Когда Майк поднялся на крышу комендантского дома, уже стемнело. Где-то неподалеку, в темноте, чихнул и лихорадочно затарахтел движок, и свет прожекторов, установленных на пулеметных башнях, устремился за стены форта.

Генерал молча выслушал торопливый доклад Майка о нападении на патруль и о гибели лейтенанта Ферейры, досадливо поморщился:

— Бог не оставит его… Святой Себастьян тоже принял мучительную смерть от стрел.

Внизу на лестнице послышались торопливые шаги. Потом появился задыхающийся капитан Гомеш.

— Я приказал выдвинуть посты за стены, ваше превосходительство… на случай… — он замялся.

— Отставить! Неужели вы до сих пор не научились воевать, хотя находитесь здесь уже не первый год? — В голосе генерала сквозило откровенное презрение. — Мятежники вырежут их, мы даже и не услышим. — Ди Ногейра взглянул на желтую, тускло мерцающую лампочку, о мелкую сетку которой непрерывно бились большие ночные бабочки. — Прикажите выключить свет. Солдатам не спать. Учтите, мятежники скорее всего атакуют нас за час до рассвета — около шести.

— Слушаюсь!

Комендант неловко щелкнул каблуками.

Проводив взглядом сутулую спину Гомеша, генерал обернулся к Майку:

— А вам, капитан Браун, я бы посоветовал отдохнуть.

Ди Ногейра кивнул в сторону гамака, прикрепленного к крюкам, вбитым в бетонный парапет.

Майк, заранее предвкушая блаженство отдыха после напряженного дня, не мешкая, улегся в гамак. В тот же момент лампочка мигнула и погасла. Все растворилось во тьме. Лишь окна — бойницы блокгаузов — засветились тусклым светом свечей, да кое-где на земле мерцали догорающие угли, выброшенные из жаровен. Через несколько минут послышался звучный храп губернатора Колонии генерала Кристофера ди Ногейра.

Несмотря на усталость, Майк долго не мог уснуть. Каждый раз, как только смыкались отяжелевшие веки, перед ним возникали восковое лицо лейтенанта Ферейры с заострившимися чертами и золотистый обломок стрелы в обнаженной груди.

«Святой Себастьян… — вспомнились ему высокопарные слова генерала. — Но Себастьян верил в то, за что шел на мучительную смерть. А лейтенант Ферейра?»

Майк лежал на спине, подложив руки под голову и устремив взгляд в низкое, усеянное крупными мерцающими звездами небо. Невольно ему вспомнился Габерон, столица Боганы, не столь уж далекий, но, увы, недосягаемый город его детства и юности. Когда-то там Елена, Джин и он вот точно так же смотрели на яркие тропические звезды и на пари пытались отыскать в черной глубине ночи очертания созвездий, названия которых юноши зубрили на скучных уроках в школе святого Амброзия.

Где-то сейчас Елена и Джин? Всего лишь месяц прошел с той, казавшейся теперь нереальной, ночи, когда Майк вывел отряд наемников на виллу ничего не подозревающего Мангакиса. Там был и Джин с отцом. Майк вновь увидел удивленные глаза Корнева-старшего, растрепанные седые волосы Мангакиса, отца Елены, распухшее от ударов лицо министра Гвено и вспышку очереди своего автомата, вспарывающей грудь майора Хорста. Сколько раз он просыпался в холодном поту, а затем с облегчением осознавал, что на этот раз все происходило только во сне. Что он в своей комнате, дома у отца, в Гидау, и ему не нужно будет опять судорожно махать веслом, удирая по вздымавшейся фонтанами разрывов ночной лагуне к мигающим огням далекого португальского сторожевика, подбирающего остатки разгромленного десанта.

Что-то сейчас там, в Габероне? Каникулы у Джина еще не кончились, и он, наверное, как и прежде, катает Елену на моторке по тихой лагуне. А вечерами ходят в кино или слушают пластинки на веранде у Корневых.

Увидит ли он когда-нибудь Елену? А вдруг она уедет с Джином в Москву, на родину Корневых? У нее ведь тоже нет родины, как и у него, у Майка. Или… нет, есть! Он родился в Богане, он вырос в ней, но вернется ли он когда-нибудь туда?

…Грохот ударил тугой волной. Оранжевое пламя — Майк увидел его даже сквозь сомкнутые веки — взвилось где-то внизу, и осколки стальной щеткой заскрежетали по бетону. Майк скатился с гамака и инстинктивно прижался к парапету.

— Они начали! — услышал он над собою довольный голос ди Ногейры. — За час до рассвета, как я и ожидал!

Генерал стоял на крыше во весь рост, широко расставив ноги, зажав под мышкой трость.

Внизу опять грохнуло, опять завизжали осколки. Звонко застучали, перебивая друг друга, пулеметы на сторожевых башнях. Прожекторы поспешно вонзили широкие лезвия ослепительного белого света в чернильную темноту джунглей. Оттуда к форту, пульсируя, словно страшные щупальца неведомого чудовища, тянулись огненные трассы. Они отрывались от леса и неслись прямо на Майка, на генерала, а тот стоял, даже не пригибаясь.

Яркие вспышки огненным кольцом опоясали крепостные стены. Оранжевое пламя взрывов вскидывалось то у одного блокгауза, то у другого. И вдруг стало так светло, словно над фортом засияло полуденное солнце: пятнистая туша «алуэта» подпрыгнула, разваливаясь надвое, и белый мальтийский крест, как живой, мучительно изогнулся в конвульсиях пляшущих языков пламени.

— Они обстреливают ракетами, ваше превосходительство! Прошу вас, сойдите вниз! — Запыхавшийся от бега лейтенант Дэвид Телиш вырос из темноты рядом с генералом.

— Вижу! — бросил тот, не оборачиваясь.

Майк заставил себя оторваться от казавшегося таким надежным бетона крыши и встать. Но ди Ногейра не обратил на него внимания. Майку пришло в голову, что генерал любуется сейчас самим собой.

Лейтенант Телиш нервно поправил каску, обтянутую сеткой, с привязанными увядшими ветками.

— Комендант просит разрешения атаковать, — с ноткой отчаяния выкрикнул он, убедившись, что генерал не собирается покидать свой наблюдательный пункт. — Иначе мятежники прорвутся в мертвое пространство под стены!

Генерал даже не взглянул на него:

— Отставить!

— Но…

Телиш вдруг схватился обеими руками за горло. При очередном всплеске пламени на горящем «алуэте» Майк увидел, как сквозь пальцы лейтенанта ударил черный фонтанчик. В следующее мгновение он рухнул лицом вниз — на бетон. Темное пятно медленно поползло к ногам генерала.

Майк бросился к лейтенанту.

— Бесполезно, — сухо прозвучал голос ди Ногейры. — Он мертв.

Майк, пораженный будничностью его тона, медленно выпрямился. Генерал равнодушно отвернулся. Все его внимание было опять занято боем.

Ракетный обстрел неожиданно кончился, зато зачастили глухие хлопки ручных гранат. И тут, где-то позади цепей мятежников, разнесся пронзительный вой. Вслед за ним хором затрещали чьи-то автоматы. Огонь по форту разом прекратился: видимо, мятежники отступили в джунгли. Прожекторы на стенах погасли, И только тут Майк заметил, что уже светает.

Генерал, даже не глянув под ноги, переступил через тело лейтенанта Телиша и неспешно стал спускаться вниз. Майк последовал за ним. Они вышли на площадь как раз в тот момент, когда в распахнутые ворота неторопливо вступил бородатый гигант в пятнистой форме. Его обожженное солнцем лицо обрамляла густая черная борода, берет был сдвинут на затылок, грудь перекрещивали пулеметные ленты. Рядом настороженно шли два африканца, держа в руках пистолеты. За ними к форту беспорядочной толпой двигались еще несколько десятков африканцев в разношерстной одежде, но все вооруженные до зубов.

— Великий охотник, Франк Рохо, — с удовольствием, которое у него в голосе Майк слышал впервые, торжественно произнес ди Ногейра. — Рохо и его «десперадос», «отчаянные». — Он вставил в глаз свой неизменный монокль. — Все идет по плану, капитан. «Колуна инфернал» подошла вовремя.

«Огненная колонна», — перевел Майк про себя с португальского.

Собравшиеся поодаль командос Майка и солдаты гарнизона хмуро разглядывали Рохо и его «отчаянных». Знаменитый охотник все так же неторопливо направился к ожидавшему его генералу, щурясь от косых лучей утреннего солнца.

— Хэлло, Фрэнк! — опять-таки непривычно дружеским тоном приветствовал его ди Ногейра. — Ты точен, как дьявол, когда он приходит за душой грешника. Не зря тебя называют «болотным чертом».

Рохо добродушно улыбнулся, обнажив ровные белые зубы.

— Хэлло! — Он крепко стиснул руку генерала, который даже слегка поморщился от такого рукопожатия, и повернулся к Майку: — А это, я полагаю, Браун-младший?

Майк, приятно удивленный тем, что великий охотник, романтический герой его детских мечтаний, помнит его, хотя побывал в доме Браунов лишь раз, немного растерялся.

— Слышал, слышал о твоих подвигах, малыш! — Рохо дружески положил тяжелую руку на плечо смущенного Майка. — Что ж, будем считать, что тебе повезло и на этот раз. Мой друг генерал никогда не вызывает меня для пустяковых дел.

Он снял руку с плеча Майка и шутливо вытянулся перед губернатором:

— Итак, ваше превосходительство, я прибыл в назначенное время. Правда, — он усмехнулся, — мне пришлось немного задержаться. Зато мои «десперадос» сегодня будут довольны…

Рохо сделал небрежный жест в сторону толпы у ворот. Оттуда бежал суетливый комендант.

Он тяжело дышал, на бледном лице багровели болезненные пятна.

— Я… запретил им входить в форт… с этим! — В голосе его был ужас. — Я солдат, а не палач. И я не хочу, чтобы…

Рохо насмешливо улыбнулся.

— Вы имеете в виду трофеи моих парней, капитан? Ничего не поделаешь, они же дикари!

Тем временем в воротах показалась группа «десперадос». Пятеро несли на спинах небольшие джутовые мешки, из которых что-то сочилось.

— А ну-ка, подите сюда, лети мои, покажите-ка ваши трофеи! — весели крикнул им Рохо.

Один из «десперадос» подошел к офицерам, молча развязал мешок… и в красную пыль покатились человеческие головы.

В это утро Женя проснулся в отличном настроении. Он вскочил с широкого дивана, на котором спал в отцовском кабинете каждый раз, когда приезжал на летние каникулы, отдернул плотную штору и распахнул занимающее всю стену окно Было еще только начало восьмого, и с лагуны тянуло прохладой. Разминаясь с эспандером, Женя обдумывал планы на вечер. Пожалуй, сначала они сходят с Еленой в кино — она ведь говорила, что хочет посмотреть новый мюзикл, — а потом отправятся бродить по пустынному берегу мимо догорающих рыбацких костров.

Внизу позвонили.

Женя мгновенно натянул шорты, накинул яркую рубашку-«распашонку», не глядя подцепил большими пальцами ног петли тапочек-подошв из синей пористой резины — и сбежал по лестнице в холл. За стеклянной дверью стоял широкоплечий крепыш в защитной форме без знаков отличия. Из его густой бороды торчала дымящаяся сигара.

Женя уже не раз видел этого человека. Его звали Кэндал, и он был руководителем «солдат свободы» — партизан, сражавшихся с португальцами в лесах соседней Колонии.

Бородач вскинул сжатый кулак и улыбнулся одними глазами:

— Салют, камарад! А где отец?

— Отец? — Женя от изумления… даже забыл поздороваться. — Но он вчера уехал к вам, в Колонию. Ведь вы же сами прислали письмо мистеру Мангакису, в котором пригласили их обоих…

Кэндал вынул сигару изо рта, лицо его напряглось. Но он тут же заулыбался:

— Ах так… Значит, они все же получили письмо!.. — Он выдохнул мощную струю дыма. — Кстати, они не говорили, куда именно они направятся в Колонии? Боюсь, как бы им не сообщили устаревший маршрут…

— Не знаю… — неуверенно ответил Женя. — Хотя в тот вечер, когда я был у Мангакисов вместе с папой, речь, кажется, шла о зоне форта № 7.

— Ну что ж, спасибо, уточню в штабе.

Кэндал дружески улыбнулся и стремительно направился к двери. Но Женя загородил ему дорогу. Он почувствовал: что-то произошло.

— Если вам нужно письмо, поедем к Елене. Ее отец не выбросит из дома ни одной своей бумажки.

— Хорошо! — сразу же принял решение Кэндал. — Только быстро.

Он схватил Женю за плечо и энергично потянул за собой. Когда они выскочили во двор, шофер в форме «солдат свободы», сидевший за рулем пестро камуфлированного «джипа», включил мотор.

— На виллу советника Мангакиса. Быстрей! — приказал Кэндал, бросаясь на жесткое металлическое сиденье рядом с солдатом.

Через десять минут «джип» поравнялся с белоснежным домиком, наполовину скрытым в зелени сада. Решетчатые ворота были открыты, и шофер, не тормозя, свернул во двор. Тотчас из дома выбежала толстая африканка, яростно размахивая руками, словно собиралась немедленно растерзать в клочья и машину и пассажиров.

