На пустой темной сцене звонит телефон. Он звонит долго, пока успокаивается зрительный зал. Наконец на левую половину сцены выходит Косарева – заспанная, в халатике, ковыляя в одной тапочке. Она зажигает свет в передней, подходит к столику с телефоном, снимает трубку.

Косарева (испуганно). Алло, кто это?

На другой половине сцены освещается постель с тумбочкой, на постели сидит в пижаме Суровцев, держит в руке телефонную трубку.

Суровцев. Это я, не пугайся.

Косарева. Что случилось? Кто это?

Суровцев. Ну я, я, Суровцев. Ты извини, ради бога. Но тут такое дело. Алло, ты слышишь меня?

Косарева. Да, да, слушаю.

Суровцев. Мне сейчас из горкома звонили.

Косарева. Господи… не пускают?

Суровцев. Да нет, не в этом дело. На химическом взрыв произошел, аппарат взорвался.

Косарева. Боже мой…

Суровцев. Да. И жертвы.

Косарева. Много?

Суровцев. Двое.

Косарева. Насмерть?

Суровцев. Пока неизвестно. Увезли без сознания.

Косарева. Ой, минутку. (Ищет вторую тапочку, не находит, так и остается стоять, поджав ногу.) Который час?

Суровцев. Три. Так вот какое дело. Нам надо сегодня же дать материал об этом.

Косарева. Информацию?

Суровцев. Ну да. Ты не дала мне досказать. Там ведь что случилось? Один из двух находился на верхней площадке. И когда произошел взрыв, он прыгнул вниз, на аварийный рубильник, – иначе взорвался бы весь цех. Но я не очень-то спросонья понял детали – самого разбудили. Мы обязательно должны будем дать статью об этом парне. Но это потом. А сейчас – хотя бы короткую информацию.

Косарева. Ночью?

Суровцев. Надо успеть в номер. Утренняя уже подписала свой выпуск, поэтому горком и поручил нам. Знаешь, все-таки авария нешуточная, мало ли чего пойдут болтать. А так мы сразу двух зайцев убьем – и слухи пресечем, и нового героя покажем. Ты учти! Это редкий случай, чтобы вечерней газете такая возможность представилась. Такое вообще газетчику раз в жизни выпадает. И то не всем. Так что…

Косарева (ищет что бы надеть на ногу). Но может, тогда не информацию, а статью. Прямо сегодня? Понимаете, как бы это было здорово?

Суровцев. Я-то понимаю. А ты успеешь?

Косарева. Сколько же у меня будет? До шестнадцати подождете?

Суровцев. Прямо к подписанию? Страшновато. А вдруг…

Косарева. Ну… Я ведь себя больше, чем вас, подведу.

Суровцев. Да? Ну смотри. Погоди… Ты знаешь, я тогда что сделаю? Я утром созвонюсь с Москвой – договорюсь, чтобы какая-нибудь из центральных газет дала перепечатку. А?

Косарева (перестает искать тапку, продолжает говорить, стоя босиком). Это было бы здорово.

Суровцев. Ты понимаешь, как это прозвучит сейчас – во всех отношениях. Тогда уж нам никто ничего возразить не сможет насчет твоей кандидатуры. А потом вообще, периферийному журналисту – в центральной газете… А? Тебе и не снилось такое, когда я позвонил, признайся?

Косарева. Мне снилось, что я наконец выспалась.

Так что же мне сейчас делать?

Суровцев. Что делать? Ехать в больницу. Там Басаргин сейчас, директор завода. Он ждет тебя, его уже предупредили из горкома. Он тебе все расскажет, свяжет с кем надо. Слушай… А ты действительно уверена, что успеешь?

Косарева. Ну что я – новичок?

Суровцев. Да? Ну ладно, я тебе оставлю сто пятьдесят строк на второй полосе. И ни пуха. Я машину сейчас подошлю – давай собирайся.

Свет гаснет и почти сразу же загорается на другой половине сцены.

Приемная больницы. Басаргин сидит за столиком дежурной, звонит по телефону. Черкасов ходит из угла в угол.

Басаргин. Алло, междугородная… Черт бы их подрал – спят, что ли?

Черкасов останавливается около него.

Черкасов. Ну что сейчас-то звонить, посередь ночи?

Басаргин. Ничего, такое дело – можно и побеспокоить.

Черкасов. Надо было раньше не бояться побеспокоить, – может, тогда сейчас бы не пришлось. А то когда план спускали, тут вы…

Басаргин (кладет в сердцах трубку). Слушай, брось ты, ей-богу. И без тебя тошно.

Черкасов. Не вам одному.

Входит Косарева.

Косарева. Здравствуйте. Мне нужен товарищ Басаргин.

Басаргин. Я Басаргин. Доброго здоровья. Вы из газеты?

Косарева. Да. Я должна…

Басаргин. Я знаю. Прошу вас. Значит, мы сделаем так. Я вам в общих чертах обрисую ситуацию, а потом вот он, – кстати, познакомьтесь, это секретарь парткома, Николай Иванович, товарищ Черкасов, – так он потом подробнее.

Косарева. Хорошо.

Басаргин. Ваше как имя-отчество?

Косарева. Нина Сергеевна.

Басаргин. Ну вот, Нина Сергеевна, бери ручку» записывай. (Ходит, диктует, иногда подходит к столу, заглядывает ей в блокнот.) Взрыв произошел в седьмом цехе. Ты, кстати, знаешь, какую продукцию выпускает наш завод?

Косарева. Конечно.

Басаргин. Это надо подчеркнуть. (Вздыхает.) Так вот, один из аппаратов в этом цехе взорвался. Обслуживает его Тихомиров – он тебе о нем после расскажет. Тихомиров – записала? Алексей. А в цехе газ, он от искры даже… Чуешь? И если б пожар дошел до соседних аппаратов, весь цех… И взлетел бы, если бы не Крылов. Мастер смены он. Мы, кстати, недавно выдвинули его – раньше он работал, как и Тихомиров, аппаратчиком. Рабочий человек, одним словом. Ты запиши это непременно. Он был на верхней площадке, когда случилось… А аварийный рубильник, отключающий магистраль, внизу. И он– прыгнул сверху. И, падая, сумел вырубить.

Косарева. Сколько метров?

Басаргин. Около семи. Почти три этажа. Подвиг, понимаешь.

Косарева. А Тихомиров не мог?

Басаргин. Его отбросило. Ударился головой о заграждение. Словом, вот тебе канва, а теперь сама давай вышивай по ней. Вон он тебе поможет. Насчет характеристики людей, деталей каких.

Косарева. А из-за чего взрыв получился?

Пауза.

Черкасов. Неизвестно еще. Выясняем. К сожалению, у нас…

Басаргин (перебивая). Это несчастный случай. Конечно, мы проверим, все ли там насчет техники безопасности было в порядке. (Черкасову.) Кстати, кто у нас за седьмой отвечает?

Черкасов. Платонов.

Басаргин. Это какой – кто в техникуме читает?

Черкасов. Да.

Басаргин. А-а, совместитель. Ну тогда ясно. Конечно, когда ему техникой безопасности заниматься – он деньгу зашибает. Я ведь недаром не хотел ему подписывать совместительство. Это ты настоял. Добренькие все. А спрашивать с него – тоже добреньким будешь?

Черкасов. Почему же? Если виноват – спросим.

Басаргин. А кто же виноват, по-твоему? Для чего я держу специального инженера и плачу ему деньги – чтоб у меня аппараты взрывались?! Или чтобы ему было удобно лекции читать? А? Надо ставить его вопрос.

Черкасов. Надо сперва выяснить все.

Басаргин. Слушай, ты опять за свое? (Спохватывается, что забыл про Косареву.) Ладно, я отвлекся. У нас ведь всегда так: гуляют, понимаешь, все, а расплачивается один директор. Так на чем мы с вами остановились?

Косарева. В общих чертах ситуацию я поняла. Мне теперь надо уточнить детали, поговорить с людьми. Очевидцами, так сказать.

Басаргин. Здесь нет вопросов. Скажи ему (кивает в сторону Черкасова), что тебе нужно, он все организует. А я – на завод, пора уж. (Смотрит на часы.) Если чего нужно, не стесняйся, прямо ко мне. Я секретаршу предупрежу. Ну, давай. (Прощается с Косаревой. Черкасову.) Ты поработай с ней, помоги войти. И позванивай, как тут. Я пойду. (Идет к двери.) (Входит Платонов.) А-а, легок на помине. Что, совесть замучила – пришел?

Платонов. Почему совесть? Вы ведь тоже здесь.

Басаргин (хочет сначала ответить что-то резкое, но сдерживается). Ты… Как же так получилось, что у тебя аппарат, как мина, взрывается ни с того ни с сего? Ты вот объясни нам, как ты его довел до такого состояния.

Платонов. Почему же я?

Басаргин. А кто? Кто отвечает за технику безопасности в седьмом цехе – я или ты? А? Я или ты?!

Платонов. Я– Но не я один.

Басаргин. Ах вот как, не один. Понятно. В компании веселее. С директором, главным инженером, вот с ним (кивает на Черкасова) – кого тебе еще? Ее хочешь? (Кивает на Косареву.) Давай и ее возьмем. Побольше спин – легче спрятаться. Только ничего у тебя не выйдет. Как отпрашиваться с работы лекции читать, как писать статейки в журналы – ты первый. А как отвечать за то, что происходит в седьмом цехе – последний? А? Ты учти: никто из руководства от ответственности прятаться не будет. Я без тебя знаю, что я первый виноват. И прежде всего в том, что держу на важнейшем участке такого равнодушного человека, как ты. И готов ответить за это – и перед министерством, и перед горкомом. Но и с тебя, понимаешь, спрошу… Ладно, нечего тебе здесь делать, давай на завод.

Платонов. Я хотел узнать, как ребята.

Басаргин. Ребята… Плохи ребята. Ну ничего, может, вытащат еще. Я профессора Юровского привез, толковый хирург, так что… (Уходит.)

Косарева (Платонову). Простите, могу я задать вам несколько вопросов?

Платонов. Собственно…

Черкасов. Товарищ из газеты. Нина Сергеевна пишет статью о Крылове и вообще…

Платонов. А, да-да, конечно.

Косарева. Я до сих пор ни у кого толком не могу узнать, отчего произошла авария. Причина же какая-то должна быть.

Платонов. Я думаю, сейчас здесь вы этого и не узнаете. Это надо бы у Тихомирова спросить, но он…

Косарева. Но все-таки существует ведь…

Платонов (перебивает ее). Существует. Существует целая дисциплина – техника безопасности. И специалисты существуют по этой дисциплине – ваш покорный слуга. Но и аварии существуют. Несмотря на существование двух первых. Извините уж за тавтологию.

Косарева. Я понимаю ваше состояние, но вы мне не ответили по существу – вот действительно привязалось слово.

Платонов. А я по существу ничего и не знаю. Гадаю, как и все. По существу… По существу мало иметь на заводе инженеров по технике безопасности, надо еще иметь и саму эту технику. А это вещи нудные и не интересные для плана. Профилактика, осмотры, очистки аппаратов, вентиляция, инструктаж – и еще двадцать пунктов. А выполняется из них дай бог треть. И то со скандалом… А потом виноват стрелочник.

