Здравствуйте, я ваша тетя

На мое плечо опустилась чья-то тяжелая рука. Сквозь тонкую ткань футболки чувствовались мозоли на ладони незнакомца, крепкие пальцы держали меня уверенно и цепко, при желании из такого немудреного захвата уйти было бы не так и просто, но освобождаться я не спешил, потому что знал - за моей спиной стоит Александр Годунов, человек, ради которого я сидел на палубе парусника «Ксения», пил живое пиво с мертвыми сушеными опарышами и подвергался сексуальным домогательствам разнузданной официантки.

- Опаздываешь, Саня, - заметил я.

- Так получилось, Леша.

Годунов сел напротив меня, осторожно положил на стол левую руку, правую протянул мне для рукопожатия. Мы неловко поздоровались через стол и я, не таясь, начал рассматривать старого боевого товарища.

Познакомились мы с капитаном Годуновым давным-давно, в другой стране и в другое, давно прошедшее время. После окончания краткосрочных офицерских курсов в знаменитом Рязанском училище ВДВ, я был направлен для дальнейшего прохождения службы в Афганистан, где первым делом прошел стажировку и крещение боем в офицерской спецроте, названной так не для красного словца, а потому, что там служили исключительно офицеры и прапорщики, и задания спецрота выполняла действительно специальные.

Это был первый бой, где мы с Годуновым прикрывали друг друга. Не скажу, что после этого мы стали друзьями, но работали в постоянной сцепке и оттого сошлись друг с другом. Хотя он, моложе меня годами, был уже капитаном и на парадной фотографии награды плотно закрывали его широкую грудь. За любовь к орденам, или цацкам, как называлось это в офицерской среде, товарищи прозвали его «Брежневым», предрекая, что к пенсионным годам капитан Годунов обгонит маршала Брежнева по числу и суммарному весу наград. Каждый раз, возвращаясь с задания, Годунов притворно вздыхал - блин, опять мундир портить! - имея в виду новую дырочку под очередной орден…

Потом я получил новое назначение - комвзвода разведки в один из полков Кабульского гарнизона, и была положенная в таких случаях отвальная, и когда мы с Годуновым вышли перекурить из штабной палатки, где был накрыт стол, Саша меня спросил:

- А как у тебя с памятью, Леха?

- Не жалуюсь.

- Три телефона запомнить сможешь? Вот так, с ходу, не записывая, и на всю жизнь?

- Наверно, смогу, - ответил я, и уже неуверенно добавил, - попробую…

Так, у входа в штабную палатку, под перебор гитарных струн майора Зайчика и хриплый прокуренный голос трижды разжалованного вечного лейтенанта Попова, Саня Годунов продиктовал мне три телефонных номера, два питерских, один - московский и добавил:

- Война кончится, Леха, и по одному из этих номеров ты меня сможешь найти, а если меня не будет, привет от Кастета передашь, я пойму…

* * *

Окончилась позорная война. Я долечивался в госпитале Бурденко, ранение было хоть и полостным, но не тяжелым, военврач Серега Ладыгин, ставший потом моим другом и погибший уже в мирном, готовящемся к юбилею Питере, вовремя сделал мне нужную операцию в Кабульском госпитале.

Потом меня перевели в Москву, где выгоняли из моей спины последние, самые мелкие осколки. Я давно был ходячим и проводил большую часть времени не в палате, а на сестринском посту или в курилке, где собирались и травили байки такие же, как и я, афганцы.

В один из дней в соседнюю палату привезли новичка. Палата называлась генеральской, из-за того, что была одноместной, с хорошей, удобной мебелью, телевизором и холодильником. Но бойцы пациентам генеральской палаты не завидовали, потому что надолго больные там не задерживались, большей частью покидая палату ночью, на каталке, с головой укрытые белой, с фиолетовым госпитальным штампом простыней.

Однако новый постоялец комфортной палаты действительно был генералом, потому что так обращался к нему персонал, и, похоже, шел на поправку - через пару дней индивидуальный пост из палаты сняли, все чаще слышался включенный телевизор, и пошел к генералу поток посетителей. В большинстве - людей в штатском, но были и офицеры в немалых чинах, погоны под белыми халатами были не видны, но сопровождали посетителей офицеры не ниже полковника, причем полканам приходилось большей частью сидеть в коридоре, изредка передавая в палату какие-то бумажки.

Как-то раз, возвращаясь ночью с сестринского поста, я не удержался и заглянул в открытую дверь генеральской палаты. Человек, сидящий в кресле перед телевизором, показался мне знакомым, хотя половину лица и левый глаз скрывала свежая марлевая повязка.

- Товарищ генерал! - негромко окликнул я его.

Генерал обернулся, грозно посмотрел единственным зрячим глазом и… рассмеялся.

- Кастет? Ты?

- Так точно, товарищ полковник, - ответил я, потому что передо мной был полковник Гонта, командир офицерской спецроты, давшей мне путевку на Большую Войну.

- Закрой-ка дверь, Кастет, - сказал полковник Гонта, убавил телевизионный звук и вытащил из генеральского холодильника запотевшую бутылку водки. - Ты что в госпитале делаешь? Морду отъел, хоть сейчас на амбразуру.

- Сестричек трахаю, товарищ генерал!

- Эх, как бы мне на такую должность устроиться! А если серьезно? Тебе функциональные обязанности водку пить позволяют?

Я вкратце рассказал о своей афганской службе, о последнем ночном бое, ранении и, наконец, спросил об офицерах роты.

Генерал налил по полному стакану и сказал:

- Не чокаемся!

Выпили, не чокаясь, помянули погибших и я, отдышавшись от подзабытого вкуса водки, спросил:

- Кто?

- Все, - коротко ответил генерал и налил еще по полной. - Мы последними уходили из Афгана. Ограниченный контингент весь ушел, а мы все сидим, боевую задачу выполняем, мать ее… А по-простому, хвосты подчищаем, что после наших генералов остались, чтобы все было шито-крыто, и комар, ети его мать, носа не подточил…

Генерал снова выпил, занюхал рукавом адидасовского костюма, посмотрел на то, как я осторожно пью свой стакан, констатировал:

- Отвык Кастет от боевой жизни, - и достал из холодильника непочатую палку твердой колбасы, хлеб, пачку масла. - Закусывай, Алексей. Тебя же Алексеем зовут, не ошибся?

- Так точно, Алексеем.

- А меня - Иваном, ты только при других меня Ванькой не кличь, а так, между собой - можно, позволяю тебе своим генеральским позволением.

- Так что с ротой случилось, товарищ генерал? - после двух стаканов я был еще не готов называть генерала Ваней.

- Нас эвакуировали на двух вертушках и меня буквально с борта сняли, срочно, по рации, приезжай, полковник Гонта, в Кабул, в советское посольство. Рота в Союз полетела, а я - в Кабул, на БМП с двумя прапорами, так и получилось, что от всей спецроты остались только генерал, два прапорщика и капитан Годунов, который в это время свое очередное секретное задание выполнял и в расположении роты его не было. Но знаешь, Алексей, что самое-то странное - никто меня в посольство не вызывал, там даже военпреда в тот день не было, в Москву он летал по каким-то своим делам… А вертушки моджахеды сбили совсем недалеко от нашего лагеря, так до сих пор бойцы там и лежат. Непохороненные…

Генерал снова потянулся к бутылке, а у меня в мозгу вдруг всплыли три телефонных номера - один московский и два питерских - те самые, что сказал мне у входа в штабную палатку капитан Годунов в последнюю ночь моей службы под командой полковника Гонты.

* * *

Выйдя из госпиталя, я сразу позвонил по московскому номеру капитана Годунова. Трубку сняла девушка, с казенной вежливостью выслушала мою просьбу позвать к телефону Сашу Годунова, доложила, что его сейчас нет, и спросила, что нужно передать. Все это напоминало давно заведенный обмен условными фразами, и я нехотя оставил телефонистке привет от Кастета, выслушал - «Хорошо» - прозвучавшее, как уставное «Так точно!» - и с неясными мыслями повесил трубку.

То, что Годунов человек непростой и работает скорей всего на «контору», было ясно еще в Афгане, но там - дело другое, пуля, как известно, дура, и не выбирает, какого цвета у тебя погоны и что написано в послужной книжке офицера. Однако к «конторским» в войсках отношение было известное, считали их всех до одного стукачами, дружбы с ними не водили, а особистов сторонились, как черт ладана.

Годунов в роте тоже держался в стороне от прочих, близко ни с кем не сходился, частенько, когда выдавался длинный, в несколько дней, перерыв между спецзаданиями, исчезал на день, два, а то и на три. Этого, казалось, не замечал никто. Полковник Гонта, жесткий и требовательный к остальным, Годунова, что называется, не видел в упор. Если капитан был в расположении роты, то выходил на задание вместе со всеми, если не было Годунова, переставлял людей так, чтобы его отсутствие не сказалось на поставленной задаче. Так и получилось, что Годунов не эвакуировался вместе со всеми на Большую Землю, чем невольно спасся от смерти…

Я решил по прибытии в Ленинград связаться с капитаном по его питерским телефонам, но суматоха гражданской жизни затянула надолго и накрепко, а потом я о Годунове уже не вспоминал, отыскав в памяти его имя и телефоны только сейчас, вернувшись в Питер эмиссаром наследника российского престола господина Романова.

От него, от господина Романова, я получил строгий запрет поддерживать всякие контакты с Геной Есаулом и Сергачевым, оказавшимися на сей раз по ту сторону баррикад. Поэтому Саша Годунов был первым, кто пришел мне в голову, едва я ступил на питерскую землю, телефоны его я действительно запомнил на всю жизнь, и прямо из аэропорта позвонил по одному из них. Годунов снял трубку сразу же, жестким, напряженным голосом переспросил мое имя. Проверился, уточнив мелкие детали нашей совместной службы, только после этого немного отошел, стал говорить спокойнее, сам предложил встретиться через пару дней, предварительно связавшись по этому телефону.

Как раз два дня у меня и ушло на то, чтобы безопасно пристроить приехавшую со мной Светлану. Хотелось, чтобы она была всегда рядом, чтобы в любую минуту можно было коснуться ее волос, рук, глаз, поцеловать смешной непокорный завиток, настойчиво торчащий за левым ухом. И просто дышать с ней одним воздухом, в котором неслышно растворились присущие только ей ароматы, нежные и терпкие запахи тела, волос и губ. Тем не менее расслабляться не следовало, и я принялся устраивать безопасное Светланино бытие. Обращаться к верной записной книжке было нельзя - все телефоны и адреса наверняка были зафиксированы опричниками Черных, осталось полагаться на свою память.