— Лесного черта на вас нет! — возмущенно кричала она низким грудным голосом. — Беспокоить людей в такую рань! Да я вас сейчас…

С удивительной для своего массивного тела легкостью она метнулась обратно и через мгновенье появилась на пороге с автоматом в руках.

— Извините, мама…

Кэндал легко выпрыгнул из машины и уверенно пошел к дому Мангакиса.

— А… это ты… — проворчала африканка и громко вздохнула, опуская автомат.

— Мало тебе автомата, так ты призываешь на наши головы еще и лесного черта, — укоризненно сказал Кэндал. Потом примирительно улыбнулся. — Мисс Мангакис спит?

— А тебе какое дело до молодой леди? — Старуха посмотрела на Кэндала с подозрением.

— Мама Иду, нам срочно нужна Елена, — вступил в разговор Женя, вылезая из «джипа».

— И ты здесь…

Это было сказано ворчливо, но куда более мягко. Мама Иду, как звали няньку Елены Мангакис, воспитывала девочку с пяти лет — с тех пор как ее отец разошелся с женой и уехал с дочерью в Богану экономическим советником ООН при правительстве молодой республики. Вот уже больше десяти лет в доме Мангакиса мама Иду была полновластной хозяйкой и любила иногда напомнить об этом. Несмотря на свой преклонный возраст, она обладала энергией по крайней мере средней атомной электростанции, как сказал однажды советник, тем самым несказанно польстив обожающей технический прогресс африканке.

Из ее восьми детей в живых осталось лишь трое сыновей: один стал таможенником, второй ходил в море на маленьком рыболовном траулере, а третий после учебы в Советском Союзе получил диплом врача и теперь был начальником одного из партизанских госпиталей в Колонии. Кроме того, у мамы Иду было несчетное число племянников и племянниц и такой набор более дальних родственников, что для перечисления их имен, семейного положения, профессий и прочего не хватило бы нескольких часов.

Ведя все хозяйство Мангакиса, мама Иду находила время еще и для общественных дел: была активисткой районного женского Комитета защиты революции, куда входили домохозяйки и рыночные торговки, такие же решительные и энергичные. Вооруженные старыми ружьями и мачете, еще месяц назад они наравне с мужчинами храбро сражались против высадившихся наемников, а потом с энтузиазмом прочесывали заросли в окрестностях города, вылавливая тех, кому удалось скрыться после разгрома десанта.

Именно тогда мама Иду добыла трофей — маленький автомат «узи» израильского производства. Вопреки строгому приказу республиканских властей женский Комитет защиты революции решил сохранить для своих активисток захваченное оружие. Горластая делегация потрясающих могучими кулаками «мамми», разметав растерявшуюся, не знающую, то ли смеяться, то ли отбиваться, охрану, взяла штурмом министерство обороны, и майор Марио Сампайо, новый командующий армией Боганы, через полчаса был готов на все, лишь бы напористые дамы оставили его в покое.

Официально было объявлено, что оружие женскому Комитету защиты революции оставляется… «в знак признания героизма его активисток в деле отражения империалистической агрессии и с учетом необходимости сохранения революционной бдительности».

После этого мама Иду стала командиром отделения в одном из женских милицейских отрядов. Поэтому Кэндал благоразумно предпочел вести разговор с этой боевой особой в самых миролюбивых тонах.

— Мама, — мягко, но настойчиво сказал он. — Нам нужно срочно поговорить с мисс Мангакис. Это очень важно!

Мама Иду для приличия немного помедлила, а затем отступила от двери.

— Проходите!

В отличие от домов большинства европейцев, живущих в Габероне, холл экономического советника украшали не диковинные африканские музыкальные инструменты и шкуры экзотических животных, а большие, забранные под стекло фотографии. На них были изображены рабочие рудников, моряки с государственных рыболовецких траулеров, крестьяне на плантациях арахиса. И рядом — открытие новой школы, строительство больницы, подписание соглашения о сотрудничестве с делегацией социалистической страны… Безил Мангакис увлекался фотографией, а должность экономического советника объясняла выбор его сюжетов.

Елена задерживалась наверху, и Женя, ожидавший ее вместе с Кэндалом в прохладном холле, нервничал. А что, если они не найдут письма, которое почему-то срочно понадобилось руководителю «солдат свободы»? Он знал от отца, что Кэндал давно предлагал Безилу Мангакису побывать в освобожденных районах Колонии и посмотреть, что можно будет сделать для их развития, Особого риска в этом не было: португальцы были заперты партизанами в немногих городах да в разбросанных по бушу фортах. Правда, время от времени они совершали непродолжительные рейды под прикрытием «алуэтов» для «усмирения мятежников», но как только возвращались обратно, власть в буше опять переходила к «солдатам свободы». Газеты даже писали, что Партия освобождения, генеральным секретарем которой был Кэндал, скоро сформирует правительство и официально провозгласит независимость Колонии. Уже сейчас в штаб-квартире Партии освобождения, которая находилась пока в Габероне, разрабатывались планы строительства независимого государства. Поэтому Мангакис и отправился сейчас в Колонию вместе с советским журналистом Николаем Корневым, отцом Жени.

Елена вошла в холл размашистой мальчишеской походкой. Ее короткие светлые волосы были еще влажны после душа. Большие серые глаза лучились, озаряя теплым светом продолговатое лицо с узким подбородком. Полные алые губы радостно улыбались, улыбались ему — Жене.

Но вот девушка увидела Кэндала, брови ее удивленно приподнялись, и Женя понял, что мама Иду ничего не сказала ей о визите командира «солдат свободы». Поэтому и одета девушка была по-домашнему: простая блузка с короткими рукавами, белые шорты, красные тапочки-подошвы.

— Извините, — растерянно улыбнулась она Кэндалу. — Я не знала… что…

Она перевела недоуменный взгляд на Женю, словно спрашивая о причине неожиданного визита.

— Извините меня, мисс, за вторжение… — кротко произнес Кэндал. — Но я хотел бы узнать, когда обещал вернуться ваш отец?

В голосе его не было и следа тревоги, и Женя посмотрел на руководителя партизан с откровенным удивлением.

— Папа обещал вернуться через три недели, — ответила девушка.

— Он получил мое письмо? — как бы между прочим поинтересовался Кэндал.

— Да…

— Ну что ж… — он слегка поклонился Елене. — Еще раз извините за вторжение, мисс. Вы же знаете, у нас с вашим отцом кое-какие дела… Мне пора.

Кэндал пошел к выходу из холла, но у самой двери вдруг остановился.

— Да, чуть не забыл. Вы не знаете, не сохранилось ли случайно у вашего отца письмо, которое он получил от меня?

— Конечно.

Елена проскользнула мимо мамы Иду, стоявшей на ступенях лестницы, которая вела на второй этаж, и через минуту сбежала вниз с листком бумаги в руках.

Кэндал осторожно взял его, мельком просмотрел, потом с подчеркнуто безразличным видом сложил вдвое и сунул в нагрудный карман.

— До свидания…

Он дружески улыбнулся всем по очереди, но ответила ему одна Елена. Дверь за Кэндалом закрылась, во дворе взревел мотор «джипа», и только тут Елена заметила напряженное выражение на лицах Жени и африканки.

— Джин! Мама Иду! Что с вами? — тревожно спросила она.

Мама Иду с сомнением покачала головой:

— Нет, здесь что-то не так. Слыхано ли — из-за листка бумаги врываться в дом ни свет ни заря и без всякого стыда будить молодую леди! — проворчала она.

Женя молчал: что он мог сказать? Что он знал? И вдруг в голову ему пришла неожиданная мысль.

— Мама Иду, — поспешно выпалил он, боясь, что в следующую секунду у него не хватит духа поделиться казавшимся ему самому абсурдным планом. — Это правда, что ваш сын работает в госпитале… в Колонии?

Мама Иду с подозрением прищурилась:

— Ну и что? Один раз я даже ходила туда. Но, клянусь богом грома Шанго, этот путь тяжелее, чем крестный ход Спасителя…

— Не богохульствуй, мама Иду, — попросила Елена. — Ведь ты христианка…

— Когда припрет, всех богов разом вспомнишь, — не сдавалась африканка. — А уж я насмотрелась тогда на святые кресты тугов — как пошли лить они сверху пламя! Ни человека, ни зверя, ни птицы не щадят. Все горит, как в преисподней. А ведь тоже христиане.

Елена испуганно прикрыла ладонью рот.

— Ой да что же ты меня, старую, слушаешь! — заметив это, охнула африканка. — Ты верь в то, чему тебя учили в школе святого Амброзия. Может, те туги и не христиане вовсе. Ведь не могут христиане такого творить, что они делают в Колонии…

— Мама Иду! Послушайте, мне нужно попасть туда. Как можно скорее! — с отчаянной решимостью выпалил Женя.

Мама Иду удивленно посмотрела на него.

— Так вот оно что, — произнесла она вдруг упавшим голосом. — Горе! Горе нам!

Она вцепилась толстыми пальцами в седые, жесткие завитки своей пышной шапки волос и изо всех сил рванула их.

— Мама Иду! — крикнула Елена, с плачем бросаясь в объятия могучей африканки.

Только теперь Женя осознал, как прав был Кэндал, когда старался показать здесь, будто он не видит ничего тревожного в отъезде отца Жени и Безила Мангакиса в Колонию!

Однако мама Иду не могла долго предаваться отчаянию. Усадив всхлипывающую девушку в кресло, она вихрем примчалась из кухни с бутылками кока-колы, ловко открыла их, наполнила стаканы, сунула в руки молодым людям. Затем подхватила свою огромную сумку:

— На завтрак пожарьте яйца. С беконом. Грейпфруты в холодильнике, свежие. Я принесла сегодня с рынка. А обед я приготовлю, когда вернусь. Я скоро…

Если бы утром кто-нибудь сказал Евгению, что вечером вместе с Еленой и мамой Иду ему придется трястись в кузове армейского грузовика, крытого новеньким брезентом, он бы ни за что в это не поверил. Грузовик отчаянно мотало из стороны в сторону. Шофер, знавший дорогу, что называется, на ощупь, не включал фар — они приближались к пограничной зоне, а генерал Кристофер ди Ногейра хорошо платил своим людям за каждый выслеженный и перехваченный грузовик, доставляющий «солдатам свободы» грузы из Боганы.

Под брезентом было душно и темно. На тяжелых занозистых ящиках, которыми был забит весь кузов, тесно сидели взмокшие от жары молчаливые люди: партизаны, возвращающиеся из госпиталя, молодой директор школы с грузом книг, тетрадок, карандашей, агроном, только что получивший свой диплом где-то за границей и теперь ехавший в освобожденные районы… Изредка кто-нибудь щелкал зажигалкой, и тогда неширокий кружок тусклого света вдруг выхватывал из темноты бородатое лицо, полускрытое густой тенью длинного козырька солдатского кепи, руку, сжимающую ствол автомата, или чей-то туго набитый рюкзак.

— Тебе не страшно? — чуть слышно прошептала Елена.

Она сидела так близко к Жене, что он чувствовал тепло ее худенького плеча и боялся пошевелиться, чтобы она не отодвинулась. Рядом раздавался могучий храп мамы Иду. Африканка заснула сразу же, как только грузовик тронулся и она убедилась, что теперь уже никто не помешает им добраться до недалекой границы Колонии…

Да, лишь с атомной энергией мамы Иду можно было за считанные минуты все устроить. Подобно тарану, она пробила себе дорогу в кабинет командующего армией Боганы майора Марио Сампайо и категорически заявила, что никуда не уйдет, пока он не даст ей разрешения на поездку к сыну, доктору Балла, в Колонию, ей и ее племянникам, вернее — племяннице и племяннику. Изложив свое не терпящее отлагательств дело, мама Иду принялась отчитывать командующего за бюрократизм и отрыв от народа и при этом грозно помахивала объемистой сумкой, из которой торчал ствол автомата. Трудно сказать, что сыграло решающую роль — настойчивость сердитой посетительницы или предыдущий разговор с Кэндалом, но уже минут через пять майор Сампайо молча написал на своем личном бланке разрешение активистке Комитета защиты революции, гражданке Иду Балла вместе с племянниками пересечь границу Боганы в пункте Е, поскольку вышеупомянутая гражданка направляется к своему сыну доктору Жоао Балла, сражающемуся в рядах «солдат свободы».

Елена и Евгений уже позавтракали, когда мама Иду торжественно внесла себя в холл виллы Мангакиса.

— Вот!

Она вытащила из просторного кармана пестрого передника аккуратно сложенный листок бумаги.

— Мы едем в Колонию!

— Что?

Женя вскочил с дивана, чуть было не опрокинув низенький столик, за которым они сидели.

— Как что? Едем в Колонию. В полночь за нами пойдет армейский грузовик.

Вид у мамы Иду был абсолютно невозмутимый, будто она объявила о предстоящем загородном пикнике, а не о поездке в страну, где минировалась каждая тропка, где с неба неожиданно сыпались тонны бомб, где шла жестокая война без законов и правил.