Черкасов. Брось ты ерунду говорить, профилактику в седьмом недавно делали.

Платонов. Вы видели, как ее делали?

Черкасов. Это твоя забота – смотреть.

Платонов. Я ж и говорю – стрелочник. Если бы вы видели, как погоняли ремонтников…

Черкасов. Кто погонял-то?

Платонов. Начальник цеха, кто ж.

Черкасов. Тоже мне господь бог. Ты что, на него управу найти не мог?

Платонов. А вы спросите, кто его погонял, кто кричал ему про план, про честь завода, премии для рабочих. Не для себя – для рабочих. Что же вы не спросите? Догадались. Наконец-то. Тут если о безопасности думать, то о своей.

Черкасов. По-твоему, директор виноват во всем.

Платонов. Это было бы слишком просто. Виноват, может, и сам Алексей, и его подсменщик – кто в вечернюю работал, и начальник цеха, и механик цеха, и начальник смены, и я. Надо не вешать ярлыки, а спокойно все выяснить.

Входит сестра.

Сестра. Вы бы потише, всю больницу перебудите. (После паузы.) Не люблю я ночные смены. Мой тоже у вас работает, в пятом. Когда он в ночную, я всегда волнуюсь почему-то.

Черкасов. Какая разница. Наоборот, в ночную спокойней, начальства меньше. Я, когда в цехе работал, ночные, знаете ли, любил даже больше, чем вечерние. Вот вечерняя – действительно ни то ни се. И день разбит, и ночь. На другой день… (Вдруг останавливается. Платонову – недоуменно.) Погоди. Я сегодня после совещания обедать шел…

Платонов. Вчера уж, не сегодня.

Черкасов. Ну вчера, какая разница. И ты знаешь, что я вдруг вспомнил? Будто я Тихомирова в проходной встретил – на смену он шел.

Платонов. Он же в ночную?

Черкасов (возбужденно). В том-то все и дело. Работал парень в ночную. А шел вместе с вечерней.

Платонов. А вы не путаете?

Черкасов. Черт его знает, может, и путаю. Только кажется, будто видел.

Сестра. Ладно, не шумите тут. (Уходит.)

Косарева. Теперь какая уж разница, когда он шел.

Платонов. Разница большая. Если он действительно шел в вечернюю, значит, он работал две смены подряд.

Косарева. А нельзя?

Платонов. В этом цехе – нельзя. Слушайте, Николай Иванович, вы уверены, что видели?

Черкасов. Да нет, не уверен, но вроде бы. Знаешь что, позвони-ка в цех – чего гадать.

Платонов. А, правильно. (Подходит к телефону, звонит.)

Косарева. А если он работал две смены подряд, это могло быть причиной аварии?

Черкасов. Не знаю. У нас, видите ли, не было таких аварий, хотя, случалось, работали по две смены. Это от человека зависит. Цех, знаете ли, вредный, работа напряженная, к концу первой и то скисаешь. Бывало, с середины второй смены меняли, не выдерживали.

Косарева. Ну ладно. (Смотрит на Платонова, который все пытается дозвониться, затем обращается к Черкасову.) Давайте пока займемся Крыловым. Расскажите мне о нем.

Черкасов. Ну что вам рассказать… Парень как парень… работяга… Скромный… Что он на такое способен, – честно говоря, и не подумаешь… А вот…

Косарева. Меня интересует его биография, что ли. Ну хоть в самых общих чертах. Пока не повидаю его.

Черкасов. Давайте тогда сядем здесь, чтоб нам не мешали. (Отходит в угол комнаты.)

Платонов. Алло, седьмой? Кто это?… Золотухин где?… Поищи его… Платонов… Ну поищи, нужен он. Я подожду.

Через сцену проходят две сестры, несут кислородные подушки. Пока они пересекают комнату, все прислушиваются к их разговору.

Вторая сестра…представляешь? Ну и конечно, не выспалась. И сегодня ночка – будь здоров, не приляжешь, а завтра в театре просто засну. Ужас какой-то, в прошлый раз тоже после ночной ходила, так представляешь, он говорит… (Уходит.)

Платонов. Да, да… А где он?… Слушай, Татьяна, посмотри табель – кто на втором аппарате в вечернюю работал?… Нет, в вечернюю… Да, на втором… Так, а в ночную?… А должен был кто?… Так. Понятно. Спасибо… Ладно, я позвоню ему позже. (Вешает трубку, оборачивается, и есть в его лице что-то такое, что заставляет Косареву и Черкасова прервать беседу.) Тихомиров работал в вечернюю. А в ночную должен был выйти Степанов. Но не вышел.

Свет гаснет и зажигается на второй половине сцены. Комната. Стол, два стула. Светло – уже утро. За столом сидит Степанов. Перед ним бутылка и стакан. Степанов в белой рубашке, со сдвинутым набок галстуком, он небрит и весь мятый какой-то. Входит Косарева.

Косарева. Я могу видеть Степанова?

Степанов. Зачем вам?

Косарева. Нужен. Я из газеты.

Степанов. С почты, что ль? Я газет не выписываю.

Косарева. Нет, вы меня не поняли. Я из редакции вечерней газеты. Мне хотелось бы поговорить со Степановым.

Степанов. Ну говори, чего у тебя. Я Степанов.

Косарева. Вы знаете о несчастном случае на заводе?

Степанов. Знаю, а вам чего до этого?

Косарева. Я пишу статью об этом.

Степанов. Вон чего. Я здесь ни при чем. Меня там не было.

Косарева. Вот я об этом как раз и хотела с вами поговорить. Вы же должны были работать в ночную.

Степанов. Мало чего был должен. Приболел.

Косарева. А что с вами?

Степанов. А вам что – врач, что ль?

Косарева. Нет, я не врач. Но я хочу все же выяснить, почему вы не вышли на работу.

Степанов. Ишь какая. Ты знаешь чего? Ты давай проваливай. Тут без тебя уж интересовались. Кому положено.

Косарева. Мне тоже положено.

Степанов. Вот ты и давай сочиняй свою статью. А мое дело сторона.

Косарева (молча смотрит на него, потом – тихо). Плохо тебе?

Степанов (долго глядит в окно, наливает из бутылки остаток в стакан и залпом выпивает). Ты что, жалеть меня пришла? Может, ты из завкома? Чего ж фруктов не принесла? (После паузы.) Леху жалко.

Косарева. Вы когда его вчера видели?

Степанов (долго молчит, словно мучительно соображает). Перед сменой, когда ж.

Косарева. В цехе?

Степанов. Ну, а где ж.

Освещается другая половина сцены. Около щита с измерительными приборами – Тихомиров. Он укладывает чемоданчик. Сюда же переходит Степанов, на ходу подтягивает галстук, надевает пиджак. Происходящая сцена – это его воспоминание о разговоре с Тихомировым. Степанов подходит к аппарату.

Здорово, Леха.

Тихомиров. Достойной смене. Опаздываешь, товарищ.

Степанов. Да тут это…

Тихомиров. Чемодан-то где потерял? Иль в камеру хранения сдал, чтоб ужин целей был, а?

Степанов. Слушай, Лех. Это… Приболел я.

Тихомиров. Во даешь. Чего ж днем не позвонил Соминскому? А теперь что…

Степанов. Лех, а Лех, будь человеком, а?

Тихомиров. Э-э, брат, да ты того-этого. Досрочно встретил всенародный праздник?

Степанов. Не-е… Друг, понимаешь, приехал. Из армии. И это… Немного.

Тихомиров. Я вижу – немного. Ведет как на Еетру.

Степанов. Будь человеком, Лех. А я тебе, если когда ты… А?

Тихомиров. Чтоб вторую трубил? В ночь? А ты водку будешь жрать? Дурных нема.

Степанов. Да мы немного. А потом… Будь человеком, Лех, а я – когда тебе.

Тихомиров. Да что ты заталдычил – тебе, тебе. Ничего мне от тебя не надо. Давай принимай марусю – и привет.

Подходит Золотухин. В руках у него журнал.

Золотухин. Ночью все кошки серы. Ты сер. Значит? Значит, ты кошка. (Смеется.) Как это называется – знаете? У-у, темнота, логики не знаете. Ты чего это, Степан? Недопил, что ли, – хмурый?

Тихомиров. Пере…

Золотухин. Что – пере?

Тихомиров. Перепил.

Золотухин. Ну да? Ты что – серьезно? Степан?

Степанов. Приболел я. Прошу его как человека – отстой за меня. А я за тебя вдругоря. А он…

Золотухин. Чудак-человек, я не могу его на вторую оставить – не положено.

Тихомиров. Да я не собираюсь за него трубить.

Золотухин. А кто же должен – я, что ли?

Тихомиров. Не знаю, вы начальник смены, не я.

Золотухин. У меня и так пятая маруся простаивает. Еще одну недостачу мне? Спятил?

Тихомиров. Да я при чем здесь? Чего вы мне это говорите?

Золотухин. А кому? Ему, что ль? Он же – видишь – нездоров сейчас. Пусть поправится сперва.

Косарева (Степанову). Так и сказал?

Степанов (Косаревой). Ну да.

Золотухин. Он же – видишь – нездоров сейчас. Пусть поправится сперва.

Тихомиров. Права не имеешь на вторую оставлять.

Золотухин. А план срывать – имею право? Восьмой цех загорать должен из-за тебя?

Тихомиров. Да я при чем? Я, что ль, напился?

Золотухин. Если б ты, стал бы я с тобой разговаривать. Я потому с тобой и говорю, что ты можешь выручить цех, а он нет.

Тихомиров (молчит, потом усмехается). Ладно, товарищ начальник, я жалостливый. Разжалобили вы меня со Степаном на пару. Но только учтите – сперва я доложу диспетчеру.

Степанов. Нехорошо, Леха, на весь цех пятно будет.

Золотухин. Ему что – цех.

Косарева (Степанову). Так и сказал?

Степанов (Косаревой). Вроде бы так. Я не слышал точно, уходил. (Возвращается на другую половину сцены, на левой свет гаснет.)

Косарева. Ну хорошо, благодарю вас.

Степанов. А как он?

Косарева. Кто?

Степанов. Леха – как он?

Косарева. Неважно. До свидания. (Переходит на левую половину сцены.)

Там загорается свет. Кабинет начальника смены. Рядом со столом сидит Золотухин, читает журнал.

Товарищ Золотухин?

Золотухин. Вы ко мне?

Косарева. Я из вечерней газеты.

Золотухин. А-а, упрежден. Жду. Садитесь, пожалуйста.

Косарева. Спасибо. Скажите, вы вчера говорили со Степановым?

Золотухин (настороженно). Я уж не помню, может, говорил.

Косарева. А о чем – тоже не помните?

Золотухин. Разве упомнишь все разговоры, их знаете сколько за смену?

Косарева. Степанов пьян был – и то помнит.

Золотухин. А вы что, говорили с ним?

