Анастасия на кухне не слышала, когда Михаил открыл входную дверь. Она скорее почувствовала изменение освещения, едва Михаил зажег свет в прихожей. Это был знак необычного, она не могла сказать дурного, настроения мужа. Он и она всегда звонили от калитки, хотя имели ключи. В селе до отхода ко сну замки не закрывались, но звонок стал частью привычного ритуала возвращения домой молодоженов здесь, в сельском доме покойных родителей Михаила. Они встречали в нем вторую весну супружеской жизни, весну 1992 года. На дворе сумерки сырого и холодного мартовского вечера переливались в туманную ночь. Была пятница. Михаил возвратился слишком поздно для пятницы. Впрочем, и для других будних дней, пожалуй, тоже поздновато.

– Что случилось? – Анастасия вошла в прихожую, когда Михаил уже расшнуровывал ботинок на толстой подошве в позе журавля, высоко подняв согнутую в колене ногу. – Садись на лавку…

Михаил ответил не сразу, сначала снял ботинок с другой ноги:

– Погода скверная… Здравствуй! – прикоснулся холодными губами к разогретой от плиты щеке и сразу направился в ванную в одних шерстяных носках домашней вязки, снимая на ходу галстук, затем пуловер.

– Обуйся!

Вместо ответа махнул рукой, что должно, как бывало, означать: “Носки все равно пойдут в стирку!”.

Появился на кухне уже в домашнем:

– Есть хочу – умираю!

– Разогреваю третий раз. Ты еще не проведал малышку. Она не хотела без тебя засыпать.

– Сначала поем, сброшу дневные впечатления в “погреб” до утра…

– “Погреб” – это я?

– Могу не рассказывать. Приятного мало. А “погреб” – мое подсознание… Не успел это сделать по дороге домой.

– Первый раз от тебя такое слышу.

– Надеюсь и через тридцать лет совместной жизни смогу сказать тебе что-то новое…

– Напрасно надеешься! К тому времени я буду читать твои мысли на расстоянии, – Анастасия села рядом и обняла за талию. За шею – не позволяла разница в росте.

Горячий борщ из квашеной капусты на солонине с добавлением для мягкости бабушкиной “фирменной” рябой фасоли отогрел настроение Михаила.

– Что же тебе рассказать?

– Все, все… Я здесь зарылась с головой. С утра до вечера хожу по кругу как ослик, привязанный к вороту колодца: кухня – ванная – детская. Даже телевизор некогда посмотреть.

– Могу перенести его на кухню.

– Нет, нет… Мне кухня и так надоела. Вот заработаем деньги и осенью купим для кухни маленький. Так что тебя так расстроило?

– Три разговора и скверная погода.

– Разговоры с кем?

– Утром с твоим отцом, вечером с моим начальником. Впрочем, тесть и теща тоже мои “домашние начальники”…

– Но ты не в приймах, слава Богу!

– … А днем с несчастной девушкой, у которой на улице ни с того, ни с сего убили бабушку, как я понял, самого близкого ей человека. Отец живет в другой семье, а мать давно умерла.

– Как же это случилось?

– Темная история… Помнишь, в конце февраля или в начале марта похолодало, и был сильный снегопад как раз в выходные дни? Ее нашли на улице у дороги полу-засыпанную снегом.

– Может быть сердце?

– Нет, расколот череп.

– Как же это случилось? – Анастасия не заметила, что повторяет вопрос.

– Следствие почти не велось. Списали на случайный наезд транспорта в метель. Мед-эксперт в заключении написал, что она умерла от переохлаждения. Это значит, что ее сбили в субботу днем или вечером. Скорее вечером.

– Где это произошло?

– Хутор Дикий. Слыхала?

– Слыхала, но никогда там не была. Хутор, наверное, маленький…

– Сейчас двенадцать дворов. Год назад было тринадцать. Когда-то я проехал по хутору верхом на коне, изображая индейца. С тех пор там бывать не довелось. Видел сегодня план застройки в райисполкоме. Потом заехал в сельсовет, он в соседнем с хутором селе Рябошапки, и взял списки жителей хутора. Поэтому так поздно вернулся…

– Мне не дают покоя мысли. Человек замерзает посреди села и некому помочь… Водитель – просто убийца! А эта девушка? Могла бы хватиться, что долго нет бабушки?

– Она живет в городе. Студентка пединститута. Четвертый курс. Она приезжала к районному прокурору с жалобой. Считает, что бабушка кем-то убита, а версия милиции о наезде просто смехотворна. А если и сбила машина или трактор, то почему не ищут, кто это сделал… На хуторе она будет завтра и мне нужно туда поехать.

– Нужно – так нужно, но ты забыл, что завтра суббота. Мы ведь договаривались пикировать рассаду.

– Нет, не забыл. Будет еще вечер и воскресенье. Все равно за один день не успеть. Там работы на всю неделю.

– Может, и две, если будешь приезжать, как сегодня.

– Оставьте мне мою долю. Могу начать хоть сейчас…

– Нет уж! Только не сегодня. Одного тебя не отпущу, а я устала. Весь вечер возле печки и еще не закончила. Наготовила на неделю, чтобы заниматься рассадой. Осталось испечь пирожки и помыть посуду.

– Хочешь, помою посуду? – не очень решительно спросил Михаил.

– Нет. Сама помою, пока пироги будут в духовке. Лучше посиди здесь и расскажи, чем тебя расстроили отец и начальник.

Зимой Михаил выстроил отапливаемую теплицу под стеклом, заготовил пленку и каркасы, провел трубы для полива, поставил в колодец более мощный насос. В сельсовете оформил аренду на пустырь за своим огородом, и теперь его “фазенда” удвоилась. Латиноамериканский сериал на короткое время сделал модным это слово. Он по примеру многих односельчан решил заняться ранними овощами. Стыдно жить на земле и не воспользоваться возможностью подработать честным трудом. “За счет напряжения пупа, но без ущерба для совести” – как любит говорить один из соседей Михаила. Работать ведь приходится в свободное от основной работы время. Главное, Михаила не смущала роль следователя-овощевода. Все будет в рамках закона. Он в свое время не однажды помогал бабушке продавать яблоки на рынке. Правда, сейчас он не собирался стоять за прилавком. Ему это было и в детстве невероятно скучно. Торговать нужно с веселым лицом, а не отпугивать покупателей кислой физиономией. Продавать будут женщины.

На работе Михаилу приходилось разбираться с другим “бизнесом”. Объявленный правящей верхушкой переход к рыночной экономике открыл большие возможности для предприимчивых людей. Для бизнеса нужен был капитал или связи. Попытки многих людей любой ценой приобрести то и другое порождало в условиях несовершенства законодательства и непомерного налогообложения криминализованную экономику. Разрастался монополизированный, на девять десятых в тени, суррогат рынка на худеющем теле госсектора. Энергоресурсы, продукты питания и их производство стали самым важным объектом спекуляций и махинаций. Прокуратура района не успевала рассматривать многочисленные жалобы.

Михаил последнее время занимался расследованием нескольких подобных дел. Самое обидное было в том, что, затратив массу усилий, он не мог передать дело в суд, так как новое законодательство словно специально зияло прорехами, через которые с катастрофической скоростью проваливалось то, что еще недавно выспренне именовалось народным достоянием. На самом деле общественная собственность оказалась достоянием чиновников, торгующих ею направо и налево. Из десятка дел только в одном случае удалось доказать наличие признаков махинации.

Одна заурядная деревенская деваха сняла со сберкнижки пятнадцать тысяч, заработанных торговлей овощами, и зарегистрировала общество с ограниченной ответственностью, “лтд” как говаривали теперь все на английский манер. После этого охмурила нескольких руководителей хозяйств обещаниями поставок горючего по соблазнительно низким ценам. Не обошлось без личных посулов, а скорее всего, реальных взяток из сумм перечисленных дутому “лтд” в виде предварительной оплаты за мифическое топливо. Деньги она ухитрилась обналичить. На имя матери в соседнем селе построила огромный дом и забила его мебелью и хрустальной посудой. На имя мужа купила “Мерседес”. Перед этим успела с мужем развестись. Отдохнула на Средиземном море. Если бы она не поленилась заключить договора с реальными поставщиками горючего, то суд был бы бессилен. Она бы отделалась уставным фондом в пятнадцать тысяч, нагрев хозяйства на четыре миллиона, почти миллион долларов по курсу того времени.

Михаил не сомневался, что директора и председатели, тертые калачи, знали, с кем имеют дело. Львиная доля потерянных хозяйствами денег осела в их карманах. “Бизнесменка” получит десять лет при очень большом старании прокурора. Вероятно, у девахи осталась заначка на адвокатов и подкуп суда, и тогда срок будет минимальным.

Одна из жалоб касалась местного колхоза и его председателя Симоненко. Односельчане написали в прокуратуру, а копию заявления передали Михаилу, чтобы он добился от районного прокурора передачи дела в его руки.

Районный прокурор Сафонов сгоряча по чисто “географическим” соображениям поручил проверку заявления Михаилу. “Ты там живешь, тебе и карты в руки. Да и жалобщики просили подключить тебя. Почему не пойти навстречу трудящимся… Хорошо знаю Симоненко. Думаю, там ложная тревога или обыкновенная склока. Разберись!”.

Однако выбор Сафонова и односельчан не понравился Симоненко. Он надавил на тестя, который был как заведующий колхозным гаражом в прямом подчинении, и Сафонова, своего старого приятеля по партийным делам и начальственным рыбалкам.

Утром тесть задержал Михаила, когда тот вышел к служебной машине, чтобы ехать на работу.

– Миша, есть разговор!

– Доброе утро, Дмитрий Павлович! Нельзя отложить разговор на вечер? По дороге ждут сослуживцы…

– Нельзя! И я ненадолго. Давай отойдем чуть в сторону…

Они отошли от дороги к калитке. Михаил приготовился слушать. Тесть был заметно взволнован.

– Говорят, жалоба наших мужиков у тебя.

– Да. Сафонов поручил мне это дело.

– Ты можешь передать ее другому следователю?

– Не могу. Обещал односельчанам, да и Сафонова трудно переубедить, если он принял решение.

– Сафонов сам тебя попросит передать дело. Они с Симоненко давние кореши. Он поручил тебе, потому что не знал в деталях о твоих отношениях с Симоненко.

– Напрасно Симоненко беспокоится. Расследование будет объективным, никакого сведения счетов.

– Я бы поверил. Хорошо тебя знаю. Симоненко не верит никому…

– Он напрасно беспокоится. У него куча советников, лучшие юристы района к его услугам. Думаю, все бумаги в порядке и ворует он строго по закону.

– Он считает тебя умным парнем и уверен, что у тебя на него большой зуб. Поэтому ты обязательно раскопаешь какую-нибудь оплошность в бумагах и подведешь под суд…

– За оплошность он подставит кого-нибудь из своих прихлебателей. Потом вытащит их без особых потерь, да еще компенсирует с лихвой моральные убытки. Так уже было не один раз. В этом его сила, нужно отдать ему должное. Он покупает с потрохами и за верность платит щедро. Тем более что не из своего кармана.

– Он может отыграться на мне.

– На такую глупость, думаю, Симоненко не способен.

– Он испугался. Таким его еще не видели…

– Суд ему не угрожает, насколько я понял это дело, а кресло председателя потерять может. Хотя при нашем народе…

– Вот именно! Он такой многих вполне устраивает.

– Скажите ему, что все будет открыто и честно. На большее пусть не рассчитывает.

– Это он и сам знает. Как-то сказал: “Жаль, что Михаил настроен против”. Задумал он взять в колхоз юрисконсульта. Хотел предложить должность тебе, с большой зарплатой.

– Чтобы моими руками “законно” прибрать колхоз к своим рукам?

– Боюсь, что он это сделает и без тебя. Найдутся другие.

– В этом все и дело. Только без меня! Не пропадем. До нищих нам далеко.

– Не об этом речь. Ну да ладно. Тебя ждут. Иди… – он увидел, что Саня, водитель служебного “газика”, вылез из кабины и направляется к ним.

Последние слова тесть говорил с нескрываемым раздражением. Михаил не принял раздражение на свой счет, но в душе у него остался неприятный осадок.

Днем, это были часы личного приема у Сафонова, тот вызвал Михаила к себе. В кабинете на стуле для посетителей сидела заплаканная девушка. Она кивнула Михаилу и быстро отвернула припухшее покрасневшее лицо. Она сразу чем-то понравилась Михаилу. Он успел отметить большие серые глаза, пушистые ресницы и такое кроткое скорбное выражение на круглом миловидном лице. Короткая стрижка и даже разноцветие давно не крашенных волос были очень ей к лицу.

– Разберитесь с ее жалобой. Только зарегистрируйте в канцелярии, – прокурор протянул Михаилу лист через стол. – А вы, гражданка, запишите регистрационный номер. Будете на него ссылаться, когда придете за ответом…

Девушка поднялась со стула, поправила юбку. Михаил молча кивнул и взял бумагу. Сафонов вдогонку добавил:

– Михаил Егорович, не уходи домой не переговорив со мной. Есть срочный вопрос. Зайдешь в конце дня…

Михаил провел Марию, как следовало из заявления, так звали девушку, в свою комнату. В который уже раз она рассказала то, что коротко было изложено в заявлении.

– Заявление писал юрист? – спросил Михаил.

– Да. Была в консультации…

– Напрасно тратили деньги. Могли бы нам сделать устное заявление, а мы бы его зафиксировали на бумаге.

– Какие там деньги!

– Вы ведь студентка и живете на стипендию?!

– Еще подрабатываю.

– Где?

– В парикмахерской. В школе у нас была такая специализация. Можно было еще шить. Но мне не нравилось. Потом я закончила дополнительно курсы…

Так Михаил без переходов приступил к сбору необходимой информации. Расспросил о родственниках, где и с кем живут, чем занимаются. Когда Мария последний раз видела бабушку, о чем они говорили. Оказалось, что в день убийства к бабушке приезжал парень, жених Марии. Так назвала его сама Мария. Эдуард, Эдик Музыченко. Через него бабушка передала картошку и другие продукты: сало, десяток яиц, соления…

– Он часто ездил на хутор?

– Раза два в месяц. Чаще всего со мной… Иногда я ездила одна.

– Где он живет?

Мария смутилась, щеки покрылись румянцем:

– Прописан в общежитии, но живет у меня.

– У вас есть квартира? Ее адрес в заявлении?

– Да. Однокомнатная. Осталась от родителей. Когда отец женился, где-то через год после смерти матери, бабушка сказала, чтобы уходил к новой жене, так как делить нечего…

– Ваш отец бабушкин зять или сын?

– Родной сын. Причем единственный. Она его воспитала одна. В сорок пятом году в госпитале влюбилась в одного офицера. Она ведь воевала, у нее много наград. Была снайпером… После второй женитьбы отца она все переписала на меня. У бабушки хороший дом, постройки, сад.

– Завещание нотариально заверено?

– Да.

– Круто она с ним… Он знает об этом

– Знает. Они давно не ладили. Из-за мамы. Особенно после того, как мама умерла. Бабушка была на ее стороне. А отец пил и пьет сейчас…

– На чем основаны ваши подозрения, что ее убили намеренно?

– На хуторе и в Рябошапках ходят слухи об убийстве. Слухи на пустом месте не появляются…

– И это все?

– На хуторе ее не любили. Как бы вам это сказать, она была очень правильной. Много лет работала в колхозе бригадиром. Говорят, была очень строгой, но справедливой. Потом ушла на пенсию, но могла встретить человека на улице и сказать ему в глаза всю правду…

– Разве этого достаточно, чтобы убить человека?

– Вот пример. На хуторе живет парень, мой одногодок Володя Гонтарь. Работает трактористом. Не хочу сказать, что он убил. Но она его прилюдно называла дезертиром и грозилась пожаловаться в областной военкомат. Его мать продавщица сельпо, денег куры не клюют, откупила его от армии. Если бы вы побывали на хуторе…

– Непременно побываю, но мне нужно осмотреть и дом вашей бабушки. Возможно, остались какие-нибудь письма, записки или заявления, которые могли бы пролить свет на мотивы убийства и помочь найти убийцу, если он существует.