Елена растерянно посмотрела на Евгения.

— Это же… опасно!

— Опасно? — мама Иду презрительно прищурилась. — Опасно для тугов. Пусть они час боятся, а мы у себя дома.

…И теперь, когда Елена тихонько спросила, страшно ли ему, Евгений твердо сказал «нет». Между тем в душе его одолевали сомнения: правильно ли они поступили, ввязавшись в опасную авантюру? Ведь никто, кроме мамы Иду, не знает, куда и зачем они едут. Может быть, с письмом Кэндала вышло какое-то недоразумение: в конце-то концов разница между приездом Кэндала и отъездом в Колонию отца и Мангакиса всего один день. И потом — ради чего они с Еленой вдруг так стремительно бросились по следам родителей — лишь потому, что так решила мама Иду? (Женя уже забыл, что это была его идея!).

Расстроившись от этих невеселых мыслей, он тяжело вздохнул. Его настроение, видимо, передалось и Елене, потому что она тоже вздохнула и тревожно прижалась к плечу юноши.

— Мама Иду поможет нам, — все так же чуть слышно прошептала она. — Ты, наверное, думаешь, что мне нужно было бы остаться — дома? — продолжала Елена, немного помолчав. — Что я вам буду только обузой?

— Нет!

Евгений вспомнил, что нечто подобное приходило и ему в голову.

— Честно?

— Конечно…

— Это правда?! Мне всегда противно, когда меня считают беспомощной неженкой…

Грузовик резко остановился. Снаружи под брезент ударили яркие лучи света.

— Выходите!

Пассажиры шумно заворочались и принялись поспешно вылезать.

— Да уберите же ваши чертовы прожектора! — сердито крикнул по-английски «солдат свободы», сидевший рядом с Евгением: ослепленный светом фонарей, он ударился об угол ящика и с проклятиями тер колено.

— А, это ты, Нхай! — узнал его голос кто-то из остановивших грузовик. — А мы думали, что доктора вырезали тебе язык и наконец-то избавили нас от твоего ворчания.

Женя невольно улыбнулся. Значит, он правильно подметил, что у его спутника несносный характер. Ведь не даром же тот всю дорогу чертыхался на каждой колдобине, смешно коверкая английские слова.

— Что раскричались, павианы бесхвостые!.. — Нхай добавил несколько слов на местном диалекте и спрыгнул на землю. Сейчас же послышались громкие шлепки, радостные возгласы.

Евгений торопливо вылез вслед за Нхаем и помог выбраться Елене. Мама Иду тяжело плюхнулась сверху прямо в объятия худенького солдатика, и тот еле удержался на ногах. Все опять засмеялись…

— А это кто?

Яркий луч фонаря уткнулся Евгению прямо в лицо, и он прикрыл рукой глаза.

— И… мисс… Ты кого это к нам привез, Нхай?

Луч света перепрыгнул на лицо старика африканца, украшенное по щекам племенными шрамами. Левый глаз Нхая, перевязанный черной тряпицей, придавал ему зловещий вид театрального пирата. Впечатление еще больше усиливала седая бороденка, редкими кудряшками обрамлявшая лицо.

Единственный глаз старика вызывающе сверкнул:

— Это мать доктора Балла и ее племянники. Да что ты тычешь мне в нос своим фонарем, Нгуэма! У меня на всех здесь бумаги в порядке!

— Старик правильно говорит! — вступила в сражение мама Иду. — Или у черной леди не может быть белых племянников?

Все дружно рассмеялись.

— Что за шум? Вы что, забыли, где находитесь? — раздался из темноты строгий голос.

Хохот разом прекратился.

— Докладываю о прибытии, гражданин майор, — выступил вперед Нхай. — Грузовик, груз и люди по списку в целости и сохранности.

— Хорошо.

— Пассажиров — на контрольный пункт, груз перенести в лодки. Нхай, через час вы должны отплыть, иначе до рассвета не доберетесь до базы. А вас, мадам Балла, вместе с мисс Мангакис и мистером Корневым прошу ко мне…

Это было сказано вежливо, но так властно, что Евгений сразу же решил: путешествию пришел конец. Он уже привык к темноте и видел, как вокруг грузовика засуетились «солдаты свободы», кто-то залез в кузов и принялся сноровисто подавать ящики и тюки, которые поползли по цепочке людей, тянувшейся до самых зарослей, откуда слышался плеск воды.

— Прошу, — вежливо повторил майор и, не оборачиваясь, быстро направился к реке.

Мама Иду вздохнула и, что-то недовольно бормоча себе под нос, тяжело зашагала следом по мокрой и скользкой тропинке.

— Пошли, — уныло позвал Женя.

Елена неуверенно шагнула к нему:

— А что, если они нас не пропустят?

— Пусть только этот майор посмеет!.. — Евгений постарался придать своему голосу решительность, которой, правду говоря, вовсе не испытывал. — У нас ведь есть разрешение командующего!..

— Жаль, что с нами нет Майка. Он бы… — Спохватившись, Елена виновато умолкла, но было уже поздно: Евгений помрачнел.

Опять Майк! Да, Майк сейчас был не здесь, не с Еленой. Но с какой радостью Женя поменялся бы с ним местами — тогда Елена, наверное, тоже думала бы о нем, как она сейчас думает о Майке. А в том, что это так, юноша не сомневался. Ведь и его самого мысли об англичанине не покидали с того самого момента, когда Майк Браун, отпущенный Морисом, капитаном разведки Боганы, медленно побрел через сад в темноту страшной ночи, туда, где грохотали взрывы, трещали выстрелы….

Кто же они теперь? Друзья? Просто старые знакомые? Или, может быть, даже враги?..

Когда-то они вместе учились в школе Святого Амброзия. Отец Брауна, один из богатейших колонистов Боганы, как это ни странно, поощрял дружбу Майка с сыном советского журналиста. И вот… несколько лет спустя Майк врывается на виллу Мангакиса, где были и Корневы, вместе с наемниками «бешеного» Хорста…

…Елена ласково коснулась его руки:

— Прости, Джин… Я не хотела…

— О чем ты?.. Мы еще посмотрим, как это они нас не пустят!..

Мама Иду терпеливо дожидалась их в конце тропинки, где начинался густой кустарник. Его черная стена казалась в эту безлунную ночь бесконечной. Но вот темнота на несколько мгновений расступилась, и в косом треугольнике зыбкого желтого света возникла стройная, невысокая фигура в форме.

— Ну где же вы?

Это был голос майора, а желтый треугольник — вход в небольшую армейскую палатку, замаскированную в прибрежных зарослях.

Мама Иду, Елена и Евгений вошли в палатку, где сразу стало тесно, и майор поспешно опустил полог. На вид ему было лет тридцать. Коротко остриженные курчавые волосы и аккуратная бородка клинышком, нервное лицо, очки в тонкой оправе и пятнистая десантная куртка оставляли двойственное впечатление солдатской суровости и сдержанной мягкости интеллигента. Этот майор кого-то очень напоминал Жене, но кого — он не мог вспомнить.

— Абрахам Баа, — предстал-вился майор. — Комендант пункта Е.

Он коротко поклонился и шагнул в глубь палатки.

— Кто вы такие, я уже знаю, — чуть насмешливо сказал Баа, доставая из дальнего угла за походным столиком изрядно запыленные раскладные стулья. — Прошу!

Он стер пыль носовым платком, расставил стулья и обернулся к путешественникам.

Мама Иду с откровенным недоверием посмотрела на хрупкое сооружение из скрещенных алюминиевых трубок и брезента, презрительно фыркнула и демонстративно уселась на травяной пол.

Майор невозмутимо извинился:

— Прошу прощения, мадам Балла. Если бы вы предупредили нас заранее, мы бы приготовили достойное вас кресло.

Мама Иду опять презрительно фыркнула и отвернулась: вместо своей обычной тактики — ошеломляющего крика — на этот раз она решила придерживаться иной линии поведения.

Евгений незаметно обвел взглядом палатку. Она напоминала скорее складскую контору, чем командный пункт заставы, охраняющей переправу через границу между Боганой и освобожденными зонами Колонии. Вдоль брезентовых стен громоздилось не меньше двух десятков зеленых ящиков разных размеров. С потолка над столиком свешивалась небольшая лампочка без абажура, шнур от которой тянулся к громоздкому черному аккумулятору, который доживал свои последние часы, ибо лампочка светила тусклым желтым светом. Рядом возвышалась внушительная зеленая консоль радиостанции с многочисленными тумблерами, верньерами, цветными глазками и шкалами. Три поставленных вертикально ящика с отбитыми крышками и фанерными юлками были забиты книгами на русском, английском, французском языках. Из некоторых томиков торчали листья или веточки вместо закладок.

Над импровизированным книжным шкафом висел вырезанный из иллюстрированного журнала портрет Ленина. Гипсовый, тонированный под бронзу бюстик Ильича стоял и на столе коменданта, где лежали аккуратные стопки бумаги.

И тут Женя понял, кого ему напоминал майор Баа! Он был похож на Патриса Лумумбу; такое же интеллигентное лицо, такая же бородка, и даже очки в простой проволочной оправе — очки сельского учителя.

Баа, в свою очередь, внимательно изучал гостей…

— Скоро рассвет, — неожиданно произнес он по-русски.

Евгений и Елена вскинули головы.

— …Вы говорите по-русски? — изумился Женя, хотя и видел в шкафу русские книги.

— Я окончил в Москве исторический факультет. — Майор сдвинул за спину тяжелую скрипучую кобуру. — И, между прочим, читал книги вашего отца. Он здорово разбирается в проблемах национально-освободительного движения.

Женя вежливо кивнул: честно говоря, книги отца он считал довольно скучными, но то, что Баа похвалил их, да еще употребил такое русское слово, как «здорово», было, конечно, приятно. Но сейчас он был куда больше озабочен судьбой самого Корнева-старшего, и было не до того, чтобы обсуждать его теоретические взгляды.

— Ваш отец и мистер Мангакис ночевали у меня и переправились через реку позавчера, — любезно пояснил майор. Он кивнул на стопки бумаги на своем столе. — Товарищ Корнев даже просмотрел мои… — Баа было застенчиво умолк, но тут же улыбнулся и продолжил: — …мои работы. Дело в том, что партия поручила мне подготовить учебник по истории. Ведь у наших ребятишек учебники только португальские. Вот меня и засадили здесь, в тылу — сразу и педагог, и пограничник, и интендант. Но… простите, мисс Мангакис говорит по-русски?

— Немного, — ответила по-русски Елена. — И хотела бы знать, когда мы продолжим путь? — она перешла на английский язык. — Мы очень торопимся.

Мама Иду кивнула, поддерживая просьбу девушки.

Лицо майора стало официальным.

— Через полчаса все станет ясно. А пока, прошу извинить, я хотел бы поговорить с мистером Корневым-младшим… наедине.

— У нас нет друг от друга секретов! — Евгений вскочил одновременно с Еленой.

Это прозвучало, пожалуй, слишком театрально, но Баа посмотрел на молодых людей одобрительно.

— И все же я должен говорить только с вами. Таков приказ, полученный мною. Фронт рядом. Не забывайте об этом.

Упрек прозвучал достаточно мягко. Женя принял его и виновато повернулся к Елене. Девушка возмущенно дернула плечом и быстро вышла из палатки. Вслед за ней оскорбленной королевой выплыла мама Иду.

Женя огорченно взглянул на майора и развел руками. Глаза Баа смеялись.

— Ничего, обойдется, — сказал он и повторил, словно оправдываясь: — Но действительно, таков приказ из центра.

— Там… знают, что мы здесь? — этот наивный вопрос вырвался у Жени машинально.

— А вы что — серьезно решили, что проникнете в Колонию никем не замеченными?

— Нет… но…

— Иду Балла, конечно, дама энергичная. Но если бы не уважение к ее сыну, доктору Балла, который работает в освобожденной зоне, ей бы здорово попало за эту авантюру… с «племянниками».

В голосе майора было нечто такое, что приободрило Евгения.

— Так, значит… нас пропустят. Баа откинулся на спинку стула.

— Первый приказ был задержать вас и отправить назад. А второй… Вот о втором-то я и хочу с вами поговорить. Вы должны хорошенько обдумать все, что я вам скажу. Не скрою, в том, что мы вам предлагаем, есть определенный риск, но другого выхода пока нет. — Тон майора был тревожным.

— С отцом… несчастье? — выдохнул Женя. Майор отвел глаза.

— Они прошли через пункт Е позавчера. Человек, который их сопровождает, опытный товарищ, участвует в борьбе уже много лет, сражался в первых партизанских отрядах… Так что не впадайте в панику раньше времени, наберитесь терпения и выслушайте меня…

Генерал Кристофер ди Ногейра немало поездил по свету, но отнюдь не туристом. В молодости он воевал добровольцем в Испании на стороне Франко; был под Сталинградом — наблюдателем при испанской «Голубой дивизии». Потом французский иностранный легион, Мадагаскар, Дьенбьенфу, Алжир…

Война давно стала профессией этого португальского аристократа, причем солдатами были все мужчины из древнего рода ди Ногейры. Может быть, именно поэтому генерал и остался в конце концов последним мужчиной в роду…

— За наше оружие! — Ди Ногейра торжественно поднес к губам бокал дешевого красного вина, которым щедро снабжало гарнизоны Колонии интендантство.