Косарева. Говорила.

Золотухин. Ну и что он сказал?

Косарева. Да так. Что вроде вы не имели ничего против, чтобы Тихомиров остался в ночь.

Золотухин. Вот сукин сын, вот пьяница. Подлец. Мало, подвел меня, еще и оговаривает.

Косарева. Значит, вы все-таки говорили с ним?

Золотухин. Говорить-то говорил, но…

Косарева. А Тихомиров?

Золотухин. Что – Тихомиров?

Косарева. Вы ведь втроем говорили.

Золотухин. Да? Ну да, втроем, конечно.

Косарева. Вы когда их увидели?

Золотухин. Перед сменой. Я подошел, они о чем-то говорили. Я тогда еще пошутил с ними.

На правой половине сцены загорается свет, выходят Тихомиров и Степанов, к ним с журналом в руке подходит Золотухин.

Ночью все кошки серы. Ты сер. Значит? Ты – кошка. (Смеется.) Как это называется – знаете? Я и говорю – серость, логики не знаете.

Степанов. А нам она для чего? Мы работаем, ты подписываешь наряды, вот и вся логика. Верно, Лех? Кто не работает, тот не пьет, кто пьет, тот не работает, – обратно логика. (Смеется.)

Золотухин. Ты чего это, Степан, такой веселый? Выпивка завтра намечается?

Тихомиров. Уже.

Золотухин. Что – уже?

Тихомиров. Уже наметилась, не видите?

Золотухин. Ну да? Ты что – серьезно? Степан?

Степанов. Приболел я. Прошу его как человека – отстой за меня в ночь. А я вдругоря – за тебя. А он…

Золотухин. Так я его не могу оставить – права не имею.

Тихомиров. Да и я не собираюсь за него трубить.

Золотухин. Вот видишь, и он не хочет. И правильно делает. За такого подонка здоровьем рисковать.

Степанов. Ты ответь за подонка, понял?

Золотухин. Я те отвечу. Я тебе завтра, когда ты продрыхнешься, так отвечу, что ты долго помнить будешь. Интересно, на что ты, гад ползучий, пить будешь, когда премии не получишь.

Степанов (примирительно). Да брось ты. С кем не бывает. Дружок, понимаешь, из армии приехал.

Золотухин. А тебе дня мало было? Ну, словом, так. Я тебя снимаю со смены. Усек? Не ты отпрашиваешься, а я снимаю – за нетрезвое состояние. И записываю прогул. Завтра придешь в дирекцию. Все,

Степанов. Эх ты. Я с тобой как с человеком… а ты…

Золотухин. Все, я сказал. И давай отсюда.

Степанов (уходя). Гегемона гонишь.

Золотухин. Месяца нет, чтобы в мою смену не стряслось что-нибудь. Опять простой. Опять без премии.

Тихомиров. Ладно, давай я останусь.

Золотухин. Да нет, Леха, ты же знаешь – не положено.

Тихомиров. Да ладно, не положено. Цех подводить – тоже не положено.

Золотухин. Ну, не знаю даже. Разве что ты сам настаиваешь. Только знаешь что – ты сам и сходи к диспетчеру, объясни что к чему.

Тихомиров. И про Степана?

Золотухин. А что – покрывать его? Все как есть скажи. А я утром – докладную.

Тихомиров. Нехорошо как-то. Всему цеху неприятности.

Золотухин. А ему что цех? Ему бутылка – мать родная, а цех – теща.

Косарева (Золотухину). Простите, это вы про кого – насчет цеха?

Золотухин (Косаревой). Про Степанова, про кого ж.

Косарева. Ага. Ну ладно. Извините, что перебила. А дальше?

Золотухин (возвращается на левую половину сцены, на правой свет гаснет).А дальше все.

Косарева. Значит, Тихомиров сам пожелал остаться?

Золотухин. Ну а как иначе, я ж не могу его заставить.

Косарева (закрывает блокнот, прячет его). Благодарю. Я не прощаюсь, я позже зайду еще. (Переходит на правую половину сцены, где загорается свет.)

На левой половине свет гаснет. На лавочке около доски Почета сидит Платонов.

Извините, я задержалась в цехе.

Платонов (встает). Ничего. Время рабочее, разговор деловой.

Косарева. Ну все равно. У вас же дела, вероятно.

Платонов. Какие теперь дела. Теперь есть дело – в единственном числе. Дело о несчастном случае в цехе номер семь, где за технику безопасности отвечал гражданин Платонов.

Косарева. Ну-ну, что это так пессимистично. И «отвечал», и «гражданин». Вас еще никто не снял с работы, и следователь, как мне сказали, считает случай несчастным, и комиссия еще не кончила работать. Так что… Платонов. Так что забудем, что было, – да?

Косарева. Да нет, как раз наоборот, я хотела бы, чтобы вы вспомнили все, что было. (Садится. Достает блокнот.)

Платонов (садится рядом). А я что-то не понимаю. Вы же собирались писать о Крылове. О его подвиге, так сказать. А я Крылова почти не знаю и ничего интересного о нем рассказать не могу. Да и не знаю, есть ли у него в жизни что интересное для вас – что вы там обычно пишете про героев?

Косарева. Зачем вы так, Иван Платонович? Он ведь действительно пожертвовал собой ради других. Хорошо, если выкарабкается.

Платонов. Видите ли, Нина Сергеевна. Я, конечно, могу вам рассказать кое-что. Но боюсь, это будет не совсем то, что вам надо для успешного выполнения вашего задания. И потом, вам нужны, вероятно, подробности, детали, так сказать, а я подробностей пока сам не знаю.

Косарева. Что-то у вас на заводе все любят высказываться в общих чертах.

Платонов. Это не только на нашем и не только на заводе, уважаемая Нина Сергеевна. Я ведь подписчик вашей газеты.

Косарева. Боюсь, что вы не очень миролюбиво сегодня настроены.

Платонов. Ну да, вы ж хотите, чтоб все было о'кэй, тишь и гладь. Вам тогда лучше поговорить с нашим любимым директором – он вам гарантирует полный штиль. (Встает.) Прошу великодушно извинить.

Косарева. Подождите, Иван Платонович. Сядьте, пожалуйста.

Платонов садится.

Я понимаю ваше состояние, тем более что слышала, как Басаргин вызывал вас, и могу представить, что за этим последовало. Поверьте, если бы я хотела отписаться, я бы уже могла это сделать. Меня за сегодняшнее утро нашпиговали достаточным количеством информации – и о заводе вообще, и о цехе вообще, и о героизме вообще, и о технике безопасности вообще. А я хочу услышать наконец хоть что-нибудь конкретное. Когда мне говорят на каждом шагу, в каждом кабинете – несчастный случай, несчастный случай, то я перестаю понимать эту фразу. Она финал каких-то событий, и я хочу узнать именно о них.

Платонов. Тогда подождите, пока комиссия кончит работу.

Косарева. Но вы ведь тоже в ней.

Платонов. Что вы? Я лицо необъективное. Спасибо, если не подозреваемое.

Косарева. Вы думаете, кто-нибудь так считает? Басаргин тот же?

Платонов. Не знаю. Как бы это вам сказать. Мы смотрим с ним на один и тот же предмет, что ли, в разные окуляры бинокля. Он видит все издали, в общем плане – в плане интересов завода, министерства, города, а я вижу крупным планом отдельные детали, но из-за этого, наверное, не вижу картины в целом. А в результате мы говорим вроде бы об одном и том же, а получается – о разном.

Косарева. И сегодня?

Платонов. И сегодня. Я пытался ему втолковать о некомплекте запчастей, а он даже не слушал.

На левой половине сцены загорается свет. За письменным столом – Басаргин, к столу подходит Платонов.

Но ведь у нас постоянный некомплект. Нечем заменять. Старые уплотнители приходится ставить. И сколько я ни говорил об этом…

Басаргин (не давая ему говорить). Вы холодные, равнодушные люди. Вы кричите караул, если у вас не хватает одного сальника, и спокойно идете домой по гудку, если у завода не хватает плана.

Платонов. Но почему вы монополизируете любовь к заводу, ведь…

Басаргин (перебивая). Ты знаешь, когда я ухожу отсюда?

Платонов. Ну, знаю, знаю.

Басаргин. Ты знаешь, что я в кино за последние месяцы ни разу не был? Когда я освобождаюсь, уже все сеансы кончаются.

Платонов. Но поймите, нельзя же вашим личным усердием уплотнять фланцы.

Басаргин. А ты не моим, ты своим уплотни. В других цехах почему-то достают прокладки, когда им надо, а в седьмом не могут. Ну конечно, когда тебе за этим следить – ты ведь лекции читаешь.

Платонов. Ну при чем здесь это?

Басаргин. При том. Ты еще скажи спасибо, что я тебя под суд не отдал.

Платонов (Косаревой). Это наш обычный стиль. Я посадил, я помиловал. Я, я… (Басаргину.) А у нас виноватых суд определяет, а не директор завода. Так что все эти благородные разговоры…

Басаргин. Вот-вот, я тебя защищал, а ты за это…

Платонов. А вы не меня, вы себя защищали. Если бы вы могли отдать меня, а сами не пострадать, вы бы это тут же сделали.

Басаргин. Это мне вместо спасибо. Ну что ж. Ты правильный парень. Современный. Давай продолжай в том же духе. Взрывай аппараты, поучай молодежь – если что, директор покроет, ты все точно рассчитал.

Платонов. Я не понимаю: вы меня вызывали, как вы сказали, посоветоваться. А получается…

Басаргин. Ты посоветуешь…

Платонов. Знаете, когда вы вызываете врача, вы же не учите его, какое лекарство вам выписывать. Почему же здесь…

Басаргин (перебивая). Будь здоров. У меня нет времени слушать твою ерунду.

Свет гаснет. Платонов возвращается к Косаревой.

Платонов. Вот так у нас. Когда кончаются аргументы, начинается хамство.

Косарева. Но вы же сами сказали, что он по-своему прав, он видит события шире, чем вы.

Платонов. В этом-то и парадокс. Он действительно видит шире – потому что стоит выше. Но использует это видение вроде бы для завода и все такое прочее, но в конечном счете – для себя.

Косарева. Вы несправедливы. Он же много сил отдает заводу, он здесь каждый день до поздней ночи, а вы уходите, когда вам надо.

Платонов. Это еще один парадокс. Хотя и он объясним. Мне есть куда идти после работы и есть зачем, а ему некуда и незачем.

Косарева. У него что – семьи нет?

Платонов. Да нет, семья есть, есть квартира, и дача, и все прочее, но… не знаю, поймете ли вы. Кто он дома? Муж, которым командует супруга. И с мнением которого не очень-то считается. А масштаб взаимоотношений? Мизерный: ремонт, огород, дети, платье, отпуск, болезни. Тоска зеленая. А здесь? Здесь он царь и бог. Ему подчиняются несколько тысяч человек, его мнения спрашивают. Здесь интересы государственные, а он государственный муж. А дома он женин муж. Какой же смысл ехать ему домой?

