Я увидела его за пролет – пожилого мужчину в домашних тапочках, нерешительно переминающегося на лестничной площадке у моей двери. Эхо звонка трепетало в панелях старого пятиэтажного дома, не умеющего хранить тайны.

– Вы ко мне? – Громко спросила я, и он перегнулся через перила, глядя на мою поднимающуюся макушку.

– Я к вашему молотку, если не возражаете. Хочу пригласить его в гости. Арендную плату верну гвоздями, буде таковая.

– Ничего не имею против. – С запинкой ответила я, вешая тяжелую авоську на ручку двери, чтобы без помех поискать в сумочке ключи.

– Максим Леонидович, прошу любить и жаловать, – словно читая мои мысли, представился он. Я рассеянно кивнула. Соседей по подъезду я знала только в лицо, машинально здороваясь при встрече. Этот вроде бы жил прямо надо мной. Его серебряную голову я частенько видела на голубятне – сетчатом двухэтажном сарайчике во дворе. Как ни странно, воры и хулиганы обходили хлипкую постройку стороной – наверное, тоже истосковались по кусочку деревни. Утром и вечером Максим Леонидович выпускал птиц, и они белым треугольником кружились над домами, даже в небе соблюдая грани двора. Выглядел сосед лет на шестьдесят, но что-то подсказывало мне – во времена Второй Мировой он гонял не только голубей.

– Возьмите. – Я протянула ему молоток, немедленно сыскавшийся на обувной тумбочке при входе. Моя квартира – наглядная модель энтропии, вещи в ней не имеют строго определенных мест и находятся в хаотическом движении.

Он примерился к обкатанной ручке и удовлетворенно хмыкнул.

– Спасибо. Вы, часом, жены моей во дворе не видели? Вышла на пять минут воздухом подышать… второй час жду, уже и волноваться начал потихоньку. Она у меня такая – глаз да глаз нужен.

– Нет, я не видела во дворе никаких… бабушек, – улыбнулась я в ответ.

– Бабушка! Слышала бы она твои слова… – Добродушно прогудел он, – да у нее нет ни одного седого волоса! Все мне достались.

Я не знала, какая из всевидящих приподъездных старух приходится ему женой. И могла поклясться, что минуту назад во дворе никого не было. Но она уже поднималась по лестнице – сухощавая женщина в бело-голубом платье, более уместном на девушке. Впрочем, оно ей удивительно шло.

– Лидочка, ты опять за свое? – Укоризненно спросил Максим Леонидович. – В твои-то годы…

– Макс, я просто вышла во двор. – Отмахнулась она, приветственно кивая в мою сторону, – там повсюду летает твоя штукатурка, я уже вся белая от нее, как моль.

– Мы делаем ремонт, – пояснил Максим Леонидович, – вернее, я делаю ремонт, а ее высочество Лидия Мироновна путается под ногами.

Жена беззлобно пихнула его локтем в бок:

– Молчи уж, старый пень! Ты делаешь ремонт?! Да ты просто-напросто воспользовался случаем и вдребезги разнес нашу квартиру! Сын не приехал, – обратилась она ко мне, – обещал привести в порядок кухню, приволок мешок цемента, ящик плитки, а сам умчался в срочное странствие.

– Командировку, – тихо поправил муж.

– Может, вам чем-нибудь помочь? – Из вежливости спросила я. Я бы и правда помогла, увиливая от хлопот по собственному, неметеному, нестираному и неглаженому хозяйству, но они дружно замотали головами:

– Макс обдолбит стену, я подмету, а потом приедет сын и оштукатурит заново.

Лидия Мироновна не удержалась, подпустила-таки шпильку:

– Разнес, понимаешь ли, кухню, плиту своротил, теперь и чайник вскипятить негде!

Муж патетически возвел глаза к потолку, пряча в усах усмешку.

– А вы приходите ко мне, – предложила я, – я как раз собиралась пить чай.

Я думала, они снова откажутся, я бы точно отказалась, но у Лидии так и загорелись глаза:

– Это было бы просто чудесно!

– Лидочка, но, может, неудобно… – Неуверенно начал Максим Леонидович.

Она улыбнулась мне и ему одновременно:

– Слово сказано и слово принято. В следующий раз девушка будет осмотрительнее, приглашая на чай нахальных старух. А ты иди, долби, пока никто не мешает!

И уверенно прошла мимо меня в квартиру.

– Часы, Лидочка, часы! – Он строго погрозил пальцем ей вслед.

– Я помню, дорогой, – ответила она с лучезарной улыбкой девочки-первоклашки, которой мама советует осторожней переходить через дорогу. И передразнила, подражая его надтреснутому голосу: – В мои-то годы!

Пока я мыла руки, она сидела за кухонным столом, изучая распятый на потолке плющ. У нее и впрямь не было ни единого седого волоса – они не седели, а светлели, все вместе, как пенка на стынущем капуччино.

– Чай, кофе?

– Чай, пожалуйста.