Он подождал, пока выпили остальные, и, взяв под руку Рохо, вышел из мрачноватой столовой коменданта форта. Приотстав на шаг, оба капитана — Браун и Гомеш — последовали за ними.

Последние приказания генерал отдал еще за завтраком и сейчас намеревался покинуть форт. Два вертолета из трех, на которых прилетели сюда командос Майка Брауна, не пострадали во время ночного боя, если не считать пулевых пробоин.

Перед тем как подняться на борт вертолета, генерал прошел вместе со всеми в соседний блокгауз. В его прохладном полумраке священник-африканец монотонно читал отходную над телами убитых солдат, которые были уложены ровными рядами на бетонном полу и покрыты выцветшими маскировочными накидками. Тело лейтенанта Телиша покоилось на низкой походной кровати. У изголовья, на полу, быстро оплывала тоненькая стеариновая свечка.

Четырнадцать душ отпевалось сегодня в форте № 7.

Все сняли береты и опустились на колени, набожно шепча молитву, но молиться Майк не смог. «Как господь допустил все это? — подумал он. — Почему? Ради чего? Ради белых крестов Лузитании?» И, словно отголосок своих мыслей, он вдруг услышал позади себя надрывный шепот коменданта:

— Во имя чего все это, всевышний? Во имя чего?

Майк обернулся. Капитан Гомеш стоял на коленях с закрытыми глазами, лицо его было искажено мукой. Генерал и Фрэнк Рохо тоже услышали возглас коменданта. Охотник презрительно пожал плечами. Лицо ди Ногейры оставалось бесстрастным.

Генерал резко встал, тщательно отряхнул колени, надел свой черный берет и покинул душный блокгауз. Вертолеты были почти готовы к отлету: в них как раз кончали грузить раненых. Вокруг стояли командос Майка. Кто-то заметил приближающееся начальство и громко подал команду, толпа медленно расступилась.

Не глядя по сторонам, ди Ногейра быстро прошел по образовавшемуся коридору. У вертолета он круто обернулся. Высоко вскинув голову, он скользнул взглядом по солдатским лицам:

— Это война! — неожиданно рявкнул он. — Война во имя нашей родины!

Солдаты хмуро молчали.

— Счастливо, Крис! — Фрэнк Рохо протянул генералу свою широкую ладонь. — Не беспокойся, все будет о'кэй!

Генерал вложил ему в ладонь свои сухие пальцы и перевел взгляд на Майка.

— Мой мальчик, — тихо сказал он. — Это война… Это наша профессия, и мы должны быть готовы умереть.

Он поднес свою костлявую руку к засаленному черному берету и улыбнулся. Монокль холодно блеснул в его глазу, словно стекляшка в глазнице черепа. И Майку вдруг показалось, что перед ним не губернатор Колонии — генерал Кристофер ди Ногейра, а сама смерть.

Вертолет тяжело оторвался от земли, на секунду завис над взлетной площадкой, потом пошел вверх и вбок, чуть не задевая шасси плоские крыши блокгаузов. Вторая машина поднялась почти сразу же за первой, уже над бушем обошла вертолет генерала и пошла впереди.

Фрэнк Рохо оторвал взгляд от быстро уменьшающихся «алуэтов».

— Обычно они бьют по первой машине, — сказал он, ни к кому не обращаясь.

Капитан Гомеш захрипел и сразу же схватился за грудь: долго сдерживаемый кашель вырвался наружу, громкий, хриплый. Серые губы судорожно хватали липкий тропический воздух, смешанный с поднятой вертолетами пылью.

Майк кинулся к Гомешу, подхватил под мышки его удивительно легкое тело, беспомощно оглянулся. К ним уже бежала Мелинда, шаркая тяжелыми ногами в красной пыли. Она поддержала теряющего сознание мужа, подняла взгляд на Майка, и в ее угольно-черных глазах он прочел откровенную ненависть.

С другой стороны Гомеша осторожно взял под руку невесть откуда взявшийся священник-африканец. Он подобрал полы своей когда-то лиловой рясы, заткнул их за грубый веревочный пояс и, мелко семеня тощими старческими ногами, повел больного вместе с Мелиндой к комендантскому дому.

Только сейчас Майк заметил, что священник был бос.

— Мой мальчик, ты пока ничего не знаешь об операции, которую нам с тобой предстоит провести… — Фрэнк Рохо пристальным взглядом провожал странную группу: португальского офицера, заботливо поддерживаемого африканкой и африканцем. — Как и мой друг Крис ди Ногейра, я не удивлюсь, если мятежникам известно все, что происходит в форте, — продолжал он хмуро. — Капитан Гомеш, кажется, действительно верит, что из этих черных могут получиться полноценные граждане Португалии…

Майка покоробило от этих слов.

— Но ведь ваши «десперадос» … — начал было он.

— Ты хочешь сказать, что я тоже делю с ними хлеб и опасности? — скривил губы охотник. — Я — совсем другое дело, мой мальчик. Но что же мы стоим здесь, на солнцепеке?

Майк обернулся в сторону комендантского дома. Гомеша уже не было видно.

— Да не туда. Там слишком много ушей, а нам с тобою есть что обсудить! Пойдем-ка…

Фрэнк Рохо положил руку на плечо Майка и легонько подтолкнул его в сторону блокгауза, где лежали тела убитых солдат.

— Но ведь там… — Майку совсем не хотелось возвращаться во влажную духоту этой бетонной покойницкой.

— Зато мертвые не интересуются делами живых, — спокойно возразил охотник.

Они вошли в полумрак блокгауза, разрезанный на ровные доли неширокими полосами белого тропического солнца, врывавшегося сюда сквозь окна-бойницы. Свеча в изголовье Телиша уже оплыла и погасла, крохотный фитилек тлел красной точкой в застывающей лужице стеарина.

— Так о чем же вы хотели поговорить со мною, мистер Рохо? — начал он официальным тоном, чтобы напомнить, что он командир отряда командос, прибывших в форт со специальной миссией, и заслуживает обращения как с равным.

Рохо понял это и тут же сменил тон.

— Если не ошибаюсь, капитан Браун, командующий не оставил вам никаких инструкций… — Охотник остался стоять в дверях, прислонившись к притолоке, наблюдая, что делается снаружи. — Так вот, генерал поручил передать вам следующее. И только на словах…

— Мне все равно, какого цвета кошка — белая или черная, лишь бы она хорошо ловила мышей. — Довольный удачной фразой, Фрэнк Рохо улыбнулся в свою густую бороду и протянул Брауну колпачок от термоса:

— Пейте, капитан, это подкрепляет.

Майк подозрительно взял чашку из зеленой пластмассы, поднес ее к носу, понюхал.

Рохо опять улыбнулся:

— Пейте, это чай. Днем ни я, ни мои люди — не употребляем спиртного и не курим. В отряде такой закон. Если его нарушают, я предупреждаю только раз. На второй раз я стреляю.

Майк пожал плечами, изображая безразличие: плевать ему на все эти красочные легенды о подвигах Великого Рохо, человека, который одним ударом ладони перебивал шею антилопы импала и ходил на леопарда с голыми руками. Он, Майк, тоже кое-чего стоит!

Теперь ему и в самом деле казалось, что месяц назад, там, на вилле Мангакиса, после высадки десанта, он пережил нечто такое, что доводится испытать далеко не каждому и чем он может гордиться.

Он думал об этом весь сегодняшний день, с того самого момента, когда за час до рассвета они тайком выступили из форта № 7 на выполнение «особого задания», которое доверил ему сам генерал ди Ногейра, да еще вызвал на помощь Фрэнка Рохо с его «отчаянными».

…Охотник разбудил его в четыре часа утра.

— Тихо, — строго предупредил он. — Ради бога не шумите.

Майк спал не раздеваясь. Он неохотно вылез из гамака, висевшего, как и в прошлую ночь, на крыше комендантского дома, помотал головой, пытаясь прогнать тупую боль в затылке.

— Пошли! — Рохо решительно потянул капитана к краю плоской крыши. Там белел толстый канат, одним концом он был прикручен к флагштоку, другим уходил вниз.

Командир «отчаянных» первым перелез через бетонный парапет, ухватился за канат и легко скользнул вниз. Майк последовал его примеру и… чуть не закричал от неожиданной боли: ладони обожгло словно раскаленным утюгом…

— Быстро! — в тоне охотника прозвучал приказ. Пригибаясь, он побежал к полуоткрытым воротам форта. Трое часовых с автоматами наизготовку напряженно всматривались в темноту снаружи. Они молча пропустили Рохо и Брауна, и сейчас же ворота закрылись.

— А теперь, капитан, прошу вас кое-что запомнить, — Рохо внезапно остановился и повернулся ко все еще полусонному Майку. — Первое. Держаться друг от друга на расстоянии в десять ярдов. Понятно?

Майк хотел было с негодованием указать охотнику на недопустимость подобного тона: ведь он, капитан Браун, и сам…

— Второе. Если увидите, что я схвачен и мне не выкарабкаться, не задумываясь, стреляйте в меня! — не давая ему опомниться, продолжал Рохо. — Я не хочу умереть, но еще меньше я хочу попасть к ним в руки живым.

При слове «к ним» он кивнул в темноту буша.

— Ладно, — пораженный последней фразой, буркнул Майк, невольно смягчаясь: да, Фрэнк Рохо был действительно великим человеком!

Охотник поднес ладони к губам: в предрассветной тишине отчетливо застрекотала цикада. Впереди громко отозвалась другая. Рохо протяжно втянул ноздрями воздух, затем коснулся пальцем кончика своего крупного носа.

— Запомните этот знак, капитан. Это значит, что я чувствую их запах. В буше не говорят лишних слов. А теперь покажите, умеете ли вы ходить.

Майк послушно пошел вперед так, как учил его отец, с которым он частенько охотился: быстро и бесшумно.

— Молодец! — донеслось вдруг спереди: Майк даже не заметил, как охотник обогнал его, проскользнув где-то рядом.

Впереди опять громко зазвенела цикада. Рохо сейчас же ответил на сигнал.

— До рассвета мы должны уйти подальше от форта, — твердо сказал он. — Поторапливайтесь! Мои парни ждут нас…

Спустя четыре часа на первом привале, который разрешил неутомимый Рохо своей «Огненной колонне», они, двое белых, лежали на маленькой тенистой поляне, крохотном пятачке в мрачной чаще буша, и пили чай по-английски — с молоком, правда, со сгущенным.

«Десперадос» так ни разу и не появились, как ни высматривал их Майк все эти четыре часа быстрого шага, почти бега, по еле заметным звериным тропам. Лишь иногда он замечал сломанную ветку, да порой в стороне или впереди перекликались какие-то лесные птицы. Впрочем, возможно, виной всему была бешеная гонка в душном, гнилом буше, когда все силы уходили на то, чтобы не отстать от Рохо…

Теперь, когда они расположились на поляне, которая каким-то чудом, известным одному Рохо, оказалась рядом с тропой, Майк наконец смог по-настоящему отдышаться, и первое, что он сказал, было:

— Я понимаю, Фрэнк, почему вы отказались от моих командос. Белым такого темпа не выдержать.

Рохо покачал головой:

— Мы с вами белые.

— Но мы родились в Африке! — горячо возразил Майк и лукаво прищурился. — Кстати, мне показалось, что вы осуждаете капитана Гомеша за его близость с черными?

Тогда-то Рохо и произнес свой афоризм, который Майк потом вспоминал не раз: «Мне все равно, какого цвета кошка — белая или черная, лишь бы она хорошо ловила мышей».

— И все же почему мои командос вас не устраивают? — Майк сделал упор на слове «мои».

Лицо Рохо стало жестким:

— Я привык быть уверенным в исходе дела, за которое берусь.

— Значит, португальцы менее надежны, чем ваши «отчаянные»? Но почему? — настаивал Майк, хотя чувствовал, что это неприятно охотнику.

Фрэнк сорвал ярко-зеленую травинку, перекусил ее белыми крупными зубами. Одна половинка упала и запуталась в его густой бороде.

— Я не верю в португальцев, — наконец выдавил из себя Рохо и холодно посмотрел Манку в глаза. — Им не за что здесь воевать.

— А вы? За что воюете вы? — Майк даже подался вперед: что ответит Великий Охотник?! Рохо помолчал, словно собираясь с мыслями.

— Я всю жизнь охотился на зверей. Когда-то это была честная игра: человек с копьем и, скажем, лев имеют примерно одинаковые шансы. Позднее она превратилась в спорт, приносящий деньги. Но когда люди вооружаются автоматическими винтовками и бьют зверей разрывными пулями, не выходя из автомобиля, это уже нечестно. Тогда лучше уж охотиться на себе подобных. Это тоже и спорт, и деньги… А от ваших солдат-португальцев я отказался потому, что мы отправились не на парад, а на серьезное дело. К тому же мятежники не сразу будут оповещены из форта, что мы ушли в рейд.

— Из форта? — удивленно переспросил Майк. — Значит… там есть предатель?