– Вы все еще сомневаетесь?!

– Сомнение самый лучший метод следствия. Когда вы будете на хуторе? Чем скорее, тем лучше…

– Завтра. Или вы не сможете в субботу?

– Не будем откладывать. Хотя бы в память о вашей бабушке…

– Я вам так благодарна!

– Мы еще ничего не сделали…

Она попрощалась и ушла заметно ободренная, после того, как они согласовали время завтрашней встречи: около десяти утра.

Михаил связался по телефону с райисполкомом и сельсоветом в Рябошапках, чтобы ему приготовили необходимые материалы по хутору. Нужный отдел исполкома был в соседнем здании и через некоторое время он уже рассматривал план застройки Дикого. Название хутора сохранило фамилию первого хозяина, потомки которого были раскулачены и затерялись где-то на шахтах Донбасса. После голода 33-го года сюда переселились несколько семей из Запорожья.

С тех времен не осталось ни одной постройки. Глубокий овраг, называемый местными жителями Змеиной балкой, тянулся мимо хутора на много километров до самого моря и был во время войны рубежом обороны, сначала наших, потом немцев. Оба склона балки были изрыты окопами и усеяны остатками ржавого металла.

Почти каждый год весной или после ливней летом вода вымывала солдатские кости. Их сносили в братские могилы, разбросанные вдоль балки, не разбираясь особенно, чьи это кости.

Сафонов принял Михаила около шести. Пожилой, аскетического вида человек, высокого роста, он и за столом выглядел внушительно. С задумчиво-мрачным выражением на худом продолговатом лице Сафонов долго перебирал бумаги, собираясь с мыслями:

– Мы решили… м-м-м, я решил освободить тебя от работы по жалобе на Симоненко…

– Почему?

– Расследование убийства этой старушки нужно провести быстро. Больше недели, от силы десять дней я тебе дать не могу. Потом на тебе еще дело Гливкой. По политическим соображениям его в этом месяце нужно передать в суд.

– Вы понимаете, что я не могу подвести своих односельчан. Они на меня надеются. Для них мое отстранение будет большим моральным ударом. Еще одним доказательством силы Симоненко или моей трусости. Меня не устраивают оба варианта…

– Есть еще веская причина. Ты не можешь быть объективным. У тебя есть личные счеты…

– Я не присяжный, не народный заседатель, наконец, не судья. Следователь добывает факты. Дело суда считать их доказательными или ложными. Мое личное отношение к Симоненко здесь ни при чем.

– Буду с тобой откровенным. В районе все знают о наших дружеских отношениях. Стань на мое место. Если бы твой друг попал в такую историю и попросил у тебя такую малость, как заменить следователя?

– Если бы мой друг был районным прокурором, я бы остерегался сомнительных авантюр или, по крайней мере, с ним бы посоветовался до того…

– Он крепкий хозяйственник, золотой фонд сельских руководящих кадров. Такими нельзя разбрасываться.

– Насчет золота вы правильно заметили. Он озолотился. Вы лучше меня знаете, на него уже была масса жалоб. Резолюция везде одинакова: “Все в рамках действующего законодательства, оснований для возбуждения уголовного дела нет”.

– Очень надеюсь, что так будет и на этот раз.

– А я в этом уверен. Поэтому ваше решение нахожу опрометчивым. Он обеспечил себя и своих родственников на три поколения вперед. Самое худшее для него – снимут с должности председателя.

– А репутация?

– Что эти факты добавят нового к тому, что уже было? А вот ваша репутация – это единственное что у вас есть. Он, говорят, может прожить пять лет не выходя со двора. Подвалы забиты армейскими консервами, канистрами с растительным маслом, амбары – пшеницей и другими крупами. Еще золото, валюта, две машины. У сына иномарка и полный набор сельскохозяйственной техники. Завтра он купит землю и будет самым богатым фермером района…

Сафонов нетерпеливо заерзал в кресле и прервал Михаила:

– Что-то здесь правда, а больше вымысла. Сплетни завистников…

– Здесь все правда. Можете проверить. Другу он не откажет. А если откажет, то какой он друг?! Лучший для него выход – уйти на пенсию. Возраст позволяет, а жадность держит – не все унесено…

– Зачем вы так. Он заслуженный человек…

– Он своим поведением сам зачеркнул свои заслуги, если они были. Многолетнее напряжение людей, все жертвы пошли прахом…

– Так резко и безапелляционно может говорить абсолютно безгрешный человек.

– Каюсь, нет на мне греха. Возможно потому, что молод, не успел… Впрочем, был на мне большой грех, но я его списал на государство. В Афганистан попал не по своей воле. И с моджахедами был на равных. Они хотели отнять мою жизнь, мне пришлось отнять у них. Их души сейчас в раю, если он существует…

– Не об этом речь. Кто может заменить Симоненко? У вас в селе нет ему равных по опыту, волевому напору, знанию хозяйства…

– Он, конечно, очень старался, чтобы конкурентов у него не было, но в селе есть люди, которые могут его вполне заменить. Здесь как раз тот случай, когда большее значение имеет то, какие цели преследует руководитель, чем его опыт. Опыт появится. Думаю, ущерб хозяйству от недостатка опыта будет меньше, чем от “многоопытного” Симоненко… Кроме того, сейчас хозяйству нужны новые технологии и совершено другие производственные отношения. В этом Симоненко не только понимает мало, но и является ярым противником, так как видит угрозу своей единоличной помещичьей власти.

– Ладно говоришь. Уж не сам ли метишь в председатели?

– Нет. Этот слух пустил сам Симоненко, чтобы заранее дискредитировать расследование. Утром через тестя он предлагал высокооплачиваемую должность юрисконсульта. Зачем мне эти должности?! Как только земля станет объектом нормальных рыночных отношений, колхоз развалится, а работать на фермера я не хочу. – Михаил улыбнулся и после паузы добавил, – Возможно, я мечтаю о должности Генерального прокурора…

– Мечтать, естественно, никому не запрещается, – Сафонов иронично улыбнулся, – но это политическая должность, а политик из тебя, извини за прямоту, никудышный. Нужно преодолеть много ступенек и с каждой можно сорваться, сделав неосторожный шаг.

– Сейчас такое время, что лучшая политика состоит в том, чтобы политикой не заниматься, а честно делать свое дело. Извините и вы меня за прямоту, но мне кажется, что неосторожный шаг сейчас совершаете вы, идя на поводу у заведомо неправого человека. Он ради вас так бы не рисковал…

– Не будем об этом. Ладно. Занимайтесь этим делом, – он потемнел лицом и почему-то перешел на “вы”, – но учтите, что я буду следить за каждым вашим шагом и ошибки не прощу.

– Это ваше право и обязанность. Спасибо! Постараюсь все сделать в срок.

Будильник зазвонил в шесть утра. Михаил проснулся сразу. По привычке воспитанной еще отцом, он спустя несколько секунд покинул постель. От этого его не смогла отучить даже Анастасия, хотя он уступал ей иногда.

Сегодня ему нужно было подготовиться к поездке на хутор, что он не сделал вечером как раз из-за жены – она не хотела идти спать без него.

После бритья и прохладного душа, вода в нагревателе сохранила немного тепла с вечера, Михаил поднялся в библиотеку (в мансарде под крышей). Зажег настольную лампу и стал заполнять таблицу, которую задумал еще вчера. В таблице было три графы: “Подозреваемый”, “Мотивы”, “Алиби”.

В графу “Подозреваемый” он переписал всех обитателей хутора, не разбирая пола и возраста, правда, за исключением детей моложе двенадцати лет.

Вот что получилось:

Нужно было за ближайшие дни заполнить эту таблицу по всем графам. Логика подсказывала, что убийца в этом списке. Список мог и расшириться за счет посетителей хутора. Все это и предстояло выяснить.

Михаил взял с собой портативный диктофон, который еще осенью купил за свои деньги, так как пробить покупку через бюджет прокуратуры не удалось. Он ему здорово помогал в работе, особенно при таких массовых опросах.

В полдевятого просигналил Саня. Они выезжали с часовым запасом, так как не были уверены, что дорога на хутор проходима для “газика”.

Их опасения подтвердились. Они смогли осилить только первый подъем. Спускаться в балку по крутому склону было опасно, не было надежды выбраться наверх, и Михаил пошел пешком, заправив штанины в сапоги. Саня должен приехать за ним в четыре часа дня.

Грунтовая дорога была разбита тракторами, обочины непроходимы из-за прошлогоднего бурьяна, и Михаил, едва спустился вниз, сразу повернул по каменистому дну балки. Это и была знаменитая Змеиная балка, и он знал, что она приведет к хутору. Дорога будет немного длинней, но зато куда удобнее. Следы подсказывали, что местные жители ходят таким же путем.

Он шел не торопясь и с интересом осматривал склоны. Осталось ли в памяти что-нибудь от той поездки на лошадях. Прошло тринадцать лет! Колхозная бахча страдала от набегов обитателей пионерского лагеря со стороны моря и автомобилистов с другой стороны, так как примыкала к трассе. Сторожа выбрали меньшее из двух зол и охраняли бахчу со стороны шоссе. Поговаривали, что они продавали арбузы проезжающим, а разговоры о набегах мальчишек служили больше для отвода глаз, чтобы было на кого списать урон. Но начальство отреагировало, и нужно было доставить сторожам двух оседланных лошадей.

Дядя Митя, будущий тесть Михаила, должен был организовать перевозку. Специальной машины в колхозном гараже не было, поэтому решили попробовать обыкновенную бортовую. Когда испуганных лошадей по помосту из досок подняли наверх, дядя Митя понял, что целыми их не довезти. Он и нашел Михаила. Тот почти постоянно крутился в гараже, восстанавливая с помощью взрослых списанную трехтонку. Михаил получил задание быстро найти второго седока и перегнать лошадей на дальнюю бахчу, что-то за десять километров от села.

Выбор Михаила пал на мальчишку его возраста, с которым недавно познакомился. Вадик Шинкарь приехал из города жить к бабушке, так как родители уехали на Север, а его не взяли. Михаила он привлекал своим городским развитием и определенным своеобразием. Сыграло роль и то, что деревенские мальчишки Вадика приняли плохо. Он сразу получил кличку Шнобель, хотя нельзя сказать, что его большой нос сильно выделялся на продолговатом лице.

В пользу Вадика было то, что он принял кличку спокойно, отзывался на нее, и как-то даже сказал в шутку: “Моя подпольная кличка”.

Мальчики захватили обычную еду деревенских ребят вне дома: хлеб и помидоры, так как собирались купаться в море и вернуться только вечером с попутной колхозной машиной.

Дядя Митя помог ребятам забраться в седла, подогнал стремена и хлопнул лошадей по крупам, напутствуя ребят:

– Никуда не отвлекайтесь, через два-три часа заеду на бахчу… Чтоб были там!

Резвые лошади понесли ребят навстречу приключениям. Яркое солнце августовского утра слепило через зелень листвы придорожной посадки. Свежий ветерок выветрил из головы напутствия дяди Мити. Перегон, который должен был длиться час, от силы полтора растянулся до вечера. Началось с того, что Михаил предложил ехать не вдоль трассы, а по Змеиной балке, которая, как было ему известно, выходила к морю недалеко от места, где была бахча. Оказалось, что балка представляла собой большую извивающуюся дугу. Не зря названа Змеиной, да и змей оказалось действительно много.

Чтобы добраться к балке, нужно было проделать несколько километров в сторону. Как только они очутились в прохладе и тишине глубокого оврага, отвесные стены которого в иных местах напомнили мальчишкам Большой каньон, детская фантазия их унесла далеко от практической задачи, порученной им взрослыми. Для начала они сделали луки и стрелы из веток орешника. Лошадей на время привязали к дереву.

Потом устроили охоту на сусликов на склонах балки. Пасли лошадей на лугу, поили у криницы, ели сами. На десерт были дикие абрикосы, которые они срывали прямо с седла. Они выбрались из балки и с гиком пронеслись по короткой и широкой улице хутора Дикий, изображая набег индейцев на форт бледнолицых. Их голые торсы и лица были измазаны красной глиной, а в волосах торчали красивые перья удода. Они нашли их на склоне у большого камня. Бедняге удоду не повезло, им пообедал ястреб или шулика. Парочка, а иногда и больше, хищных птиц постоянно кружилась над головой, высматривая добычу.

Солнце перевалило далеко за полдень, когда овраг расступился и поверх зарослей камыша блеснуло море. Они еще выкупали лошадей и искупались сами в бакае. Седла пришлось при этом снять.

Когда, наконец, они поднялись на невысокое плато, оказалось, что до бахчи еще три или четыре километра вдоль берега моря по склонам, сильно изрезанным промоинами. Проще было проделать остаток пути по пляжу. Дикая скачка по мелкой воде привела их в восторг и развлекла немногочисленных пляжников.

Они поднялись наверх на поле неожиданно для оравы мальчишек, только что атаковавших бахчу. При виде всадников все оставили добычу и бросились врассыпную. Один мальчик лет десяти упорно не расставался с большим арбузом, вскоре был отрезан с двух сторон и остановился. Михаил до сих пор помнил загорелую голову со щетиной коротких выгоревших волос, худые шелушащиеся плечи и большие темные от расширенных зрачков глаза. Шнобель с азартом охотничий собаки наседал на мальчишку, рискуя его раздавить лошадью, а тот увертывался, но арбуз не бросал.

Михаил приказал Шнобелю оставить мальчика в покое, и они заторопились к виднеющемуся вдали шалашу сторожей.

– Нужно было их припугнуть, – не унимался Шнобель.

– Я знаю, чем их кормят. Как-то одно лето бабушка здесь работала на кухне и взяла льготные путевки для нас с сестрой. Три раза в день душили перловкой… Почти никто ее не ел, вся шла в отходы. Директорша и повара откармливают для себя свиней… Бабушка не удержалась и сказала: “Им бы фруктов, а не перловку, которая свиньям идет…”. С тех пор ее больше на работу в лагерь не брали…

Этот случай отдалил Михаила от Вадика. Позже другой случай положил конец их намечающейся дружбе.

Михаил, петляя по дорожке между валунами, узнавал все, словно был здесь вчера. Конечно, середина марта не август. Другие краски, другая одежка у деревьев и кустов. Заросли терновника светятся, как кисея наброшенная на склоны оврага, голые деревья сиротливо торчат наверху. Среди бурого прошлогоднего бурьяна большие обломки известняка белеют костями гигантских доисторических животных…

Михаил зачерпнул ладонью и хлебнул воды из знакомой криницы, потом направился по усыпанной известковым щебнем дорожке вверх по склону к хутору, уже слышному криками петухов и лаем собак.

Хутор открывался не сразу. Сначала на фоне неба, словно резцом гравера, прорезались темные безлистные кроны могучих деревьев, окутанные дымком из труб, потом печные трубы и шиферные крыши. Наконец открылась панорама хутора, свободно разместившегося на юго-западном склоне холма, подошву которого с севера подрезала Змеиная балка.

На возвышенности Михаил сверился с планировкой хутора и безошибочно нашел дом покойной Алевтины.

Он открыл калитку. Первое, что он увидел – сиротливую пустоту собачьей будки. Вошел в сени и постучал.

– Да! Входите! – послышалось за дверью.

Мария с отрешенным лицом сидела у чадящей печи в верхней одежде.

– Холод собачий! – встретила она вошедшего Михаила глубоким вздохом после первых же слов. – Только затопила. Садитесь здесь.

Она указала на широкую лавку вдоль стенки печи, облицованной изразцами.

– Кстати, о собаке… – хотел спросить Михаил, но Мария его перебила и глубоко вздохнула.

– Отравили собаку.

– Когда и кто?