Косарева. Интересно. Вы весьма наблюдательны и оригинально мыслите – независимо от того даже, правы вы или нет. Почему же вы… как бы это сказать…

Платонов. Так и скажите – занимаетесь столь убогим делом? Так?

Косарева. Ну, я не хотела.

Платонов. А вы меня этим не обидите. Я с таким же успехом мог вас спросить – почему вы корреспондент, а не главный редактор.

Косарева. Ну, это как раз неудачная параллель. У нас с главным разные функции и, как следствие, разные навыки. Главный редактор может и не уметь писать.

Платонов. Что ж, сказано скромненько, но – со вкусом. Кстати, у нас с Басаргиным тоже разные функции и разные навыки. Но дело не в этом. Есть ведь главный инженер – и тут бы вы были правы. (Пауза.) Бог его знает, отчего все так сложилось. Может, попросту жизнь засосала – служба, преподавание, переводы. А в сумме получилось не сложение, а вычитание. А может, и не только в этом дело. Я ведь еще и не из их футбольной команды.

Косарева. Вы же давно работаете здесь – больше, чем Басаргин.

Платонов. В этом-то все и дело. Я не его человек. Он ведь привел ползаводского руководства вместе с собой. У нас даже вахтер – и тот раньше с ним работал. Знаете, как это бывает – бабка за дедку, дедка за репку. Звучит голос из репродуктора: «Платонова вызывает главный инженер».

Ну вот, хватились. Извините, я по существу так ничего вам и не сказал. Но право же, я и не знаю, что сказать. Если хотите, встретимся попозже.

Косарева. Ладно, я только еще не знаю, как сложатся мои дела здесь. Я тогда разыщу вас. Счастливо.

Платонов. Всего. (Уходит.)

Косарева некоторое время сидит, записывает в блокнот, потом встает и переходит на другую половину сцены. Там загорается свет, а на правой половине – гаснет. Кабинет начальника цеха. За столом Соминский.

Косарева. Здравствуйте, я из вечерней газеты. (Протягивает руку.) Косарева.

Соминский (встает, здоровается). Такая молодая – и уже Косарева? Чем могу?

Косарева (садится). Мне бы хотелось услышать ваше мнение обо всем этом. Вы начальник цеха, это ваше хозяйство, так что…

Соминский. Понимаю. (Садится.) Вы с кем говорили уже?…

Косарева (листает блокнот). С Черкасовым, Золотухиным, со Степановым. С кем еще? С Платоновым. Немного – с Басаргиным.

Соминский. К Крылову не пускают?

Косарева. Нет пока. Я звонила недавно.

Соминский. Да. Скверная история.

Косарева. Куда уж боле. Не удалось восстановить, как все произошло?

Соминский. Толком нет. Только Тихомиров или Крылов могут что-нибудь точное сказать. Да и они могли не успеть сообразить, в чем дело. Это же миг один. Скорее всего, произошло что-то с уплотнением во фланце аппарата. Ну, а смесь окисляется на воздухе, ей много не надо. Отчего это случилось – непонятно. Предположить, что Тихомиров упустил давление, трудно – он один из лучших аппаратчиков. Хотя, с другой стороны, вторая подряд смена, да еще в ночь, – дело нешуточное. А может, манометр барахлил – только теперь разве это узнаешь? От него обломки остались.

Косарева. Простите, я хочу пока вернуться к первой версии. Если предположить, что Тихомиров сам упустил давление вследствие, так сказать, естественной усталости, то не следует ли отсюда, что виноват в аварии тот, кто оставил его на вторую смену?

Соминский. Иными словами – Золотухин?

Косарева. Да.

Соминский (после некоторого молчания). Один Золотухин?

Косарева. Так получается.

Соминский (опять немного помолчал). Знаете, что я вам скажу? Это слишком просто получается. А просто, как нас учили, – далеко не всегда истинно. Не так ли?

Косарева. Но он же разрешил Тихомирову остаться – вы не отрицаете этого?

Соминский. Вы же сами говорите – разрешил. Значит, тот просил.

Косарева. Ну и что, что просил. Раз не положено, значит, не положено.

Соминский. Такого абсолютного запрета нет. Есть рекомендация.

Косарева. Пусть рекомендация. Но раз кто-то рекомендует, кто-то другой должен следить за ее выполнением. Так?

Соминский. Так.

Косарева. Кто же персонально?

Соминский. Я вам отвечу, пожалуйста. Крылов, Золотухин, я, директор.

Косарева. Хорошая компания.

Соминский. Неплохая. И заметьте: Золотухин виноват ничуть не больше, чем все остальные. Если бы это произошло в утреннюю смену, когда я здесь, я бы тоже разрешил Тихомирову остаться. Потому что, во-первых, это Тихомиров, а во-вторых, потому, что кто же тогда будет работать на втором аппарате? И Золотухин это знал. И кроме того, он знал, что, если бы аппарат простаивал целую смену в конце квартала, когда завод и так еле вытягивает план, его бы просто лишили премии и не лишили удовольствия выслушать пару неприятных слов.

Косарева. Это какая-то безличная форма – лишили, не лишили.

Соминский. Пожалуйста, я вам могу перевести ее в личную. Я первый бы просил влепить ему выговор.

Косарева. И вы полагаете – справедливый?

Соминский. Не меньше, чем тот, который получил бы я.

Косарева. Но есть маленькая разница. Тихомиров тогда был бы жив-здоров.

Соминский (после паузы). Мадам… Я читал ваши статьи. Вы производите впечатление разумной женщины. Скажите, когда вы переходите улицу там, где не положено, вы думаете о том, что именно в этот раз попадете под машину? (Пауза.) А когда вы в сердцах говорите своему мужу что-нибудь насчет развода, вы что, предполагаете, что он тут же соберет свой чемодан? (Небольшая пауза.) Вот так. Не надо стараться быть умным задним числом. Конечно, это ужасно, что случилось, но разве кто-нибудь предполагал такое? Десятки раз люди оставались на вторую смену, несколько раз летели у нас уплотнители, но жертв никогда еще не было. А я работаю со дня основания цеха. Тут просто какое-то невероятное стечение обстоятельств.

Косарева. Но Платонов считает, что были нарушены правила техники безопасности. Причем дважды нарушены: когда ставили старые уплотнители и когда Тихомирову разрешили остаться.

Соминский. А почему он закрыл глаза на явное нарушение – это он вам не сказал?

Косарева. Нет, вы, может, не так меня поняли. Он не сваливает всю вину на других, он считает, что он тоже виноват, но… не больше, чем другие.

Соминский. Вы знаете, как называется его должность?

Косарева (досадливо). Знаю.

Соминский. Ну? Так за что ему платят зарплату? Он что, планом занимается? Кадрами? Сырьем? Он ничем этим не занимается. Он должен делать только одно – следить, чтоб не нарушалась инструкция.

Косарева. Но ведь не он виноват, что нет запасных деталей.

Соминский. Где нет? В цехе? На заводе? Но ведь есть еще город, район, область, страна. Что, по-вашему, так и нет нигде этих паршивых прокладок? Только их надо поискать.

Косарева. Знаете, я не уверена, что вы правы. Искать прокладки по городу – это занятие не Платонова, а механика и снабженца.

Соминский. Верно. Я ж сказал – вы очень разумная женщина. Но послушайте, разумная женщина, если снабженцам наплевать на седьмой цех, а Платонов может достать прокладки у знакомых на другом заводе или обменять на что-нибудь, почему же он этого не делает?

Косарева. Но, по вашей логике, так все должны будут заниматься не своим делом.

Соминский. А чем, вы думаете, мы занимаемся?… И потом, это не моя логика. Это логика жизни. Ты отвечаешь за технику безопасности – ты и доставай все, что тебе для этого надо. А как – это твое дело. Можешь выколотить из лентяев снабженцев – молодец, не можешь – иди жалуйся на них, не помогло – иди по городу с протянутой рукой…

Косарева. Не дали – укради…

Соминский. Я учил логику очень давно. Но по-

мню, что всякую истину можно довести до абсурда, если ее чрезмерно увеличить.

Косарева. Не так уж и чрезмерно. Да ладно, не будем уходить в сторону. Я вас поняла так, что в том, что аппарат оказался неисправным, виноват все-таки Платонов.

Соминский. Вы меня поняли не так, мада.м. Платонов виноват не меньше других. Теперь вы меня поняли?

Косарева. Теперь поняла. И еще, пожалуй, я поняла, почему именно в вашем цехе произошел этот случай.

Соминский. Да? Ну что ж, у нас свобода слова, пишите. Но только не забудьте объяснить своим читателям, что и вы стали на тот путь, который сами же и осуждаете, – ищете стрелочника.

Косарева. При чем здесь…

Соминский. Конечно, моя формула ответственности эмпирическая, и нетрудно доказать ее теоретическую уязвимость. Но я, знаете, старый человек и привык верить своему опыту, своим глазам. Моя спина помнит все тумаки, которые на нее сыпались, – в нарушение всех теоретических представлений. Так что не обессудьте. Меня здесь некоторые называют консерватором, но, поверьте, нет ничего более либерального, чем консерватизм. Лучше твердо держаться одних и тех же принципов, пусть даже кажущихся неправильными, чем шарахаться из крайности в крайность. По крайней мере люди всегда будут знать, чего от тебя ждать.

Косарева. Это любопытная мысль. И честно говоря, в другое время я бы с удовольствием поспорила с вами, но я должна срочно делать материал.

Соминский. Не смею, как говорится.

Звонит телефон.

Вы спросили – я ответил. (Снимает трубку.) Если что еще – прошу, заходите. (В трубку.) Соминский… Да… Да… Хорошо… Понял. (Вешает трубку.) Таковы дела.

Косарева. Ну что ж, спасибо. Всего хорошего.

Соминский. Минутку. Звонили из дирекции. Вас разыскивает редактор. Просил позвонить.

Косарева. А, благодарю. Отсюда можно?

Соминский. Это местный. Вот этот городской.

Косарева снимает трубку, набирает номер. На другой стороне сцены заюрается свет. За письменным столом Суровцев. На столе у него звонит телефон. Он снимает трубку.

Суровцев. Да, Суровцев слушает.

Косарева. Это я, Алексей Авксентьевич.

Суровцев. Ну слушай, Нина… Где же ты? Полосу держим, а материала все нет. Давай скорей.

Косарева. Скорей, похоже, не выходит.

Суровцев. Ну знаешь, это черт-те что. Ты что – новичок? Там же все яснее ясного.

Косарева. В том-то все и дело, что не все.

Суровцев. Пока ты гуляешь там по заводу, я уж поговорил и с директором, и со следователем, и с горкомом – уж даже я теперь могу написать твои сто пятьдесят строк.

Косарева. Это идея.

Суровцев. Ладно, ты давай не шути, сейчас не до шуток. В городе слухи пошли. Ты на заводе? Я за тобой машину пришлю.

Косарева. Все не так просто.

Суровцев. Слушай, ты это брось. Я тебя не заставлял, ты сама взялась. А теперь что – на попятный? Не выйдет, дорогая.