* * *

Давным-давно, в школьные годы, я провел несколько летних каникул у подруги моей матери в поселке Тайны, что совсем недалеко от Ленинграда.

Дом тети Глаши стоял в глубине поселка, совсем недалеко от бывшей усадьбы заводчика Демидова, где в ту пору располагался туберкулезный санаторий, которого поселковые решительно сторонились, боясь подцепить неизлечимую в их мнении заразу чахотки.

Туда-то, почти наугад, я и поехал, едва обустроившись в гостиничном номере и настрого наказав Светлане носа из гостиницы не высовывать, сидеть тихо, как мышь, и с любовью в сердце ждать меня. Светлана поклялась все это в точности исполнить, особенно упирая на слово «любовь», и я поехал в недалекие Тайны.

Тетя Глаша встретила меня у калитки, совсем не изменившаяся, кажется, в том же длиннополом платье и закрывающем лоб платке. Меня она, конечно, не признала и вытесняла с участка, настойчиво повторяя, что жильцов она давно уже не берет, а ежели и берет, то исправно их регистрирует в поссовете, документы у нее все в порядке, но сейчас их нет, потому что дочка взяла их в город, и как только документы вернутся, так она сразу их предоставит куда требуется…

Я с трудом прервал ее решительное бормотание, напомнил о своей матери, с которой они когда-то были дружны и, как выяснилось, даже учились вместе в институте, после чего тетя Глаша помягчела, вытерла глаза кончиком платка и пригласила меня в дом.

Дом был такой, как и положено быть деревенскому дому, даже расположенному совсем рядом с большим городом. Полы, застеленные домоткаными лоскутными половиками, старая, но исправная мебель, не лакированная, а крашенная масляной краской, и забытые уже стулья с гнутыми спинками, которые называли венскими. Я попил чаю с крыжовенным вареньем, вспомнил босоногое детство, покойную мать, потом мы обсудили рост цен, положение на Ближнем Востоке и в Чечне, и я, наконец, решился изложить свою просьбу - не может ли моя жена пожить здесь месяц-другой, пока я не разберусь с важными городскими делами, а потом я ее заберу, и мы поедем за границу, потому как жена, Светлана, серьезно больна и нуждается в долгом, дорогом лечении.

Тетя Глаша оказалась по паспорту не Глафирой, как можно было думать, а Глорией, а отчество было и вовсе чудное - Викинговна. И вообще в горнице она выпрямилась, стала выше ростом и, когда откинула с головы платок, по плечам рассыпались роскошные, на зависть молодым, чистые, без единой сединки, каштановые волосы.

Что-то неведомое мне произошло в ее жизни во время учебы в институте, и это что-то заставило ее бросить институт и поселиться здесь, в Тайнах, в старом дачном домике, который она своими руками приспособила для постоянного жилья, утеплив стены и собственноручно сложив печи и огромную, на шесть комфорок, плиту. Просьбу мою Глория Викинговна выслушала молча, иронично улыбнулась, когда речь зашла о жене и ее серьезной болезни, после чего вытащила из буфета пачку дорогих дамских сигарет.

- Куришь, Алексей? - спросила она и щелчком переправила мне пачку.

- Курю, - ответил я, - но покрепче, - и достал свою «Яву».

- А я хотела бросить, да передумала. Что еще бабе остается? Только курить, водку я не пью, мужиков моего возраста почти не осталось, а те, что остались - не мужики вовсе, а мне, не поверишь, до сих пор мужика надо. Так что, кроме табака, другой радости у меня и нет…

Она выглянула в окно, занавешенное ситцевой, в цветочек, занавеской, помахала кому-то рукой, вернулась за стол.

- Соседи, видишь, уже интересуются, кто ко мне приехал, да зачем. А девушку свою привози, пусть поживет, я так поняла - ей опасность в городе угрожает?

Я подумал и кивнул, скрывать что-то от тети Глории не хотелось.

Теперь уже она задумалась, потом тряхнула головой. Сказала:

- Тайком привезти ее не получится, сам понимаешь - деревня, но, думаю, искать ее у меня никому в голову не придет, не случайно же ты о старухе вспомнил, - и рассмеялась молодым звонким голосом.

На следующий день я перевез Светлану, оставил солидную пачку денег, хотя тетя Глаша и пыталась протестовать, пообещал приезжать как можно чаще и с легким сердцем вернулся в Город. А вечером из автомата позвонил Годунову. Тот словно ждал моего звонка, сразу снял трубку, сказал:

- В полдень, на борту «Ксении», не опаздывай, - и отключился.

Я поехал на набережную, посмотреть, что это за «Ксения» и каких неприятностей можно от нее ожидать при нехорошем раскладе.

«Ксения» оказалась парусником типа фрегат и была накрепко пришвартована к набережной у самого Зимнего Дворца, что наводило на мысль о немеряных деньгах, перекочевавших из карманов владельца парусника в недра городских чиновников - такое место в нашем Городе дорого стоит. Во всех смыслах этого слова.

Фрегат «Ксения» был изготовлен совсем недавно, но по старинным рецептам кораблестроения: три мачты с реями и аккуратно привязанными парусами, веревочные лестницы, по которым с гиканьем должны подниматься матросы, закусив зубами ленточки бескозырок. На фок-мачте была даже устроена марсовая площадка, откуда впередсмотрящий кричал радостным голосом: «Земля!» и летом спускался вниз, чтобы получить обещанный капитаном приз.

По вечернему времени фрегат был переполнен, на верхней палубе и внутри корабля шумно гуляли нувориши, празднуя какие-то радостные события своей жизни. Я побродил по набережной, посмотрел на фрегат, прикинул - как и куда можно уйти в случае опасности и понял, что уходить, кроме как в воду, некуда, а если потенциальные враги предусмотрят и этот вариант, то лучшей ловушки, чем фрегат «Ксения», и придумать трудно. Поэтому оставалось надеяться на хорошее отношение ко мне капитана Годунова и собственную счастливую звезду, которая, судя по всему, продолжала светить мне в темечко.

* * *

Вечером я приехал в клуб «96», где была назначена встреча с Годуновым. У входа стояла очередь из людей разного пола и ориентации, мечтающих попасть в клуб.

Известный зарубежный певец давал здесь единственный концерт в городе. Я дисциплинированно встал в конец очереди и стал ждать. Спешить было особо некуда, а публика в очереди стояла прелюбопытная. Верзила Гоша, бдительно отсекающий членов клуба от простой, недостойной розово-голубого внимания публики, увидел меня, вышел из дверей и взял за руку.

- Вас ждут! - сказал он бархатным голосом и игриво подмигнул.

- Дурашка, видишь, с кем надо трахаться, - сказал кто-то за моей спиной, - а мы с тобой все в очереди, в очереди…

Я легко добрался до комнаты, где мы встречались в прошлый раз, пройдя через зал ресторана практически незамеченным. Все внимание было устремлено на пустую эстраду, где ожидалось появление великой звезды гей-культуры…

А звезда сидела тем временем в компании Годунова и пила пиво с сардельками.

- Знакомься, Леша, это певец мирового класса Мари Молмонд, сегодня он гость нашего клуба.

Я кивнул, не зная, как принято здороваться в их среде. Целоваться, даже со звездой, мне не хотелось, а вдруг эта штука - заразна…

Звезда сделала глоток пива, громко рыгнула, вытерла рот тыльной стороной ладони и поправила волосы на виске.

- Хай! - сказала звезда по-английски.

- Хай! - согласился я с ним.

Зато Годунов оказался многословнее. Он долго говорил по-английски, показывая на часы и на дверь, звезда в это время смотрела на меня и водила языком по ярко накрашенным губам.

- Тайм! - наконец рявкнул Годунов и ткнул звезде под нос часы.

- Тайм, - согласился Мари Молмонд и встал. Уже в дверях он повернулся и сказал:

- Бай-бай, бэйби! - обращаясь явно ко мне. Я неуверенно помахал рукой, лицо звезды просияло, и он выпорхнул за дверь, кокетливо взбрыкнув ножкой.

- Не надо было этого делать, - сурово сказал мне Годунов. - Теперь тебе валить надо, он не отстанет!

- Сразу, что ли, валить? - не понял я.

- Ну, не сразу, после концерта, Молмонд своих бабок не упустит. Так что давай сразу к делу.

- Давай, - согласился я, едва ли не впервые пожалев о своей неотразимой сексуальности.

- Клинику я тебе нашел, - сообщил Годунов, - клиника хорошая, мирового класса, но - подпольная. Вернее, легальная, даже известная, «Клиника на Гагаринской» называется, но операции там делают не только официально, но и «по блату», а чаще всего просто за большие бабки. Сейчас операция по перемене внешности стоит на первом месте у мужиков, как у баб - наращивание грудей. Желающих много, а мастеров - чуть. Но ты не бойся, сделают там тебе все по высшему классу и почти даром.

- «Почти даром», это сколько? - поинтересовался я. Сквалыга Черных прислал только 50 000 баксов, часть из которых я уже потратил.

- Тыщ за тридцать сделают, - заверил меня Годунов, - крайняк - за сорок. Устроит?

- Устроит, - сказал я. - А отчего мне такие льготы?

- А это не тебе, это мне, - улыбнулся Годунов, - я когда-то помог хозяину разобраться с конкурентами, и он, вроде как, теперь мне должен. Держи бумагу, там все написано, где, кто, завтра в первой половине дня будь там. Займет это неделю, от силы дней десять, так что из гостиницы выписывайся, нечего деньги зря тратить…

Я взял бумажку, посмотрел, написано все было кратко, но толково, вопросов никаких не возникало, поэтому я убрал бумажку в карман и спросил уже о другом:

- А что твой «хвост», вернулся?

- Давно вернулся, проводил твоего Палыча до их штаб-квартиры, дождался, когда он выйдет, и сразу ко мне. Организация называется «Русский путь», совершенно официальная организация, занимают небольшой особнячок в самом центре, на Фонтанке. Между прочим, раньше там психдиспансер был, а теперь на дверях табличка, бронзовая, красивая, с двухглавым орлом, надпись старинной вязью «Русский путь». Я по компьютеру нашел, они официально зарегистрированы как «Партия угнетенного русского народа „Русский путь“», существуют уже семь лет, но особенно развернулись два года назад. Появились деньги неведомо откуда, и они арендовали этот особнячок, там у них штаб-квартира, есть региональные отделения в двадцати семи городах России. Общее количество членов неизвестно. Что любопытно, последние два года, с тех пор, как у них появились средства, партия перестала выдвигать своих кандидатов на выборах. На всех выборах, любого уровня! С точки зрения политики - это нонсенс. Партия для того и существует, чтобы участвовать в политической борьбе, иметь своих представителей в Думе или в местных органах власти, а «путейцев» это вроде как и не интересует. Раньше, до 2001 года, интересовало, а теперь - нет, вроде и не их это дело - депутатами становиться. Так что тут есть над чем подумать.