– Месяца два назад. Бабушка кого-то подозревала, но мне не говорила, – последовал очередной вздох.

Михаил не удержался от вопроса по поводу вздохов, хоть все и так было понятно – она потеряла родного человека…

– Что так? Есть проблемы?

– Настроение плохое. Не рада, что все это затеяла.

– Мы еще ничего не начинали…

– А меня уже гнетет предчувствие неприятностей…

– Заниматься расследованием преступления всегда неприятно. Открывается столько низости, подлости, трусости… Можно перечислять долго человеческие недостатки, но главное зло – равнодушие, которое порождает безнаказанность. Впрочем, лучше, чем сказал Бруно Ясенский по этому поводу, я сказать не могу.

– Пожалуй, что так.

– Давайте все же выполним свой долг перед Алевтиной Петровной.

Мария молча кивнула, преодолевая с трудом свои грустные думы.

– Нужно для начала просмотреть ее личные бумаги, письма… Возможно, там есть какие-нибудь зацепки.

– Писем она не писала. – Мария тяжело поднялась и вышла в другую комнату. Возвратилась она почти сразу с деревянным сундучком, размером в почтовую посылку.

– Здесь все. Еще ничего не разбирала. Есть еще книги на полке…

– Книги пока не нужны. Хотя интересно, что она в последнее время читала…

– Ничего, кроме библии.

– Она была верующая?

– Трудно сказать. Она была в партии, уже на пенсии перестала ходить на партсобрания. Исключили за неуплату взносов. Знаю еще, что к библии она относилась как к историческому роману. Однажды сетовала, что не читала библию раньше…

Михаил открыл сундучок. Сундучок оказался полным бумаг, сваленных без всякого порядка.

– Здесь на день работы! Так я не успею опросить соседей.

– Чем могу помочь? – спросила Мария.

– Нужно бы разложить по типам документов и хронологии… Лучше всего здесь, на столе.

– Когда вы собираетесь назад?

– Где-то в половине четвертого. А что?

– Нужно еще что-нибудь приготовить, чтобы вас накормить.

– Ничего не нужно. У меня с собой бутерброды. Разве что чай… От чая не откажусь.

– Чай – это очень просто. У бабушки…, здесь есть электрический самовар.

– Вот и хорошо. Успеете разобраться с бумагами…

– Вы с кого начнете допрос?

– Опрос?! С одиноких женщин. Мужчин оставлю на конец.

– Начните с бабки Елизаветы. Они дружили и, потом, она очень болт…, короче, разговорчивая. Еще Катерина. Если заведется, то не остановишь.

Бабка Елизавета, такая аккуратная, неторопливая сидела на низкой скамеечке и сортировала фасоль.

Михаила она усадила на старый, но еще крепкий стул с гнутыми спинкой и ножками из тех послевоенных, которые называли почему-то венскими. Она говорила, изредка поднимая свое когда-то красивое лицо с ярко-голубыми молодыми глазами.

– И откуда берется этот долгоносик. Поточил усю фасолю, и на посадку не наберу. Еще пахать… Восени нагнала самогону, так нашлось кому выпить. Трактористам нечем было платить… Жалко Алевтину. Тепер и телевизор не к кому пойти смотреть. Бубыри не пустят и много их, а до Катерины не хочу, лаються они дюже…

– Елизавета Федоровна! Когда вы последний раз видели Алевтину Петровну в день ее смерти. – Михаил избегал пока слова “убийство”.

– Вот и я говорю, жалко Алевтину. Так, живет человек, и сразу нет человека…

– Вы ее видели в ту субботу?

– Как же. Лавка приезжала. Алевтина хлеба купила, консерву и водку. Спрашиваю, гостей ждешь. Уже есть, говорит. Я ничего не купила. Хлеб як глина, лучше паляницу спеку. Мука у меня в этом годе…

– В котором часу это было?

– Може десять, може больше. Мои часы сичас – солнышко. Оно иде спать и я, оно проснется и я. А як у гори, то обед…

– Кто у нее был в гостях?

– Сын был. И еще хахаль Марии. Алевтина казала жених. Я так думаю, жених, як засватал. А так – хахаль. Они городские так думают, шо им сичас усе можно. Алевтина жалилась, пропадет Мария у городе без присмотру. Одна у большой квартире…

– Вы знаете, когда ушли гости от Алевтины Петровны?

– Вскорости и ушли. Зразу хлопец этот. Высокий такой, ладный. Потом Семен. Жалко Семена, як потерянный. Скрутила новая жена як сноп жита.

– Что было потом?

– Крутилась коло печки. А тут темнеть стало. Пополдничала и пошла к Алевтине телевизор глядеть. А ее нету. Хата закрытая. Собаку ей отравили. Подумала, чи в город подалась до Марии. А воно он як! – Елизавета краем своего ситцевого платка вытерла набежавшую слезу. Такой знакомый жест!

– У нее были здесь на хуторе враги?

– У самотней жинки усе враги. Бубырь межу запахал. Катерина грозила окна побить…

– За что?

– Гоняла с Петькой от лавки у своих ворот. И Фекле жалилась на них… Фекла того Петьку и на порог не пускала. Из тюрьмы пришел, там наркоматом сделался.

– Наркоманом?!

– Може наркоманом. Мы люды тэмни. Увесь мак на хутори обобрал, не дал выстыгнуть. А молодший Гонтарь грозил трактором переехать. Алевтина его инакше, як дезетиром не кликала. Строгой была жинкой. С Пантелейном такое учинила. Правда, давненько то было. После войны.

– Расскажите все же, пожалуйста!

– Стал до нее Пантелеймон подъезжать. Одна сына растила, молодая и гарная. Он проходу не давал, а у самого уже трое деток было. Якось смеркло и Пантелеймон у двор до нее забрался, про любов заговорив, цилувать полиз, – Елизавета окончательно перешла на украинский язык. – Алевтина и каже, шо тоже устояты нэ може. Знимайте каже штаны. Вин зняв и сподне, а вона хвать их и майнула на вулыцю, та кынула одежу у колодязь. Пантелеймон у одний рубашки став видром доставать. А вона пишла до Фэклы и каже: “Дядько Пантелеймон у колодязь упав”. Як побачив Пантелеймон, шо Фэкла бижыть и вправду у колодязь по бичовки спустився. Одяг там штаны и крычить: “Люды добри, допоможить”. Сталы Фэкла з Алевтиной його пиднимать, бичовка и порвалась. Пантелеймон шувбурсь знову у воду. Поки нашли цэпок, та поклыкалы сусидив, може пивгодины пройшло. Добрэ Пантелеймон од любови прохладывся. Каже, шо тоди свий рэвматызм надыбав. З палкой ходэ.

– Чем же эта история закончилась?

– Ворогами вони сталы на все життя. Вин хворив и все ее клял. Може сичас угамовался.

Следущим домом для посещения был намечен дом Пантелеймона Сирко. Однако неожиданно для себя Михаил завернул во двор к Марьяне Прохоровой, дом которой оказался ближе.

– Здравствуйте! Хорошо, что вы дома, – такими словами встретил Михаил хозяйку, вышедшую открыть калитку.

Полная пожилая женщина с добрым лицом, ответила с улыбкой:

– У меня тут такие квартиранты, что надолго не отлучишься.

По двору разгуливали коты, куры, гуси и еще вдобавок огромная корова, совершенно без привязи. Собаки не было слышно, но оказалось, что собака была в доме. Она встретила Михаила приветливым лаем.

– Тяжело с таким хозяйством?

– Да, тяжко. Сын живет в городе с семьей. Какие сейчас заработки на заводе. Танки никому не нужны. Говорю ему, переходи в железнодорожный. Он учился на машиниста в ПТУ. Не хочет. Говорит, все забыл. Когда-то в литейном хорошо платили, а теперь стоят.

– Вы хорошо знаете завод!

– Когда-то работала, а как с мужем разошлась, сюда к матери вернулась и сына здесь воспитала.

– Так вы здесь давно и должны хорошо знать Алевтину Петровну.

– Работала у нее в бригаде. Справедливая была женщина, Царство Небесное ей! – она быстро перекрестилась.

– Слыхал, имела много врагов здесь.

– Так честный человек врагов имеет просто потому, что честный. Вот сосед напротив. Вырос баловнем. Нет уважения ни к старому, ни к малому. Она продавщица, доходы большие. То мотоцикл, то машина. Школу бросил. Хорошо ума хватило курсы трактористов закончить. Она ему теперь всю технику скупила. Пашет только за деньги. Говорит, самогон, если нужно, сам куплю. Дерет три шкуры и не дает другим трактористам на хуторе пахать. С Бубырем дрался. Тот ему накостылял, а все равно на его стороне не пашет. От такого все можно ждать! Она его от армии откупила и ради чего. Все равно сопьется. Почти каждый день пьяный. А как выпьет, так дуреет. Прошлым летом чуть мою Марту не зарубил… – она сделала паузу в своем монологе.

– Расскажите подробно, – попросил Михаил, опасаясь, что вдохновение собеседницы иссякнет.

Но его опасения оказались напрасными. Если одинокий человек заговорил, остановиться ему трудно.

– Она ж у меня как дитя. Ее мать, Майка, неудачно телилась. Пришлось ее дорезать. Эту выходила сама. Поила из соски. Она меня за мать родную считает. Чуть я со двора, начинает реветь. Я ж ее и пасу. В стадо отдать не могу. Сразу бежит домой. Пойдешь куда, а она ревет на весь хутор. Гонтарь меньший, как напьется, грозится ее зарубить. Она мне спать мешает, говорит. Еще молодой, а хулиган отпетый. Отец его от них три года, как ушел. Повадился сын отца бить с помощью матери. Теперь деда бьют. Однажды уехать пришлось на полдня. Корову в садку привязала, и пить, и есть ей приготовила. Уходила, она спокойная была. Возвращаюсь, за километр рев слышу. Я бежать. При моем-то весе и летах?! Забегаю во двор. Собака воет. Корова ревет. Под ней лужа крови. Нога разрублена до кости. Ой, лихо, что мне делать?! Кое-как тряпкой замотала и побежала к Бубырю. Он на машине привез ветеринара. Спасли корову. Я телеграммой сына вызвала. Не знаю, о чем он с Гонтарем говорил, только Гонтариха забегала. И за лечение ветеринару заплатила, все лекарства достала и сверху денег дала. Володька прицеп силоса привез, и еще соломы. И жалко его, дурака. С моим сыном росли вместе, хоть мой на три года старше. Его же посадить могли, говорят.

– Вполне могли посадить. Это серьезное преступление. А если бы вы оказались во дворе, когда он вошел с топором? – вставил Михаил, чтобы перейти к другим вопросам.

Характеристика Гонтаря младшего уже была вполне определенной. Нужно было выяснить и другие обстоятельства. Михаил спросил.

– Мимо вашего двора проходит тропинка через балку на трассу. Вы могли видеть многих, кто приходил и уходил в ту субботу. Постарайтесь вспомнить.

– Говорила я Марии, что Семен был и ее парень. Потом приходил за картошкой дачник, Николай, не помню его фамилию…

– Вовк.

– Да, кажется так. Он и сегодня пришел. Говорил, что картошку на посадку достанет из погреба. Проращивать…

– Спасибо! Постараюсь его застать. А что делал Гонтарь в тот день? Может быть, помните?

– Да. Он ездил на тракторе с прицепом куда-то. Вернулся уже смеркалось. С ним еще был Юрка.

– Кто это? Я не знаю такого жителя. Сколько ему лет?

– Сын Елизаветы. Скоро, наверное, будет пятьдесят. Перебрался из города, старый забулдыга. Выгнали с работы за пьянку, так он сидит на шее у старухи матери. Объедает мать-старуху и тащит вокруг, что плохо лежит. Алевтина грозилась его засадить в тюрьму. Он не только у нее собаку отравил. Собаки мешали ему шастать по огородам и погребам…

– Мне Елизавета Федоровна ничего не сказала о сыне!

– Хвалиться нечем.

– Дома его не было.

– Он куда-то подался с утра, наверное в Рябошапки. заработать на выпивку. После смерти Алевтины, здесь меньше стал шастать.

– Хочу уточнить. Вы видели и помните, когда покидали хутор гости Алевтины, ее сын и приятель Марии?

– Сначала ушел Эдик, он нес тяжелую сумку. Еще подумала, такая сейчас жизнь и такая наша доля, что мы на старости лет еще должны кормить молодых, а не они нас…

– Время вы запомнили?

– Некогда мне поминутно смотреть на часы, может, было двенадцать, может, час… Да, лавка только уехала, значит, скорее двенадцать…

– А Семен?

– Вскоре и Семен прошел. Лицо такое злое… Дороги под собой не чуял.

– Последний вопрос. Когда вы видели Алевтину Петровну в ту субботу?

– С утра, около автолавки…

– Вы с ней говорили?

– Убей Бог, не помню!

“Характеры, взаимоотношения жителей хутора – все это, безусловно, интересно, так как помогает выяснить мотивы преступления. Однако до сих пор не реконструирован последний день Алевтины…” – размышлял Михаил, направляясь к дому дачника.

Заведомо зная, что собаки здесь нет, Михаил вошел во двор. Калитку открывать не пришлось – она висела на одной петле. Другая была вырвана, что называется, “с мясом”. Дверь в погреб в конце двора была открыта. Из погреба слышалось позвякивание ведра.

– Хозяин здесь? – громко позвал Михаил. Звяканье прекратилось и в двери показалось серое плоское лицо дачника. Его глаза щурились, привыкая к свету.

– Николай Ефимович? – уточнил Михаил только для того, чтобы дать тому освоиться.

– Да, это я. Чем обязан, как говорится…?

– Следователь прокуратуры Гречка. Расследую обстоятельства смерти Алевтины Корецкой.

– Да. Печальный случай…

– Говорят, вы здесь были в тот день, когда она погибла.

– Да. Приехал кое-что сделать, но снегопад помешал. Набрал картошки, яблок и рано ушел.

– Рано, это когда? Можете точно вспомнить время?

– Это не трудно. Я всегда ориентируюсь на расписание автобуса. В тот день я надеялся успеть на 14.30, но не успел. Значит, вышел из дому около двух часов. Очевидно, шел из-за погоды медленнее обычного… Может, зайдем в дом, если у вас много вопросов? Боюсь замерзнуть, – он направился в дом. Михаил последовал за ним.

– Простуда, знаете ли, профессиональная болезнь дачника, – продолжил Вовк. – Приезжаешь на два дня в неделю. Работать нужно в любом случае.

Они вошли во вторую из двух комнат дома. Здесь стоял видавший виды диван, журнальный столик с черно-белым телевизором, ламповый приемник на ящике в другом углу и платяной шкаф, явно ровесник дивану. Первая комната была занята картофелем, рассыпанным прямо на полу. Вовк сел на диван и пригласил Михаила сесть рядом. Но Михаил предпочел табурет, который предусмотрительно захватил в первой комнате. Он хотел сидеть напротив собеседника.

Усаживаясь, он как обычно при беседе незаметно включил диктофон, спрятанный в кожаной папке. Папку он держал на коленях.

– Вы были знакомы с Алевтиной Петровной?

– Как же! Она сама с нами познакомилась на второй или третий приезд. Помню, что был с женой… Подошла, назвала себя. Долго расспрашивала, кто мы и чем занимаемся в городе. Пришлось назвать не только завод, но также цех и должность. Потом вдруг сказала строгим голосом, чтобы на огороде было чисто от сорняков, так как ветер разносит семена по хутору. Я ей говорю, что вокруг луга, мой огород капля в океане. А в океане, кстати, ветер заносит сорняки даже на далекие острова. Но она гордо удалилась. Своеобразная женщина…

– Что вы знаете о ее отношениях с другими жителями хутора?

– Я стараюсь быть от этого подальше. Мне хватает моих взаимоотношений с жителями хутора.

– Что вы имеете в виду?