Охотник поморщился:

— Вы мыслите устаревшими категориями, капитан. В современной войне есть разведчики, а не предатели. Это такие же солдаты, как мы, только по ту сторону фронта. Просто тому их человеку в форте не повезло: туги имеют своих людей в штабе Кэндала, и его засекли. Тише!

Кусты близ тропы бесшумно раздвинулись, и на поляну скользнул африканец в пятнистой форме, с автоматом. Он небрежно подбросил пальцы к длинному и узкому козырьку матерчатой шапочки и быстро затараторил что-то на местном диалекте.

Выслушав его, Рохо помрачнел и задумался. Потом бросил несколько резких фраз. Африканец кивнул, опять небрежно козырнул и исчез так же бесшумно, как и появился.

— Что-нибудь случилось? — встревожился Майк.

— Неподалеку небольшая деревня. Жители заметили нас, — безразлично ответил командир «десперадос».

— И что же теперь? — Рохо пожал плечами:

— «Десперадос» знают, что надо делать в таком случае…

Сын мамы Иду, доктор Балла, хорошо говорил по-русски. Это был крупный мужчина с наметившимся брюшком и тяжелыми мускулистыми руками, его иссиня-черная кожа резко контрастировала со снежной белизной новенького халата, а уверенная манера держаться, громоподобный голос и широченная улыбка, обнажавшая ослепительно белые крупные зубы, сразу внушала доверие.

— Ну-с, молодой человек, — сказал он по-русски Евгению (так и сказал, как доктор чеховских времен, — «ну-с»). — Так кто же кого втравил в эту авантюру? Вы маменьку или она вас?

Большие прищуренные глаза его весело блестели, на округлых пористых щеках при улыбке появлялись ямочки.

Гостей доктор Балла принимал в своем кабинете — просторной хижине, построенной из пальмовых ветвей. Ящики из-под снарядов базукя заменяли и стол, и стулья, и книжные шкафы. Зато сверкающий никелем и стеклом, госпитальный шкафчик, словно музейные сокровища, демонстрировал аккуратно разложенные на полках медицинские инструменты.

Мама Иду заговорила на местном диалекте, непонятном ни Евгению, ни Елене. Она стояла посреди кабинета, уперев толстые руки в крутые бока, и что-то громко и возмущенно доказывала улыбающемуся сыну.

Неожиданно доктор Балла поднял руку.

— Хорошо, мама, — сказал он по-английски. — Я, конечно, рад видеть и тебя, и твою воспитанницу, и этого молодого человека. Но давайте все-таки разберемся по порядку — что это вы вдруг подхватились и помчались в наши края? Спасать Корнева и Мангакиса? Это же смешно — что можете сделать вы здесь, в буше? И потом, кто вам сказал, что с ними что-нибудь случилось?

Доктор потер свой тяжелый подбородок. Глаза его стали серьезными.

— Они ушли от нас вчера утром. С ними был товарищ из центра. У нас не принято расспрашивать о заданиях, и мне трудно сразу сказать, где они сейчас, но я… — Доктор оборвал фразу и прислушался, поднес палец к толстым губам, давая знак помолчать.

И в наступившей тишине все услышали легкое, далекое жужжание. Оно то исчезало, то появлялось вновь. Потом стало нарастать.

— «Дорнье», — устало вздохнул доктор. — Они знают, что наш госпиталь где-то здесь, и бомбят по квадратам… Сейчас начнут…

И в этот миг откуда-то издалека донесся глухой раскат взрыва. Затем второй, третий… Взрывы постепенно приближались. Когда Евгений насчитал про себя: «Двадцать!» — все стихло. Лишь самолет жужжал где-то совсем рядом.

Потом затрещали короткие, злые, как укусы осы, очереди.

— Это… наши? — с волнением спросил Евгений.

Ему было не по себе. Мама Иду, сидевшая рядом с Еленой на длинном ящике, покрытом тростниковой циновкой, обняла притихшую девушку, словно старалась прикрыть ее своим могучим телом, и метала яростные взгляды в потолок хижины.

Доктор Балла отрицательно покачал головой.

— Когда-то местные жители просили нас привезти большую сеть и растянуть ее в небе, чтобы железные птицы с белыми крестами не могли лить на них напалм. Теперь у нас есть ракеты, но мы не хотим выдать расположение госпиталя. Ведь этот госпиталь — базовый, мы делаем здесь довольно сложные операции.

У входа в хижину выросла фигура человека в шортах.

— Товарищ доктор, — сказал он и поднес ладонь к шлему, — поступают раненые.

Доктор Балла поспешно встал, потом обернулся:

— А вам, дорогие гости, придется посидеть здесь; набраться терпения и подождать, пока я не вернусь… Я распоряжусь, чтобы вас накормили… Книги и журналы в вашем распоряжении…

Он поклонился и вышел, провожаемый восхищенным взглядом мамы Иду.

На время воцарилось молчание: каждый был занят своими мыслями…

«…Тогда, на переправе, майор Баа вел с Евгением разговор — прямой и откровенный: да, враги сумели заманить в ловушку его отца и Мангакиса. Но в форт № 7 их еще не доставили. Поэтому всем отрядам 7-й зоны приказано во что бы то ни стало блокировать подходы к форту. Подумав, Баа добавил: „Мы были бы обязаны вернуть вас и не подвергать опасностям. Но вы можете помочь нам…“

Он сказал деликатно „нам“, а не „вашему“ отцу, и Женя поспешно, словно боясь, что майор передумает, кивнул в знак полного согласия.

— О вас будет знать весь буш, — продолжал Баа. — Мы позаботимся, чтобы об этом знал и Фрэнк Рохо. Этот человек опытен и осторожен, и все же он может не устоять перед такой… приманкой…»

…Елена посмотрела на Евгения, упрямо и недоверчиво покачала головой.

— Ты не знаешь, что с ними?!. Неправда, Джин — ты все прекрасно знаешь. Недаром майор на переправе о чем-то с тобой так долго говорил…

— Если хочешь — я повторю все снова. В который раз… Майор сказал мне, что они живы… И это главное… Он даже не назвал места, где они сейчас находятся, — видимо, это… секрет! И еще он говорил, что уж если мы решили навестить доктора Балла — нас пустят в лесной госпиталь… для поднятия боевого духа раненых…

— Значит, наше путешествие окончено?! — голос Елены дрогнул.

— Не знаю, возможно, что и так…

Путешествие… Это путешествие запомнится ему на всю жизнь…

Сначала они погрузились в длинную, выдолбленную из цельного ствола пирогу, скрытую нависшими над водой манграми. Лодка сидела в черной вонючей воде почти по самые борта. А полуголые люди бесшумно все подносили и подносили новую кладь. Потом они стали грузить другие лодки, вытянувшиеся цепочкой впереди. Безмолвные фигуры, как тени, скользили мимо, с тюками и ящиками на головах.

И вдруг, будто по невидимому сигналу, караван неслышно тронулся в путь. Четверо гребцов ловко орудовали короткими, широкими веслами. Они вонзали их без всплеска в речную гладь — и тяжелая лодка легкими рывками скользила по реке, словно жук-плавунец.

Ночь была безлунной, и сидящий впереди Елены и Евгения одноглазый Нхай ворчал, что из-за этих проклятых тугов нельзя даже чиркнуть спичкой — огонек заметят «с самого дальнего неба».

Майор поручил ему сопровождать маму Иду и «ее племянников» до базового госпиталя, и Нхай, возвращавшийся в свой отряд, действовавший в районе форта № 7, был недоволен вынужденной задержкой. Ему, опытному проводнику, уже не раз приходилось водить иностранных гостей по узким, еле приметным тропинкам буша, где в любой момент можно было напороться на мину — партизанскую или поставленную патрулем тугов: минная война была в самом разгаре…

Нхай был откровенно удивлен тем, что его спутники оказались легки на ногу. Даже грузная мама Иду неслась за ним, не отставая, пыхтя, как разъяренный носорог. Проводник было пошутил, что ее можно использовать для прокладки дорог в буше — за что сейчас же получил такой удар в спину, что пролетел вперед шагов пять, почти не касаясь земли.

— Вот и помогай таким, — обиделся старый солдат.

В ответ мама Иду обозвала его дикарем, не умеющим обращаться с леди.

Нхай хотел было возразить, что когда он служил в армии тугов и бывал в их стране, он был знаком с сеньорами и даже с сеньоритами почище этой зазнавшейся толстухи, но не рискнул: он уже побаивался маму Иду.

Старый солдат знал, что в буше у каждого, кто хотел выгнать тугов, было свое задание, а у этой толстухи задание, должно быть, очень важное, если с нею идут двое белых, если ее принимал сам «камарад коман-данте» и если именно ему, Нхаю, было поручено их сопровождать.

Мадам Балла и ее спутники шли с небольшими рюкзаками, не то что сам Нхай, тащивший за спиной целую гору разного добра. И все же им было трудно — солдат видел, как пот заливает их лица, как ноги с трудом вырываются из вязкого красного латерита и кустарник цепляется за одежду. Но медленнее идти было нельзя — туги наверняка уже знают о том, что из Боганы идет колонна с грузом.

Евгений понимал опасения старика. Ему казалось, что буш, словно огромное живое существо, внимательно следит за каждым их шагом, что крик незнакомой птицы — чей-то таинственный сигнал, а внезапная возня в ветвях — не переселение стаи зеленых мартышек, а оплошность вражеского наблюдателя…

Они доставили в госпиталь медикаменты, и неизвестно чему больше был рад доктор Балла — появлению матери или принесенному ею грузу.

Но никто, даже Евгений, не знал, что Нхай принес доктору Балла письмо, тщательно прикрученное к гранате, чтобы в случае нападения оно не попало к врагу.

И доктор Балла, прежде чем пригласить гостей в свой лесной кабинет, прочел его, отойдя в сторонку, задумчиво покачал головой, потом подозвал Нхая. Тот внимательно выслушал его, кивнул — и через минуту, взвалив на тощую спину свой огромный рюкзак, исчез в чаще…

Майк быстро и бесшумно шел по еле заметной тропке, окруженный со всех сторон плотной зеленой стеной, не видя никого и в то же время зная, что с полсотни вооруженных людей скользят сквозь чащу справа и слева, впереди и позади него.

Буш молчал, в чаще не было слышно даже птиц. Иногда гигантские стволы деревьев, покрытые гладкой сероватой корой, перегораживали топкую тропку, порой приходилось перепрыгивать полоски черной воды, еле видной сквозь ярко-зеленую осоку. Воздух был неподвижен и затхл, напоен запахом гниющих листьев и сырой земли, и Майку вспомнился блокгауз, в котором лежали аккуратным рядком тела убитых командос. Вспомнилось, как Фрэнк Рохо рассказал ему о задачах этой операции, которую поручил им генерал. Цель ее была проста и даже гуманна.

«Под белым крестом Лузитании» — так нарек операцию старый ди Ногейра. От этого веяло средневековьем, романтикой, хотя и вызвало снисходительную усмешку бородатого Рохо…

Чаща наконец расступилась, ч на залитой солнцем поляне Майк увидел Великого Охотника, замершего, словно собака в стойке.

Рохо молча дотронулся указательным пальцем до кончика своего крупного прямого носа и кивнул Майку. Юноша втянул воздух — откуда-то пахло дымом… Командир «Огненной колонны» коснулся пальцем правого уха, и Майк, которого охотник уже обучил нехитрой сигнализации, сделал шаг вправо. Рохо кивнул, тоже шагнул направо и исчез в густой слоновой траве.

Майк шел за ним по проложенной охотником тропке, след в след. Жесткие стебли били его по лицу, опутывали ноги, неслышно ломались под тяжелыми солдатскими ботинками.

Так они шли минут пять — и вдруг Майк чуть не наткнулся на Рохо, левой рукой придерживающего высокие желтые стебли, а правую предостерегающе вытянувшего назад. Из-за раздвинутой травы была видна просторная поляна, на которой в беспорядке стояли круглые глиняные хижины с высокими конусами тростниковых крыш.

Стоял жаркий африканский полдень, и деревня словно вымерла.

Рядом с одной из хижин, у входа, завешанного циновкой, тлели угли. Дымок стлался по земле и тянулся к зарослям. Тощая желтая собака, высунув лиловый язык, подошла к деревянной ступе, лениво обнюхала ее и поплелась в кусты. Все дышало миром, ленивая дремота царила в крохотной лесной деревушке.

Рохо оглянулся на Майка, словно для того, чтобы удостовериться — здесь ли он, потом сложил ладони рупором и прокричал петухом.

И в тот же миг из глухого, сонного буша к безмолвным хижинам метнулись пятнистые фигуры «десперадос». Их автоматы были закинуты за спины, в руках блестели длинные и тонкие ножи. Они бесшумно проскользнули в хижины, и Майк услышал приглушенный шум борьбы, короткие стоны, сдавленные, полные предсмертного ужаса вскрики.

Рохо кивнул Майку и решительно вышел из зарослей, настороженно остановился на краю поляны, вглядываясь в сторону хижин, где шла беспощадная резня. Свой автомат с круглым диском он держал наготове.