Косарева. Но…

Суровцев. Никаких «но». Не дури давай. Мне не очерк проблемный нужен, а статья про Крылова. Ясно? И давай не зарывайся. Все. Жду с материалом. (Вешает в сердцах трубку.)

Свет гаснет.

Косарева. Но… (Кладет трубку. Смотрит на Соминского, потом на часы. Медленно выходит.)

На левой половине сцены – палата больницы. На кровати Тихомиров. Голова его забинтована. Справа дверь в другую комнату. Некоторое время на сцене никого больше нет, слышны голоса в коридоре. Потом входят Косарева и врач. Врач подходит к Тихомирову, щупает пульс.

Врач. Как дела? Легче после укола? Ну что ж, пульс уже неплохой. К вам товарищ из газеты. Побеседовать хочет. Сможете?

Тихомиров (говорит с заметным трудом). Некролог составлять?

Врач. Ну, тогда ничего. Если восстановились функции юмора, дела уже лучше. Так как – хотите поговорить? Или отложим?

Тихомиров. Так на похоронах разве поговоришь. Неудобно.

Врач. Ну ладно, только недолго. (Косаревой, отводя ее в сторону.) И никаких волнений. Он шутит, но ситуация нешуточная. Не задавайте вопросов, которые могли бы взволновать его. Ему эмоциональные встряски сейчас ни к чему.

Косарева. Я понимаю, но… Меня ведь интересует, как все случилось. А вдруг это его взволнует?

Врач. Ну, это уж дело вашего умения. Но, кстати, должна вас огорчить – момент самого взрыва он не помнит, у него частичная потеря памяти. Он помнит только то, что было до. Так что… Ну ладно, я буду у Крылова. (Зовет сестру.) Катя, помоги мне. (Уходит.)

Косарева (садится на стул около постели). Здравствуйте, Леша.

Тихомиров. Из какой?

Косарева. Из вечерки. Хотим успеть в сегодняшний номер.

Тихомиров. Переполох?

Косарева. Есть немного. Знаете, когда город не очень большой, а завод очень большой, многие семьи так или иначе с ним связаны.

Тихомиров. Успокойте. Жертв не было. Почти.

Косарева. Вы извините, я понимаю, вам сейчас не до этого, но не помните ли вы, из-за чего все произошло?

Тихомиров. Не помню. Помню – спать хотел. А потом… потом не помню.

Косарева. Понимаю. А скажите, Леша, Золотухин разрешил вам остаться?

Тихомиров усмехается, но ничего не отвечает.

Вы помните ваш разговор с ним?

Тихомиров. К сожалению.

Косарева. Я беседовала уже со Степановым и Золотухиным, поэтому в общих чертах представляю себе тот разговор. Но мне хотелось бы уточнить некоторые детали. Я понимаю, вам тяжело говорить, поэтому давайте сделаем так. Я буду спрашивать, а вы только говорите – так или не так. Хорошо?

Тихомиров. Черное, белое не берите, «да» и «нет» не говорите?

Косарева. Меня, собственно, интересует тот момент, когда к вам со Степановым подошел Золотухин.

На правой половине сцены загорается свет. Стоят Степанов и Золотухин.

Он сначала сострил что-то насчет логики.

Золотухин. Ночью все кошки серы…

Косарева. А потом заметил, что Степанов пьяный. Так?

Золотухин (Степанову). Да ты понимаешь, что я не могу тебя к смене допустить?

Косарева. А вы сказали, что не собираетесь за него трубить, – правильно?

Тихомиров. Да.

Косарева. А Золотухин ответил… (Смотрит в блокнот.)

Золотухин. А кто же должен трубить – я, что ль?

Косарева. А вы ответили, что вы здесь ни при чем. Он выпил, с него и спрашивать надо. Так?

Тихомиров. Вроде.

Косарева. А Золотухин сказал вам, что (смотрит в блокнот) с пьяного нет спроса.

Золотухин (Тихомирову). Какой с него спрос сейчас. А ты можешь выручить их. И так пятая маруся простаивает. А тут если еще и вторая – опять недостача в мою смену.

Косарева. А вы сказали, что не можете остаться на вторую смену, особенно в ночь.

Тихомиров. Нет. Я сказал… что не положено, права не имею… не боится ли он…

Золотухин (Тихомирову). Я всегда боюсь. Я настолько всего боюсь, что уже ничего не боюсь. Я прошлым месяцем вот так же вот испугался и не оставил Кузьму на вторую – у его подсменщика сына в больницу, – так вот все получили премию, а я нет. Лично от товарища директора не получил.

Косарева (Тихомирову). А вы что?

Тихомиров. Сказал, что это его дело – организовать работу. Мое дело работать. Я свое отработал. А за алкаша не обязан.

Золотухин (Тихомирову). Я знаю, что не обязан. Я ж прошу тебя как человека.

Тихомиров. Видите – и он как человека.

Золотухин (Тихомирову). Ты пойми: его я не могу допустить в таком виде. Мы накажем его, не беспокойся. (Степанову.) Ты свое завтра получишь! (Снова Тихомирову.) Но сейчас что прикажешь делать? Чтоб и восьмой цех загорал? Что я им скажу – что ты свою принципиальность показывал? Ну ладно, тебе наплевать на меня, на мою премию, на то, что я Вовке опять пальто не куплю, черт со мной, кто я тебе в конце концов. Но ты о ребятах из восьмого подумай. О своих товарищах. Что ты им скажешь? Что Степан нажрался? Но ты-то ведь трезв был. Значит, ты мог. Мог выручить. Но не захотел. Так?

Тихомиров (после паузы). Ну я и согласился… (С трудом.) На свою голову. (Теряет сознание.)

Свет на правой половине гаснет.

Косарева. Что с вами?! Вам плохо? Я сейчас доктора, минутку. (Убегает за врачом.)

Свет на левой половине гаснет. Освещается правая половина сцены – приемная больницы. Декорации те же, что и в первом акте. За столиком сидит дежурная сестра, читает. Входит К ос а р е в а.

Сестра. Ну что?

Косарева. Без сознания.

Сестра. А когда ваша статья выйдет – завтра?

Косарева. Должна сегодня.

Сестра. Ой, а как же вы успеете?

Косарева. Я и сама об этом думаю.

Входит Платонов.

Платонов. Добрый день.

Сестра. Вы к кому, товарищ?

Платонов (увидя Косареву). Ба, все те же лица. Даже странно – не были знакомы, за всю жизнь ни разу не встречались, а тут… Как они?

Косарева. Тихомиров… (Пожимает плечами.) Травма черепа. Крылов, говорят, получше, переломы руки и ноги. Я его еще не видела, он на рентгене. (После паузы.) Ну, а у вас как? Образовалось?

Платонов. Смотря что понимать под этим.

Косарева. Я обстановку имею в виду.

Платонов. Это-то образовалось. Уж чего-чего…

Косарева. Я, наверное, не так спросила. Не разрядилась ли она? Я почему-то с вами ужасно косноязычной становлюсь.

Платонов. Ну, а какое это имеет значение? Главное – что и как вы напишете. Мы ж – читатели.

Косарева. Вы опять не в духе.

Платонов. А вы опять спокойненькая.

Косарева. Я ведь тут на работе. А работать надо в спокойном состоянии, иначе ничего путного не выйдет.

Платонов (постепенно заводясь). А что должно здесь выйти путного? Ваш очерк? Кому он нужен? Кроме Басаргина и Крылова, – ему хоть квартиру дадут наконец. Может, он Тихомирову нужен? Все, что ему теперь нужно, поди, уж готово, в черной рамке.

Косарева. Что ж, по-вашему, людям не нужна память?

Платонов. О людях надо думать при их жизни. Вот вы – почему вы не собрались написать о Степанове до аварии? Он что – изменился теперь? Разве раньше не знали все, что он пьяница и за пол-литра мать родную продаст, не то что цех? Знали. Прекрасно знали. Так понадобилось, чтобы он действительно это сделал, чтобы вы собрались о нем написать. Для примера, так сказать, цум байшпиль. Или вы думаете, ваша статья мне нужна? Что вы можете в ней сказать больше, чем я уже сам себе сказал? Что вы вообще знаете о нас, чтобы представлять на суд читателей? Вчера вы писали о доярке, завтра – о режиссере театра, а между этим – о нас, грешных…

Косарева. Иван Платонович…

Платонов (посмотрел на сестру, которая делает вид, что не прислушивается к их разговору). Ну что? Разве не так?

Косарева. Нет, конечно. И вы сами это знаете.

Платонов (долго молчит, потом тихо). Ведь я помню день, когда в седьмом меняли прокладки. У механика было пять новых, а аппаратов – восемь. И на второй не поставили, посчитали, что еще продержится.

Косарева. Не могли же поставить то, чего нет.

Платонов. Я сам уже себе все это двадцать раз говорил… Я ж не имел права разрешать работать на нем. Докладную должен был подать… Но… Сколько я их уж здесь написал – а толку? К тому же – конец квартала, премия… А теперь виноват – не виноват…

Косарева (раздражаясь). Ну хорошо, если вам уж так нужна истина, может, стоит поискать ее чуть пораньше. Ну, не сейчас, не в прокладках или докладной, а в себе самом, в своей жизни.

Платонов (долго молчит). Вы что – переменили тему статьи?

Косарева. Может быть. Но не в этом дело. Если ищешь истину, должно волновать не следствие, а причина. А статья – это уже следствие. И кстати, прокладки ваши – тоже еще не причина, это, так сказать, полупричина. Настоящая причина раньше – в том, что заставляет вас гнаться сразу за несколькими зайцами.

Платонов (смотрит на нее, потом медленно). Вас эти обстоятельства волнуют как журналиста?

Косарева. А как они еще могут меня волновать?

Платонов. Действительно. Ладно. Я свое получил. (Сестре.) Я мог бы пройти к Крылову?

Сестра. Вы договорились с врачом?

Платонов. Она просила снизу позвонить.

Сестра (подвигает ему телефон). Шестой у нее.

Платонов. Спасибо. (Снимает трубку.) Шестой, пожалуйста… Алло, еще раз здравствуйте, это Платонов, с завода, я звонил вам… Да, к Крылову… Ах вот как, понимаю… Кто? Понятно. А к вам мог бы я зайти? Хорошо. (Вешает трубку.) Как вам нравится – у него Басаргин сидит. Как же он прошел, что мы не видели?

Сестра. Наверное, через служебный подъезд.

Свет гаснет и загорается на другой половине сцены. Палата Крылова. Он в постели. У него в гипсе рука и нога. Сидящий около постели Басаргин поднимается со стула.

Басаргин. Вот так, значит, дорогой. Давай поправляйся. Приходи – встретим как героя. Ты отпуск не гулял еще?

Крылов. Гулял. Зимой.

Басаргин. Да? Ну ничего, дадим еще месяц. Для поправки. Путевкой премируем, все честь по чести. И насчет квартиры не беспокойся. Исполком пошел нам с тобой навстречу – подобрал из лимита города. Так что твое дело теперь простое – лечись, набирайся сил.

Крылов. Да не надо мне ничего.