– То, что дом, сад, огород большую часть времени без хозяина. В свое время я искал именно такой “медвежий угол”. Думал, раз здесь нет случайных людей, далеко от дорог, то усадьба будет в безопасности. Ничего подобного. У них машины, мотоциклы, наконец, трактора! Видели, дом разобрали до фундамента? (Михаил кивнул). А у него есть хозяин. Где-то служит. Приезжал на похороны. Положим, кому-то понадобилось оконное стекло. Зачем ехать в райцентр?! Проще “раскулачить” дачника… Быстро и бесплатно. Появился здесь один из города. Сынок бабки Елизаветы. Теперь ничего ценного в доме держать не могу. Украл дрель, насос, даже ножовку. Лазит и по погребам… Сначала замки взламывал ломом. Я его предупредил. Теперь, похоже, работает отмычками, повысил, так сказать, квалификацию. Видели мою калитку. Думаю, его работа. Понадобилась, видать, петля… Только недавно починил забор. Зимой Гонтарь по пьянке выбил трактором секцию. Без забора нельзя, иначе козы Гавриленко ничего от огорода не оставят. Еще один местный феномен. Живет один и держит более пятидесяти коз…

– Вы могли бы через сельсовет заставить Гонтаря починить забор.

– Сомневаюсь. Попробуй найти еще свидетелей, хоть это случилось на глазах у многих. Его заботливая мамочка здесь и в райцентре свой человек. Могущественная женщина, причем любит показать всем свои возможности. Дешевле себе будет потратить полдня и починить, иначе завтра в мое отсутствие уже без свидетелей он разнесет не одну секцию, а весь забор.

– Неужели нет на него управы?!

– Представьте, что нет. Никто такими пустяками ради дачника, простого городского инженеришки, пусть даже энергетика цеха на оборонном заводе, заниматься не станет. Здесь связи и деньги всемогущи. Искать защиты не у кого… А драться с ним не буду. Может плохо кончиться. Бубырь уже вразумлял его. Едва не сел в тюрьму… Надеюсь только, что скоро уйду на пенсию и поселюсь здесь. В городе сейчас не проживешь, а здесь можно. Земля, она была и есть кормилица…

– Советую вам следующий раз обращаться прямо к нам в прокуратуру. Обещаю помочь.

– Вы тоже не станете заниматься пустяками…

– Это не пустяки. Тем более что есть экономический ущерб. Личность и собственность должны быть неприкосновенны.

– Хм! Звучит так же многообещающе, как экономика должна быть экономной…

– Ваш скепсис понимаю, но преждевременную капитуляцию не одобряю.

– Это не капитуляция, а разумный способ выжить в наших правовых “джунглях”. “Худой мир, лучше любой ссоры”, – кажется, так говорили наши мудрые предки. Вы поймите, они тут скубутся, завидуют друг другу, но повязаны очень сильно. Тот друг или кум, тот сват или брат… Так же и местная милиция: городской для них чужой, а этот хоть прохвост, но свой…

– Вы заговорили почти стихами…

– Эти стихи сочиняю уже который год.

– Мы слишком удалились от основной темы. Вы видели Алевтину Петровну в тот день?

– Да, мимолетно. Когда я уже уходил домой, она вышла со своего двора с банкой в руках. Банка была пуста, и я подумал: “Идет за молоком”. Еще появилась мысль задержаться на час-полтора и самому купить молока. У Виктора как раз была дневная дойка. Но сразу передумал. Гавриленко берет дорого, на рынке дешевле. Да и терять время не хотелось.

– Это было в четырнадцать часов?

– Плюс-минус пять минут…

– Спасибо за помощь. На прощание прошу не забывать, что есть все-таки власть, прокуратура.

– Власть всегда была занята защитой государства, то есть себя. Мелких сошек, вроде меня, она просто не замечает.

– Но времена меняются!

– К сожалению, не так быстро и не в том направлении…, – последнее слово осталось за дачником, и Михаил смирился с этим. У него просто не было времени на дискуссии.

Что-то еще удерживало Михаила от посещения дома Пантелеймона Сирко. Возможно понимание сложности предстоящего разговора. Осталась еще одна одинокая женщина, Евгения Цурко, воспитательница детского сада села Рябошапки. По документам в райисполкоме Михаил установил, что она купила этот дом пять лет назад и переехала жить с двухлетним сыном. Это по документам. На самом деле, как рассказала Мария, сына она забрала от своей матери только через год. Естественно, нужно было обжить дом. Вероятно, потребовался ремонт и прочее. Михаил постоял у забора дома, где по всем признакам хозяйка отсутствовала. На каждую серию ударов по металлическим воротам, обшитым листовым железом, собака во дворе отвечала ленивым лаем, даже не покидая конуры. После третьей серии Михаил направился к дому Сирко. Евгению он посетит еще раз перед уходом из хутора.

Дом Пантелеймона с улицы обнесен таким высоким и непроницаемым для глаза забором, что даже рослый Михаил не мог заглянуть во двор. Он уже собрался стучать, как услышал громкую ругань и невольно задержался. Женский старческий голос, не иначе Фекла, вопил:

– Ледацюга! Бовдур! Полез на чердак набрать кукурузы и там спит. Послал Господь на мою голову мужа. Всю жизнь то спит, то гуляет. Свиньи не кормлены… Я уже в доме убрала, борща наварила…

– Пе-ре-тру-ди-ла-ся! Где я сплю?! – раздалось откуда-то сверху, – Ты тут была хоть раз?! Посмотри, что здесь творится. Просил Катерину убрать очистки в сарай… Сами вы ленивые суки!

– Вы там были двадцать раз. Ну забыла! Могли бы сказать еще раз, не переломились бы. И так на работе и дома, как проклятая. Ни радости, ни отдыха. Мама, не давайте ему обедать, чтобы не лаялся…

– А палкой не хотите! Я свое отработал и на хлеб получаю.

– Вот сейчас лестницу уберу и сидите там лайтесь сколько влезет, – это была Екатерина.

– Да я ему тот борщ вместе с казанком сейчас на голову одену, – угрожала Фекла.

– Пока ты его поднимешь, расколю твой глупый череп как орех. Только вздумайте убрать лестницу, я спущусь по веревке, а потом спущу с вас ваши змеиные шкуры…

Михаил понял, что пора вмешиваться и громко постучал в ворота. Ругань моментально утихла, и голос Екатерины спросил:

– Кто там?! Зараз!

Входная дверь в воротах широко распахнулась. Михаил увидел моложавую невысокую женщину в латаном халате, под которым была еще старая линялая шерстяная кофта. Екатерина ойкнула и убежала в дом.

– Заходьте, пожалуйста, – пригласила Фекла, сгорбленная старуха с пергаментным лицом. Она была одета в телогрейку поверх халата из цветастой фланели. На голове белый ситцевый платок, повязанный на затылке, а не под горло, как у большинства сельских женщин.

– Я должен поговорить с каждым из вас в отдельности, – сказал Михаил, когда они оказались в сенях, – Где мы сможем это сделать?

– Заходьте в комнату, пожалуйста – радушно пригласила Фекла.

– Начнем с Пантелеймона Игнатьевича. Не возражаете?

– Заходьте, заходьте, пожалуйста! – любезно, с легким поклоном еще раз попросила хозяйка Михаила, – Ты куда в сапожищах?!

– Извините! – Михаил стал снимать сапоги.

– Звиняйте! То не вам. Не разувайтесь – у нас грязно!

Михаил успел разуться и в носках прошел в комнату. Хорошо выкрашенный пол блистал чистотой, на столе цветастая скатерть и ваза из стекла под хрусталь, кружевные занавески на окнах.

Дед Пантелеймон кряхтя присел на лавку в сенях и принялся стаскивать свои видавшие виды тяжелые с набойками и заплатками сапоги. Фекла бросилась ему помогать. Наконец, Пантелеймон вошел, осторожно ступая большими ступнями в штопанных разными нитками шерстяных носках. Он не расстался со своей толстой суковатой палкой, только ставил ее на пол почти неслышно.

– Груша? – предположил Михаил по цвету и фактуре дерева.

– Да, она. Лет пять назад от мороза погибла. Пришлось спилить. Из груши хорошие держаки получаются… Хоть какая-то польза. Жалко, замечательная была груша. Из Венгрии привез. Не дошел я до Берлина… В апреле прямо из госпиталя домой приехал. Саженцы привез. Черешни чего-то сразу погибли, а груша выжила…

– Вот такой палкой, вероятно, убили Алевтину Петровну, – Михаил нарочито грубо вернул Пантелеймона Игнатьевича на грешную землю.

– Ну то не про меня! – оторопело, но довольно уверенно ответил Пантелеймон и не отвел свои хитроватые живые глаза.

Михаил сделал паузу, спокойно изучая своего собеседника. Многодневная щетина и неряшливый вид старика не могли скрыть от Михаила, что Пантелеймон на свои восемьдесят с чем-то выглядел очень хорошо.

“Его побрить и вымыть и больше шестидесяти не дашь”, – подумал Михаил,

– Говорят, она виновата в вашем ревматизме…

– То бабские байки. На фронте в окопах сутками по пояс мокрые сидели… После войны работал кочегаром на паровозе. Разогреешься у топки, а потом в тендер на мороз за углем… Пошел на пенсию, работал истопником в Рябошапках. Ангиной болел, а после нее всегда ревматизмом кончается. Так доктор говорил…

– У вас были причины…

– Да, некоторые отказывали. Чего на них обижаться?! Других было больше… После войны мужики были в цене. Помню в рейсе… Идешь отдыхать, а под общежитием МПС уже дожидаются. Приходят пораньше, чтоб соперницы не перехватили… Эх, было время! Куда все подевалось…

– Говорят, что вы были все эти годы в ссоре.

– Обидела она меня, конечно, сильно. Куда там, ей офицера подавай… Я же только старшина запаса. Могла бы отшить по-человечески. Мне уж под сорок было… – дед Пантелеймон некоторое время молчал, невольно отдаваясь воспоминаниям, – Она все же свой человек, фронтовик… Я ее уважал. На фронте полезнее многих мужиков была. Снайпер!

– Вы ее видели в тот день?

– Нет. Да я со двора не выходил. Кручусь с утра до вечера. На моих ногах не до прогулок, да еще по снегу…

– Кто-нибудь может это подтвердить?

– Кто? Фекла может подтвердить. Катерина была на дежурстве…

– Нет, она близкий человек. Другой кто-нибудь…

– Разве что корова, или свиньи… – дед ехидно улыбнулся своей шутке.

Михаил улыбнулся тоже:

– Вы уж извините за неудобные вопросы, такая у меня работа.

– Да ничего, мы понимаем…

– Пригласите, если не трудно, Феклу Ивановну, пожалуйста.

– Сей час будет! – ответил Пантелеймон, довольно церемонно, неловко поднимаясь со стула.

“Да. Темперамент дед не растерял”, – отметил Михаил.

Фекла Ивановна села на тот же стул. Сложила руки на коленях и приготовилась отвечать как на школьном уроке.

– Фекла Ивановна, расскажите, когда вы последний раз видели Алевтину Петровну.

– У автолавки видела…

– Вы с ней говорили?

– А как же! Говорила она, что сын приехал и жених Марии, по другому сказать, парень, с которым Мария сошлась. Молодежь сейчас нас не празднует, делают что хотят. Очень Алевтина переживала за нее, хотела сказать, Марию. Надеялась, что Семен поговорит с парнем как отец…

– После этого вы с ней виделись?

– Не, не виделись. Она еще сказала, что ждет на завтра Марию и собирается купить молока для ней. Очень Мария с детства любит козье молоко.

– Где она покупает молоко?

– Где все, у кого скотины нет. У Виктора…

– Виктора Гавриленко?

– Да, у него. У него, считай, коз с полусотни. Торгует молоком, продает козлят и на мясо режет…

– Богатый жених, а у вас дочь одна…

– Так она и слышать о нем не хочет. Запах ей не нравится. И работают вместе… Ухватилась за этого непутевого.

– Кого вы имеете в виду?

– Петра, кого же еще!

– Почему он вам не нравится?

– А что там может нравиться? Жил он у нас, насмотрелись. Худое, щуплое, а лопает как здоровый мужик. Куда все девается?! Чаю не напасешься, заварит сразу пол пачки, выпьет без кипятка и ложится на лавку. Называется – кайхв. По хозяйству работать не хочет. Говорит, у него одна жизнь и должна быть одна работа. Эспедитор, или как. Возит бумажки в кабине рядом с шофером. Какая это работа?! Платят мало. Больше пропивает и проедает… А у меня почки никуда не годятся и дед уже старый… Выгнали мы его. Вот Виктор – другое дело. Мужик степенный, положительный. На работу ходит и с таким хозяйством справляется… Конечно, стирать ему некогда… Жена бы ему очень пригодилась…

– Здесь есть и другие невесты…

– У них всех сейчас, как у нашей Катерины, мозги набекрень. Нос воротят…

– Какие отношения у Петра были с Алевтиной Петровной?

– Не любила она его. Говорила, что срезал ей мак еще зеленым. Садила на пирожки, осталась без ничего. Потом Мария с города привезла, дорогой он там…

– А он?

– Побаивался, а за глаза обзывал, дай Бог вспомнить, … “вунтер-офицерской вдовой”.

– Спасибо за беседу. Теперь очередь за Екатериной.

Екатерина успела переодеться в серую шерстяную юбку и черный свитер под горло. Светлые волосы стянуты в тугой узел на затылке. Лицо без всякой косметики выглядело моложе сорока лет, однако было заметно, что хозяйка за кожей лица следит небрежно. Она смущенно улыбнулась, спрятав свои зеленоватые глаза, и начала почему-то оправдываться:

– Собиралась свиней кормить, вырядилась в старье…

– Давайте сразу перейдем к конкретным вопросам, чтобы поменьше отвлечь вас от работ по хозяйству. Вы выдели Алевтину Петровну в ту субботу, когда она погибла?

– Нет, у меня было дежурство с восьми утра. Сутки работаю, трое – дома. В восемь утра пересменка.

– И с работы вы не отлучались?

– Причем здесь это. Можно подумать, что ее убила я!

– Я не говорю, что вы ее убили. Мне нужно точно знать, где находились все жители хутора в день убийства… Вы не ответили на мой вопрос.

– Была на работе.

– Полные сутки?

– Полные… – ответ прозвучал то ли недовольным, то ли неуверенным тоном.

– Вы работаете с Петром Кореньковым в одной организации. Правильно я говорю, или мои сведения устарели?

– Спросите у Петра, где он был…

– Спрошу обязательно, если застану дома. Насколько мне известно, у вас с ним дружеские отношения, поэтому я счел возможным задать этот вопрос. Надеюсь, вас не обидел…

– Все знают, что мы собирались пожениться. Он жил у нас два месяца, пока мои старики его не выели…

– Почему они против вашего брака с Петром?

– Почему, почему?! Вы же знаете!

– Вы о чем?

– Вы прекрасно знаете, что он сидел в тюрьме…

– Нам это известно. И это единственная причина?

– Про таких говорят всякие небылицы, но я его знаю с детства. Мы учились в одной школе, встречались с ним до армии. Когда он был в армии, переписка почему-то прервалась. Мне иногда кажется, что виноваты родители. Скорее всего, они прятали от меня его письма…

– Значит, они не любили его еще до судимости? – перебил Михаил.

– Все время сватали за меня тут одного. Он давно уехал из хутора, а родители его умерли. Где он, никто не знает. На похороны только приезжал…

– Извините, что вас перебил. Вы считаете, что молва несправедлива?

– Люди все такие злые… Бог меня простит! Жаль, что не все за свое зло получают по голове…

– Разве сейчас вами не руководит зло, которое вы осуждаете в других?! Неужели Алевтина Петровна вам так досаждала?

– Может, я сказала что лишнее… Вредная была бабка, вреднее на хуторе нет.

– По-вашему она заслужила такую смерть?