– У меня только зеленый, с жасмином.

– То, что нужно! – просияла она, – устроим китайское церемониальное чаепитие: черный чай располагает к действиям, зеленый – к беседам.

– Это мнение китайцев?

Лидия Мироновна со смешком качнула головой:

– Нет, мое личное.

Я сняла с полки две чашки из подаренного на новоселье сервиза – керамика в кофейно-каштановых тонах, удивительно легкая для своего размера, глазурованная и вместе с тем сохранившая нежную шершавость глины.

– Чудесно, – она немедленно потянулась к чашечке, повертела в руках, – да из таких можно пить без сахара – прикусывать краешком, как шоколадкой!

Я несмело улыбнулась в ответ, наполняя электрочайник водой из-под крана. Поставила, включила – вверху ручки зажглась красная лампочка. Я не умела улыбаться малознакомым людям – улыбка получалась натянутой и неискренней. Сама я очень не любила такие улыбки. Дань вежливости, которую люди вынуждены платить даже самым неприятным собеседникам.

У Лидии Мироновны улыбка была совсем иной – словно зажигался теплый огонек, приглашая присесть рядышком, погреться и послушать волшебную историю. Наверное, ее очень любили маленькие дети. Я же чувствовала себя ночным мотыльком, бестолково бьющимся в невидимое, но непреклонное стекло. Меня всегда привлекали люди с легкой, безобидной и доверчивой сумасшедшинкой; не отторгнутые, но и не принятые обществом – знакомая, державшая в двухкомнатной квартире шесть боксеров зараз и величавшая псин «деточками»; рыжеволосая аспирантка-оккультистка, составившая для меня календарь удачных и опасных дней, и даже высчитавшая дату смерти, но не пожелавшая мне ее открыть; коллега, отказавшийся от выгодной работы на фирме ради возможности спуститься по горной реке на брезентовой байдарке; сетевой друг, веривший в странников по иным мирам и невесть почему причисливший к ним меня… Десятки огоньков в темноте современного города. Я редко становилась им близким другом – слишком циничная, слишком жестокая и угрюмая. Но ценила и оберегала их, как могла.

– Хорошая погода, верно? – Лидия отставила чашечку, сцепила руки под подбородком, внимательно глядя на меня.

«Удивительная погода» – захотелось ответить мне. Облачная жара, шелковистым коконом обволакивающая тело, размывающая границу между сознанием и окружающим миром. День, который хочется растянуть на века. За который не знаешь, кого благодарить и чем расплачиваться

– Да, неплохая. – Чайник вскипел и стрельнул кнопкой. Глупая человеческая привычка, беседовать одновременно на двух языках – слов и мыслей. Первый по большей части лжет, а второй мало кому слышен. Но тем не менее.

Лидия Мироновна прищурилась, словно двойной диалог был ей не в новинку:

– Тебя тоже влекут дороги, вытканные ветром, верно?

Я отмолчалась, застигнутая врасплох. Изобразила сочувственную улыбку – дескать, уважение к возрасту преобладает над здравым смыслом. Но Лидия Мироновна, ничуть не смутившись, задорно мне подмигнула – мол, не притворяйся, деточка, уж я-то тебя насквозь вижу. По-свойски придвинула вазочку с конфетами, отобрала пять штук, выложила рядком возле чашки. Хорошо. Не люблю потчевать. Гость на то и гость, чтобы искать пропитание самостоятельно – знал, куда и на что шел.

Золотистый фантик зашуршал и смялся.

«Возраст дается человеку при рождении. Стареет лишь тело. Поэтому не стоит обращать внимание на морщины и цвет волос. Не лгут только глаза».

«Мало кому нравится прямой взгляд».

«А много кто на него осмеливается?».

Мы молчали, наслаждаясь ароматным чаем. Лепестки жасмина развернулись на дне чашечки, просветлели.

– Чудесный чай.

– Жаль, не было времени настоять его получше. – Я хотела выплюнуть лепесток, но передумала и проглотила. Горький.

«Люди считают время бесконечной рекой, в которую нельзя войти дважды».

«А это не так?»

«Берега неизменны. А вода везде одинакова».

«Но она безостановочно увлекает нас за собой».

«А что мешает тебе идти против течения?»

«Я не умею плавать»

«Глупости».

– Удивительно. Жасмин пахнет совсем как живой – и в то же время чуть-чуть иначе. Быть может, мы узнаём его настоящий аромат только в зеленом чае?

– Говорят, качественный чай не смешивается, а сушится рядом с травами.

– Мало вобрать чужой аромат. – Она развернула вторую конфетку. – Без внутреннего источника он развеется с той же легкостью.

«Представь, что ты идешь по берегу реки – и вдруг слышишь отчаянный крик, замечаешь тонущего человека. Что ты будешь делать?»

«Не знаю».

«Не бросишься спасать?».

«А вдруг я утону вместе с ним?».

«Ну, утонуть можно и на берегу».

«Не знаю. Сначала я должна услышать крик».