Басаргин. Брось, не скромничай. Ты не пожалел себя для завода, завод для тебя ничего не пожалеет.

Крылов (со злостью). Да что вы все про вчерашнее, что, я эту квартиру так не заслужил, что ли? Мне еще на май обещали. Киселеву отдали.

Басаргин. Ты брось демагогию, понимаешь. Ты еще мальчишка, цену жизни не знаешь. Тебе народ дает – значит, считает достойным. Так ты умника из себя не корчь. Небось не в хоромах живешь.

Крылов. А раньше вы не знали этого, когда мою Киселеву отдали?

Басаргин. Слушай, Крылов, если бы ты не был болен, я бы тебе сказал, понимаешь…

Крылов. А вы скажите, не бойтесь, я вынесу. Я вон с верхотуры упал – и то ничего.

Басаргин (меняет тон). Ну что ты, ей-богу, в бутылку лезешь. Мало чего раньше было. Раньше вон я брюнет был. А теперь из-за таких вот происшествий седым стал. Ты вперед гляди, а не назад. У тебя теперь только все начинается. Новая жизнь, новые возможности. А ты брюзжишь, понимаешь.

Крылов. Да я не брюзжу. Просто вы, товарищ Басаргин, квартиру не мне хотите дать. Не мне лично, а Крылову, из которого вы героя сделали. Получается, вы не человеку конкретному уважение и признательность выказываете, а вроде бы Матросову. А я не Матросов.

Басаргин. Слушай, как тебе не стыдно, ты ж рабочий парень, откуда у тебя эти интеллигентские штучки, а?

Крылов. Вот именно, я рабочий. Это вы точно уловили. Я рабочий. И отец мой был рабочим. Потому и не могу взять не мое. Не приучен.

Басаргин. Да? Ну ты тогда по своей рабочей совести и рассуди – можешь ты из-за своего гонора, понимаешь, подводить весь завод? Потому что в твоем лице славят всех рабочих нашего завода.

Крылов. Ну да. И Степанова.

Басаргин. Степанов – особая статья. Ты за него не беспокойся, с ним разговор будет отдельный.

Крылов. Почему же отдельный? Он такой же работник нашего завода, как и я.

Басаргин. Он пьяница и разложившийся человек. Таких у нас раз-два и обчелся. И нечего о них говорить.

Крылов. Прикрыть хотите.

Басаргин. Что прикрыть?

Крылов. Ну все. Что у нас по две смены остаются, и прокладки меняют через раз, и с пьяницами цацкаются…

Басаргин. Это разные вещи. Ты не путай, понимаешь, Гоголя с Гегелем.

Крылов. Нет, не разные. Если бы не было всех этих нарушений, не было бы и нас здесь.

Басаргин. Ах, вот оно что. Вон куда ты гнешь. Я все думал, к чему это твои самопожертвования. Ты, оказывается, вон чего боишься – как бы начальство не ушло от ответственности. Ты не бойся – я за чужие спины никогда не прятался. И если нужно будет, готов ответить. Ты, кстати, не о нас, ты бы о себе побеспокоился. В твою ведь смену все случилось. Скажи спасибо, что победителей, так сказать, не судят. Ты уж искупил свою вину, так сказать, кровью. А то бы, знаешь…

Крылов. Знаю, знаю. Я об этом-то как раз и говорю.

Басаргин (еле сдерживаясь). Ну и ладно. Поговорили, и будет. И хватит об этом. Проще надо на жизнь смотреть. Если выдается в ней что-то хорошее, надо радоваться, а не травить себе душу всякими, понимаешь, выкрутасами. Все. Поправляйся.

Басаргин переходит на правую половину сцены, на левой свет гаснет. Снова приемное отделение. Когда появляется Басаргин, все поворачиваются к нему.

Косарева. Ну как он?

Басаргин (раздраженно). Нормально. Даже злой. А раз злой, значит, здоровый. Больные не злятся, они силенки для себя берегут.

Косарева. Злой – значит, здоровый? Неплохо сказано.

Платонов. Я злюсь – значит, я существую. В здоровом теле злой дух.

Басаргин (игнорируя его, обращаясь подчеркнуто только к Косаревой). Так что здоров ваш Крылов, можете идти к нему. Статья-то готова?

Платонов (Косаревой). Я покурю. (Уходит.)

Косарева. Да не совсем.

Басаргин (смотрит на часы). Так уж двенадцать. Успеете?

Косарева. Не знаю. Дело не только во времени. Что-то не все мне ясно тут.

Басаргин. Вот те на. Выясняла, выясняла – и неясно. Я ж дал команду, чтоб ввели в курс.

Косарева. Да нет, здесь-то в порядке. Все рассказали, все показали. Только картина какая-то односторонняя получается. Вроде как одной краской нарисована.

Басаргин. Слушай, чего ты мудришь? Ведь здесь все яснее ясного. Тут даже ребенку…

Косарева. Ребенку, может, и ясно, а мне – нет. Да и читатели не малые дети. И их все-таки обязательно заинтересует причина аварии…

Басаргин. Я ж говорю – несчастный…

Косарева. Нет, нет, я не об этом. Я имею в виду – до. Что было до аварии. Что привело к ней. Или кто.

Басаргин. Это мы выясним, не беспокойтесь. И если кто-то конкретно виноват (смотрит в сторону, где недавно стоял Платонов), ему не поздоровится. Под суд отдадим. Но для статьи о Крылове – какое это имеет значение?

Косарева. Большое. Да и с Крыловым не все ясно. Никак не удается поговорить с ним. А без этого…

Басаргин. Слушай, чего ты, понимаешь, в глубины всякие лезешь? Ты ж не роман пишешь?

Косарева. Дело не в объеме. И в романе, и в заметке должна быть четкая идея. Что мы хотим сказать читателю? Что есть люди, способные ценой своей жизни спасти десятки других жизней, – так? И что эти герои живут рядом с нами, как мы пишем в нашей рубрике. Правильно? Что мы ежедневно видим его, вместе работаем, вместе ходим на футбол, ничего в нем особо геройского не замечаем, а потом он вдруг в один прекрасный день оказывается героем. Все замечательно, не правда ли? Но ведь после первых ахов вдумчивый читатель непременно задаст себе и нам вопрос: а как это получилось, что людей надо спасать? И от кого? Ведь аппарат – это не бомба и не ружье. Должно что-то случиться, чтобы он стал источником опасности. Что я должна отвечать на такой вопрос?

Басаргин. А чего хитрить – загорелась смесь,

Косарева. А почему она загорелась?

Басаргин. Откуда я знаю – прокладка, наверное, протекла.

Косарева. А почему она протекла?

Басаргин (кивает в сторону ушедшего Платонова). Это ты вон у профессора спроси.

Косарева. Спрашивала. Говорит – старая была.

Басаргин. А почему новую не поставили – не сказал?

Косарева. Сказал. Не было новых. Не дали цеху.

Басаргин. Ах, вон как – не дали дитятке? Ну да, а сам он побеспокоиться не может. Интересные это люди. Вон он (кивает в сторону ушедшего Платонова) был у меня сегодня. Так что ты думаешь – он переживал из-за аварии? Думаешь, понял, что это его безответственность привела к ней? Ничего подобного. Знай себе долбит: не обеспечили, не принесли, не подали.

Освещается другая половина сцены. Кабинет Басаргина. Он переходит туда, садится за стол. К столу подходит Платонов.

Платонов. Но чем, чем мне их заменять? У нас же постоянно некомплект, не хватает новых уплотнителей. Старые ставят. Помоют, поплюют и обратно поставят. Басаргин. Вот именно. Это ты правильно сказал. Поплюют. Вам наплевать на завод. Вы кричите караул, если вам не подали на блюдечке прокладку, и спокойно идете домой ровно в пять, даже если горит план. Конечно, когда же тебе о нем думать – ты ведь лекции читаешь. Профессор. Учишь молодежь технике безопасности. (Резко меняет тон.) А чему ты их можешь научить, когда у тебя самого аппараты рвутся и люди калечатся? Вот ты завтра придешь в техникум на лекцию – они будут смотреть на тебя, этакого уставшего от жизни, от нескольких работ, на которых ты деньгу зашибаешь, и что ты им скажешь? Скажешь – милости просим, приходите, я для вас еще один фейерверк устрою?

Платонов. Знаете, перевернуть можно все что угодно. Один пришел пьяный на работу, другой оставил в ночную на вторую смену аппаратчика, третий прокладки к профилактике не завез, четвертый ремонтников погонял, а виноват во всем пятый? Так, по-вашему?

Басаргин. Нет, это по-твоему так. А по-моему, и первый, и пятый, и десятый – все делают одно общее дело. Продукцию. Согласно государственному плану. Понимаешь? Все остальное: прокладки, накладки, пьянство – все это важное, но не главное. А главного я добился, хотя стоило это… Три года без отпуска, понимаешь, почти без выходных, а завод вытянул. Вы вон в это время в основном прения устраивали – то, мол, не так, это не так. Но пока вы языком работали, я дело делал. И сделал. Так или не так – а сделал. И жил все эти годы не для себя, между прочим. А вы если даже и делали, то в первую очередь для себя. Преподавание, статьи, переводы какие-то – для кого все это? Для завода, что ль?

Платонов. Техникум, между прочим, для завода готовит кадры.

Басаргин. Техникум-то для завода, а преподают в нем некоторые для себя.

Платонов. А вы мне за пять лет хоть раз предложили повышение? Или я так и должен до седых волос на ста пятидесяти рублях сидеть?

Басаргин. Вот-вот, рубли. У вас все на рубли.

Платонов. Ау вас? Премию дал, премии лишил…

Басаргин. Да тебе наплевать на мою премию, ты и без меня зашибаешь. В общем, ты правильный парень, давай продолжай в том же духе, ты ведь точно рассчитал – директор все покроет.

Платонов. А к чему вы все это мне говорите? Вы ведь вызывали посоветоваться.

Басаргин. Ты посоветуешь.

Платонов. Знаете, когда вы вызываете врача, вы же не учите его, какое лекарство вам выписывать.

Басаргин (Косаревой). Видишь как у них: когда нечего сказать по существу – хамят. (Платонову.) У меня нет времени слушать твои бестактности. Будь здоров.

Свет гаснет. Басаргин возвращается к Косаревой.

А ты причины ищешь.

Косарева. Значит, Платонов?

Басаргин. А-а, таких у нас, к сожалению, немало. Они всегда перекричат тебя. У них всегда во всем начальство виновато.

Косарева. А на самом деле?

Басаргин. Что на самом деле?

Косарева. На самом деле начальство ни в чем не виновато?

Басаргин. Виновато – не виновато… Что ты, понимаешь, следствие тут разводишь. Этим другие занимаются. Твое дело сейчас какое? Показать положительную сторону этого происшествия. Рассказать о том, как человек может противостоять несчастному случаю. Ты ж уважаемый человек в городе. Я лично всегда с удовольствием читаю твои статьи. Принципиальные, правильно ориентируют. А ты, понимаешь, время не на то тратишь.