– Не говорила я такого! Просто старики считают, что имеют право лезть в чужую жизнь потому, что они старше, или потому, что ты живешь с ними под одной крышей, даже когда выносишь горшки из-под них… Если человек не похож в чем-то на них, то он уже не человек, а зверь, которого нужно травить и преследовать…, – Екатерина замолкла, что-то вспоминая. Михаил решил помолчать и спокойно дождался окончания возникшей паузы. Действительно вскоре последовало продолжение. – А ведь Петро сел в тюрьму, можно сказать, из-за меня. Ходили мы на танцы в Рябошапки. К хуторским там всегда приставали. Драки были часто. Петро только вернулся из армии. Он считал, что я не писала, а я считала, что он не отвечал, поэтому у нас отношения были: “здрасьте и до свидания”. Меня пригласил один из местных и во время танца стал, извините, лапать. Был он заметно выпивший. Правда, это было для нас не в новинку. Я вырвалась и вышла из площадки к нашим. Он подбежал, схватил за руку и стал тянуть в круг опять. Я сопротивлялась, и тогда вмешался Петр. Он оттолкнул того. Потом все время танцевал со мной и был возле меня… Наши как-то разбрелись и получилось, что возвращались на хутор мы вдвоем. Уже на краю села, встречает нас тот с дружками. Меня не трогали, а Петра стали бить. Он небольшой, но был после армии крепкий, как налитый. Это тюрьма его подкосила… Однако их было четверо, и стали они Петра забивать. Тут он вырвал кол из забора и ударил одного, потом другого. Остальные убежали… На следующий день приехала милиция и забрала Петра. У одного сломана ключица, другой с сотрясением мозга попал в больницу. Этот, который в больнице, оказался сынком местного начальника и конечно весь суд был против Петра. Посадили за злостное хулиганство. После всего Петр обозлился… Да и тюрьма забрала здоровье и покорежила душу. Это он сам мне сказал…, – она замолчала. На лице от волнения пятнами проступил румянец.

Михаил решил задать в возникшей паузе вопрос, который уже задавал Фекле:

– В конце концов, свет не сошелся клином на Петре. Вы могли бы устроить свою жизнь и с другим. Вокруг столько одиноких мужчин. Даже на хуторе. Виктор, например…

– Ха! – на лице Екатерины проступила ехидно-ироническая улыбка. – Зачем ему жена, когда у него столько коз. Была жена, да сбежала… От него воняет, как от козла. Были мы когда-то в одной смене. Дежурим по двое. Я ему и говорю: “Ты бы переодевался, когда идешь на дежурство. А то в чем с козами, в том же на работу”. Я, конечно, преувеличивала. Брюки и пиджак он менял… Так он так на меня вызверился… На следующий день перевелся в другую смену. Заметила, правда, что стал чаще менять рубашки. Смешно! Денег у него куча, а так себя запустил… С братом из-за денег поссорился. А как он ест?! Как боров. Нормальному человеку столько не съесть…

– А какие отношения у Гавриленко были с Алевтиной Петровной? – Вставил вопрос Михаил.

– Ото, наверное, один на хуторе, кого она не доставала. Правда, ругалась, что дорого продает молоко. А так всем гадости делала. На что дед Щур тихий, так она и ему покоя не давала. Говорила, что убил жену. Он и правда с первой женой плохо жил. Может и бил. Она рано умерла. Опухоль в мозгу. Дружила с Алевтиной и вроде бы жаловалась, что Щур ее толкнул спьяну и она сильно ударилась головой об стенку. После того мучили головные боли, пока не умерла через два или три года. Ей и пятидесяти не было. Дед Щур женился второй раз на старой деве. Бабка Параска его к рукам прибрала, живут мирно… Женя тоже говорила, что Алевтина ей жизнь испортила.

– Евгения Цурко?

– Да, она. За ней парень ухаживал, должны были пожениться. Уже заявления подали. Так Алевтина что-то ему сказала, и он отказался…

– Возможно это домыслы?

– Она мне сама говорила как-то… Спросите у нее.

– Спрошу обязательно! А сейчас должен уйти. Извините за беспокойство, у меня еще много работы.

– Да я вас, собственно, и не задерживаю…

В прихожей Михаил надел сапоги, кивнул старикам и вышел на улицу. Он некоторое время раздумывал: не зайти ли ему сразу к Щурам, соседям Сирко. Рядом с их двором нашли Алевтину. В это время он услышал скрип двери в воротах Сирко и повернул голову. Дверь торопливо закрылась, однако Михаил успел разглядеть знакомую серую юбку.

“Куда это собралась Екатерина? Не к Петру ли?! Возможно, что-то сказала не так, как было на самом деле, и теперь торопится согласовать показания?” – подумал Михаил и решительно направился к дому Петра. На затылке он чувствовал взгляд из-за неплотно прикрытой двери. Ну и пусть она видит, что ее вранье может быть раскрыто.

Во дворе Коренькова не было собаки. Дом был небольшой с типичной в этих местах для конца сороковых годов планировкой: продолговатое строение с двумя окнами в торцевой стене, смотрящими на улицу. В таком доме сени, кухня и общая комната, она же спальня. Иногда в сенях, как было у Петра, поперечной стеной с дверью отделяют кладовую.

Открыл хозяин. Невысокий, худощавый, с увядшей кожей лица. Он был в старых джинсах и застиранной фланелевой клетчатой рубашке, на ногах сапоги с расстегнутой змейкой.

Петр предложил Михаилу стул, а сам уселся на топчан рядом с печью, где, очевидно, лежа читал перед приходом Михаила. На смятой подушке он оставил раскрытую перевернутую вверх обложкой книгу.

Михаил быстро осмотрелся, прежде чем сесть. У окна стол под клеенкой с остатками завтрака или обеда: картофель в мундирах, половина селедки, соленья, неполная бутылка мутноватой жидкости. В комнате слышен был запах самогона от недопитого стакана.

Хозяин вдруг смутился. Убрал бутылку и стакан в шкаф, а еду прикрыл кухонным полотенцем.

Михаил объяснил цель своего прихода и задал свой первый вопрос:

– Где вы были в субботу 29-го февраля?

– Это, когда убили бабку Алевтину?

– Да, в тот день…

– На работе.

– Кто это может подтвердить?

– Никто.

– Как это?

– Я вышел по собственной инициативе и, естественно, табельщица не отметила. Для этого нужно разрешение начальства…

– С какой целью, зачем вы пошли на работу?

– Накопились бумаги. Нужно было разобрать…

– Нескромный вопрос: вы там виделись с Екатериной?

Петр смутился. Чтобы выиграть время, спросил:

– Это так важно?

– Да, важно.

– Не думаю, что это имеет отношение к делу, которым вы занимаетесь.

– Имеет! Позвольте мне судить об этом…

Кореньков пожал плечами, тряхнул своей рано поседевшей головой и продолжал молчать.

– Можете не отвечать, но мне нужны свидетели, которые бы подтвердили, где вы находились между двенадцатью и восемнадцатью часами.

– Я уже не помню в деталях…

– Придется вспомнить!

– А почему?! Только потому, что сидел…

– Не только! Мне известно, что у вас были враждебные отношения с погибшей. Она вас обвиняла в том, что вы срезали у нее головки мака.

– Вам и это известно! – Петр заметно волновался. Его руки дрожали, и он не знал, куда их деть. Наконец, сунул в карманы джинсов. – У нее действительно срезали мак. Но не я. Хутор-то на отшибе. Здесь каждое лето шныряют озабоченные мальчики на мотоциклах. Но я уже давно не мальчик и этим не балуюсь. Да, люблю крепкий чай, а не те помои, которые они пьют и называют чаем. Люблю выпить сто граммов за обедом для аппетита, но только в выходной – я ведь сижу в кабине рядом с водителем… Она, видите ли, определила по отпечаткам кроссовок… Тоже мне – Шерлок Холмс! В таких кроссовках ходит пол-области, их клепают в нашем городе на обувной фабрике. Бог с ней! Я ее простил…

– У вас были и другие причины ее ненавидеть…

– Да нет! Если вы намекаете на мои отношения с Катькой, то Алевтина в этом деле пятое колесо… Меня доставала в основном бывшая теща…

– Фекла?

– Она самая! Да и Пантелеймон не далеко ушел. Выжил старик… Сам превратился в рабочую скотину и меня подгонял. Зачем мне такая жизнь?! У меня одно горло и один желудок. На жизнь я зарабатываю… Люблю почитать… Единственная полезная привычка, которую вынес из тюрьмы… Собираю книги. Привожу почти из каждой поездки. А их каждая книга приводила в бешенство: потратил деньги, да еще буду бездельничать за чтением… Хотите взглянуть на мои книги?

– Пожалуй…

Петр уже успокоился. Легко встал с топчана и открыл дверь в другую комнату, пропуская вперед Михаила. В комнате находились: диван с неубранной постелью, телевизор на тумбочке и множество самодельных полок грубой работы с книгами.

– Когда я их прочитаю, если буду вкалывать с утра до вечера?! – продолжил Петр.

Михаил не мог удержаться и снял с полки несколько книг. Здесь было все вперемешку: фантастика, детективы, популярная литература по медицине и истории, – на полках оседал поток, который выплеснулся на книжный рынок после появления коммерческих издательств.

Михаил с некоторым усилием оторвался от книжных полок, чтобы продолжить беседу. У него оставалось мало времени.

– Прекрасная библиотека! – отдал должное хозяину Михаил, – Но вернемся к нашему разговору. Когда вы вернулись на хутор?

– Уже стемнело?

– Кто вас видел? С кем вы пришли? Возможно, были попутчики…

– Скорее всего, никто не видел, – Петр опять напрягся. Они стояли друг напротив друга в спальне, которая больше напоминала избу-читальню.

– Повторяю свой вопрос: вы виделись с Екатериной в ту субботу?

– Повторяю свой ответ: это не относится к делу!

– Хорошо! Я получу ответ на свой вопрос другим путем.

– На меня и так косо смотрят на базе как на бывшего зэка, а вы начнете там свои расспросы…

– У меня нет других вариантов. Точнее, вы не оставили их мне…

– Ладно! Делайте, как знаете. Я сказал все, что считаю нужным. Главное – я не убивал ее. Она тут была не самым вредным человеком…

“Что-то тут не так! Можно дать голову на отсечение – они виделись с Екатериной и, возможно, их не было на работе. Предположим, они возвращались вместе и встретили Алевтину. В этом случае Екатерину, рано или поздно, ждал очередной скандал дома за тайные свидания… Смешно и грустно! Человек в сорок лет не может устроить свою жизнь по собственному усмотрению… Возможно, возникла ссора с Алевтиной, а Петр, скорее всего, был пьян… Удара бутылкой по голове было бы достаточно…” – размышлял Михаил, направляясь к дому Гавриленко.

Двор Гавриленко окружал густой частокол из толстых прутьев, очищенных от коры. Калитка была без засова или крючка, только подперта изнутри полутораметровой палкой в руку толщиной. Стучать было бесполезно, и Михаил открыл невысокую калитку, отодвинув палку.

Деревьев внутри ограды не было: козы и сад – вещи несовместимые. Несколько старых яблонь с голыми редкими кронами виднелось дальше за оградой в глубине усадьбы. Нельзя сказать, что во дворе был беспорядок, но от всего веяло какой-то первобытностью и запустением. Двор утрамбован многочисленными копытами. Летний загон для коз под открытым небом из таких же прутьев, как и забор, стог соломы, бурт козьего навоза вперемешку с соломенной подстилкой. Даже тележка для уборки навоза была с деревянными колесами, обтянутыми металлическими ободьями – вероятно передние колеса от старой телеги.

Небольшой дом под черепичной крышей переходил в хлев, а затем в сеновал. Постройки были старые, но добротные. Массивные ставни были открыты – значит, хозяин дома. Михаил громко постучал в некрашеную потемневшую от времени деревянную дверь с коваными навесами и ручкой, также без признаков краски.

Послышался незлобный лай собаки. Через некоторое время загремел засов, дверь со скрипом отворилась, и на пороге показался хозяин, пригибаясь, так как дверь ему была явно мала.

Гавриленко оказался высоким массивным человеком с крупной головой и квадратным привлекательным лицом. Высокий лоб, глубоко посаженные серые глаза, крупный нос, волевой подбородок и рот – он должен был нравиться женщинам. Правда, неухоженность сразу бросалась в глаза. Небрит, рубашка несвежая. Рукава закатаны до локтей. Белая кожа крепких рук выше запястья резко контрастирует с темными запястьями и обветренным лицом со следами прошлогоднего загара.

На лице Гавриленко с жующим ртом немой вопрос: Кто и зачем? Однако нет признаков удивления, а только досада – прервали обед.

Михаил представился и объяснил цель своего визита, молча слушающему хозяину.

– Пообедать не дают! – буркнул он вполголоса, как бы ни к кому конкретно не обращаясь.

– Я не надолго. Можете продолжать обедать, а я вам задам несколько вопросов, – Михаил неожиданно для себя отметил просительную нотку в своем голосе.

Гавриленко ничего не ответил, повернулся, жестом загнал собаку обратно в открытую дверь и пошел за ней. Дверь за собой он не закрыл. Это должно было означать для Михаила разрешение войти в дом, что тот и сделал.

Деревянный пол в сенях и комнате был грязным и покрыт соломой, которую, очевидно, принесли на ногах не за один день или неделю. В комнате была самодельная мебель, если это слово подходило, для стола, лавок и лежанки, сколоченных из грубо оструганных толстых досок, отполированных в определенных местах за время долгой службы.

Гавриленко смахнул здоровенного кота с одной из лавок и предложил Михаилу там сесть.

– Извините, я буду обедать… У меня много работы, а завтра еще дежурство… – Гавриленко сел на лавку у стола и взял деревянную ложку.

– Я не отвлеку надолго, – продолжал оправдываться Михаил.

Гавриленко уже ел. Он сидел боком, почти спиной к Михаилу. Перед хозяином стояла на столе огромная миска тушеного мяса с картофелем, уже наполовину пустая, и тарелка с солеными огурцами. Ел он жадно и грубо, черпая деревянной ложкой из миски горы картофеля или куски мяса и отправляя их в рот за один прием. Потом он откусывал попеременно то хлеб, то с хрустом огурец. Время от времени едок прикладывался к литровой банке кислого молока, также уже наполовину пустой. Михаил невольно сглотнул слюну. Вмешаться в этот процесс поглощения, можно даже сказать, пожирания пищи было трудно, но Михаил все же задал свой первый вопрос.

– Говорят, что в свой последний день Алевтина Петровна приходила к вам за молоком. Это так?

– Ну да… – промычал с полным ртом Гавриленко.

– Она купила у вас молоко?

– Нет, я ей не продал, – ответил теперь вполне внятно Гавриленко после того, как проглотил очередную порцию еды.

– Но почему? Вы с ней были в ссоре?

– С кем она не ссорилась?! – ответил Гавриленко не то вопросом, не то утверждением.

– Но все же?

– Я продаю молоко тому, кто больше платит. На следующий день у меня было дежурство… Потом воскресенье – базарный день. У меня есть постоянные покупатели… – эта длинная фраза его словно утомила и он некоторое время ел молча, хотя Михаил успел задать уточняющий вопрос.

– Разве она платит не столько, сколько вы просите?

– Нет, она платит по базарной цене, как за те помои, которые там продают.

– Получается, что вы не всегда ей отказывали. Я правильно вас понял?

– Да. Когда не было дежурства или не базарный день, я ей продавал…

– По ее цене? – уточнил Михаил.

– Мы все-таки живем на одном хуторе. Жили… Она жила… – Гавриленко нашел, наконец, нужное выражение и несколько смутился.

– Как она восприняла ваш отказ?

Гавриленко пожал плечами и ничего не ответил.

Михаил задал следующий вопрос:

– В котором часу это было? Вы можете вспомнить хотя бы приблизительно…

– Мне некогда смотреть на часы, у меня много работы …

– А все же?