- Есть, - согласился я. - А как там Молмонд, выступает еще?

Годунов открыл дверь, прислушался, в комнату просочился ангельский голосок гей-звезды.

- Пойду-ка я, пожалуй, не буду вам мешать!

Я поднялся и как бы ненароком заглянул в окно. По двору метнулась чья-то тень.

- Давай, - хлопнул меня по спине Годунов, - я тебя в клинике навещу, и ты звони, если что.

- А вы без меня ничего не предпринимайте!

- Как можно, шеф!

Я пожал Годунову руку и выскользнул в коридор.

- Господа, - раздался профессионально поставленный голос конферансье, - наш гость устал и просит вашего разрешения на время прервать концерт. Если вы пару часов подождете, то Мари Молмонд обещает быть с нами до утра!

Зал взорвался аплодисментами, а я поспешил выскользнуть из клуба.

Похоже, судьба ко мне сегодня благоволила…

* * *

Голова болела, как всегда после долгого дневного сна. Черных встал с шезлонга, посмотрел на то, как Жанна заигрывает с Петькой Чистяковым, презрительно ухмыльнулся.

Смерд, он смерд и есть… Такая женщина перед Петькой стелется, хоть сейчас в кусты, а он стоит дуб дубом, только поднос в руках дрожит.

Жанна - женщина, ей все равно где и с кем, а Петька хочет ведь, но боится его, Черных, боится, понимает, что без Черных он ничто, слесарь-автомеханик, человек без прошлого и будущего…

Черных с хрустом зевнул, отчего голова разболелась еще сильнее, взглянул еще раз на Жанну, задержался глазами на голых ногах, в нетерпении переступавших по зелени лужайки, сказал сам себе - хватит! - и пошел в сторону часовни. Там, в исповедальне, куда ход был закрыт для всех, Черных хранил все самое необходимое для полноценной работы ума.

Ноутбук, с которым не расставался последние годы, куча тетрадок с записями и конспектами, некоторые еще со школьных времен и, самое главное, запас кокаина, без которого думать было уже тяжело, подчас невыносимо. Как теперь - ломило виски, кровь шумела в ушах, выплескивая перед глазами красные звездочки и круги, музыка, любимая музыка Вагнера то отдалялась, то приближалась, скорбная песня Зигмунда сменялась ликующим хором моряков, а вдалеке стучали восемнадцать наковален царства нибелунгов…

Дверь в часовню открылась сама, зазвучал далекий, раздражающий сейчас хорал, но первые же шаги по каменному полу принесли облегчение - не так болели глаза в полумраке часовни, прохлада каменных стен проникала в черепную коробку, чуть-чуть, слегка, совсем немного, напоминая завораживающий холод первого кокаинового вдоха, и, самое главное, до двери в исповедальню осталось шесть больших шагов, или восемь маленьких - Черных это знал очень хорошо и начал считать: восемь, семь, шесть…

Сегодня шаги давались особенно трудно, и он не шел - волочил ноги по истертым камням часовни. Черных схватился руками за спинку скамейки и начал считать снова - теперь уже скамьи, их было восемь. Семь, шесть, пять…

Немного, совсем немного осталось, если до боли напрячь глаза, то уже видна приоткрытая дверь исповедальни, а там, справа, за дверью, в верхнем ящике бюро… Четыре, три…

Потемнело в глазах…

- Пошли сюда, Петька! - раздался за дверьми голос Жанны. - Пошли, здесь его точно нет!

Черных упал на колени, только бы дойти, доползти, дотащить себя, как прежде. Он помнил, очень хорошо помнил то время, когда он, Женя Черных, мог передвигаться только так, с помощью рук, волоча за собой обезноженное тело… Последняя скамья, теперь поворот, и вот она, дверь…

- Там холодно, Жанна, давай как всегда, на травке…

- Музыка, слышишь, какая музыка, меня это возбуждает!

- А я тебя больше не возбуждаю?

Стараясь не скрипнуть дверью, Черных вполз в исповедальню, холодную даже в самый жаркий день, темную, пропитанную грехами сотен веков. Из последних, самых последних сил, оставшихся уже за пределами организма, почерпнутыми не из тела, из духа, он подтянулся, открыл заветный ящик, высыпал на скамью дрожащую белую дорожку и, с трудом удерживая скрученную купюру в сто долларов, вдохнул, глубоко, жадно, с надеждой…

- Дурак, подожди! - сказала Жанна.

Но тут же ритмично заскрипела скамейка, быстро, громко, визгливо.

«Пусть их, - подумал господин Романов - а он уже чувствовал себя господином. - Пейзане, скоты! Совокупляться в церкви… Ублюдки!..»

Вспомнил Жанну, ее длинные голые ноги, движения тела под платьем, тяжелую грудь, многоцветную татуировку - бабочка, распустившая крылья над бутоном соска, и еще одна - узкая полоска иероглифов спускающаяся от пупка вниз, к границе лобковых волос… Безумно захотелось секса, грубого, животного, властного…

Скорей бы они там, и выйти отсюда… Как здесь холодно, Боже мой!..

- Пойдем, что ли? - после долгой паузы сказал Петька.

Голос улетел наверх, в стрельчатый свод, вернулся искаженным эхом.

- Пойдем, - согласилась Жанна. - А теперь - на травке! Солнышко, птички, кайф!..

- Муравьи, - добавил Петька. - Пойдем!..

* * *

Как-то, в один из тех дней, когда сон путался с явью и заключенный в холодную клетку мозг не пугался являвшихся чудовищ, привиделась ему книга, самая обычная, заурядная книга, которую он читал еще в детстве, школьником. В ней рассказывалось о Древней Руси, летописях, князьях и дружинниках, богатырях и половцах, в общем - о долгой причудливой истории Российского государства. Книга лежала перед ним раскрытая, и он мог прочитать все, каждое слово, каждую букву, и на той странице, что была раскрыта перед ним, он видел свою фамилию - Черных, а рядом с ней другую - Романов.

Когда растаял ледяной холод и на смену ему пришла головная боль, привычная и знакомая, с которой нужно было жить, потому что он обещал «вдовствующей докторессе» Саре Раушенбах держать себя в руках, и он держал себя в руках, лишь иногда позволяя себе расслабиться и окунуться в ледяной океан грез, он вспомнил про книгу и нашел ее в ближайшей библиотеке.

Книга называлась «Рассказы из русской истории», и на запомнившейся ему сто сорок пятой странице Черных прочитал несколько строк про боярина Елисея Никитича Романова по кличке Черных, состоявшего при черниговском воеводе.

Михаил Федорович Романов внезапно и таинственно исчез на несколько дней, и споспешники Романова-Черных пожелали возвести его на трон, но что-то помешало им, а вскорости и сам Михаил Федорович нашелся в глухом монастыре…

И покатилась история России по известному тракту, но все же был шанс у боярина Черных стать русским царем, и не его вина, что случилось так, а не иначе…

Вскоре Евгений Павлович Черных переменил имя и фамилию и стал именоваться Николаем Всеволодовичем Романовым и, гордо неся это имя, встал во главе «Русского пути», чтобы исправить историческую оплошность XVI века и вернуть престол династии Романовых.

Сейчас в стране сложилась самая благоприятная ситуация для политической экспансии «Русского пути» - полгода до думских выборов, еще три месяца - до президентских, самое время запускать программу «Президент», ту самую программу, которая была дарована свыше Евгению Павловичу Черных в средневековой часовне «Орденсбурген».

Простая и одновременно безумная, программа «Президент» стала любимым и самым дорогим детищем Романова-Черных.

Тогда, в полумраке часовни, Женя Черных, вернее, Николай Всеволодович Романов, увидел перед собой отречение Президента, когда полутрезвый, слишком рано начавший отмечать Новый год президент страны внезапно отказался от своей вседержавной власти в пользу малознакомого народу офицера секретной службы, а тот, как и подобает российскому офицеру, честно исполнял свой долг в течение четырех лет. Но годы прошли, приближался декабрь, и Николай Всеволодович Романов задумал повторить процедуру отречения, и на сей раз в роли преемника собирался выступить он сам.

Это была квинтэссенция программы, изящная, как неожиданный мат, находка политического гроссмейстера. Остальное - детали, техника, скучная работа, которую можно было бы доверить обычному профессионалу, но профессионалов Черных рядом с собой не видел, поэтому продумывал детали сам, педантично и тщательно, как все, за что он принимался в жизни. Пришлось отбросить эффектные ходы вроде зомбирования действующего президента - подобный трюк годится для третьесортного боевика, то же самое касается и гипноза, оставался только один ход - замена, это тоже было очевидно - если один человек, президент, не желает совершать какой-либо поступок, то вместо него это должен сделать другой человек - двойник.

- Петр, - сказал Черных своему верному оруженосцу, - срочно нужен двойник!

- Подыщем, - кивнул Чистяков и придирчиво окинул взглядом лицо и фигуру престолонаследника.

- Нужен двойник Президента, - сказал Черных, - нашего российского Президента, - уточнил он.

Только теперь Чистяков заметил разложенные повсюду красочные журналы с фотографиями Президента - на лыжах, в кругу семьи, рядом с Бушем и Шредером, в кимоно, военной форме и строгом официальном костюме…

- Срочно? - переспросил Чистяков и взял один из журналов.

- Срочно, - вздохнул Черных. - Понимаю - задача сложная, у Главного непростая внешность, что-то мы подправим пластической операцией, кстати, нет ли у тебя на примете клиники? - но двойник должен быть все-таки двойником - фигура, рост, ты понимаешь?..

- Понимаю, - ответил Петька и без разрешения сел, взял еще один журнал, потом еще, долго внимательно всматривался в лицо Главы государства, и, наконец, сказал: - Найдем… - Чистяков скромно кивнул и изготовился, потому что после редких похвал на его голову обычно изливался поток державных милостей, но на сей раз Романов-Черных был скромен:

- Приду к власти - не обижу! - только и сказал он, но так сказал, что стало ясно - не обидит. - И еще, - Черных тоже взял журнал, посмотрел в глаза Президенту, положил на место, фотографией вниз, - главное твое дело - двойник. Когда с ним разберешься, за Кастетом присмотри, я ему верю, ii…

Черных подошел к Петьке, обнял, поцеловал в щеку.