Косарева. Извините, но я бы не взяла на себя смелость давать вам советы по поводу вашей работы.

Басаргин. Да ты не обижайся. Я ж помочь хочу. Дело-то общее.

Косарева. Вы за меня волнуетесь?

Басаргин. И за тебя тоже. Ведь если ты сгоряча, не разобравшись, нафантазируешь там чего – неприятности у тебя же будут. Получится, что комиссия еще ничего не решила, а ты уж на нее оказываешь давление. Да еще в печати.

Косарева. А вы уже знаете, что решит комиссия?

Возвращается Платонов.

Басаргин. Ладно, потом потолкуем. Так ты давай не тяни – и так все ясно. (Уходит, демонстративно не замечая Платонова.)

Платонов. Что-нибудь случилось?

Косарева. Да нет пока.

Платонов. А может?

Косарева. Боюсь, что да.

Платонов. Если не секрет…

Косарева. Да уж какой тут секрет. Просто он опасается, что мы с комиссией можем в выводах разойтись. За меня, конечно, опасается, не за комиссию.

Платонов. Но может, имеет смысл подождать ее выводов?

Косарева. Некогда, мне уезжать.

Платонов. Далеко?

Косарева. В Париж.

Платонов. Ого!

Косарева. Ага.

Платонов. Но… А это не может повлиять? Если каша заварится…

Косарева (пожимает плечами). Документы еще не подписаны.

Платонов. Да… Тут есть над чем подумать. А может, Париж стоит мессы?

Косарева смотрит на него и только собирается ответить, как входит Крылова.

Крылова (запыхавшись). Здравствуйте, кого еще не видела.

Сестра. Чего ж так долго? Сказали – на час…

Крылова (возбужденно). Да знаете, неожиданно совсем. Квартиру ездила смотреть. Квартиру нам дают, представляете?

Сестра. Ну да?

Крылова. Вовку забросила в садик и помчалась. А сама снова сюда рвуся – как тут мой?

Сестра. Да ничего, не беспокойтесь. Не скучает. К нему все время кто-нибудь. Вот и товарищ корреспондент сейчас собирается.

Крылова (Платонову). Очень приятно. А вы из какой газеты?

Платонов. Я? (Усмехается.) Из стенной.

Крылова (сестре). Вы пошутили…

Платонов. Нет, это я пошутил, извините. Из газеты вот Нина Сергеевна, а я с завода.

Косарева. Здравствуйте. А вы жена Игоря Михайловича?

Крылова (настороженно). Жена.

Косарева. Очень рада познакомиться. У вас замечательный муж.

Крылова (все еще настороженно). Да?

Косарева (пряча улыбку). Да.

Крылова (Платонову). А вы кем будете у них – директором?

Платонов. Неужто ль похож?

Крылова. Кто вас знает. Да нет, вроде не очень.

Косарева. Иван Платонович – инженер по технике безопасности.

Крылова резко отворачивается и убегает.

Платонов. Ну? Штатный мальчик для битья.

Косарева. Ее можно понять, не обижайтесь. (Сестре.) Опять ждать?

Сестра. Двоим сразу нельзя.

Платонов. До меня очередь, очевидно, вообще не дойдет.

Входит Черкасов.

Ну вот – как в воду глядел.

Черкасов. Ты о чем это?

Платонов. О себе – не бойтесь. Я за глаза не говорю.

Черкасов. Удобную ты, понимаешь ли, позицию занял – такого стороннего критика. Ты как бы над всем этим стоишь, да? Чтоб не замараться. И чтоб в безопасности быть. Вместо твоей техники.

Платонов. Не о том говорите, Николай Иванович. Дело не во мне и не в вас даже. Мы – завод. У нас оборудование. И оно должно быть современным. А у нас некоторые аппараты еще при царе Горохе сделаны. Мы перевооружаемся – только на словах; слова новые берем на вооружение: технический прогресс, хозяйственная реформа, а на самом деле все по старинке остается.

Черкасов. Ты, понимаешь ли, из-за деревьев леса не видишь. Оттого что ты поставишь в цехе новый аппарат, люди новыми не станут. Сможешь ты Степанову доверить новую машину?

Платонов. Автоматы водку не пьют.

Черкасов. Без людей все равно не обойдешься. Поэтому надо думать не только о техническом прогрессе, но и о нравственном. Нельзя ждать, пока выродятся Степановы и останутся одни Крыловы.

Платонов. Хотите подстегнуть естественный отбор? Черкасов. Хочу.

Платонов. Ну что ж, дерзайте, у вас такая должность.

Черкасов. У меня такие убеждения. И надеюсь, они вполне соответствуют должности.

Платонов. Знаете, у меня должность не такая высокая, но и у меня есть свои убеждения, и, кстати, я их ни от кого не скрываю. И вы это прекрасно знаете.

Черкасов. А что толку, что ты не скрываешь их? Ты что – за них борешься?

Платонов. С директором? Он же беспринципный – что толку.

Черкасов. Да? Однако он за свои, как ты говоришь, беспринципные убеждения борется, а ты за свои принципиальные – нет. Может, ты боишься повредить их в драке?

Платонов. Я не этого боюсь.

Черкасов. Может, ты опасаешься, что, не дай бог, выиграешь и тогда лишишься своего преимущества…

Платонов. Да не боюсь я…

Черкасов. Своей позы, позы обиженного эдакого, в которой можно, знаете ли, ничего не делать и при этом чувствовать себя борцом за справедливость?

Платонов. Ну конечно, опять я еще и виноват.

Черкасов. У тебя есть дети?

Платонов. При чем здесь это? А если нет?

Черкасов. Ну, тогда ты за чужими понаблюдай. Посмотри, как они решают свои конфликты. У них, знаете ли, все очень просто. Один, когда его обидят, пытается дать сдачи, даже если он слабее, другой бежит к маме или бабушке и удовлетворяет свое самолюбие тем, что его жалеют, говорят, что он хороший, а Петя плохой.

Платонов. Ну при чем здесь это?

Черкасов. А при том. Человек с детства начинается.

Платонов. В общем, я понял вас. Вы такой мудрый-мудрый, все-то вы понимаете, все-то вам ясно. Но только ничего почему-то не решаете.

Черкасов. Брось, брось. Не придуривайся. Решали и сейчас тоже разберемся. Жаль только, если без тебя. Для тебя это будет чужая победа. А ты еще молодой, тебе еще свои одерживать надо. (Косаревой.) Извините, мы тут при вас… Сор из нашей избы… Нам давно уж пора было поговорить. Да все как-то некогда было. Жаль, что повод для этого такой грустный выпал. Но мне кажется, было бы неплохо, если бы вы суть нашего разговора – ну, как-то… отразили в своей статье, что ли. Косарева (посмотрев на часы). Было бы неплохо, если бы я вообще в ней что-нибудь отразила. (Смотрит на дверь.) Что же она там…

Свет гаснет и загорается на другой половине сцены. Палата Крылова. Около него сестра и Крылова.

Сестра (поправив вытяжение). Ну теперь можно. (Уходит.)

Крылова (садится рядом). Ну как – легче? Ты не сердись, что я опоздала. Но ты ведь не знаешь, куда я ездила. Ни в жизнь не догадаешься… Квартиру смотреть… Нам квартиру дали. Трехкомнатную… Ну что ты молчишь?

Крылов поворачивает голову, чтобы ответить.

Нет, нет, ты молчи, тебе нельзя говорить. Ты лежи, а я расскажу тебе про квартиру – хочешь? Знаешь, где дом этот? Напротив универмага – тот, что с лоджиями. А у нас, слышишь, у нас две лоджии, на улицу и во двор. И представляешь, детсадик во дворе, авиационного. А завком ваш – да, я ведь не сказала, кто меня возил смотреть, ты знаешь кто, в жизни не догадаешься: ваш председатель завкома, как его, Пахмутов не то Пахомов, ну бог с ним, – так вот, он говорит, что хоть садик другого завода, они договорятся, чтобы Вовку взяли, чтоб не ездить мне. Ты подумай, а, нешто ль, наконец, дождались – квартира трехкомнатная, мусоропровод, горячая вода, все рядом – и садик, и продукты, и прачечная за углом, и если бы не твое несчастье – ведь счастье-то какое!

Крылов хочет что-то сказать.

Нет, нет, ты молчи, тебе нельзя. Ведь сколько я ждала. Вот ты ругался – твою Киселеву отдали. Это сейчас. А в прошлом году – ты забыл, ты сам уступил свою Кузьмичу, у него, дескать, жена парализована, ему нужнее. Я ж молчала тогда, ничего не говорила, хотя знаешь, как переживала. Так что же я теперь, и порадоваться не могу?

Крылов хочет ей ответить.

Нет, нет, ты лежи тихо. Ты не думай, что я такая дура, что радуюсь тому, что случилось с тобой, с Лешкой. Конечно, лучше бы вы… чтоб ничего не было. Но раз уж это случилось и ничего не поправишь, то надо хотя бы радоваться тому хорошему, что будет. Правда ведь? Ну скажи? Когда ты поправишься и тебя выпишут, я отвезу тебя прямо туда. Он сказал, тебе премию дадут большую, и я еще одолжу и куплю гарнитур. И когда ты вернешься, все будет новым. Ладно, Гошик? Ну скажи что-нибудь, что ты молчишь? А не хочешь, можно и со старой мебелью пожить пока, а на премию купим мотоцикл, ты ведь мечтал, пока ребята не родились… Только на три комнаты не хватит, нашей-то… Ну и бог с ней, не в стульях счастье. Я вот ехала сюда, все думала. Сколько лет мы женаты. Ребята… И всякое было. С твоим характером – не сахар ведь. И когда что случалось, а дети тут же, и нельзя по-человечески поговорить, только ругаться – это почему-то можно при детях, – и я думала тогда: господи, вот если дадут квартиру и у ребят будет своя комната, а у нас своя спальня, тогда уж можно будет ссориться как следует и говорить обо всем, что думаешь; а сегодня я увидела все наяву и подумала – а теперь зачем ругаться; теперь только жить да жить в свое удовольствие. И я думала – это уже по дороге сюда: вот приеду к тебе и скажу это тебе, чтоб ты знал, что мы никогда больше не будем ссориться, ты только поправляйся скорее. Я еще думала: на заводе тебе торжественную встречу устроят, ты ведь у них герой теперь, а я дома – как я тебя встречу? Ты ведь и для нас герой, не только для них, для других, я ребятишкам так и сказала – у нас папка герой. Володька спрашивает – как Матросов? А я говорю – да, как Матросов, только в мирное время. И я решила, что скажу тебе, чтобы ты не думал, будто я не понимаю, что ты сделал и каким ты показал себя, что я только о квартире думаю да о барахле. Я думала, скажу это, как только приду, а сама – про квартиру, про прачечную… Ты не сердись, Гоша…

Крылов с трудом садится.

Нет, нет, ты лежи, не подымайся… Дай я тебя причешу. А то тут к тебе одна… корреспондентка собирается. Чего это она – писать про тебя будет?

Крылов. Где она – здесь? Слушай, это… Скажи ей… пусть поднимается. А ты подожди там.