Гавриленко заметно разозлился, налилась и покраснела шея, но ответил он, на удивление, спокойно:

– Наверное, как сейчас. Мне нужно было доить коз.

Михаил посмотрел на часы. Было около двух часов. Он не получил ответ на свой вопрос и проявил настойчивость:

– Так вы не поссорились после вашего отказа?

– А чего нам ссориться?! – Гавриленко опять пожал плечами. Он не прекращал есть, и при его темпе тарелка уже опустела. Он допил простоквашу, вытер тыльной стороной ладони рот и сказал, вставая:

– Извиняюсь, но у меня много работы. Некогда мне вести бесполезные беседы…

– Последний вопрос!

– Да! – поторопил нетерпеливый хозяин Михаила.

– Она ушла сразу после вашего отказа?

– А что ей здесь делать? – и Гавриленко направился к выходной двери.

Михаил невольно последовал за ним. В сенях Гавриленко открыл Михаилу дверь на улицу, а себе в хлев, не дожидаясь даже, пока Михаил выйдет.

Михаил кивнул на прощание и пошел не оглядываясь к воротам. Гавриленко что-то промычал, и захлопнул с громким стуком дверь.

“Не очень вежливо, конечно, он со мной обошелся. Да, нужно признать, что хозяин несколько одичал. К чему насиловать свою натуру, если нет за тобой вины, и посещение следователя только отнимает время… Впрочем, визит был не бесполезным. Теперь нам известно, что ее убили около двух, посреди бела дня. Пусть снегопад, пусть метель, но это же был день! Неужели никто не видел?! Может быть, она решила попытаться купить молоко где-то еще. Старые люди такие настырные… Если им чего-то хочется, то всегда как перед смертью… Кто еще держит коз на хуторе?” – размышлял Михаил посреди широкой улицы. – “Что теперь делать? Сначала нужно перекусить. Ну и нагнал же он мне аппетит! Мария обещала чай…” – и он решительно направился к ее дому.

В доме Марии было уже натоплено и хозяйка сняла куртку. Голубой свитер ей очень шел к лицу. В серых глазах зажглись голубые огоньки отраженного свитером света. Михаил тоже снял верхнюю одежду.

– Мария, я зашел съесть свой бутерброд. Надеюсь, вы не будете возражать. Тем более что мы договорились раньше…

– Какие церемонии! Милости прошу!

– Но сначала задам вам один вопрос, который отбивает у меня аппетит.

– Слушаю ваш вопрос…

– В котором часу вернулся домой ваш друг тогда? Ну, вы понимаете, что я имею в виду ту субботу…

– Вы его подозреваете?!

– Я подозреваю всех. Не обижайтесь, но и вас тоже…

– Невероятно! Ну, не знаю как я, а он на это не способен! Он мой муж, хоть мы и не регистрировались, и я хорошо его знаю.

– Это как раз те способности, которые тщательно скрывают даже от самых близких.

– А меня? Вы это серьезно?! – через шутливый тон прорвалась обида.

– А вы знаете статистику?! Вы знаете, сколько убивают близкие из-за денег, наследства или пустяков, которые не поделили?! Не нужно обид. Я понимаю, что нормальный человек, если бы он убил, по здравому разумению, не пришел бы в прокуратуру, чтобы возбудить новое расследование. Но в том-то и дело, что убийца – человек ненормальный. Вы могли прийти в прокуратуру из-за мнительности, чтобы еще раз получить подтверждение, что вы, или ваш друг, вне подозрения. Вы сами сказали, что пошли слухи об убийстве. В таком случае ваше бездействие было бы подозрительным, значит, вам выгодно, что не было настоящего расследования, и смерть вашей бабушки списали на случайный наезд случайного транспортного средства…

– Невероятно! Это какой-то бред…

– Это очень логичный бред! Ваше алиби я уже попросил проверить.

Мария вскочила и стала нервно ходить по комнате. Лицо стало серым и огоньки в глазах заслонили слезы.

– Успокойтесь! Прошу вас! Я уверен в том, что лично вы невиновны. Понимаю ваше возмущение. Вы потеряли близкого человека, а тут посторонний несет такую ахинею…

– Ну и профессия у вас!

– Мы об этом уже говорили сегодня утром, нас трудно удивить…

– До меня только сейчас дошло.

– Всегда хорошо доходит, когда задевает за живое. Кто-то из великих писателей сказал, что истинное понимание дает не ум, а сердце.

Мария, наконец, села. Ее совершенно убитое лицо могло служить моделью для изображения аллегории печали.

– Давайте перейдем к делу. Если не ошибаюсь, вашего друга зовут Эдуард Музыченко?

– Да. Я вам говорила.

– А отчество вы не знаете?

Неловкая пауза.

– Оказывается, не знаю. Он на другом факультете…

– Его адрес?

– Мой адрес я давала.

– Он у вас прописан?

– Нет. В общежитии…, но я там не была.

– Корпус, комнату знаете? Впрочем, буду в городе и выясню…

– Корпус Б, комната 84…

Михаил достал блокнот, хотя в том не было необходимости – диктофон был включен в тот момент, когда он начал этот разговор.

– Теперь, если хозяйка не возражает, я съем свой бутерброд, – Михаил достал его из кармана куртки.

Там было два бутерброда. Один с салом, другой с омлетом, переложенные тонко нарезанным соленым огурцом. Михаил принялся их есть, стараясь не торопиться.

– Хозяйка обещала напоить чаем, но передумала… – начал Михаил шутливым тоном, когда дожевал бутерброды. На столе стоял разогретый самовар.

– Она колеблется. Может, отправить следователя на тот свет вместе с его подозрениями, – в тон ему ответила Мария. – Вы не боитесь?

– Не боюсь! Такие дела требуют тщательной подготовки, иначе разоблачение неизбежно…

– Тогда милости прошу, чай готов! – Мария взяла с полки чашку с блюдцем и сахарницу. – Вам покрепче?

– Да. Сахара одну ложку… Спасибо!

Было видно, что Марии нравится роль хозяйки. Настроение ее, если судить по лицу, выровнялось. Михаилу не очень хотелось опять говорить с этой девушкой на неприятную для нее тему, но обстоятельства требовали.

– Боюсь еще раз испортить вам настроение, но очень нужно задать еще несколько вопросов…

– Следователь подкрепился и продолжил пытку с новыми силами, – продолжила в шутливом тоне Мария.

– И теперь он не успокоится, пока не выпьет всю кровь… Но шутки в сторону, старайтесь отвечать точно и серьезно.

– Постараюсь…

– Когда Эдуард возвратился домой в ту субботу? Вспоминайте, не торопитесь!

– Что тут вспоминать?! Был ужасный снегопад, я его ждала, волновалась. Очень обрадовалась, когда он, наконец, появился… На следующий день позвонили из милиции…

– Как милиция узнала номер вашего телефона?

– На хуторе его знают. Да разве это сложно?!

– Согласен, несложно. Вы все же не сказали, в котором часу приехал Эдуард.

– После семи часов, точнее не скажу…

– А вы знаете, когда он уехал из хутора?

– Нет.

– Сколько времени вы тратите на дорогу, когда возвращаетесь?

– Часа два, два с половиной… А что?

– Да нет, ничего. Вы спросили его, почему так поздно приехал?

– Не помню. Наверное, как-то объяснил…

– Он вам сказал, что бабушка ждет вас в воскресенье?

– Не сказал. А что? Откуда вы знаете?

– Вы это точно помните?

– Конечно. Я очень жалею, что не поехала в субботу сама. Перед женским праздником было много работы, записалось ко мне на выходные несколько постоянных клиенток, но я бы поехала, если бы знала, что бабушка просила. Но откуда вы знаете?

– Она сказала соседкам, когда была в автолавке. Хотела купить молоко для вас. Ее видели на улице с пустой банкой и Гавриленко подтвердил, что она приходила. Только молоко он ей не продал…

– Банка… банка… Так вот откуда эта банка! – она выскочила в сени и скоро вернулась с двухлитровой стеклянной банкой с пластмассовой крышкой. – Мне вернула ее бабка Прасковья. Она нашла эту банку недалеко от своих ворот, когда растаял снег, и почему-то утверждала, что это бабушкина банка…

– Что было в банке?

– Она была пуста.

– Когда она вернула ее вам?

– Бабушку уже похоронили… Вспомнила! Мы отмечали девять дней.

– Ваш отец был на похоронах?

– Да, и отец, и его жена… Они уехали на следующий день после похорон. На девять дней отец приезжал один…

– А вы знаете, что ваш отец был в ту субботу здесь и встречался с Эдуардом.

– Знаю. Отец сказал, когда мы забирали бабушку из морга.

– Он объяснил причину своего приезда?

– Нет. Возможно, приезжал за картошкой. Бабушка помогала ему овощами.

– Но вы говорили, что у них были плохие отношения?

– Да, плохие. Но когда задерживают зарплату на заводе и дикая инфляция, а у вас семья и малые дети, то обиды можно на время забыть…

– Сколько детей?

– Двое. Один ее, другой мой брат по отцу. Бабушке он внук родной все же…

– Однако почему Эдуард ничего не сказал о встрече с вашим отцом здесь в ту субботу?

– Наверное, нечего было сказать…

– Не думаю!

Мария ничего не ответила. Михаил взглянул на часы. Скоро три часа. Нужно торопиться завершить опрос.

– Вы разобрали бумаги? – спросил он Марию.

– Еще не закончила…

– Постарайтесь успеть до четырех часов. Не позже!

Михаил торопливо оделся и вышел на улицу. За какой-то час с небольшим нужно было посетить три двора, заглянуть еще раз к бабке Елизавете. Возможно, ее сын вернулся домой. Еще оставалась Евгения Цурко… “Прямо скажем, попали вы в цейтнот, гражданин следователь” – пошутил над собой Михаил. Размышлять было некогда, но разрыв во времени между уходом из хутора и приездом домой Эдуарда Музыченко сильно озадачил Михаила. Нужно будет серьезно заняться этим парнем. До сих пор наиболее вероятной кандидатурой в убийцы Михаил считал Гонтаря. Факты были налицо. Уклонение от армейской службы – дело серьезное. Мотив, можно сказать, есть. Есть возможности и сопутствующие условия психологического порядка. В состоянии опьянения становится агрессивным, не может контролировать себя. С Гонтарем он побеседует напоследок. Сначала следует разобраться в его конфликте с Бубырем…

Бубыpь – ближайший сосед Алевтины. Пожалуй, его дом самый большой на хуторе. Забор выложен из дикого камня, въезд к широким воротам от проезжей части улицы вымощен крупным щебнем. Михаил постучал в ворота. За забором с громким лаем метались две собаки.

– Здравствуй! … Родители дома? – спросил Михаил щуплого невысокого подростка, вышедшего на крыльцо – высота забора позволяла Михаилу видеть часть двора.

Парень кивнул и скрылся в доме. Вскоре в двери показалась полная фигура хозяина. Он был в одной майке и тренировочных брюках. Коротко стриженая голова подчеркивала массивную шею. Роста Бубырь-старший был среднего, но впечатление производил монументальное.

Хозяин привязал собак на короткий поводок, для чего служили крепкие крюки, привинченные к собачьей будке, и открыл калитку. Очевидно, миссия Михаила уже не была секретом на хуторе, так как после взаимных приветствий, Бубырь сразу пригласил Михаила в дом, не ожидая объяснений причин визита.

В этом дворе все было сделано основательно. Во всяком случае, Михаил ничего не смог заметить незавершенного. Даже сельхозмашины: трактор, прицеп, плуги, культиваторы и другой инвентарь были под шиферным навесом, словно на линейке готовности. Ничего лучше не говорит о хозяине, как его двор. То же самое было в доме. Городская мебель, чистота.

Михаил разулся. Хозяин вручил ему комнатные туфли без задника, почти новые, очевидно, предназначенные для гостей. Он провел Михаила через веранду в общую комнату, где были на лицо все атрибуты достатка, как их здесь понимают: стенка, полированный стол, мягкие стулья, два кресла, телевизор и сервант с дорогим сервизом. На окнах гардины и тяжелые шторы под цвет обоев.

Живые карие глаза хозяина светились спокойной доброжелательностью. Он даже не стал дожидаться вопросов и заговорил первым, когда Михаил сел на предложенный ему стул.

– Жизнь такая короткая, чтобы тратить ее на ссоры по пустякам… Мне сейчас стыдно вспоминать, что я полгода не разговаривал с теткой Алевтиной из-за межи.

– Да… – поощрил хозяина Михаил.

– Дорожка между нашими участками сильно заросла. Потом, когда пашешь всегда в одну сторону, на меже получается впадина. Решил перепахать дорожку, чтобы сравнять впадину. Нужно было заранее все объяснить Алевтине, но поленился. По правде сказать, разговаривать с ней тяжело. Сэкономил нервов на грамм, а потом потратил килограмм, да не один. Она подумала, что я хотел оттяпать у нее кусок огорода, и сразу написала жалобу в сельсовет. А уж как она меня поносила! Кулак, жмот, бандит… Ославила в округе… Приходил землемер восстанавливать межу. Я-то все ему объяснил и показал, что межа осталась на том же месте…

Пока Бубырь-старший все это рассказывал, в двери промелькнуло обеспокоенное лицо его сына. Это он первым вышел встречать Михаила. Подростка, очевидно, очень интересовал разговор взрослых, но присутствовать при этом он не решался.

– Жизнь, – Михаил решил перевести беседу в привычную для себя форму вопросов и ответов, тем более что не хватало времени, – так устроена, что живые всегда виноваты перед мертвыми… В данном случае нужно найти конкретного виновника ее смерти. У меня к вам вопрос также конкретный. Что вы помните о субботе 29 февраля? Вы были дома?

– Да, весь день работал по хозяйству. Пока было видно, во дворе под навесом, потом в сарае… Ремонтировал технику. Весна… Еще не все закончил даже сейчас – трудно с запчастями…

– На тракторе куда-нибудь выезжали?

– Я? Нет… – ответил Бубырь как-то неуверенно и заерзал на своем стуле, который под ним отчаянно заскрипел.

– Если вы были во дворе, вы должны были видеть или хоть слышать, что происходит у соседей…

– Хозяйские постройки наглухо закрывают двор тетки Алевтины, вы это успели заметить и сами. А вот кое-что я слыхал… Ругались… Лучше сказать, ругалась Алевтина.

– Припомните как можно точнее, желательно дословно.

– Дословно… дословно…, – Бубырь задумался, шевеля толстыми губами и наморщив лоб. – Сначала она ругала парня Марии… Помню слова: “Перестань морочить девке голову… Чтобы завтра Мария была здесь…”

– Парень что-нибудь ответил?

– Не услышал. Скорее всего, нет… Потом опять раздался шум. Я понял, что она выпроваживала Семена… Кричали они одновременно, разобрать было трудно. Наверное, вдогонку, она крикнула: “Ты не мужик, а тряпка”. Чего тут ругаться, сама таким воспитала. Всю жизнь за него все решала, шагу самостоятельно ступить не давала… Мы-то с ним дружили, пока его в армию не забрали. Потом пришла моя очередь… Я вернулся – он уже женатый был. Жену ему Алевтина сама сосватала. Хорошая была девушка, но не ладилась у них жизнь… Так бывает, что два хороших человека образуют плохую семью и сами становятся хуже… Он выпивать стал. Потом подался в город, чтобы избавиться от влияния матери. Маялись по углам да семейным общежитиям, пока получили квартиру. А тут Тоня заболела. Рак… Долго скрывала, к врачам не обращалась – лечить было поздно…

– Все это очень важно, но, к сожалению, у меня осталось мало времени, – перебил Михаил. – Когда вы видели Алевтину Петровну последний раз?

– После обеда.

– А точнее?

– Сейчас спросим у жены. Она с ней разговаривала… Я же с ней был в ссоре. Мария! Мария! – громко позвал хозяин свою жену.