- От тебя все зависит, понял?

- Понял, - вздохнул Чистяков, - постараюсь…

И Чистяков действительно нашел человека, невероятно похожего на Президента. Для полного сходства не хватало нескольких штрихов, которые должны были сделать в «Клинике на Гагаринской» - одной из лучших клиник в стране, специализирующихся на пластической хирургии.

* * *

Ночью снился ужасный, кошмарный сон - огромная каменная глыба рухнула на меня со страшной высоты, придавила грудь, мешая дышать, и время от времени ворочалась, чтобы усугубить мои страдания. Было в этом что-то эпическое, пришедшее из греческой мифологии - Прометей с пожираемой печенью, Сизиф с камнем, Данаиды с бездонной бочкой…

Дышать становилось все тяжелее и тяжелее, и я попробовал пошевелиться. Получалось плохо, и я открыл глаза - в нескольких сантиметрах от меня тлели два злых зеленых огонька.

- Боже! - прошептал я, - Боже ж ты мой!

- Что ты сказал, милый? - донесся до меня женский голос, в комнате вспыхнул свет, и я взглянул правде в глаза - у меня на груди лежал кот Сеня - рыжая мясистая туша с огромными, недовольными жизнью глазами. Он поднялся, выгнул горбом спину и зевнул мне прямо в лицо.

- Кисонька, ты кушать, наверно, хочешь? Пойдем я тебя покормлю.

Кот спрыгнул, позволив мне вздохнуть полной грудью.

- Ты не спишь, милый? Я покормлю Сеню и приду, ладно?..

А утром позвонил Черных, злой, дерганый, говорил почему-то с трудом, через силу, как астматик в разгар приступа.

- Леша, датчик я переправил, подъезжай по адресу, - он продиктовал адрес на Фонтанке. - Получишь датчик и выручай свою девку, а потом - за дело. Время не ждет!

- А что это за адрес? - поинтересовался я.

- Региональный комитет «Русского пути», тебя ждут.

Не прощаясь, Черных отключился.

На пороге возник Палыч, помятый, с отпечатком хлебной буханки на щеке и крошками в волосах.

- Дайте денег, Совков, - сказал Палыч сухими губами, - опохмеляться буду. Обычай такой, русский, национальный…

- Не давайте, - зашептала мне в ухо Машка, - он и так всю ночь пил, лучше мне дайте, так честнее будет!..

Я достал из кармана баксовый стольник, дал Машке.

- Сейчас пойдешь с ним, купишь водки, пива, джин-тоника, сдачу возьмешь себе. Проводишь отца домой, джин-тоник в холодильник поставь! Приду - проверю!

Пришел кот Сеня, с размаху ткнулся мне в ногу, едва не уронив на пол.

- Он вчера у меня огурец сожрал! - пожаловался Палыч.

- И коту еще что-нибудь купи, вискаса какого-нибудь, что он там жрет…

- Он все жрет, - сказала Маша, - что увидит, то и жрет. Хлеб, рыбу, мясо…

При слове «мясо» кот Сеня обхватил мою ногу лапами и начал карабкаться наверх. Я стряхнул кота и стал озираться в поисках рубашки и куртки, которые были сброшены раньше штанов.

- Не хватит, - сказала Маша, - мне на колготки не останется!

- Тебе без колготок лучше…

- Когда лучше, когда - нет, - философски заметила девушка. - Но денег мало.

* * *

Тряский служебный «уазик» вез полковника Кишкина с группой захвата в ЦПКиО. Полковник мучался на переднем сиденье, одной рукой ухватившись за какую-то металлическую скобу рядом с дверью, а другой поддерживал болтающийся в кармане пистолет. Наплечной кобуры у полковника Кишкина не было, потому что огнестрельным оружием он не пользовался.

- Мое оружие - слово! - гордо говорил он сослуживцам.

Табельное оружие офицера - пистолет Макарова - постоянно лежал в сейфе под папками бумаг и извлекался оттуда только для плановой проверки личного оружия, или для того, чтобы прапорщик Беда почистил и смазал инструмент смертоубийства. Для офицеров Управления ФСБ существует обязательный зачет по стрельбе из личного оружия, но полковник Кишкин его не сдавал, потому что сам составлял списки стреляющих и сам отчитывался перед вышестоящим начальством о результатах зачета.

Поэтому сейчас полковник напряженно вспоминал устройство пистолета и предусмотренный «Наставлением по стрелковому делу» порядок действий. Кишкин, конечно, знал, что перед тем как открыть огонь, оружие необходимо снять с предохранителя, но где находится предохранитель и как с него снимают, он не знал, спрашивать об этом у сержантов группы захвата - не хотел, и в глубине души надеялся, что до стрельбы дело не дойдет.

Он оглянулся и посмотрел в стеклянное окошко в металлическом коробе кузова. Сержанты сидели по двое на деревянных лавках вдоль стенок, держали оружие на коленях и весело смеялись над чьим-то анекдотом. Кастетовской девчонки Светланы в окошко видно не было. Сразу при посадке она забилась в дальний, за водителем, угол кузова и злобно зыркала оттуда на устраивающихся на лавках солдат. Сержантов девчонка не интересовала, старший, Хват, даже не спросил полковника, куда они везут девку. Полковник - главный, ему виднее, если взял с собой девчонку, значит, так и надо.

- По Приморскому поедем? - спросил водитель, перекрикивая металлический грохот автомобиля.

- Мне главный вход нужен, - осторожно сказал Кишкин.

Кастет сказал, что нужно идти от главного входа направо, через 250 метров повернуть налево и дальше переть до большой зеленой поляны. Там он их будет ждать. Правда, они договорились, что встретятся один на один, не считая девчонки, конечно, но полковник Кишкин на сговор с преступниками не идет, поэтому взял с собой молодцов из группы захвата.

То-то удивится простофиля-Кастет, когда увидит полковника в окружении четырех бугаев с автоматами в руках.

«Обоссытся, наверное, - с удовольствием подумал Кишкин, - я бы на его месте точно обоссался, а я - офицер, даже старший офицер, мне-то к оружию не привыкать». - И Кишкин на всякий случай нащупал в кармане пистолет.

Карман был жирным на ощупь, прапорщик Беда два дня назад проводил плановую смазку личного оружия полковника Кишкина и теперь полковничий китель был безнадежно испорчен.

«Ну и хрен с ним, с кителем, - подумал Кишкин, украдкой вытирая жирные пальцы о штаны. - Получу деньги, уйду в отставку и сразу - за рубеж! Анталия, Кипр, Багамы, Фолкленды… И - девки, девки, девки, много хороших, дорогих шлюх… Ох!» - вздохнул Кишкин и едва не въехал лбом в ветровое стекло.

- Приехали, товарищ полковник! - сказал водитель и открыл дверцу. - Я покурю пока, а вы там недолго, мне через полчаса за картошкой для кухни ехать!..

Полковник с трудом вылез из кабины, для порядка стукнул кулаком в железную стенку кузова и стал осторожно ходить вдоль автомобиля. От безжалостной езды болело все тело. Изнутри машины донесся ответный стук.

Блин, как на подводной лодке перестукиваемся, подумал Кишкин и с размаху ударил машину кулаком. «Уазик» покачнулся и загудел, как лист кровельного железа. Из кузова донеслась площадная брань и грохот прикладов по стенкам.

«Охренели совсем! - решил полковник. - Последние мозги из них вытрясло!»

Он распахнул задние дверцы и немногими командными словами объяснил сержантам ошибочность их поведения внутри транспортного средства.

Сержанты по одному выбрались из машины и даже помогли вылезти Светлане, и теперь стояли, ошарашенно тряся головами.

- Товарищ полковник, - первым пришел в себя Хват, - машина ж грузовая, изнутри ручек нет, нам самим оттуда не выбраться было…

- А солдатская смекалка? - оставил за собой последнее слово Кишкин. - Ладно, время поджимает, пять минут осталось, пошли.

И они направились в сторону «большой зеленой поляны», как ее обозначил Кастет. Впереди, крепко вцепившись в Светлану, шел полковник Кишкин, за ним свободным строем - сержанты. С автоматами наизготовку, но с сигаретами в зубах - команды «не курить» не было.

Прошли 250 метров, повернули налево и впереди забрезжило какое-то большое пространство. Подходим, понял Кишкин и скомандовал сержантам:

- Я с девушкой - впереди, вы меня прикрываете, но огонь не открывать - выйдет один человек, и без оружия, просто держите его на мушке.

- Есть! - ответил за всех старший сержант Хват и выкинул окурок.

На другом конце большой зеленой поляны стоял мужчина в футболке и джинсах. При всем желании на такой одежде оружия не спрятать, это понимал даже чиновник Кишкин, поэтому он смело ступил на поляну, оглянулся, увидел, что сержанты идут сзади, и решительно пошел вперед.

Светлану Кишкин крепко держал за левую руку, а ступив на поляну, вообще вцепился в нее мертвой хваткой. Светлана время от времени шипела - больно! - и толкалась локтем. Полковник, не отпуская, пропустил Светлану немножко вперед, прикрываясь ее телом от возможной пули.

Когда между противниками осталось метра три-четыре, Кастет поднял вверх руки и сказал:

- Полковник, я «пустой». Скажи своим, чтобы опустили оружие.

Полковник закусил губу и помотал головой.

Мучительно хотелось крикнуть: - Деньги давай! - но стоящие за спиной сержанты портили все дело. Кишкин подумал даже, что, получив деньги, он может отпустить Кастета, зачем ему, Кишкину, Кастет, ему деньги нужны, много денег, а Кастет пусть гуляет на свободе…

Светлана опять начала вырываться, полковник хотел обхватить ее обеими руками и начал даже приспосабливаться к этому, но тут почти одновременно раздалось четыре негромких хлопка, какие бывают от елочных хлопушек с серпантином и конфетти.

Полковник удивился и обернулся, чтобы спросить, что думают по поводу этих странных хлопков сержанты, но сержанты уже ничего не думали, они медленно валились на зеленую траву, роняя вверенное им оружие. Кишкин хотел было обратить внимание старшего группы, сержанта Хвата, на недопустимость подобного обращения с казенным инвентарем, но внезапно все понял и снова повернулся лицом к Кастету.