Вскоре возбужденные «десперадос» начали выходить из хижин. Они вырывали пучки желтого, сухого тростника и деловито вытирали свои длинные ножи. И только сейчас до Майка дошел смысл случившегося: «отчаянные» Франка Рохо вырезали обитателей маленькой деревни… Он побледнел. Рохо с интересом наблюдал за ним. Майк сглотнул комок и, широко раскрыв рот, втянул воздух всей грудью.

— В первый раз мне тоже было страшно, — спокойно заметил Рохо, не сводя с него взгляда. — Но на войне нет выбора, капитан! Если бы мы не уничтожили их, мятежники тут же узнали бы о нашем продвижении. Эти люди — прирожденные следопыты, и от них не укрылась бы ни одна примятая травинка.

Майк не ответил — он был не в силах сказать ни слова.

Один из «десперадос» приблизился и стал в почтительном отдалении. Это был невысокий плотный человек с маленькими быстрыми глазками и широким приплюснутым носом. На щеках у него было по три насечки. Рукава десантной куртки закатаны по локоть, автомат он небрежно держал за ствол. На груди висел талисман: высохшая лапка мартышки.

— Это Инносенсио, — кивнул на него Рохо. — Дезертир. Попади он противнику — будет расстрелян на месте…

Наемник подошел ближе.

— Все в порядке, хозяин, — сказал он, криво улыбнувшись.

«Отчаянные» тем временем срывали длинные сухие стебли слоновой травы и скручивали их в толстые жгуты.

Увидев это, Рохо обернулся к Инносенсио.

— Хижины сожжете на обратном пути.

Наемник равнодушно кивнул, затем что-то крикнул на местном языке «отчаянным»: некоторые из них уже зажгли свои травяные жгуты и собирались подпалить тростниковые крыши. Услышав приказ, «десперадос» поспешно принялись затаптывать огонь — и Майк подумал, что эти убийцы смертельно боятся Фрэнка Рохо.

— Из хижин ничего не брать, — жестко приказал охотник и пояснил Майку: — Если противник до нашего возвращения побывает здесь, это на некоторое время собьет его с толку — обычно я разрешаю парням забирать все, что им понравится. Мы не настолько богаты, чтобы зря уничтожать добро!

Майк непроизвольно покачал головой — «добро»?!

Ему приходилось бывать в таких лесных деревушках. Несколько кур, тростниковые циновки да миски и кувшины, сделанные из сушеных калебасов, — вот и все «добро», которым обладали их обитатели.

Они из года в год выращивали рис в болотистых низинах, яме — там, где посуше, да охотились с длинными кремневыми самопалами, сделанными местными кузнецами, на мелкую живность.

Рохо будто прочел мысли Майка.

— Напрасно вы думаете, капитан, что эти люди ничего не имеют. У мятежников есть магазины, где на рис или яме можно выменять даже транзисторы, не говоря уж об одеялах, тканях, посуде. Мои парни, к сожалению, получают эти товары из вторых рук.

— А почему бы вам не атаковать такой магазин? — не выдержал Майк. В его голосе был нескрываемый вызов.

Но Рохо словно не понял этого.

— Магазины и склады находятся на главных базах. Атаковать такую базу не осмеливаются даже португальцы, хотя расположение ее и бывает известно.

— И все же, мистер Рохо, то что сделали сейчас ваши «отчаянные», — бесчеловечно, — упрямо продолжал Майк: спокойствие охотника выводило его из себя. — Я доложу об этом генералу ди Ногейра, как только мы вернемся!

Фрэнк Рохо взглянул на него с сожалением и прищурился.

— Браво, капитан! Когда вернемся… Но ведь мы с вами не на пикнике, и кто может гарантировать, что генерал получит возможность увидеть кого-либо из нас!.. Нет, я не угрожаю, — добавил он, видя, как вспыхнуло гневом лицо Майка. — Просто рассуждаю вслух. А насчет вашего доклада… — Он вздохнул. — Генерал ди Ногейра даже не сможет объявить мне какое-нибудь порицание. В конце концов, я не военный и всякие там Женевские конвенции о ведении войны и обращении с гражданским населением на меня не распространяются. И вообще, спор о том, что лучше: сначала умиротворять мятежников, а потом строить для них школы и больницы, или наоборот — строить все это и тем самым умиротворять, все равно что спор о том, что было раньше курица или яйцо… Ну да ладно, — усмехнулся Рохо. — А теперь в путь. Завтра к вечеру мы должны вернуться в форт — и не с пустыми…

Внезапно Майк изо всех сил толкнул охотника в плечо. Массивная фигура Рохо качнулась в сторону, и его удивленный возглас потонул в страшном грохоте.

Из зарослей слоновой травы вырвался огненный смерч, и, ударив охотника в бедро, сбил его с ног. Второй смерч пронесся над головой пригнувшегося Майка и разнес грудь Инносенсио. Рохо грохнулся на землю, но тут же ловко, по-кошачьи, перевернулся на бок, одновременно посылая из автомата очередь за очередью. Майк спас Рохо инстинктивно: ему до сих пор все еще казалось, что он видит, как заросли медленно раздвигаются, и из желтой травы вглядывается в них широкий черный раструб ружья.

— Дьявол! — Отбросив автомат, Рохо двумя руками рвал правую штанину. Клочья плотной ткани тлели, пахло паленым мясом. — Да помогите же мне, черт возьми! — крикнул он не решающемуся оторваться от земли Майку. — Больше стрелять там некому!

Майк встал, все еще недоверчиво оглядываясь на заросли. «Десперадос» были уже там. Они возбужденно разговаривали, рассматривая что-то, потом вдруг рассеялись в разных направлениях. Их движение можно было определить лишь по колышущейся траве.

Двое подбежали к лежащему на спине Инносенсио и растерянно опустились рядом с ним на корточки. Еще двое поспешили к чертыхающемуся Рохо, но Майк уже помог охотнику разрезать грязную штанину и теперь осторожно отрывал от почерневшей кожи обугленные лоскутки ткани. Вид раны был ужасен, это было кровавое месиво, в которое выстрел вогнал клочья одежды.

Рохо не стонал. Он отстегнул от пояса пузатую флягу, поднес ее к побледневшим губам и долго-долго пил.

Потом протянул флягу Майку.

— Черт с ними, с правилами. Выпейте, капитан. Вам виски, кажется, нужнее, чем мне…

Майк сделал несколько глотков. Охотник тем временем, морщась и кусая губы, ощупывал свою ногу. Потом он слегка пошевелил ею, застонал, но нашел в себе силы улыбнуться:

— Если кость и задета, то чуть-чуть… Эти самодельные пули не пробивают даже задницы. Только бы не было заражения!

Он достал из заднего кармана плоскую металлическую коробку, извлек из нее шприц с какой-то жидкостью и всадил его себе прямо в рану. Глаза его закрылись от боли. Затем он отшвырнул пустой шприц. Открыл небольшой флакончик, смочил взятый из той же коробки тампон и принялся протирать рану.

— А вы, капитан, идите-ка посмотрите, в чем там дело… — вдруг неожиданно резко сказал он.

Майк понял, что Великий Охотник не хочет, чтобы он, Майк, видел его корчащимся от боли — таким прославленного Фрэнка Рохо не должен был видеть никто, а африканцы… Их Рохо в счет не брал.

Майк молча кивнул и пошел в заросли, вернее, туда, где еще недавно стояла стена золотой травы. Теперь она была вытоптана, и на желтом ковре лежали два мертвых африканца. Рядом валялись длинноствольные самопалы с прикладами, украшенными резьбой, и воронкообразными стволами. Убитые были почти мальчишки. Их охотничьи сумки, распотрошенные «отчаянными», лежали поодаль.

Сколько времени понадобилось этим юношам, чтобы неслышно подкрасться к «отчаянным», понять, что произошло в деревне, и принять решение — отомстить?!

Майк попытался представить себе, как они слушают разговор его и Рохо, как выбирают, кому в кого целить, как засыпают в стволы порох, закладывают круглые свинцовые пули и забивают пыжи…

Когда Майк вернулся на поляну, наемники уже перевязали Рохо и отвели к хижине, у стены которой он и прислонился, обхватив плечо одного из «отчаянных».

— Они — из этой деревни, — встретил он Майка. — Идиоты! Впрочем, эти люди не знают, что такое настоящая жизнь, потому-то так легко и умирают. Право же, порою я им даже завидую…

— Мы вернемся в форт? — Майк кивнул на бинты вокруг правой ноги Рохо.

— Нет. Мы идем дальше…

— Бэзил, вы только посмотрите, как это выразительно!

Корнев держал в руках небольшую фигурку из черного дерева: женщина обратила лицо к небу и широко открыла рот, словно в раздирающем душу крике. Грудь ее была обнажена, руки, прижатые к животу, стискивали калебас. В скульптуре не было ничего лишнего, резец прошелся по материалу скупо и точно.

Рядом, у круглой хижины, сидел старик, молчаливый, с клочками седых волос на большой, тяжелой голове и, не обращая внимания на Корнева и Мангакиса, остановившихся рядом, шлифовал эбеновую маску.

— А посмотрите-ка сюда…

Мангакис коснулся плеча Корнева и кивнул в сторону соседней хижины: там работала целая семья.

Грубые, корявые куски черного дерева валялись поодаль. Мальчишка лет двенадцати, в одной лишь набедренной повязке, тяжелым мачете обрубал остатки сучков. Почти рядом, сидя на земле, работал его отец. Острым, похожим на маленькую кирку инструментом, он сильными, но осторожными ударами снимал с продолговатого бруска негнущиеся, толстые стружки, и прямо на глазах из корявой чурки вытягивался легкий корпус пироги.

Старейшина семьи, сухонький старик в одних шортах, сидя на корточках, колдовал тонким и острым ножом над маленькими фигурками гребцов. Горка крокодильих зубов лежала перед ним на аккуратно расстеленной тряпице, здесь же — несколько уже готовых фигурок с неширокими отверстиями в стиснутых кулачках. В эти отверстия старик вставлял сделанные из эбони копья, весла, длинноствольные ружья.

Две уже готовые полуметровые пироги с командами гребцов и охотниками стояли на чурбаке того же черного дерева. Их полированные бока светились золотым отблеском солнечных лучей.

— Если организовать дело широко, страна будет получать за это валюту, — задумчиво сказал Мангакис и обернулся к Корневу — За два дня мы с вами. Никос, побывали в семи кооперативах, но все это, что называется, пищевая и туристская промышленность. Рис, яме, ткачество, резьба по эбони и махагони… Единственная надежда на бокситы. Правда, в том районе нам еще только предстоит побывать…

— Вы знаете, как я вам благодарен. Вытащить меня в такое путешествие… Даже не верится, что я оторвался от моего стола.

— Скажите спасибо Кэндалу… Мне, к сожалению, пока его нечем порадовать. Я знал, что страна бедна, но то, что увидел, меня ужасает. Нам придется здесь все начинать сызнова: дороги, связь, водопровод… Все эти крошечные деревушки придется объединять, мы построим деревни с настоящими домами, фермами…

— Вы энтузиаст, Бэзил. Пока эта страна под белым крестом Лузитании, и войне не видно конца. Да вы и сами знаете, что правое дело торжествует далеко не всегда.

— Лузитания проиграла воину, — упрямо насупился грек. — Португальцы обороняются, а не наступают. Они устали от буша. И поверьте мне, фитиль, горящий здесь, взорвет фугас в Лиссабоне.

— И когда это случится, вы начнете реформировать и эту страну по плану, который вы разрабатываете по просьбе Кэндала…

Мангакис кивнул.

— Вы знаете, Никос, я командовал партизанской бригадой в Греции, фашисты не без помощи англичан нас тогда разгромили. Мне казалось, что нас предал весь мир.

— Вы имеете в виду английскую демократию? Мангакис отмахнулся.

— Не ловите меня на слове. Как советник ООН я попал, в конце концов, в Богану. И то, что удалось сделать стране, такой же бедной, как вот эта деревня, было моим возрождением… Маленькое государство, народ которого впервые за всю свою историю сыт и одет… Никос, разве это не лучшая награда смертному? После разгрома бригады я долго никуда не мог уйти от печальных строк нашего древнего поэта… Они звучат примерно так: «Вовсе на свет не родиться — для смертного лучшая доля».

— А теперь?

Мангакис улыбнулся.

— Вы же все прекрасно понимаете, Никос, вы — журналист и ученый… Я б не пережил, если бы здание, которое мы с таким трудом возводили все эти годы, рухнуло в одну ночь…

— Поставив себе памятник в Богане, вы решили увековечить свое имя и в Колонии? — пошутил Корнев.

— А разве это плохо — оставить после себя что-нибудь, за что люди будут вспоминать тебя добрым словом? — Он посмотрел на часы. — Уже пять часов! Через два часа начнет темнеть…

— Ну и что, ведь мы решили ночевать здесь К залежам бокситов пойдем завтра, с рассветом. Кстати, сколько туда…

Корнев хотел еще что-то сказать, но в этот момент из-за хижины появился стройный африканец в аккуратном защитном комбинезоне, перетянутом новенькими ремнями, с тяжелой кобурой, а в том, как он держал свой новенький автомат, было что-то плакатное. Лицо его было тщательно выбрито, волосы коротко подстрижены.