Однако в дверь опять заглянул сын, с тем же испуганным выражением лица. Видно, крутится недалеко.

– Антон, позови мать, она стирает на кухне.

Вошла невысокая полная женщина в халате, мокром на животе, с мокрыми покрасневшими руками. Поздоровалась.

– Чего тебе? – спросила у мужа.

– Расскажи следователю, когда и зачем к нам приходила тетка Алевтина.

– Спрашивала молоко…

– Мы держим двух коз, – добавил Бубырь. – Но сейчас ни одна из них не доится…

– Когда это было? – уточнил Михаил.

– Мы уже пообедали… В третьем часу, пожалуй…

– Точнее не можете сказать? Может быть, в два?

– В два мы еще обедали… Может, в полтретьего…

– Мария Петровна, постарайтесь вспомнить, что она сказала?

– Расстроилась… Она с нами не разговаривала, считай, всю зиму и не знала, что козы не доятся… Сказала, идти к Виктору по такой погоде…

– Она была у него, но безрезультатно. Спасибо! – поблагодарил хозяйку Михаил.

Мария Петровна сразу вернулась к своей стиральной машине. Легкий шум работающего электродвигателя, причину которого Михаил до этого не знал, возобновился снова.

– У меня, собственно, остался один вопрос. Что у вас произошло с Гонтарем?

– Долго рассказывать…

– Ну, хотя бы в общих чертах…

– Этот молокосос пригрозил всем, кто пригласит меня пахать на свой участок, “персонально разобраться”. Такой вот способ конкуренции придумал… Пашет он скверно, косо криво лишь бы живо, поэтому многие его клиенты обратились ко мне. Когда мне пожаловались на угрозы, я его встретил и предупредил, чтобы бросил дурить. А он полез драться. Был как всегда пьян. Я стукнул его…, – у Бубыря непроизвольно стали сжиматься и разжиматься кулаки, – пару раз, он отключился… Прибежала Галька, подняла скандал… Повезла в район снимать побои. На следующий день меня забрала милиция. Три дня держали, потом еще две недели тягали… Еле открутился. Они свидетелей запугивали. Нужно сказать, тетка Алевтина первой дала показания в мою пользу, уже потом и остальные…

Щуры, Прасковья Прохоровна и Николай Федорович, оказались поджарыми и довольно крепкими стариками, в прошлом году отметившими свое семидесятилетие. Они удивили Михаила практически полным отсутствием седых волос, которые невозможно было бы скрыть, так как они были брюнетами с одинаковыми темными глазами и смугловатой даже сейчас в начале весны кожей, когда загар предположить трудно.

Они уселись рядышком на лавке напротив Михаила, которого разместили на стуле у кухонного стола. Разговор проходил на кухне. В доме было прохладно, так как хозяева, по их же словам, экономили уголь.

Прасковья Прохоровна сидела с растерянным лицом, сложив руки на коленях. Ее руки также выдавали беспокойство и непрерывно теребили край фартука. Николай Федорович скрывал свое сильное смущение тем, что расчесывал пятерней свои короткие жесткие волосы и массировал той же рукой свое лицо.

Добиться от них чего-либо определенного Михаилу не удавалось.

– Все произошло в десяти метрах от ваших ворот, а вы утверждаете, что ничего не видели и не слышали…

– После обеда мы не выходили со двора, – отвечала в основном Прасковья Прохоровна.

Николай Федорович иногда поддакивал и кивал головой.

– Откуда вы знаете, что это произошло после обеда? – попробовал поймать на слове Михаил. Сначала ему показалась, что попытка удалась, настолько смутились старики. Однако ответ его разочаровал.

– Милиция говорила – нашлась Прасковья Прохоровна.

– Все об этом говорили… – добавил Николай Федорович.

– Расскажите, как вы нашли банку? – обратился Михаил к Прасковье Прохоровне.

– Снег растаял, и я выпустила кур погулять на улицу. А когда их во двор загоняла, увидела под вишней банку. Оставила у себя, а потом услышала, что Алевтина ходила к Виктору за молоком, и отдала Марии. Мне чужого не надо…

– От кого вы слышали, что Алевтина Петровна ходила за молоком?

Опять растерянность, близкая к отчаянию. И опять спокойный ответ:

– Так разве все упомнишь в моем—то возрасте… Голова уже не варит совершенно… – неожиданно переводит разговор на постороннюю тему. – Все думаю, спросить вас или не спросить. Вы человек образованный… Может, знаете. Гороскопы, которые печатает газета, это правда или выдумка? Я по гороскопу Рак …

Так же неожиданно для себя Михаил ответил серьезно:

– Это вопрос веры… Если верите, значит, правда. Если не верите, значит, выдумка для развлечения… Ну, не буду вас больше отвлекать от дел и волновать…

Галина Гонтарь оказалась невысокой, хорошо сложенной сорокалетней женщиной в той стадии полноты, которая для многих мужчин олицетворяет вершину сексуальности. Белоснежная гладкая кожа, мягкий овал лица, прямой короткий нос, черные волосы и такие же черные миндалевидные глаза, блещущие здоровьем. Никто не дал бы ей больше тридцати. Ей не нужно было переодеваться, чтобы встретить непрошеного посетителя. На ней был бархатный халат темно-вишневого цвета с широкими рукавами до локтя и комнатные туфли на высокой платформе в тон платью. Красивые руки, словно перевязанные тонкой ниткой на суставах пальцев, у основания кисти и в локте, говорили о возрасте, но только подчеркивали ее обаяние, как румянец на созревшем яблоке обещает его отменный вкус. Она была окружена плотным парфюмерным облаком, которое следовало за ней.

Михаилу опять пришлось разуться, но неудобств он не почувствовал, так как полы в комнатах были покрыты натуральными коврами. Такие же ковры закрывали и все свободные от окон или высокой мебели стены.

Небольшие комнаты, чрезмерно заполненные дорогой мебелью, коврами, радиоаппаратурой и посудой напоминали секции магазина “Все для дома” или ломбард. Непритязательный вкус хозяйки обеспечил выбор предметов только по одному параметру – цене.

Михаила усадили на угловой диван, известный под названием “мягкий уголок”. Хозяйка села напротив в глубоком кресле. Со своего места через окно Михаил мог разглядеть за сетчатой оградой целый машинный двор. Два трактора, микрогрузовик, самоопрокидывающиеся прицепы для различных грузов, плуги, сеялки и еще много всяких навесных орудий и инвентаря. Михаилу рассказали, что все это уже в собственности Гонтаря-младшего и колхоз ему оплачивает не только рабочее время, но также амортизацию техники и эксплуатационные расходы. Если учесть “шабашки” по оказанию услуг жителям близлежащих деревень по обработке приусадебных участков, которые становились все дороже и не облагались налогом, то можно было предположить, что вклад молодого Гонтаря в бюджет семьи в абсолютном выражении был существенным, но не шел ни в какое сравнение с тем, что “выкручивала” продавщица сельмага на периодических массовых повышениях цен в два или три раза за один прием по постановлениям правительства. Накануне в кассу вносились деньги, а товар вывозился машинами, чтобы через день после повышения потихоньку вернуть его в магазин для реализации по новым ценам. Прокуратуре было известно об этих операциях, но мудрые работники прилавка “крутили” не только свои деньги. Высшие чиновники района через своих жен и родственников хорошо грели руки на экономической политике правительства. Поэтому торговые работники были окружены очень плотным и прочным кольцом защиты.

Ни одна “проверка” ничего серьезного не обнаружила, хотя районные газеты просто переполнены репортажами о рейдах различного рода контролеров. Хорошо организованная дымовая завеса.

Перед Михаилом сидела внешне самоуверенная представительница узкого круга людей, оседлавших, так называемые, рыночные реформы. Михаилу было понятно, что расплатой за их быстрое личное обогащение будет очевидный крах экономики и обнищание большинства людей. Психологически ситуация ему очень напоминала Афган. Та же невозможность повлиять на ситуацию в целом, та же необходимость выжить, правда в экономическом смысле, та же опасность попасть по уши в дерьмо и замарать безвозвратно душу. Он пытался скрыть свое отношение к хозяйке дома за маской официальной беспристрастности. Но это было трудно под цепким изучающим взглядом многоопытной женщины.

Галина почувствовала бессилие своих женских чар, более того, скрытую враждебность молодого следователя. Это ее сильно удручало еще потому, что она видела в нем, несмотря на разницу в возрасте, мужчину такого класса, который никогда не попадал к ней в постель. Ее сильной стороной, кроме внешней привлекательности, была практичность. Несбыточные прожекты и желания быстро замещались реально достижимыми и полезными целями. Такой целью была защита от возможных вредных последствий неожиданного визита сыщика, а не завоевание нового поклонника, среди которых были и помоложе. Она вдруг почувствовала себя без твердой опоры и уверенности в благополучном исходе предстоящего разговора. Любезная улыбка застыла на ее лице, а правая рука непроизвольно начала потирать под халатом левую ключицу и грудь над сердцем. Нелепый повторяющийся в минуты волнения жест привязался к ней еще в детстве. Выглядели эти движения неопрятно, почти как почесывание, но она ничего не могла поделать. Она усилием воли убирала руку, а через некоторое время рука возвращалась к ключице.

Взаимное изучение и немой разговор прервал Михаил:

– Ваш сын дома?

– Он спит. Отсыпается по выходным после обеда… В будни рано встает на работу.

Михаила поразила ее манера говорить. Красивые пухлые губки и лицо искажала капризная или брезгливая гримаса. Привычка избалованной девочки у сорокалетней женщины выглядела смешно и неприятно. Куда подевалось ее обаяние. Хотя как на какой вкус…

– Мне нужно с ним побеседовать.

– Я отвечу на все вопросы.

– Абсолютно уверен, что вы как любящая мать способны ответить за него и очень правильно на все мои вопросы. Но мне нужны лично его ответы. У меня, к сожалению, нет возможности зайти позже… Поэтому я прошу его разбудить.

– Папа! – громко позвала Галина. Из-за дверной портьеры, словно он там прятался, показался розоволицый, седой, аккуратный старичок с темными глазами. – Разбудите Володю. Пусть умоется. Скажите, что пришел побеседовать следователь… А ко мне вопросы будут? – обратилась Галина к Михаилу.

– Да. Где вы были 29 февраля, в субботу?

– На работе. Там и заночевала. Мы со сменщицей работаем с семи до семи по неделе. При магазине есть комната отдыха. Зимой и в плохую погоду можно домой не ездить. В воскресенье короткий день и передача смены. Когда я приехала, ее уже увезли в райцентр…

– Почему ваш сын не служил в армии?

– У него освобождение по состоянию здоровья.

– Можете показать медицинское заключение и решение военкомата?

– Сейчас! – она открыла один из ящиков мебельной стенки и вытащила документы.

Михаил бегло прочитал бумаги и, возвращая их, сказал:

– С таким диагнозом нужно заключение областной комиссии. Эти документы незаконны и будут опротестованы.

Галина переменилась в лице:

– На каком основании? Не торопитесь с выводом – вы не районный прокурор… Сафонов разберется.

– Согласен. Нужно выполнить еще определенную процедуру, подготовить соответствующие бумаги и подписать у Сафонова.

– Тогда и будете говорить, – сказала Галина с плохо скрытой злостью.

– Говорить я могу в любой момент, когда захочу. Правда, рискую прослыть безответственным. Но это мой вопрос… Не могли бы вы поторопить сына. Меня ждет водитель на трассе, – Михаил дал ей повод выйти, чтобы избежать взрыва эмоций.

Галина вышла из комнаты. Спустя несколько минут вошел Гонтарь-младший. Красивый парень среднего роста, точная копия матери: глаза, волосы, нос – с поправкой на мужские признаки: был небрит. Он неловко сел за стол, покрытый тяжелой скатертью недалеко от окна и далеко от Михаила. Далеко по масштабам комнаты, а в действительности на расстоянии чуть больше трех метров, и Михаил хорошо разглядел большие пушистые ресницы и нежную кожу уже испорченную на подбородке и крыльях носа машинным маслом. Сильные натруженные руки с темным ободком вокруг ногтей были пропитаны маслом до черноты. Михаил разглядел также налитые кровью белки и желтые от курения зубы. Владимир сидел набычившись, сложив руки на стол, словно под напускной суровостью хотел скрыть смазливую, почти женскую красоту своего лица. Это ему почти удавалось.

– Я вас слушаю гражданин начальник, – выдавил он из себя хриплым басом.

– Правильно будет: гражданин следователь.

Гонтарь ответил презрительно-равнодушным взглядом. Михаила это не задело и не смутило. Он продолжил:

– Расскажите, желательно с указанием точного времени, где вы находились 29 февраля.

– Зачем это?

– Вы прекрасно знаете причину моего прихода.

– Милиция уже спрашивала, я ее не сбивал… В тот день даже не видел.

– Если вы уже давали показания, то тем более легче вспомнить.

– Мы целый день были в Рябошапках…

– Кто это мы? С какой целью?

Гонтарь поколебался некоторое время и ответил:

– Мы с Сокалем возили одному мужику солому… Сокаль грузил.

– Юрий Сокаль, сын Елизаветы Федоровны?

– Он самый…

– Когда уехали с хутора, когда возвратились? Мне нужен адрес этого человека.

– Уехали в восемь часов, вернулись – было темно, на часы не посмотрел…

– Кто этот человек?

– А зачем?

– Неужели непонятно?! Проверить ваши показания.

– Что там проверять?! После пообедали у хозяина…

– И конечно выпили…

– Ну и что? ГАИ здесь, слава Богу, нет.

– Зато есть прохожие, которые гибнут под колесами…

– Ее никто не переезжал, а стукнули по голове.

– По голове стукнуть можно бортом прицепа, например, вон того…, – Михаил показал в окно на прицеп с высокими бортами, как раз предназначенный для перевозки силоса и соломы.

– Мой дом крайний и мне незачем было ехать через хутор.

– Например, подвезти Сокаля к дому…

– Ха! Подвезти Сокаля?! Мне это даже в голову не приходило… Потом, мало ли кто здесь ездит…

– Посторонний транспорт в субботу на хуторе, да при такой погоде? Это невероятно.

– Трактор есть также у Бубыря.

– Бубырь утверждает, что целый день не отлучался со двора.

– Тогда кто ехал на его тракторе за нами?

– Когда это было?

– Утром, по дороге в Рябошапки…

– Его сын… Антон гоняет на тракторе уже не первый год, – вставила Галина с откровенной злостью, что отметил Михаил. Злость предназначалась, то ли Бубырю, то ли Михаилу, скорее, им обоим. Галина сидела уже в другом кресле, подперев рукой подбородок со скорбным выражением на красивом лице.

“Так вот почему волновался сын Бубыря? – вспомнил Михаил определенно испуганное лицо мальчишки. – Нужно будет еще раз зайти к ним перед уходом”.

– Нужно будет найти подтверждение тому, что вы не проезжали хутор. Потом, сбить вы ее могли в другом месте и перевезти в центр хутора…

– Насколько я знаю, нам ничего не нужно доказывать! – перебила Галина Михаила.

– Я хотел бы осмотреть прицеп, – решительно заявил Михаил и поднялся.

В двери показался Гонтарь старший. Он явно подслушивал разговор:

– А со мной не будут беседовать?

– А вы что-нибудь можете сказать о причине смерти Алевтины Корецкой?

– Нет. Я почти не выхожу из дома. Хотя разное говорят…

– Папа, перестаньте! Стариковские сплетни их не интересуют. Идите к себе! – она решительно взяла за плечо (“Почти за шкирку, как котенка” – заметил Михаил) и повела куда-то в другую часть дома, имеющего несколько пристроек.

Осмотр прицепа ничего не дал, кроме подтверждения того, что высокий борт был как раз на уровне головы человека среднего роста. Прицеп был гораздо шире трактора и углом вполне можно было сбить зазевавшегося человека, особенно если прицеп занесло на снегу.