Тот по-прежнему стоял с поднятыми руками, и это придало полковнику смелости. Он оттолкнул в сторону Светлану и полез в промасленный карман за пистолетом. Кастет сделал вперед два быстрых шага и сильно ударил Кишкина в сытое лицо. Полковник упал на спину, взбрыкнув в воздухе ногами.

Первой возле него оказалась Светлана, она с размаха, как футболист, бьющий пенальти, ударила Кишкина в живот. Тело Кишкина затряслось, как большой кусок домашнего студня, и громко испортило воздух. Светлана зажала ноздри рукой и вытащила из кармана полковника пистолет.

- Свет, ты чего? - спросил Кастет.

- Все в порядке, Лешенька, - ответила Светлана, сдвинула флажок предохранителя и приставила ствол к щеке полковника Кишкина.

- Я обещала тебя убить, сука? - спросила она, размазывая оружейное масло по бледной щеке полковника. - Ну, обещала?

Полковник Кишкин что-то хрюкал, пытаясь увернуться от собственного табельного оружия.

- Обещала! - подтвердила Светлана. - А свои обещания я стараюсь выполнять.

Она отступила на шаг и, не целясь, выпустила в голову полковника Кишкина три пули. Что-то треснуло, брызнуло на траву, один глаз повис на какой-то жилке, но Светлана ничего этого уже не видела. Выронив пистолет, она жадно обнимала Алексея, целуя его мокрую от слез футболку, рыдая и бормоча какие-то непонятные, но добрые и жалобные слова, а он гладил ее по волосам и, кажется, тоже плакал, что-то шепча в холодное Светланино ухо.

Из кустов с разных сторон поляны вышли Годунов, Порфирин и Бессонов.

Паук-Порфирин и Кеша Бессонов остались возле бездыханных тел, а Саня Годунов подошел к Кастету.

- Леха, нашумели, уходить надо!

- Ага, - согласился Кастет, не отрываясь от дрожащей Светланы.

Годунов поднял полковничий «Макаров», аккуратно завернул в носовой платок и сунул в карман.

- Леха, Светлана, пошли!

- Пошли, - дуэтом сказали Леша и Светлана и снова поцеловались.

- Молодо-зелено, - вздохнул Годунов и начал подталкивать их к выходу с поляны…

* * *

Я сидел за столом в годуновской гостиной и оглядывал свою гвардию. Годунов и Порфирин выглядели бодрыми, здоровыми и готовыми выполнить любую поставленную перед ними боевую задачу. А вот Кеша Бессонов был плох, он беспокойно шевелил пальцами, морщился, негромко рыгая, и оборачивался при этом на сидящую в сторонке Светлану. Она сидела, вытянувшись и прямо держа спину, с ладонями на коленях, и твердо, трезво смотрела мне в глаза. Ни дать, ни взять - строгая классная дама из Смольного института благородных девиц, разве что без пенсне и указки в руках.

- Господа, - начал я свою программную речь, - я считаю, что неведомый двойник является ключевой фигурой в нашем деле и он каким-то образом связан с Романовым-Черных. Почему я так считаю - не спрашивайте, я не знаю, не могу объяснить, интуиция. Проще всего было бы спросить об этом господина Романова, но он далеко, в Германии, а мы, как известно, в России. Поэтому, чтобы раскрыть его тайные замыслы, я предлагаю немного помутить воду и побросать туда камушки, а потом посмотрим на круги, от них исходящие, и, может быть, что-нибудь да поймем.

Я гордо посмотрел на Светлану, ожидая, что она оценит изящество моей речи. Она сидела так же - прямо и неподвижно, никак не выказывая восхищение моим ораторским даром.

- Кругов пойдет много, - продолжил я, - и один из них обязательно приведет нас к Романову, заставит его шевелиться, что-то делать, кого-то искать. В конце концов, он меня отправил в Россию не водку пить, а для какого-то непростого задания…

- Что надо делать? - спросил Годунов.

Я помолчал, план, который я должен был изложить своей команде, только-только рождался в моей голове.

«Не надо было пить вчера», - сказал я сам себе, потом вздохнул и сказал уже вслух:

- Кеша, принеси пивка!

Бессонов ожил и, как джинн из арабской сказки, мгновенно исчез и столь же мгновенно появился с шестью бутылками пива в руках.

- Опять! - с укоризной сказала Светлана, но пиво взяла и, изображая отвращение, стала пить.

Я сделал глоток, насладился пивными пузырьками, ударившими в нос, и почувствовал себя уже другим, решительным человеком, имеющим четкий, разработанный план.

- Саня Годунов, тебе узнать все, что можно, об этом двойнике. Самое главное - чью морду ему пришили, это - самое главное. Остальное тоже важно - кто он, где он, кто заказчик, оплативший его операцию. Но самое главное - узнать, кого он сейчас изображает. Признаюсь, есть у меня одна мысль, но озвучивать ее пока преждевременно.

- А мы? - в один голос спросили Порфирин и Бессонов.

- А вы пока в подчинении у Годунова, что скажет, то и делаете. И не бойтесь, без работы не останетесь!

- А я? - спросила Светлана.

- А ты создаешь мне все условия для напряженной работы ума.

- А что делать надо? - подозрительно спросила она.

- Отгонять мух, чесать пятки, ну, и вообще…

- А вот «вообще» не будет, тебя это «вообще» только от дела отвлекает. «Вообще» только по окончании операции, - твердо сказала она.

- Женщина, мы с тобой говорим на разных языках! Однако дальше… Саня, предоставь мне список филиалов «Русского пути», с точными адресами.

- Нет проблем, - ответил Годунов, - сегодня же вечером. Если, конечно, выйдем отсюда.

- Выйдем, - сказал я и сделал глоток пива.

* * *

Вместе с Сергачевым мы вышли из кафе, постояли еще, уже попрощавшись, и Сергачев сказал неожиданно, вне связи с тем светским разговором, что мы вели у входа в кафе:

- Не хочу я твоим делом заниматься, Леша. Уж прости старика за откровенность. Если бы ты сам ко мне с этим пришел - отказал бы, а Кирею - не могу. Так что - не беспокойся, провернем это дело, провернем, но это - все! Последняя акция, на покой пора Петру Петровичу! Ты, это, не кури пока, подожди, пока я не уйду.

Я послушно убрал сигареты в карман.

- Ты закуришь, и мне захочется, а - нельзя! Я конфеточку лучше пососу. - Он действительно кинул в рот конфету. - Ты, Леша, берегись этого Черных, сильно берегись, больной он. - Сергачев заметил мой жест, уточнил: - На голову больной, шизофреник… Это не я придумал, со специалистами говорил, хорошими специалистами… Раздвоение личности у него и давно, с детства. Представь, живет он, инвалид, не человек даже - полчеловека, к нему все так относятся, и он сам к себе так же, но вернулся домой, сел за книги - и опять не человек Женя Черных, а гений, супермен, все остальные ему в подметки не годятся! Не всякая психика подобное выдержит… А он мне признался, когда у Кирея жил, что кокаином потихоньку балуется, вскользь так сказал, между прочим, ожидал, что я отвечу. А я - старый человек, знаю, что говорить в таком случае. - «Ерунда, - сказал я ему, - пустяки, кокаин - не наркотик, баловство одно». И правильно я сказал, потому что именно это он и ожидал услышать, а внутри себя я крест на Жене Черных поставил. Сломается он скоро, если не сломался уже… Так что, Леша, ты поосторожней с ним, поосмотрительней, от больного ума всего ожидать можно…

На том мы и расстались тогда с Петром Петровичем Сергачевым, он пошел в клинику к Кирею, а я так и остался стоять у входа в кафе, решая, куда мне сейчас податься.

Я стоял у входа в кафе и курил, собираясь остановить какую-нибудь тачку и ехать на «Ксению», оттуда связаться с Годуновым и уже вместе с ним разрабатывать план дальнейших действий.

У тротуара с визгом тормозов остановился навороченный джип, украшенный всеми возможными прибамбасами, какие только получилось приспособить к автомобилю изобретательным слесарям.

Из машины вылез здоровенный бугай с маленькими, бессмысленными, как у кабана, глазками.

- Ты, плесень, иди сюда! - сказал кабан, глядя в мою сторону.

- Вы мне? - удивился я.

- Тебе, тебе, жаба, скачи сюда!

Улица вокруг нас моментально опустела на целый квартал.

- Держи, вот шампунь, вот тряпка. Я пошел жрать, а ты стекла пока протри. Вернусь - денег дам, понял, гниль!

Ввязываться в конфликт сильно не хотелось. - Я спешу, простите, вы кого-нибудь другого…

- Куда пошел, тритон?

Верзила ухватил меня за плечо и рывком повернул к себе.

- Я тебе сказал, понял, те-бе! - и он сунул мне в руки банку с шампунем и тряпку.

Вернее, пытался сунуть. Потому что я вывернулся из-под его руки и стоял уже в паре шагов от того места, где он пытался вручить автокосметику. Банка-спрей упала как раз на свою распрыскивающую головку, и струя шампуня покрыла белой пеной кроссовки бугая.

Он посмотрел на кроссовки, пену, баллон со спреем.

- Так, бля, ты - труп! Пойдем! - он попытался ухватить меня за рукав.

«Не вовремя ты пожрать приехал, - подумал я, - на полчасика бы попозже, глядишь - в живых бы остался!»

Конфликта избежать не удалось, а драться с бугаем было никак нельзя - он был на голову выше меня и раза в два сильнее. Отсюда следовал неизбежный для бугая вывод - его надо мочить или отрубать глубоко и надолго, это - как получится! Поэтому я покорно сказал:

- Пойдем! - и первым вошел в арку двора.

Быстро вошел, так что «кабану» пришлось меня догонять, и когда он влетел во двор, я уже ждал его и даже сделал два шага навстречу. На исходе второго шага моя пятка встретилась с его коленной чашечкой. Единственное, о чем я пожалел, так это о том, что одет не в армейские подкованные ботинки, а в кроссовки, купленные в городе Гамбурге за двести евро. Но и в кроссовках получилось неплохо, чашечка его правого колена если и не треснула, то надежно сместилась со своего места, далеко и надолго покинув коленный сустав.

Бугай с воплем повалился на правый бок.

«Пожалуй, пора уходить», - подумал я и оглядел двор.

Как многие дворы старой части города, он был проходным - в глубине виднелся просвет между домами, за ним какая-то зелень - то ли сквер, то ли просто дворовый садик со скамейками и песочницей из зеленых крашеных досок.

- Убью! - заорал мне в спину бугай.