Крылова. Зачем это?

Крылов (нетерпеливо). Иди, потом придешь.

Крылова выходит. Крылов какое-то время лежит один. Потом входит Косарева.

Косарева. Здравствуйте, Игорь Михайлович.

Крылов. Здравствуйте…

Косарева. Я из вечерней газеты. Готовлю материал о вчерашнем случае. И в частности – о вас. (Берет стул, садится.)

Крылов. А я при чем?

Косарева. О вашем геройском поступке.

Крылов. Это еще каком?

Косарева. Ну – как вы прыгнули на аварийный рубильник, чтобы спасти… Это ведь действительно геройство. Я сама не люблю громких слов, хотя и вынуждена иногда их писать, но это называется именно так.

Крылов. А про это про все кто вам рассказал?

Косарева. Многие… Директор ваш, например.

Крылов. Так… А больше он ничего не говорил?

Косарева. Больше? Про что?

Крылов. Ну, не знаю… Про Степанова, например. Или про прокладки…

Косарева. Я понимаю вас, поверьте. Мне кое-что рассказали о ваших порядках.

Крылов. Так вот и написали бы о них.

Косарева. Это своим чередом. Но к вам-то я пришла не из-за этого, я бы не стала вас беспокоить в таком состоянии. У вас мне нужно узнать другое, то, что, кроме вас, никто не скажет.

Крылов. Вот ваша газета прогресс технический расписывает – как хорошо, когда он есть. А когда его нет, когда он только на собраниях да в отчетах – тогда как? Вот так?!

Косарева. Я понимаю, но я не об этом сейчас. Я о другом – о подвиге вашем.

Крылов. Да что вы все про свой подвиг, дался он вам…

Косарева. Не про мой – про ваш.

Крылов. Не в этом сейчас дело, как вы в толк не возьмете, сейчас не об этом надо писать!

Косарева. Господи, и вы меня учить. Мало мне вашего Басаргина.

Крылов. Да нет, вижу, не мало, вижу, в самый раз.

Косарева. Слушайте, Гоша, поймите, я, конечно, могла бы написать о вас и без вас, по рассказам других. Герой в больнице, так что… Но ведь я хочу как лучше, как точнее. Потому что статью прочтут десятки тысяч, и если в ней будет хоть какая-нибудь неточность, то ее потом уж не выправишь. Вы же не сможете обойти всех подписчиков и всем доказать, что на самом деле что-то было по-другому…

Крылов. Вот именно. Потом уж не поправишь,

Косарева. Ну… Поняли наконец.

Крылов (после паузы). Понял. Очень даже понял.

Косарева. Вот и хорошо. (Открывает блокнот.) И расскажите.

Крылов. О чем?

Косарева. Как вам удалось отключить магистраль, как вы решились – с семи метров…

Крылов. Я? (Молчит некоторое время, потом – отвернувшись лицом к стене.) Ничего я не решал.

Косарева. Но вы же сделали это?

Крылов. Так это случайно. Упал просто.

Косарева. Как упал?

Крылов. Ну как падают – по закону Ньютона.

Косарева. Подождите, подождите. Не понимаю. Вы что же, хотите сказать…

Крылов. Ничего я не хочу сказать. Это вы хотите, чтобы я говорил. Вот я и говорю, как было.

Косарева (несколько оторопела). Так… Значит, случайно… С такой высоты – и точно на рубильник.

Крылов (снова повернувшись к ней, почти весело). У нас в цехе все может быть. Это еще что. У нас даже сам взрыв – и тот, говорят, случайно. Не слыхали часом?

Косарева (долго смотрит на него, потом тихо). Зачем вы это, Гоша?

Свет гаснет и загорается на другой половине. Кабинет Суровцева. Он держит сверстанные полосы газеты и, прижав телефонную трубку плечом, кричит в нее.

Суровцев. Кто? Кто сказал… А я это говорил?… Нет? Так какого дьявола… Вот и перебирай все… Ничего, успеешь, меньше курить будешь… (Хочет уже положить трубку, но снова подносит к уху.) Что?… Косарева?… Обязательно будет… Даже не думай…

Входит Косарева.

Место держи до последнего. (Увидев ее.) А, легка на помине. Слышишь – пришла… Так что жди… Да, да. (Вешает трубку; Косаревой, смотря на часы.) Ты что – погубить меня хочешь? Где статья?

Косарева. Нет ее.

Суровцев (нарочито спокойным тоном). Так. Прекрасно. А что мы дадим на второй полосе?

Косарева (подавленно). Незнаю, Алексей Авксентьевич.

Суровцев. Не знаете? А кто втравил меня в эту идиотскую затею – тоже не знаете? Кто вызвался сделать статью вместо информации?

Косарева (волнуясь). Вы не поняли меня, Алексей Авксентьевич. Дело не в том, что я не успеваю. Здесь другое. Мы не должны отделываться героической статьей. Поймите: авария имела вполне конкретные причины.

Суровцев. Вы что, полагаете…

Косарева. Подождите, дайте мне сказать. Вы посмотрите, что получается. Четыре человека – порознь никто из них вроде бы не виноват. Ну, подумаешь, что особенного: погонял ремонтников, не поставил прокладку, напился, оставил на вторую смену. Они десятки раз это делали, и никогда ничего не случалось. Так? Но тут, в сумме, их поступки как бы наложились друг на друга и… Знаете, как это бывает – рвется в узком месте. И вот об этом-то и надо дать материал, а не только о Крылове. Так и интересней, и честнее. Ну? Ты согласен?

Суровцев. Все?

Косарева. Нет. Пойми, Алеша, Басаргин не зря так жмет на нас. Он же рассчитывает, что после хвалебной статьи о его рабочем другую, критическую, мы сейчас не дадим. А там комиссия запишет – несчастный случай, и все на этом кончится. А это не должно кончиться. Пусть они виноваты косвенно, пусть даже юридически совсем не виноваты, но нельзя, чтобы они прикрылись, как щитом, нашим панегириком.

Суровцев. Теперь вы кончили? Ну тогда послушайте меня. Я думал, вы достаточно опытный журналист и понимаете обстановку. Не знаю, что уж на вас нашло. Вы отдаете себе отчет, сколько жителей нашего города связано с заводом? И они уже знают о взрыве. Но они не знают толком, что произошло, и поэтому питаются слухами. Плохими слухами, заметьте. А между прочим, одна из основных задач прессы – информирование населения. Просто информирование, без всяких яких.

Косарева. Ну и дадим краткую информацию.

Суровцев. Ах, вот как. Не поздновато ли вас посетила эта гениальная идея? (Раздраженно.) Что ты прикидываешься, в самом деле! Я уж обещал, что будет статья о Крылове, я место вон сколько уж держу, а тебе вдруг в принципиальность поиграть захотелось?!

Косарева. Я ничего плохого не предлагаю.

Суровцев. И я ничего плохого не предлагаю. Сделать материал, который перепечатает Москва, – это что, плохо? А открыть стране нового героя?

Косарева. Да нет, все это замечательно, но…

Суровцев. Вот и прекрасно. И сделай это. А остальное потом. Что ты на меня так смотришь? Я же не против, чтобы вскрыть причины, но не сейчас. Комиссия ведь еще не вынесла решения. Поэтому пока что надо дать то, в чем есть полная уверенность.

Косарева. Да? А ты знаешь, что говорит Крылов? Что он просто упал. Якобы случайно, от взрыва. И рубильник просто зацепил, падая.

Суровцев. Ты что, ты понимаешь, что говоришь?

Косарева. Так это не я говорю, это Крылов.

Суровцев. Да мало ли что он говорит, он же не в себе, он болен, он не понимает, что делает…

Косарева. Да нет, я думаю, что он-то как раз все понимает. Больше, чем мы.

Суровцев. Неужели ты не понимаешь, он же просто скромничает. Ты должна была объяснить ему – это ложная скромность.

Косарева. Никакая это не скромность.

Суровцев. А что же это? Что, по-твоему, действительно все случайно у него вышло?

Косарева. Да нет, не случайно, конечно. Но нельзя же сделать вид, что мы ничего не слышали. Он же не просто так, ты думаешь, ему легко было решиться? Он ведь нам с тобой помочь хочет, понимаешь? Облегчить выбор. Подтолкнуть…

Суровцев. Вот именно. А я не люблю, когда меня подталкивают. И тебя… Ты ведь опять себя под удар хочешь поставить. И газету заодно. Нужно это тебе сейчас? Мы ж только от Глаголева отбились. Ты вспомни – сколько таскали… Тебе мало? Ты пойми, я ж не о себе – о тебе. Я газету подписываю, а статью-то ты. Ты отвечаешь за каждое слово в ней. Ты абсолютно уверена, что за несколько часов сумела понять то, что складывалось годами? Уверена? Если уверена – давай. А если нет, если потом они докажут, что причины аварии не субъективные, а объективные, – тогда что? Тогда ведь не кто-нибудь, а я лично, что называется, своими руками, должен тебе… Ну?… Ну подумай… Тебе ведь уезжать вот-вот. А если начнется сыр-бор, так еще неизвестно…

Косарева. Не пустите?

Суровцев. При чем здесь… Что ты глупости, ей-богу… Дело ведь не в Париже, такая командировка вообще может быть поворотным пунктом. Не дури. Разве когда еще такой случай представится?…

Косарева. Поводов, чтобы отложить честность на потом, всегда хватит. Не Париж, так еще что. А потом, когда они кончатся, поводы эти, глядишь – уже и честность-то твоя никому не нужна. Уж без нее обошлись.

Суровцев. Не знаю, Нина, что и сказать тебе… не вовремя все это. Не могла получше случай выбрать?

Косарева. Так это не мы его, это он выбирает нас.

Суровцев. Ну смотри, тебе в конце концов виднее.

Косарева. Вот именно. Я тогда пошла?

Суровцев (молчит, курит, потом негромко). Ты после подожди уходить, я подвезу.

Косарева. Спасибо, я на такси.

Суровцев. Слушай…

Косарева останавливается.

Я, может, тогда заеду попозже?…

Косарева. Я пойду, ладно? Устала. А мне еще диктовать. (Уходит.)

Суровцев смотрит ей вслед, потом бросает в сердцах на стол карандаш. Свет здесь гаснет и загорается на другой половине сцены, куда переходит Косарева. За столиком сидит машинистка. На спинке стула авоська с продуктами. Косарева подходит, достает блокнот.

Машинистка. Заждались уж – домой не пускают. Как обычно, три закладки?

Косарева (рассеянно). Да-да… Что, прости?

Машинистка. Закладок сколько?

Косарева. А-а, закладок. Как обычно. Ты готова?

Машинистка. Поехали.

Косарева (очень собранно). Так. Заголовок. «Третьего не дано…» Под ним: «Н. Косарева, наш спецкор…» Так, отступи. С абзаца. «В жизни каждого человека бывают мгновения, когда он должен сделать выбор: или – или…»

Громко, усиленная радио, стрекочет машинка. Из боковых кулис появляются участники спектакля, читающие газету со статьей Косаревой.