— Надеюсь, камарады, вы довольны? — спросил он приятным, мелодичным голосом. — За три дня, пока мы сюда добирались, мне кажется, вы многое увидели.

— Спасибо, Жоа.

Мангакис похлопал ладонью по толстой записной книжке, оттопыривавшей нагрудный карман его серой походной рубахи.

— Конечно, для того чтобы подготовить серьезный план развития вашей страны, этого мало, но, однако, нам будет о чем поговорить с Кэндалом.

— Кстати, в письме он писал, что мы встретимся с ним в освобожденной зоне… — Корнев внимательно посмотрел на Жоа.

Тот недоуменно пожал плечами.

— Я не знаю, что в письме… Мне было приказано передать его вам и камараду Мангакису и как можно скорее прибыть сюда. Меня даже удивила эта спешка. Правда, — он понизил голос, — Движение планирует провести в ближайшее время съезд представителей освобожденных районов. Люди будут интересоваться экономикой: действительно, какой толк от свободы, если нам будет нечего есть! Центральный Комитет Движения поручил Кэндалу подготовить доклад. Вот он, видимо, и надеется на вашу помощь, камарад Мангакис. Своих опытных экономистов у нас пока еще нет… Учатся.

В последнем слове Корневу послышался легкий сарказм.

Корнев встречал Жоа несколько раз в штабе «борцов свободы». Его уважали, у него были заслуги старого участника Движения. Таких в штабе было несколько — вышедших из колониальных ткгрем, где они отсидели не один год.

Колониальные власти взяли с них подписку об отказе участвовать в Движении: шесть-семь лет тюрьмы — разве этого недостаточно, чтобы навсегда отбить охоту болтать о политике? Но они вернулись в Движение, ничего не утаив о подписках, и даже нередко отличались своей образованностью от тех партизанских командиров, которые все эти годы провели в боях и засадах, в рейдах на бетонные форты; организовывали крестьянские кооперативы.

Однако поведение Жоа — человека еще довольно молодого, но уже много повидавшего — казалось Корневу по меньшей мере странным. Иногда Жоа целыми часами не раскрывал рта, и лицо его было сосредоточенно-хмурым, словно что-то беспокоило его. Затем он становился неестественно веселым, шутил, старался понравиться.

С майором на переправе он был начальственно строг, но чем дальше они углублялись на территорию Колонии, тем меньше оставалось начальственности в его манерах, словно он напоминал, что партизаны не слишком разбираются в тонкостях штабной иерархии…

Сейчас он был чем-то озабочен — или Корневу это только показалось? Он сам, оставив Корнева и Мангакиса на попечение старосты, ушел в разведку на три часа, пока жители готовили в честь гостей скромный пир…

И опять Майк шагал по звериной тропе сквозь молчаливый буш. И опять он знал, что впереди, позади и по сторонам идут «отчаянные» Франка Рохо, но не видел их и не слышал.

Даже здоровенный парень, который нес на своей спине командира «Огненной колонны», умудрялся ступать так неслышно, будто шел по толстому ковру.

Фрэнк Рохо скомандовал выступление всего лишь через час после того, как заряд угодил ему в правое бедро. Командир «десперадос» хотел выполнить свою миссию во что бы то ни стало.

И Майк все пытался разобраться в своем отношении к Рохо. Кто же этот человек? Бесстрашный следопыт, бегущий от цивилизации в мир буша, или хладнокровный убийца, ни во что не ставящий человеческую жизнь?

Раненый, неспособный передвигаться самостоятельно, он продолжает этот тяжелый поход, чтобы захватить партизанских вожаков — двух-трех людей всего лишь, но в обмен на них власти Боганы выдадут десятки тех, кого они взяли месяц назад, разгромив ночной десант. Он не щадит себя ради спасения наемников-африканцев и тех офицеров-белых, которым изменило счастье.

Именно об этой операции шла речь в бетонном блокгаузе форта № 7. И еще Рохо добавил: генерал ди Ногейра хочет испытать капитана Брауна «в деле» потому, что имеет на него определенные виды.

— Все будет олл райт, капитан! — дружески заверил его тогда охотник. — Мы не пропадем.

Он мог бы сказать — «со мною не пропадешь». И Майк понял, что Рохо щадит его самолюбие.

А его внимательный взгляд, брошенный на Брауна как раз перед тем, как из кустов прогремели мушкетные выстрелы? Майку показалось, что командир «десперадос» сожалел, что Майк стал свидетелем того, что произошло в лесной деревушке. Нет, сам Рохо не убивал людей, он их лишь выслеживал, и ничто не должно было мешать ему, когда он шел по следу.

Вот и теперь… Они почти бегут через этот бесконечный буш уже двенадцать часов. Сколько же — сорок, пятьдесят, шестьдесят — километров отделяют их от надежных стен форта?

Рохо уверен, что там, среди своих, есть и лазутчики партизан. Что ж, после того, как старательный, верный сержант Аде, службист, гроза рядовых наемников, оказался капитаном Морисом, офицером разведки Боганы, погубившим так хорошо подготовленный десант, Майк больше уже никому не верил…

Впереди прокричала какая-то птица. Ей отозвались еще три: справа, слева, сзади… Майк знал: это сигнал к привалу. Лишь один он имел право идти после сигнала — и только к Фрэнку Рохо.

Майк сделал несколько шагов. Так и есть. Чаща немного отступила, и у ствола дерева, вытянув правую ногу вперед, сидел побледневший Фрэнк Рохо. Его запыхавшийся носильщик хлопотал поблизости, неуклюже расстилая на жесткой траве новенькое красное одеяло.

Майк невольно вздрогнул, таким странным, показалось ему лицо Рохо: глаза охотника были сужены, губы плотно сжаты. Он неподвижно смотрел из-под густых бровей на наемника, подчеркнуто старательно расправлявшего на траве одеяло. Правая рука Рохо была в кармане.

— У нас нет таких одеял, Кларенс, — сказал он тихо.

Наемник испуганно выпрямился во весь свой богатырский рост, отер ладонью пот со лба и, полуоткрыв рот, уставился на командира.

— Где ты взял это одеяло? — Слова прозвучали еще тише.

— Это… — парень опустил глаза.

— Ты взял его в деревне.

— Нет!

Наемник, закрывая лицо руками, в ужасе попятился.

— Такими одеялами снабжает только Движение. Ты нарушил мой приказ!

— Я боль…

Не кончив фразы, «отчаянный» метнулся в сторону, туда, где у ствола дерева стоял его автомат.

Выстрелы Франка Рохо прозвучали глухо, не громче, чем стреляет шампанское. Наемник упал головою в чащу и повис на кусте, словно пытаясь удержаться на его колючих ветвях, потом захрипел и медленно сполз на землю.

Рохо положил пистолет с навинченным на него черным решетчатым глушителем на раненую ногу и оперся затылком о серый ствол дерева. Только теперь он заметил растерянного Майка, неподвижно стоящего метрах в трех от него, и болезненно скривился.

— Он знал, что бывает за нарушение приказа.

— Но парень стелил вам! — Майк сделал ударение на слове «вам».

— Только поэтому я и узнал, что он нарушил приказ.

— Это жестоко!

— Жестоко? — Рохо усмехнулся. — А это, по-вашему, акт гуманизма? — Он указал на свою вытянутую ногу. — Если задета кость и начнется заражение — считайте, что я вышел в тираж. Одноногими могут быть пираты, да и то только в романах.

— Парни мстили за смерть родных!

— Помогите мне лучше сменить повязку. Открылось кровотечение. И не думайте, ради бога, обо всем этом… — Рохо сделал жест в сторону убитого. — Это не наша война.

Майк подошел и присел на корточки возле охотника, молча принялся развязывать куски гибких лиан. Ему не хотелось продолжать разговор.

Он разорвал зубами оболочку протянутого охотником индивидуального пакета и хотел было уже снимать набухшие кровью бинты, как Рохо вдруг легонько отстранил его.

— Извините, капитан. Дальше я сам. Глупость, но я стесняюсь, это у меня с детства. Отвернитесь, прошу… вас… — Смущенно, но настойчиво сказал он.

Майк недоуменно пожал плечами.

— Но ведь африканцы перевязывали вас.

— Африканцы?.. Африканцы совсем другое дело. Это же не мы с вами.

Рохо менял повязку, а Майк стоял к нему спиною и невольно смотрел в сторону кустов, из которых торчали тяжелые, очень большие ботинки убитого.

«Ночью сюда придут хищники, — думал он. — Кто это будет? Леопарды? Гиены?.. Или муравьи за несколько дней оставят лишь скелет — чистенький, белый». А ведь не промахнись из своего мушкета мальчишка — и вместо Инносенсио в деревне осталось бы тело его — Майка…

Фрэнк Рохо долго возился с повязкой. Видимо, сменить ее одному было делом непростым, в голосе его — медленном, прерывающемся — слышалось напряжение:

— Португалия проиграла эту войну… А ведь ди Ногейра мог бы выиграть ее через полгода.

Майк с сомнением пожал плечами.

— Туги обороняются. Они отсиживаются в своих фортах, а партизаны контролируют все вокруг. Я говорил генералу — надо сменить тактику, надо наступать, выслеживать, не давать передышки — и уничтожать. Нужны отряды «десперадос», людей, которым нечего терять, таким, как мои парни. И тогда бы мы победили. Но генерал… — Рохо помедлил, подбирая слова. — …он сам не верит в победу, он устал от тринадцати лет войны в этом проклятом буше, где в нас стреляют даже мальчишки… Можете обернуться, капитан, и помогите мне встать.

Майк подошел к охотнику. Тот уже почти приподнялся, опираясь на левую ногу и цепляясь руками за ствол дерева. Правое бедро его было плотно забинтовано, и нога перетянута лианами.

С помощью Майка он встал и прислонился спиной к дереву. На его широком, желтоватом лбу выступили капельки пота, в густой бороде застряли травинки, но серые глаза смотрели холодно и спокойно.

Рохо поднес ко рту широкий рупор ладоней, и Майк услышал громкое мурлыканье леопарда. Оно повторилось дважды, потом, после паузы, сменилось коротким рыком.

— Они знают, кто понесет меня следующим, — ответил охотник на вопрошающий взгляд Майка.

— Следующим? И…

Майк кивнул на кусты, из которых торчали солдатские ботинки.

Рохо равнодушно пожал плечами.

— Каждый рейд я теряю одного-двух… Новичков. Только так можно поддерживать дисциплину.

— И вы не боитесь, что когда-нибудь убьют вас… сами же, ваши «отчаянные»?

Еще несколько часов назад Майк не решился бы задать этот вопрос, ведь перед ним был Фрэнк Рохо! Человек, которому не страшны никакие опасности. Но теперь… Нет, это был совсем не тот человек. Великий Охотник остался где-то далеко, в самых дальних уголках памяти, а великан, стоящий сейчас у дерева, — это был кто-то другой.

И вдруг Майк поймал себя на том, что он думает о майоре Хорсте, безумном немце, которого он прошил очередью из автомата на вилле Мангакиса несколько недель назад. Майк даже вздрогнул от этой мысли.

— Вы знаете, что я приказал «отчаянным» застрелить меня, если положение будет безвыходным. И то, что я убил нескольких их товарищей, облегчит им выполнение приказа. Дрессированных зверей на арене злят — тогда они работают по-настоящему… Кстати, я предпочел бы, чтобы в такой ситуации в меня стреляли вы…

Майк опять вздрогнул. Черт знает что! Этот человек словно читает его мысли! Но что ему ответить? Ведь он уже однажды оказал такую услугу… майору Хорсту.

Рохо воспринял его волнение по-своему. Тон его стал отечески покровительственным:

— Ну, ну, сынок! Будьте настоящим мужчиной. Добить Друга, куда труднее, чем убить врага. — Он усмехнулся. — Если это для вас так трудно, постарайтесь меня… возненавидеть…

Глаза Рохо снова стали равнодушными.

— Идут, слышите?

Майк прислушался: слабый шорох — человек, никогда не охотившийся в буше, не обратил бы на это никакого внимания. Майк даже различил: идут двое.

— Эти тоже нарушили правило, Им разрешено подходить ко мне во время рейда только по одному.

Рохо сунул правую руку в карман, и Майк с ужасом подумал, что сейчас он опять станет свидетелем убийства.

Двое вышли на тропинку, остановились, потом направились к ним. Первым на поляну вышел тщедушный парень с детским лицом — «десперадос», за ним — стройный африканец в защитном комбинезоне, перетянутом новенькими ремнями.

— К вам, команданте!

Тщедушный вытянулся по стойке «смирно» на почтительном расстоянии от опирающегося на дерево охотника, и Майк заметил, как испуганный взгляд его скользнул по торчащим из колючих кустов тяжелым ботинкам.

Человек в ремнях, шедший сзади, грубо отстранил наемника, словно неодушевленный предмет.

— Антилопы идут на водопой… — он посмотрел на Рохо.