Пришлось обернуться. Он лежал на правом боку, подтянув к животу искалеченную ногу, а левой рукой что-то настойчиво искал в кармане куртки.

Я подошел поближе и спросил:

- Больно?

- Убью, - повторил бугай, косвенно ответив на мой вопрос. Глаза его налились кровью. - Ты знаешь, сука, на кого руку поднял? Я - Сила!

- Ногу, - поправил я его, - я тебя ногой ударил. Так получилось, извини.

Извинился я, надо сказать, неискренне. А погоняло Сила я уже где-то слышал, причем совсем недавно. Однако времени на воспоминания не было, бугай-Сила нашел, наконец, в кармане то, что долго искал - пистолет. И теперь неловко держал его левой рукой, целясь мне прямо в лицо. Больше того, он даже нажимал на курок. Но у него ничего не получалось. К счастью для меня, во всем этом была одна маленькая нестыковочка. Пистолет был правильный - «Макаров», рука была неправильная - левая. А левой рукой «макара» с предохранителя не снять, так уж он сделан, для правшей.

Пришлось сделать еще одно движение ногой. Пистолет улетел в сторону, бугай закричал и, отпустив колено, ухватился за кисть левой руки.

- Я пойду, - сообщил я стонущему бугаю.

- Убью, - информировал он меня в ответ.

- Может, не стоило тебе это говорить, а? Может, извинишься?

- Убью, - настойчиво повторил он, - сейчас пацанов вызвоню, они весь район оцепят и тебе, гнида, конец! - Последние слова он произнес с нескрываемым торжеством и я ему поверил, именно так он и сделает.

Я вынужден был вернуться, подобрать пистолет, использовав для этого чистый носовой платок, и подойти к стонущему бугаю.

- Ты сейчас сказал много лишнего, Сила. Мне жаль, но теперь мне придется тебя застрелить. - Я отвел флажок предохранителя. - Я вспомнил, Сила, где совсем недавно слышал твое имя. У тебя в «Медведе» с Киреем стрелка была, так?

Сила перестал стонать и с удивлением посмотрел на меня.

- Но, извини, я еще не представился. Зовут меня Алексей, а погоняло - Кастет. Думаю, знакомое тебе погоняло.

Глаза у Силы расширились, приблизившись по размерам к глазам обычных людей, не отморозков.

- Не убивай меня, Кастет, а! - еле слышно проговорил он.

- А ты меня гнидой называл, тритоном и еще какими-то земноводными!

- Прости, пожалуйста, я ж не знал… Извини! Я к Кирею в больницу, между прочим, ехал, а ты…

- А что я? - поинтересовался я и выщелкнул обойму.

Металлический звук еще больше напугал Силу.

- Ты ничего, ничего! Это я виноват! Не стреляй, ладно?

- Давай мобилу! - сказал я.

Он быстро вытащил телефон и подал мне.

- Звони, пожалуйста!

- Нет, звонить я не буду, - я положил трубку на асфальт и с силой ударил каблуком по ее пластмассовому телу. - Теперь и ты не позвонишь… Знаешь, береженого Бог бережет!

- Конечно, конечно! - легко согласился Сила.

Я передернул затвор, убедившись, что он пуст, и откинул пистолет подальше от Силы.

- Береженого Бог бережет, - повторил я уже про себя.

- Я пошел, - сказал я Силе, - привет пацанам, и не шути со мной больше!

- Конечно! До свиданья! - сказал мне в спину бугай-Сила и начал потихоньку стонать.

Я дошел до прохода между домами и обернулся. Сила перевернулся на левый бок и с ненавистью смотрел мне вслед.

«Надо было его все-таки пристрелить, - подумал я. - Одним врагом стало бы меньше».

Но возвращаться не хотелось, да и было уже поздно - во двор въезжал желтый милицейский «козелок».

Я ускорил шаг и вышел на какую-то тихую улочку, на которой не было ни людей, ни машин. Прямо напротив, на другой стороне улицы, красовалась вывеска «Переплетная мастерская», и я перешел дорогу. Мне нужно было просто переждать какое-то время, и переплетная мастерская годилась для этой цели точно так же, как любое другое предприятие сферы обслуживания.

* * *

До фрегата Леха Кастет добрался спокойно, без приключений. Пентелин всю дорогу что-то говорил ему ласковым голосом, восхищался Санечкой Годуновым и остальными знакомцами Кастета. Правда, о Светлане Пентелин говорил несколько раздраженно, не умаляя, впрочем, ее красоты и прочих женских качеств, но смотрел на девушку свысока и местоимение «она» звучало в его устах даже хуже, чем «оно». А на прямой вопрос Кастета смешался, ответил, что это он - так, что женщины все такие, разлучницы, не ценят своего счастья, и только мужчина мог бы…

После чего смешался еще больше и остаток дороги молчал, глядя в окно стареньких «Жигулей», которые они остановили, чтобы доехать до Дворцовой площади.

От Дворцовой шли пешком, Пентелин попытался взять его под руку и, получив отказ, брел в стороне, грустно повесив голову. И ожил только на фрегате, в окружении девчонок-официанток, каждой он сумел сделать комплимент, со знанием дела похвалив тени, или помаду, или тонкий аромат духов.

Был хороший погожий вечер, на палубе свободных мест не оказалось, поэтому Кастет сразу спустился в каюту. Люда принесла ему две кружки пива с закуской, а когда пришла переменить посуду, Леха уже спал, положив голову на стол между двумя пустыми кружками.

Утром он проснулся на лавке, с подушкой под головой и заботливо укрытый пледом. Кроссовки кто-то снял и аккуратно поставил под стол, а носки он нашел в душевой, висящими на сушилке для полотенец.

Пока он принимал душ, невидимка поставил на стол горячий кофейник, чашку и тарелку с бутербродами.

И только когда последний бутерброд нашел свое место в желудке, а первая утренняя затяжка смешалась с ароматом кофе, только тогда раздался телефонный звонок, обозначающий, что день окончательно начался, и каким он окажется, станет ясно после этого первого за день разговора по телефону.

- Доброе утро, Леша, - раздался голос Петра Петровича Сергачева. Странный голос, такой, будто у него начал болеть зуб, и он говорит и прислушивается к наступающей боли и уже не так важно, что ответит невидимый собеседник, и ответит ли вообще что-нибудь. Внимание уже переместилось с разговора куда-то в другое, тревожащее место….

- У вас что-то случилось, Петр Петрович? - спросил Кастет.

- Случилось? Почему случилось? - Сергачев, кажется, испугался, что кто-то проник в его мысли. - Ничего у меня не случилось. Все в порядке. Я твой заказ выполнил, люди ждут, старшим будет кап-три Барков.

- Отлично, - обрадовался Кастет. - А Николаева нет?

Лехе почему-то был ближе полковник спецназа. Может быть, бывший старлей Костюков хотел стать таким, как полковник Николаев, матерым, невозмутимым «спецом», которого фиг собьешь с толку разными пустяками, и не заведется он с полоборота, не полезет в драку с первым встречным отморозком и не будет после этой драки прятаться в сомнительной мастерской по переплету книг, где собирается такая же сомнительная компания?..

- Николаева нет, - сказал Сергачев, - погиб Николаев, а я и не знал…

- Жалко, - вздохнул Кастет, - но Барков - это тоже хорошо, даже отлично.

- Он сейчас рядом со мной стоит, говори, где встречаться будете.

- Фрегат «Ксения» знаете?

- Знаю, был там пару раз, - Сергачев опять вздохнул. - Матроски там хорошие, жирные…

- Ну, какие ж они жирные? - обиделся за официанток Кастет. - Они - в теле! Передайте Баркову, пусть прямо сейчас прибывает на фрегат и попросит провести ко мне. Я его в каюте ждать буду.

- Добре! - ответил Сергачев. - Через полчаса жди гостя.

- А то, может, и вы к нам? Убедитесь в качестве обслуги, пиво здесь хорошее, живое…

- Не могу, Леша, извини, дела у меня, серьезные дела, не до пива теперь… - Он помолчал, прислушавшись к своей внутренней боли и добавил тихим, спокойным голосом: - Если что, Леша, ты Светланку береги, да и сам на рожон не лезь, молодой еще, тебе жить надо…

Кастет послушал короткие прощальные гудки и положил трубку.

«Уж не помирать ли Сергачев собрался», - подумал он и в раздумьи постучал пальцами по столу.

Дверь каюты приоткрылась и официантка Люда заботливо спросила:

- Может, еще кофе выпьешь, Лешенька?..

* * *

Черных был похож на себя обычного. Почти похож. Глаза блестели неживым блеском, румянец на впалых щеках вспыхивал яркой нарисованной краской и сразу же угасал, делая лицо еще более бледным и больным, руки беспрестанно шевелились на клетчатой ткани пледа, разглаживали невидимые складки и тут же судорожно собирали в комок…

- Ты прав, Петя, чертовски прав! - Черных попытался улыбнуться, но получилось это жалко и страшно, как оскал висельника. Он облизнул губы. - Принеси что-нибудь попить.

Чистяков оглянулся, кивнул Вашингтону.

- Там кто-то есть? - Черных приподнялся на локтях и тревожно посмотрел по сторонам.

- Жорка Вашингтон, сейчас пить принесет.

- Ты его отправь, не надо, чтобы он слышал. Никто не надо… - Черных замолчал, подумал. - Неправильно я сказал, но ты понимаешь? Только ты и я, и - все! Я и тебе не хотел говорить до поры до времени, да, видишь, прихворнул, а дело стоять не может. Сейчас я тебе все расскажу, и буду болеть спокойно, а поправлюсь, уж сам примусь за дело и тогда - держись, Россия!.. Где Жорка-то, пить хочется - сил нет!

- Здесь я, здесь! - на лужайке показался Жора Вашингтон с огромной сумкой-термосом на плече. - Все приволок, что в доме было - и пиво, и шампанское, и соки разные, пей - не хочу! А то, может, пожрать чего приготовить? Ты скажи - я быстро!

- Спасибо, Жора, спасибо. Не обижу, верный ты мой, дай только на ноги встать… А кушать я не хочу, может быть, позже.

- Так я пойду тогда, мне в машине покопаться надо, зажигание барахлит.

- Иди, конечно, иди…

Стоял, сволочь, в кустах, все слышал, подумал Чистяков, и сейчас где-нибудь спрячется. Да и черт с ним, он в моем деле не помеха.

Чистяков представил себе негра Вашингтона, которому Президент Страны торжественно передает свою власть, и хмыкнул.