«Он не утихает ни на мгновение».

– 1935 год, Северный Ледовитый океан, – задумчиво начала она, глядя в опустевшую чашечку, словно читая судьбу по чайно-жасминным узорам. – Корабль, искореженный льдами. Сто восемьдесят человек, отнесенных ураганом от намеченного курса. Льды не смыкаются, но и не выпускают корабль, не давая людям его покинуть. Провизия осталась в полузатопленном трюме. Вода медленно крадется вверх по стальным переборкам. Семь сантиметров в час. Полтора метра в сутки. Над кораблем второй день бушует пурга, самолеты не могут отыскать место трагедии и забрать пассажиров или хотя бы сбросить на палубу консервы. Непогода продержится еще с неделю, но уже через три дня спасать будет некого.

– И никакой надежды? – Я спросила – и тут же пожалела, настолько фальшиво прозвучали ненужные слова.

– Все упирается во время, деточка, – задумчиво сказала она, глядя на стену поверх моего плеча, – все упирается во время.

Я не успела проследить за ее взглядом – мир раскололся надвое, увлекая за собой Лидию.

По ледяной равнине катился снежный ураган, клочьями перетекая через черный неподвижный холм корабля. Ветер с надсадным ревом хлестал и царапал обшивку. К заснеженным веночкам иллюминаторов прильнули бледные, изможденные лица. Раскрыв рты, они смотрели на маленькую фигурку в светлом летнем платье, согнувшуюся перед носом корабля. Лед скалился черными трещинами, облизывался соленой водой, лязгал острыми кромками.

Лидия прижала руки к груди, склонила голову, и небо беспокойно зашевелилось, ускоряя облачный бег. Пурга встала белой стеной, поглотившей звуки, а затем резко просветлела, осыпалась редкими снежинками, вызолоченными солнцем.

И мне показалось, что я могу пощупать время, как воздух, когда он становится ветром.

«То, что люди называют смертью, всего лишь излучина реки, очередной поворот бесконечной дороги. По-настоящему мы умираем от невысказанных слов, несбывшихся желаний, обманутых надежд. Не отданных долгов и не принятых даров. Равнодушия, предательства и одиночества, источенные памятью и совестью».

«Большинство людей от этого не умирают».

«Они и не живут».

И тут льдина под ней перевернулась.

Мы снова сидели за столом. Она была мокрая – с ног до головы. И не просто мокрая – в складках платья медленно таял снег, лицо побелело от холода, негнущиеся пальцы мелко дрожали. Скрипнула дверь, вбежал сосед, с ненужным совком в руке, полным ломаной штукатурки. Отбросил, не глядя – над раскатившимися крошками взметнулась дымная волна, медленно поползла по кухне. Подхватил жену на руки, прижал к груди.

– Лидочка! Лидочка, милая, ну я же просил!

– Прости, Макс, – с трудом выговорила она, лязгая зубами, – но я не смогла удержаться… там же были люди… женщины, дети…

Она успела коснуться моего плеча на прощание, и я снова увидела неугомонный огонек.

– Я захватила их на обратном пути… – прошептала Лидия, – …провела сквозь время… теперь они успеют…

Муж не дал ей договорить, перехватил поудобнее и понес прочь из кухни. Слышно было, как он торопливо поднимается по лестнице, хлопает входной дверью.

Я наконец обернулась, вспомнив скользнувший над плечом взгляд. Настенные часы стояли, широкий циферблат пересекала неровная продольная трещина; обе стрелки уперлись в нее с левой стороны, словно перед поломкой часы шли в обратном направлении. Я сняла их, повертела в руках. Отодвинула пластиковую панель. Механизма не было – только горсть серой пыли в пустой коробке.

Не знаю, зачем, но я подкрутила стрелки и вернула часы на стену. Вылила в раковину позабытый чай, сполоснула шоколадные чашки.

Спустя час позвонил Максим Леонидович. Извинился за «доставленные неприятности», передал привет от Лидии («за чай спасибо сказать не забудь, а то вылезу из-под одеяла и отберу у тебя трубку!» – хрипловато посмеивалась она на заднем плане).

Домашнее хозяйство так и не дождалось моих хлопот. Когда закатное солнце раздвинуло тучи и поманило день за горизонт, я взяла велосипед и поехала на окраину города. Там, взломав асфальтовый панцирь, убегала в луга проселочная дорога. А над ней колдовал ветер, выплетая узоры в мелкой пыли.

«Время – та же дорога. Кто-то – пыль, кто-то – камень, кто-то – ветер. Выбор за тобой, деточка. Для него нужна лишь капелька решимости, горький лепесток в душистом чае. У тебя получится, я уверена».

«У меня уже получилось».

Я задумчиво смотрела вдаль, облокотившись на руль.

Ты обозналась, Лидия. Я не странник. Провести сквозь время корабль мне не по силам – их хватило лишь на секундную задержку льдины.

Мало кто из людей знает о странниках. А сами странники даже не догадываются о своих хранителях.