— Лев ждет у источника, — раздраженно поморщился тот. — Если уж вы обменялись паролями с моими парнями и вас привели сюда, незачем играть в конспирацию со мною. Вы не хуже меня знаете, что в этой стране тайн не бывает, и я возблагодарю всевышнего, если о нашей операции станет известно противнику всего лишь через сутки после ее начала.

Человек в ремнях спокойно парировал:

— Вы нервничаете, мистер Рохо…

В это утро вставать было особенно тяжело. И Корнев уже минут пять лежал с плотно закрытыми глазами. Мангакис шумно делал зарядку.

Корневу казалось, что от движений этого невысокого жилистого человека тростниковая хижина вот-вот развалится и накроет их вместе с десятками надоедливых лесных крыс, всю ночь шнырявших по земляному полу.

Грек качнул гамак, сплетенный из тонких лиан, издающих какой-то почти неуловимый приятный запах:

— Никос, подъем!.. Жоа нервничает. Сегодня у нас самый опасный участок.

— Встаю, встаю!

Корнев неохотно открыл глаза и с трудом вылез из качающегося, зыбкого сплетения лиан. Сказывались три дня утомительного похода по сырому бушу.

До рассвета оставалось около двух часов, но лесная деревня уже проснулась. В густой темноте то там, то здесь светились багрово-красные пятна, они то темнели, то становились ярче: это женщины раздували угли в жаровнях. Между невидимыми во тьме хижинами вспыхивали фонарики партизан, сопровождавших Корнева и Мангакиса.

Оба наскоро позавтракали маисовыми лепешками с крепким чаем, который умело приготовил Жоа. Он был, как обычно, подтянут и уверен в себе, и Корнев удивился — с чего это Мангакис взял, что их хладнокровный проводник нервничает.

Когда они допивали чай, подошел староста деревни. Присев у остывающей жаровни, возле которой проходило чаепитие, и вытянув над мерцающим багровым жаром широкие руки со скрюченными ревматизмом пальцами, он вежливо осведомился о том, как «уважаемым, гостям» спалось, и пожелал им удачи в наступающем дне.

Жоа перевел его слова. Староста помолчал. Потом тихо заговорил снова, обращаясь к Жоа, и тот его внимательно слушал. Корневу даже показалось, что в его приглушенных словах были тревожные нотки, но Жоа снисходительно улыбнулся и отрицательно покачал головой.

— Он предлагает нам охрану, — с пренебрежением сказал Жоа, обращаясь к Кориеву и Мангакису. — В деревне есть отряд самообороны… — И тут же, не дожидаясь ответа своих спутников, что-то решительно сказал не спускающему с него настороженных глаз старосте. По интонации Корнев догадался, что Жоа отклонил предложение. Староста подумал, потом понимающе кивнул.

— Мышь в буше легче скроется, чем слон, — деловито продолжал уже по-английски Жоа.

Он запрокинул голову и долго смотрел на низкое черное небо. Звезды уже начинали блекнуть, но до молниеносного африканского рассвета было еще далеко.

Затем Жоа поднес почти вплотную к лицу светящийся циферблат больших наручных часов и встал.

— Пора…

…Этим трем часам, казалось, не будет конца.

Фрэнк Рохо чувствовал себя не в своей тарелке. Порою он был уже близок к тому, чтобы отдать приказ уходить, уходить, как можно скорее, оставляя позади себя заслоны, которым уже вряд ли суждено будет вернуться в форт. Но что-то мешало ему отдать этот приказ…

И нестерпимо болела нога — эти дикари набивали стволы своих допотопных мушкетов черт знает какой дрянью!.. Прошлой ночью, дождавшись, когда Майк уснет, он внимательно осмотрел рану: подозрительная краснота расползлась вокруг нее, но, если к вечеру они будут в форте, ногу, пожалуй, еще удастся спасти. Правда, и там нет врача. Толстуха Мелинда — всего лишь медицинская сестра; она давно уже пользует раненых и больных обитателей форта и, конечно же, набила руку на таких ранах. Наверняка ей помогает какой-нибудь местный колдун, знаток трав, неизвестных европейцам, а травы эти бесценны!

Мелинда… Фрэнк Рохо думал о ней со смешанным чувством: она, именно она лечит португальских солдат, и она же… да, ее подозревают в связях с мятежниками, и, видимо, не зря…

Но кто с ними здесь не связан!.. Здесь враг на каждом шагу, за каждым деревом, за каждым кустом, здесь каждая деревня — притон мятежников! И сам генерал ди Ногейра уже готов вести с ними переговоры, но только не с Кэндалом, только не с этим красным.

Что ж, может быть, генерал и прав. Во всяком случае, он уже что-то предпринимает, чтобы убрать Кэндала, в штабе мятежников у него есть свои люди. Именно они помогли провести эту операцию, именно они вовремя предупредили о шальной выходке идущих сюда ребят, задумавших освобождать своих родителей! Рохо усмехнулся. Конечно, вся их затея наивна. Но здесь, в Африке, он привык к тому, что самые наивные планы порою гораздо ближе к осуществлению, чем хитроумные операции, тщательно подготовленные дипломированными специалистами.

Африка! Он любит ее! Здесь каждый шаг — неизведанное, каждый день — открытие. Здесь нет иных законов, кроме закона сильнейшего, и если сильнейший ты — ты свободен от всего, что противно твоей воле!

…Он приказал увести с поляны пленников. В другое время словесная дуэль с ними доставила бы даже удовольствие: все-таки это были люди одной с ним цивилизации, но теперь сносить их колкости не было душевных сил. Пусть их охраняет капитан Браун — этот наивный мальчик. Когда-то таким же был и он, Фрэнк Рохо, но жизнь сделала его тем, кем должен быть белый человек в буше… А мальчику даже полезно общение со старыми знакомыми в такой деликатной ситуации… Что ж, именно так и формируется характер! А уж «десперадос» позаботятся, чтобы Брауну не пришла в голову какая-нибудь глупость…

Лишь одному приказал он остаться на поляне — рослому парню, принесшему весть «оттуда». Не дай бог, если его вдруг заденет шальная пуля! Генералу не так-то легко было подобрать среди черномазых верных людей — их у него единицы, и, что делать, их приходится ценить.

Да и здоровяк-парень, пожалуй, подходит для того, чтобы тащить его на своих плечах…

…Ружейный залп грянул неожиданно, хотя минуту назад где-то в стороне уже стучали автоматы, грохали гранаты — тогда «отчаянные» лишь насторожились. А теперь… «Десперадос», выделенные Майку для охраны пленников, мгновенно бросились, кто за деревья, кто на землю и словно провалились.

Корнев и Мангакис лежали рядом с Майком, не отрывая голов от земли. Пули с резким свистом неслись над ними, казалось, сплошным, нескончаемым потоком, глухо врезались в стволы деревьев, обрушивая ветки и вороха листьев. Коротко били автоматы. Деловито работали пулеметы — их Майк насчитал четыре. Не хватало только обычных для партизанских атак минометов и базук. «А введи они их сейчас в дело — и ни один из „отчаянных“ не уйдет живым из этого „мешка“», — со странным спокойствием подумал Майк.

— Живы? — силясь перекричать грохот, спросил он пленников.

— Пока жив, — отозвался Мангакис. — Дело привычное! А как ты, Никос?

Корнев ответил не сразу:

— А мне… кажется, попало… в ногу…

Он ответил спокойно, но, в голосе слышалось удивление, словно он не верил, что такое может приключиться с ним, с Корневым: ведь одно писать о других, как не раз писал он о раненых и убитых «бойцах свободы» в своих очерках для московской газеты, а другое… ты сам.

— Сейчас посмотрим… Браун, дайте индивидуальный пакет! — Мангакис протянул руку, и Майк достал из кармана и поспешно вложил в нее маленькую подушечку.

Грек отполз назад, ловко, умело прижимаясь к земле. Потом послышался треск разрываемой ткани и легкий стон Корнева…

Внезапно стрельба прекратилась. «Десперадос» удивленно приподняли головы. А из чащи, многократно усиленный мегафоном, зарокотал чей-то бас. Человек говорил на местном языке, повторяя каждую фразу по три раза. И когда он кончил, Майк с удивлением увидел, как «десперадос» поднялись и, пригибаясь, перебегая от дерева к дереву, стали отступать в чащу…

Мегафон заговорил опять — на этот раз на ломаном английском языке.

— Мистер Корнев, мистер Мангакис! Говорит командование седьмой освобожденной зоны. «Огненная колонна» окружена. Мы предложили «десперадос» жизнь, если они уйдут, не причинив вам вреда. Отзовитесь. Если вас здесь нет, мы открываем огонь из минометов!

— Да здесь мы! Здесь! И Мангакис вскочил во весь рост, размахивая лентой бинта.

— Мы слышим вас, — обрадовался мегафон и опять зарокотал на местном языке, обращаясь к уже скрывшимся «десперадос».

«Пора и мне, — решил Майк. — Пора».

Он вскочил, метнулся за дерево, от него — к другому, нырнул в куст, вынырнул с другой стороны…

— Куда же ты, Майк? — донесся до него удивленный голос Корнева. Но больше его не звали.

Мангакис, посмотрев ему вслед, твердо сказал Корневу:

— Так будет лучше…

Майк бежал, не останавливаясь, пока впереди не показался просвет. Там, на поляне, должен быть Фрэнк Рохо, к ней стягивались «десперадос». Но на самой поляне было подозрительно тихо. Майк пригнулся, осторожно раздвинул кусты и, пораженный, замер.

Фрэнк Рохо, Великий Охотник, связанный по рукам и ногам белым парашютным шнуром, сидел, словно кукла, прислоненный к стволу махагони. Глаза его были закрыты. Рядом, с автоматом на изготовку, внимательно вглядываясь в кусты, на корточках сидел капитан Морис…

Фрэнк Рохо медленно открыл глаза, его лицо исказила болезненная гримаса: командир понял — его «Огненная колонна» больше не существует. И Майк увидел, как по обветренной щеке Рохо поползла тяжелая, прозрачная капля… Охотник мотнул головой, силясь ее сбросить, скрипнул зубами. И тут он заметил Майка…

«Ну, — приказывал взгляд Рохо. — Что же ты медлишь?»

«Не могу! — отвечал взглядом Майк. — Не могу…»

«Я приказываю…» — Взгляд Рохо не отпускал его, он требовал…

И рука сама расстегнула кобуру и вытащила пистолет. Мушка прыгала перед глазами, и Майк с трудом поймал в прорези прицела голову Великого Охотника.

Он не слышал выстрела. Могучее тело Рохо дернулось и повалилось на бок. И в то же мгновение, на долю секунды опередив Мориса, Майк инстинктивно бросился на землю: длинная автоматная очередь, выпущенная капитаном, пронеслась над самой головой, чуть-чуть не коснувшись волос.

— Выходи! — яростно крикнул Морис и занес над головой руку с гранатой.

Майк медленно встал, шагнул вперед.

Капитан Морис бессильно уронил руку.

— Я так и знал… Выполнить этот его приказ могли только вы. Мы знали, что он приказывал «десперадос» застрелить его, если окажется в плену. Но они никогда не решились бы на это. Вы… вы даже не понимаете, что вы сейчас сделали! Теперь из-за вашего нелепого рыцарства погибнут десятки, а может быть, и сотни людей, жизнь которых дороже жизней тысяч таких, как Фрэнк Рохо!

В голосе Мориса слышалась с трудом удерживаемая горечь.

Майк стоял, тупо уставившись на носки своих тяжелых солдатских ботинок.

— Рохо мог рассказать нам, кто заманил сюда Мангакиса и Корнева, из-за кого ваши друзья, Юджин и Элен, чуть было тоже не попали в ловушку.

Майк поднял недоуменный взгляд.

— Да, да! Они помогали нам в этой операции! А вы…

И только тут до Майка дошел смысл сказанного капитаном.

— Вы сказали… Юджин и Элен… Они здесь? Где они?

Майк сказал это с таким волнением, что капитан Морис невольно смягчился.

— Где они? — повторил Майк, стараясь поймать взгляд капитана.

— Успокойтесь, мы не пустили их дальше базового госпиталя. Мы вообще могли бы не пустить их на территорию Гидау, но иного выхода не было: агентура тугов должна была поверить, что они действительно идут сюда…

— Но ведь Фрэнку Рохо сообщили об этом вы…

— А я узнал о том, где найти Фрэнка Рохо, перехватив лазутчика тугов. Он шел на связь к человеку, который завел в ловушку Корнева и Мангакиса. Кстати, смогли бы вы его опознать?

Майк неуверенно кивнул.

— Если это тот, в ремнях… Он приходил сюда вчера и о чем-то говорил с…

Он взглянул туда, где лежало тело охотника, и опустил голову.

— Меня надо судить…

— За него вас судить никто не будет, — твердо ответил Морис. — Этот человек был объявлен нами вне закона. Но вам… — он помедлил, — …вам придется вернуться в форт…

Морис неожиданно дружески положил руку на плечо Майку:

— Поверьте… это нужно прежде всего вам… Вы должны разобраться до конца — на чьей вы стороне. И сами решить — что делать дальше.

И, протянув Майку отобранный пистолет, Морис слегка подтолкнул юношу в чащу буша, куда уводила едва заметная звериная тропка…