- Ты чего? Идет кто? - всполошился Черных.

- Нет, нет, все в порядке! Пей, да перейдем к делу, время идет.

- Ты прав, чертовски прав! - повторил Черных, откинулся на подушку и закрыл глаза. - Ты хорошо знаешь Швейцарию, Петя? Хотя нет, ты не можешь ее знать, бывал там раза два или три, приезжал ко мне в санаторий. А я там жил, с милой Сарой всю страну объездил. Горы - какое чудо! Швейцарские Альпы - они особые. Я бывал в Итальянских Альпах, даже здесь, в Германии - это не то, далеко не то! В Швейцарских Альпах даже воздух другой… Горный воздух - он колючий, острый, даже мороза нет, а колет, дерет лицо, горло, ноздри… В Швейцарии - не так, воздуха нет, его не чувствуешь, мягкий, густой, как молоко, но ты его не чувствуешь, как будто, минуя легкие, он попадает прямо в кровь и ударяет в голову, как вино. Ты пил швейцарское вино, Чистяков?

Петька покачал головой, он держал на коленях большой, неудобный магнитофон и с нетерпением ждал, когда же шеф поделится планом, как он хочет совершить подмену действующего Президента его двойником, которого пока скрывают на штаб-квартире партии «Русский путь». Палец, лежащий на кнопке «Запись», затек, хотелось размять руки, встать, пройтись, но Чистяков боялся пропустить хоть слово и поэтому сидел в напряженной позе и ждал, ждал, ждал…

- Наш Президент тоже любит горный воздух, лучший в мире воздух Швейцарских Альп. Мало кто знает, что каждый год, в декабре, он приезжает в Швейцарию и неделю живет здесь, в горах, катается на лыжах, пьет швейцарское вино, может быть, любит швейцарских женщин, добротных, как местные коровы мясомолочных пород… Если б ты знал, как мне не хватает докторши Сары! Петька, ты можешь ее вызвонить?

- Уже, - ответил Чистяков, осторожно меняя позу - магнитофон должен лежать прямо, а микрофоны направлены на Черных. - Приедет твоя Сара, сегодня вечером или завтра утром, я сказал ей, что ты болеешь, и она пообещала приехать как можно скорее…

- Умница, - тихо сказал Черных. - На чем я остановился?

- На Президенте.

- Каждый год, во второй половине декабря, он приезжает в Швейцарию. Об этом визите не сообщает пресса, это частный визит частного человека, волею судьбы оказавшегося на вершине государственной власти. Самолет Президента принимают на военном аэродроме и сразу же загоняют в ангар. Название военной базы я не помню, но там, - он махнул в сторону часовни, - в исповедальне, в тетрадях найдешь все, что с этим связано. Я собрал данные за последние шесть лет, не удивляйся, любовь к Швейцарии у Президента давняя, я думаю, еще со времен его службы в Германии… Каждый год он отдыхает в другом месте, так что тут предстоит еще поработать, но всякий раз это небольшой пансионат высоко в горах, в таких останавливаются обычно горнолыжники высокого класса, а не обычные туристы, раз в год встающие на лыжи. Для туриста важен уровень обслуживания, местный колорит и короткая неопасная трасса, где можно безболезненно упасть и, поднявшись, отправиться в кабачок с вином, девушками и тирольскими песнями. Я был в двух пансионатах вскоре после того, как оттуда уехал Президент. Сервис там минимальный, кухня домашняя, но люди поднимаются высоко в горы не для того, чтобы спать, есть и пить, и я понимаю Президента - неделя высоко в горах заменяет месячный отдых где-нибудь на Канарах… Значит, первая наша задача - установить место, где будет отдыхать Президент в этом году. Я думаю, это можно сделать только после его прибытия в страну. Поэтому на проведение всей операции у нас будет только неделя, и к началу декабря все фигуранты должны быть в полной боевой готовности… Ты записываешь, Петя? - Черных только теперь заметил магнитофон.

- Да, масла-то в голове нет, а машина не подведет.

- Правильно, я, видишь, не думал, что меня так скрутит… Но - ничего, еще пару дней, встану на ноги, а если Сара приедет…

Чистяков уже начал жалеть, что нашел эту докторшу и уговорил ее приехать к Черных. Здоровый местоблюститель ему был совершенно не нужен. Уже не нужен.

- Принеси немножко! - голос Черных стал капризным, как у ребенка, лицо исказила плачущая гримаса. - Принеси, а то больше ничего не скажу!

Чистяков встал, не выключая запись, положил магнитофон на стул, отправился в часовню.

Едва он скрылся за углом, как из кустов вынырнул Вашингтон.

- Я рядом, шеф, как вы и распорядились!

- Хорошо, - кивнул Черных.

- Петька, скот, вместо вас хочет, чтобы двойник его, а не вас…

Вашингтон говорил торопливо, не обращая внимания на порядок слов, паузы, нужные и ненужные в предложении, не отрывая глаз от часовни, где вот-вот должен был появиться Чистяков.

- Спасибо, Жора, я понял, давно понял… Иди уже, он сейчас вернется… Нет, погоди, пусть видит, налей соку, плед поправь, и говори, говори что-нибудь…

- Так я чего, я к советским тачкам привык, а это ж - «Мерседес», там хрен поймешь, где чего. Вот Петька освободится и пусть делает, он же автослесарь…

- Ты что, Жора? - Чистяков уже стоял рядом, руки в карманах, питерская шпана так ходила, папироски только не хватало и фиксы, чтобы блестела на страх врагам.

- Ни хрена у меня с зажиганием не получается. Посмотришь потом?

- Посмотрю. Потом. Иди. У нас разговор серьезный.

- Слушаюсь, гражданин начальник! - Вашингтон вертко поднялся с колен.

Он поправлял плед шефу и для удобства встал на колени, а потом подумал, что хорошо получилось, удачно - верный раб у постели недужного господина, пусть Чистяков оценит…

- Иди уже, - Чистяков поморщился и подумал с облегчением: «Шут, неопасен, пусть поблизости крутится, подать, принести. За дозой, вот, вполне мог и Жорка сбегать…»

Черных сам насыпал «дорожку», взял у Чистякова уже скрученную сотенную и сказал:

- Отвернись!

Убедившись, что Чистяков не смотрит, аккуратно сложил бумажку с порошком и вместе с денежной трубочкой спрятал у себя на груди.

Потом изобразил характерный втягивающий звук, удовлетворенно крякнул и тут же спохватился - не переиграл ли, все-таки не стакан водки на грудь принял, а благородный предмет…

Но Чистяков, кажется, ничего не заметил, возится с магнитофоном, включает, выключает; пусть его - самых важных подробностей он не услышит, а без ключевых, существенных деталей операция обречена на провал. А остальное он все равно узнает, да и пришла пора переходить к следующему этапу подготовки…

- Петя, дай запить!

Чистяков достал запотевшую стеклянную бутылку апельсинового сока, свежайшего, без консервантов, безумно дорогого. Черных отхлебнул, впервые за несколько дней почувствовал вкус, но поморщился - для Чистякова. Вернул стакан.

- Продолжим? Включай свою машину. Главным фигурантом в операции является дельтапланерист, на его роль я планирую поставить Жору Вашингтона, поэтому его уже в ближайшие дни нужно направить на курсы, пусть учится, набирается опыта. Собственно, нужен не просто дельтаплан, а дельтаплан с мотором, не помню, как называется, - Черных сморщился, изображая работу мысли, - бог с ним, не важно, ты понял, о чем идет речь. После того как мы устанавливаем пансионат, в котором остановился Президент, и трассы, по которым он катается, на вершину горы нужно перевезти дельтаплан. Всю подготовительную работу я уже проделал, в часовне лежат схемы с розой ветров основных горных вершин Швейцарии для второй половины декабря. Это важно, дельтаплан - это легкий аппарат, зависимый от воздушных потоков, особенно в горах, там разреженная атмосфера, и несущую поверхность крыльев нужно увеличить, тем более что он понесет не одного человека, а двух…

- Ты хочешь сказать, что Жорка Вашингтон прямо с трассы похитит Президента?

- Да, как птица Рух, с Президентом в копях… А потом Президент якобы сбежит, но это уже будет наш человек, - Черных высвободил руку из-под пледа, пальцы предательски дрожали. - Дай соку!

Не спеша выпил полный стакан, с удовольствием почувствовал чистый апельсиновый вкус, без сахара и каких-то химических добавок.

- А поскольку это будет уже наш человек, то нужно позаботиться и о том, чтобы его не опознали близкие. То есть…

- То есть - нужно сделать так, чтобы его некому было опознать, - сообразил Чистяков.

А сам в это время подумал: «Да ты, дорогой престолонаследник, и вовсе спятил. Мыслимое ли дело - устранить всю президентскую семью!»

- Ты правильно меня понял - кивнул Черных, - поэтому ты должен… Ладно, об этом потом, но сейчас скажу тебе только, что горе Президента даст ему возможность избежать настырных репортеров. А это, как ты сам понимаешь, очень важно.

Черных вспомнил о лежавшей на груди «дозе» и вот теперь-то страшно, до судорог захотелось ее принять. Он не удержал стакан, выронил, заливая остаками сока плед и траву под шезлонгом.

Чистяков вскочил.

- Что, Женя?

- Еще немножко, чуть-чуть, половинку…

- Сейчас! - теперь Петька не пошел в часовню, а достал пакетик из кармана. - Захватил на всякий случай!

- Молодец, давай! Давай и иди, я устал, на сегодня хватит. Главное я тебе сказал, остальное - детали, чушь, ты и без меня все сделаешь, ты - умный!

Черных чуть прикрыл глаза и только поэтому смог увидеть торжествующую улыбку верного телохранителя, секретаря и, в перспективе, генерал-губернатора Санкт-Петербурга.

* * *

Вечером мы в полном составе собрались в каюте фрегата «Ксения».

Все, кроме Васи, который, залив водкой горе от утраты собственного лица, спал теперь на полу ванной. Попытка уложить его на лавку привела к тому, что он дважды падал, больно ударяясь головой о пол, и заливался после этого пьяными слезами.

Людочка принесла небольшой телевизор и перед наступлением программы «Часы» я изложил собравшимся самую насущную на сегодняшний день проблему - как спасти жизнь Светланы. Я не сомневался в том, что ответного удара Черных долго ждать не придется.

- Есть девушка, которая сейчас является заложницей одного нехорошего человека. Девушку зовут Светлана и находится она сейчас здесь, в Питере. Дело в том, что этот нехороший человек поместил в тело девушки капсулу с каким-то сильнодействующим ядом. Подчеркиваю, что мы не знаем, какой тип яда использовали наши враги, поэтому речь не идет о применении антидота, нужно каким-то образом предотвратить смерть девушки. Ампулу можно активизировать на расстоянии, с помощью радиосигнала, а извлечь ее невозможно - попытка удалить ее хирургическим путем также приведет к смерти. Во всяком случае меня об этом предупредили. И в чем тут дело, я не знаю. Вот такая проблема, господа, и нужно разрешить ее как можно скорее, я бы сказал, незамедлительно.

В каюте повисла тишина. Палыч с Пентелиным недоуменно переглядывались, Порфирин сидел, закрыв глаза, и по его лицу прочесть что-либо было невозможно, Машенька чистила ногти краем салфетки.

- Это ваша девушка, Джеймс? - спросила она, отрываясь от маникюра.

- Маша, меня зовут Алексей, если угодно - Алексей Михайлович, для близких друзей - Леша.

Вопрос о принадлежности девушки я оставил открытым.

- И все-таки, Лешенька, это твоя девушка? - Мария оказалась настырной особой, и я не преминул сказать ей об этом прямо в лицо.

- Маша, - сказал я, - вы настырны. И если вам так это важно, я отвечу - да, это моя девушка.

- Хорошо, - сказала Маша с неопределенной интонацией и вернулась в своим ногтям.

- Кто же изготовил такую ужасную штуку? - поинтересовался Палыч.

- Не знаю, японцы, наверное.

- Так и знал, - хлопнул себя по колену Палыч, - инородцы!

- Господа, не отвлекайтесь! Я рассчитываю на вашу помощь, очень рассчитываю. - Честно говоря, я начал уже жалеть о том, что затеял этот разговор. Но от событий последних дней мозги у меня совсем заклинило, а решать задачу нужно было крайне срочно.

- А что будет тому, кто предложит решение? - опять спросила Мария. Теперь она рассматривала пальцы правой руки и, видимо, была чем-то недовольна.

Я смутился, действительно, что я мог предложить своим соратникам за помощь в этом деле? Я никогда об этом не думал, как не думал и о том, что такой вопрос может вообще возникнуть.

Палыч толкнул Машку локтем, но она продолжала рассматривать свои ногти.

- Я не знаю, Маша, - честно сказал я. - Только любовь и вечную признательность.

- Любовь - это хорошо, - заключила Машка. - А какую любовь - физическую или платоническую?

- Ну, это зависит… Видишь ли, Маша, скажем мужчине я не могу обещать физической любви, только дружбу. Если ты понимаешь, что я имею в виду.

- Понимаю, - кивнула она, - а женщине ты можешь пообещать что-нибудь, кроме дружбы?

- Машка, перестань! - крикнул Палыч. - Мы тут серьезный вопрос обсуждаем, а у тебя только одно на уме!

- Ну почему только одно, из-за одного не стоит и разговаривать. Я, может быть, в принципе хочу получить ответ.

- В принципе я отвечаю - да!

- Тогда слушай сюда, Лешенька, и вы, тупоголовые мужики, тоже слушайте и восхищайтесь. Если ампула находится в теле, но ее нельзя вынуть, это может говорить только об одном. Она с фотоэлементом.

Мы дружно уставились на Машу, а она усмехнулась и спросила:

- Я вам нравлюсь?

Я быстро закивал, а она поморщилась и сказала:

- Ну, тупые… В теле же темно, а если вскрыть, то станет светло. Это единственное изменение, которое может произойти с ампулой при операции. А если удалить эту ампулу в темноте, то она не активируется. Понятно?

- Понятно! - оживился я.

Ее идея показалась мне здравой.

- Поэтому нужно сделать операцию в инфракрасном свете, и все дела. Понятно?

- Понятно, - облегченно ответил я, - ты умница, Машка, я тебя люблю!

- Все вы так говорите, - вздохнула она.

- Теперь остается найти хирурга и инфракрасное оборудование.

- Нет проблем, - в один голос сказали Порфирин и Машка.

- Так, у меня уже есть выбор! Машенька, умничка, говори, я весь внимание.

Машка опять посмотрела на свои ногти и сказала негромким торжествующим голосом:

- Я, к вашему сведению, дипломированная операционная сестра, это - раз. Я учусь в Первом медицинском, это - два. Моя будущая специальность - хирург, это - три. Я работаю в наркологической клинике, где вшивают очень похожие ампулы, только от пьянки, вшивают и извлекают, потому что мужики без пьянки не могут. - Она выразительно посмотрела на своего отца. - А извлекаю эти самые ампулы я, хирургам такие операции делать просто западло, это - четыре. Так что - хирурга вам искать не надо, хирург среди вас, это - я!

- Ну, Машка! - только и смог произнести я.

- Можно я пару слов добавлю? - поднял руку Порфирин. - В трюме этого замечательного фрегата находится некоторое количество оружия. Исключительно для самообороны! Там же есть приборы ночного видения, в ассортименте. Я думаю, что мы сможем подобрать Машутке что-нибудь подходящее.

- Bay! - крикнула Машутка. - Пойдем, посмотрим. А ты, Джеймс, оставайся тут, я с Димочкой пойду! - и она подала руку опешившему Дмитрию Порфирину.

Если он и походил сейчас на паука, то очень взволнованного…

Маша и Порфирин ушли в трюм изучать технику ночного видения. Пентелин получил нужную сумму денег и отправился за Светланой, одиноко скрывающейся пока на конспиративной квартире Годунова. Палыч сидел рядом со мной, намекал на русский народный обычай - обмывать удачное завершение какого-либо, не обязательно трудного, предприятия и заглядывал мне в глаза, ожидая положительного ответа. Я молчал и сожалел о том, что мог сам поехать за Светланой, однако получалось так, что сидение перед телевизором было сейчас важнее.

Вернулись из трюма Маша с Порфириным, Порфирин нес украшенную иероглифами коробку, а Маша была грустна и теребила обтрепанные края шортиков.

- Вот, - сказал Порфирин, - нашли.

Он сел в самый угол лавки, положив рядом с собой коробку.

Маша села рядом со мной и стала грустно разглядывать тоскующего отца.

- Включи телик, - сказал я Порфирину.

По телевизору шел концерт, судя по всему - юмористический. Артисты на сцене делали нелепые ужимки и говорили неестественными голосами, некоторые мужчины были переодеты в женщин, и это почему-то особенно нравилось публике. Несколько слов, сложенных в предложение, уже вызывали взрыв хохота на сцене и в зале, за кулисами стояли артисты и тоже веселились. Их смех был особенно непонятен.

- «Перебор», - сказал Порфирин мрачно, - передача так называется. Я смотрел один раз. В госпитале, - объяснил он странный выбор передачи, - там все смотрели.

- Больные, - с пониманием профессионального медработника отнеслась к этому Маша.

- Раненые, - поправил ее Порфирин.

- В голову, - уточнила Маша и на этом разговор прервался, потому что передача «Перебор» кончилась и на экране уже появилась заставка программы «Часы».

Сначала диктор долго рассказывал о заседании правительства и судьбоносных решениях, принятых на этом заседании. Потом показали обширный репортаж из Думы, депутаты по очереди комментировали новый закон, который обсуждался сегодня и не прошел только из-за преступного небрежения ряда народных избранников, по ошибке проголосовавших «против», вместо того чтобы отдать свой голос «за». Депутатов было много, закон большой и важный, поэтому на остальные новости времени почти не осталось.

- И в заключение, о трагическом, - сказал диктор и сделал соответствующее выражение лица. - Сегодня в нескольких городах страны произошел ряд взрывов в региональных филиалах партии «Русский путь». По сообщению компетентных органов, жертв и пострадавших нет. По фактам взрывов возбужден ряд уголовных дел. А теперь - о погоде…

- Инородцы! - воскликнул Палыч и обхватил голову руками. - По обычаю древних славян нужно почтить память мучеников скорбной, но торжественной тризной!

- Пострадавших нет, - напомнил я Палычу, но его уже понесло.

- Кровь борцов за счастье русского народа…

- Папа, заткнись! - Маша серьезно посмотрела мне в глаза. - Инструменты нужны!

- Какие инструменты? - не понял я.

- Хирургические, операцию делать. Скальпель, пинцет, иглу, кетгут, еще кое-что, по мелочи.

- Я привезу, - поднялся с места Порфирин. - Диктуй, чего надо.

- А можно с тобой? - спросила Маша. - Я бы сама и выбрала.

Порфирин посмотрел на Машу, на меня, на экран телевизора, где опять бесновались актеры-комики, и со вздохом сказал:

- Ладно, только туда и обратно, и все!

- Конечно, туда и обратно! - согласилась Маша.

Мне показалось, что слова «туда и обратно» она понимает как-то особенно, по-женски.

Они уехали, и я принялся бездумно переключать каналы, пока не наткнулся на «Криминальный вестник». Когда-то из этой передачи я узнавал о себе много нового.

- Кровь мучеников вопиет! - напомнил мне Палыч.

- Сегодняшний день не обошелся без дорожно-транспортных происшествий - сообщил ведущий «Криминального вестника». - На Каменноостровском проспекте, вне зоны пешеходного перехода, автомобиль неустановленной марки сбил неизвестного мужчину в возрасте 65 - 70 лет. Мужчина скончался на месте происшествия. Еще раз обращаемся к нашим уважаемым пенсионерам: переходите улицу только в специально отведенных для этого местах и по разрешающему сигналу светофора.

Я посмотрел на экран. На асфальте дороги, рядом с тротуаром, лежал мертвый Петр Петрович Сергачев. Крови почти не было, только за ухом виднелось небольшое красное пятнышко. В том же месте, куда вошла пуля, убившая Наташку.

Оператор долго смаковал подробности некрасивого мертвого тела, останавливаясь то на стоптанных сандалетах с пришитой вручную пряжкой, то на лежащей неподалеку кепке. И особенно долго - на крепко зажатой в мертвой руке книге в старинном кожаном переплете…

С экрана уже рассказывали о преимуществах одних прокладок перед другими, а я все смотрел, не отрываясь и не видя, потому что в глазах стояла влажная пелена и что-то соленое катилось по щекам, останавливаясь в уголках рта…

- Кровь мучеников, - напомнил Палыч.

- Да, - сказал я, - кровь мучеников… - И не глядя сунул ему пачку денег. - Возьми водки, и побольше. Помянем по-людски…

- Вот это по-нашему, это по-русски, - сказал Палыч уже в дверях.