Михаил покинул двор Гонтарей, но не надолго. Он не торопясь направился опять к дому Бубыря, но с полдороги так же неторопливо вернулся. Он оставил свою папку с включенным диктофоном на диване у Гонтарей. Это было сделано намеренно. Чтобы ее сразу не обнаружили хозяева, папка была им подсунута под чехол из толстой портьерной ткани. У Гонтарей диван, все стулья и кресла были под такими чехлами.

Хозяева были удивлены, когда Михаил попросил провести его в ту комнату, где он сидел. Только взяв забытую папку в руки, он объяснил причину своего возвращения.

– Извините! Целый день хожу по домам и стал рассеянный из-за усталости… Вот забыл…

Галина и сын недоуменно переглянулись. Второй раз Михаил уходил, не прощаясь и при полном молчании Гонтарей. Трюк с папкой мог не дать никаких результатов, если Галина и сын не вернулись в ту же комнату, однако попробовать стоило. Как только Михаил отошел на достаточное расстояние от дома Гонтарей, он сразу включил перемотку. Прослушивать записи и даже перезаряжать кассеты можно было не извлекая диктофон из папки. Достаточно было ее раскрыть и сделать вид, что читаешь и листаешь документы.

Михаилу повезло, часть разговора матери с сыном после его ухода была записана очень отчетливо. Галина ходила по комнате. Скрипели половицы и менялась громкость записи. Сын плюхнулся в кресло совсем рядом с папкой, судя по записи это было кресло, в котором сидела Галина первый раз.

– Ты мне все сказал? Может, ты действительно сбил ее случайно?

– Мать, отстань!

– Чем раньше я узнаю, тем легче будет это дело замять… Ты тогда много выпил?

– Мать, пошла бы ты на три буквы со своими вопросами… Сколько тебе говорить?! Не сби-вал!!!

– Сам пошел туда, откуда вылез на мою голову… Ты что не понимаешь, чем это тебе грозит?

– Армией это грозит… Не вовремя этой старой суке стукнули по голове. Теперь этот легавый будет копать, почему не служил…

– Если не убивал, то остальное пустяки. Найдем подход…

– Да я свечку теперь готов поставить за ее здоровье, да поздно… Подход, подход… Он не из тех твоих легавых, которым кусок колбасы покажешь, и они уже виляют хвостом… Это волкодав… Прямо на улице человека застрелил. Не говорю уже про Афган…

– Не волнуйся! Найдем способ прищемить хвост и твоему волкодаву… Смотри, он опять сюда прется… Что он здесь забыл?!

Михаил был разочарован. Если Гонтарь сказал своей матери правду, то главный подозреваемый вышел из игры. А если соврал? Нужна беседа с Сокалем прямо сегодня. Хотя они могли договориться заранее, что говорить.

Михаил сменил кассету в диктофоне, чтобы случайно не затереть запись разговора у Гонтарей и направился еще раз к Бубырям.

Хозяин был во дворе. Михаил решил поговорить для экономии времени прямо на улице.

– Вы мне не сказали, что в ту злополучную субботу ваш Антон ездил на тракторе в Рябошапки. Почему?

Бубырь сильно смутился. Почесал затылок, потом лоб. Он явно выигрывал время. Наконец, решился сказать правду.

– У него ведь нет документов… Я был занят срочным ремонтом, а нужно было отвезти нашу мать на базар с картошкой и капустой. По выходным в Рябошапках много приезжих покупателей…

– Когда он вернулся?

– В десять уже был дома.

– Кто это может подтвердить? – спросил Михаил чисто автоматически. Он почему-то верил Бубырю и даже рад, что нашлось простое объяснение.

– С этим труднее… Хотя постойте, дачник с ним говорил по поводу культивации, но, сами понимаете, погода…

– Он больше не выезжал?

– Не выезжал. Погода окончательно испортилась…

– Антон давно самостоятельно работает на тракторе?

– Да уж года два, если не больше.

Михаил попрощался и пошел к дому Елизаветы Сокаль. Он очень хотел застать, наконец, Юрия Сокаля и выяснить все обстоятельства их с Гонтарем поездки в Рябошапки.

Юрий Сокаль также спал. Бабка Елизавета долго его будила и что-то толковала шепотом, чтобы Михаил ничего не расслышал из соседней комнаты. Наконец-то Юрий появился, буркнул что-то вроде приветствия и вышел во двор. Вскоре он возвратился в дом.

Это был тощий невысокий мужчина с редкими волосами, давно нестриженый, но с чисто выбритым морщинистым или скорее помятым лицом. Он был похож на свою мать и мог выглядеть более привлекательно благодаря правильным чертам лица и голубым газам. Но глаза были мутными, а мешки под ними и испитость в лице сразу неприятно поражали каждого, кто впервые его видел.

– Что вы делали 29 февраля, в субботу? – спросил сходу Михаил, догадываясь, что Елизавета его ввела в курс.

– Это в тот вьюжный день, когда кокнули Алевтину? – уточнил Юрий Сокаль.

– Как тебе не стыдно, так говорить о покойной! – возмутилась Елизавета.

– Она не мой кумир, – с театральным жестом отпарировал сын.

– К сожалению, у меня мало времени. Отвечайте конкретно и коротко, – предупредил Михаил, справедливо угадав у собеседника склонность к театральной позе и многословности.

– Если коротко, скирдовал солому. А белоручка Гонтарь, этот маменькин баловень, прятался в скирде… Кстати, вы с ним говорили?

– Не важно! Сейчас я спрашиваю вас.

– Мы сделали две ходки. Я выдохся окончательно, а деньги он забрал все. Целый день вкалывать за жратву, правда с выпивкой…

– Кому вы возили солому?

– Да кому она нужна, та солома. Ей уже два года… Поленились сжечь…

– Я не об этом. Мне нужно проверить ваши показания.

– Да я как на духу…

– Я не поп, а следователь. Отвечайте конкретно!

– Адрес не знаю… Рядом с маслобойкой, зовут Иван Степанович, дом под цинковой крышей…

– Когда вы вернулись?

– Было уже темно. Я пригрелся и заснул в кабине, а этот недоросль Гонтарь столкнул меня прямо в холодный сугроб. Б-р-р… Даже сейчас зябко от одних воспоминаний…

– Он вас привез к вашему дому?

– Когда такое было?! Сколько раз я ему помогал, считай, задарма, и ни разу он не подвез на какие-то двести-триста метров.

– Как вы шли?

– Как обычно, на автопилоте…

– Я спрашиваю, по какой стороне улицы?

– По своей. На следующий день нашли Алевтину на другой стороне. Что было бы, если бы я на нее наткнулся, подумать страшно… Уже бы видел небо в клетку!

– Вы ее действительно не видели?

– Когда на автопилоте, я вижу только горизонт…– он даже показал рукой, приложив ребра ладоней ко лбу.

– У вас были основания ей мстить. Вы отравили ей собаку, она вам угрожала милицией…

– Причем здесь он?! – вмешалась снова Елизавета. – Это “азеры” ее убили… Я сразу сказала, это они. Сначала появился один, потом целая компания… Алевтина прошлым летом с ними сцепилась, теперь они отомстили, ей-богу, не грех, что забожилась… Они тут всех вырежут!

– Мама, не говорите глупостей! Стыдно… Собаку я не травил! За кого вы меня принимаете?! Я рабочий человек, а не бандит… Пантелеймон крыс травит… У него свиньи, корова… Возможно, собака съела отравленную крысу. Они тут все голодные, как собаки. Ха, получился каламбур! Собаки – голодные, как собаки! … Да, у меня сейчас временные трудности. Я, что ли, перестройку придумал?! По правде, так я не ангел. Где они, при нынешней жизни, ангелы. Иногда возьмешь, что плохо лежит… Так оно бы зря пропало. Потом, я как волк, рядом с логовом ни-ни…

– Дачник Вовк на вас тоже жалуется…

– Клевета! Нашли козла отпущения! Я с ним поговорю…

– Вы дождетесь, что однажды служебная собака приведем милицию к вам в дом. Вы и тогда будете утверждать, что клевета?

– Подстроить можно все… В моем положении я беззащитный.

– Идите работать, и сразу подозрения исчезнут.

– Мое здоровье уже выпили на производстве, а потом меня выбросили, как выжатый лимон… Вы знаете, что такое листовая штамповка?!

– Насколько я знаю, вас выгнали за пьянство.

– Раньше терпели мою маленькую слабость, потому что план без меня не могли сделать. Такие наладчики, как я, на улице не валяются. Теперь развалили производство, и Сокаль стал лишним, портит перегаром экологию…

Михаил услышал запах перегара еще в начале разговора, как только Сокаль открыл рот.

– Закончим этот разговор, возможно, мы еще встретимся, – Михаилу все было ясно об этом человеке. Он не способен на такой поступок, как убийство.

– Вы его начинали, вам и кончать… Запомните, Сокаль может взять взаймы без разрешения мешок картошки у того, кому ее девать некуда, но Сокаль, как и известный вам поэт, никогда не бил по голове. Старуху – подругу матери, тем более…

Мария разложила на столе, как и просил Михаил, содержимое сундучка с бумагами неравными стопками. Михаил торопливо просмотрел каждую стопку и не нашел ничего заслуживающего внимания для следствия. Отдельно лежали ордена и документы, относящиеся к фронтовому периоду. Михаилу очень хотелось их прочитать для лучшего понимания истоков характера и поведения Алевтины Петровны, но времени уже не было. Более того, он отставал от графика почти на сорок минут.

– Я могу эти документы взять домой? Через неделю верну.

– Пожалуйста! Можно и на две недели, только с возвратом…

– Безусловно! О чем речь…

Мария провела Михаила к калитке. Было заметно ее едва сдерживаемое желание что-то сказать. Михаил задержался, чтобы дать ей возможность это сделать.

– Хотела спросить, вы выяснили что-нибудь определенное?

– Еще нет. Во-первых, рано. Думаю, будут еще гипотезы и не одна. Во-вторых, случай оказался сложнее, чем я мог предположить. Слишком много вариантов… Но нам отступать некуда, мы разгадаем эту загадку непременно…

– Почему-то эта перспектива меня уже не радует…

– Я уже говорил, радости тут не то чтобы мало, ее нет вовсе. Будут одни огорчения… Я, лично, больше, чем на чувство исполненного долга не рассчитываю, и вам рекомендую…

В наступающих сумерках Михаил проделал обратный путь по балке и вышел на трассу. Водитель его давно заметил, и машина была уже на холостом ходу.

– Я уж думал, что случилось, – встретил Михаила Саня.

– Работы оказалось больше, чем я мог предположить…

– Куда едем? – спросил больше для порядка водитель.

– Теперь домой!

– Это мы мигом. Нет ничего лучше дороги домой…

Через полчаса Михаил нажимал кнопку звонка у своей калитки. В тесном нагрудном кармане куртки он ощущал легкое давление четырех кассет диктофона – почти пять часов записей, считая паузы, его бесед на хуторе. До понедельника нужно будет найти время и прослушать их еще раз. Он решил это сделать в теплице, если Анастасия не будет категорически возражать. Вдруг она еще подскажет что-нибудь. Женская интуиция вещь реальная…

Конечно, приятнее слушать радио или магнитофон во время монотонной работы в теплице, но любопытство пересилило. Анастасия в воскресенье во время пикировки рассады с интересом прослушала записи и комментарий к ним Михаила. Своими соображениями она поделилась только после позднего ужина. Дочь укладывала спать бабушка Наталья, и молодые остались на кухне дольше обычного.

– Что ты думаешь по поводу услышанного? – спросил Михаил, когда с ужином было покончено.

– Не судьбы, а обломки… Не семьи, а осколки… – сказала и глубоко вздохнула Анастасия.

– Так мы живем: много земли, неплохой климат, тяжело работаем и так мало счастливых, или хоть бы довольных людей… Но я не об этом. Что ты думаешь об убийстве?

– Я думаю, Коренькова нужно вычеркнуть из списка. Не очень он переживает, что его брак расстроен и ему кто-то мешает встречаться с Екатериной. Скорее всего, они встречаются на работе. В распоряжении сторожей вся территория базы, – она слегка смутилась. – Укромных уголков там более чем достаточно… Семья важнее для женщины…

– Он был жесток в драке, психика расшатана тюрьмой… Какая-либо случайность могла вывести его из равновесия…

– В драке сработал инстинкт самосохранения, он запаниковал, испугался, что убьют. Здесь же, наоборот, инстинкт самосохранения должен его понуждать избегать конфликтов…

– Я все-таки проверю, где он был…

– Не помешает. Там же есть другой вахтер. У него не будет причин скрывать, если он что-то знает…

– Если Екатерина и Петр не уговорят…

– Ну, развязывать языки – твоя профессия…

После паузы, собравшись с мыслями, она добавила:

– Я бы вычеркнула Пантелеймона, Бубырей, Щуров, … эту воспитательницу…, Гавриленко… У них практически нет мотивов…

– Нет серьезных мотивов, но нет и стопроцентного алиби… Может быть, мы просто не знаем мотивов… Вычеркнуть я всегда успею, меня больше интересуют вопросы, которые еще требует уточнения… Для этого я слушал второй раз, для этого вовлек тебя в это неприятное дело. Ты со стороны могла заметить какие-либо нестыковки…

– Наверное, ты прав. Нужно подумать…

– Завтра позвоню Тризне, попрошу раскопать как можно больше о Музыченко, дружке Марии…

– И мне не нравится этот тип. У него явно какой-то расчет, иначе давно бы женился. Было бы понятно, если бы негде было жить, – поддержала мужа Анастасия.

– По любви… по расчету… Однажды невольно подслушал разговор двух девиц на эту тему. Одна говорит другой: “Просто сатанею, когда говорят, что такая-то вышла замуж по расчету. Я никогда не влюблюсь в сторублевого инженеришку, пусть даже с внешностью молодого Ален Делона. Он мне просто не интересен. Не поверишь, такие у меня вызывают даже брезгливость… А вот мужики любого возраста с большими деньгами заставляют мое сердце биться чаще…”.

– Не зря, значит, эстрадные юмористы говорят, что брак по расчету может быть счастливым, если расчет верный.

– Какой может быть расчет у Музыченко? Убить старуху, чтобы воспользоваться ее наследством?

– Не мне напоминать тебе, что убивают и за меньшие деньги…

– Согласен. Что еще ты придумала?

– Если ты сомневаешься в Гавриленко, то разыщи его бывшую жену, поговори с братом…

– Так и сделаю, хотя с женой он развелся очень давно, почти двадцать лет назад.

– Неважно! Возможно он садист, а это надолго…

– Но сначала мне нужно съездить в город, чтобы закончить с жалобой на Симоненко, проверить показания Коренькова, встретиться с Цурко. К тому времени могут появиться и другие идеи…

– Все! Устала. Идем спать! Чур, я первая в ванну…

Михаил мылся долго. Несколько раз он себя ловил на том, что застывал на месте, мысленно прокручивая в голове тот или иной кусок записи своих бесед на хуторе. Пожалуй, он был недостаточно нацелен на выяснении вопроса: кто видел Алевтину последним, кроме убийцы, естественно…

Когда он, наконец, вошел в спальню, Анастасия уже спала. На ее тумбочке горела настольная лампа, раскрытая книга лежала на груди – в ожидании его, она пыталась читать. Михаил убрал книгу, мельком взглянув на обложку. Агата Кристи… Улыбнулся – пыталась повысить свою квалификацию детектива-любителя. Выключил лампу и вернулся на кухню. После чашки крепкого чаю он сможет просмотреть фронтовые бумаги Алевтины.

Здесь были пожелтевшие фотографии, выполненные в коричневых тонах. Тогда была модной такая техника. В основном групповые фотографии. Почти всегда Алевтина, молодая красивая блондинка в военной форме, была снята в окружении мужчин с офицерскими погонами. Было также несколько портретов Алевтины и один офицера с рукой на перевязи. Этот же офицер присутствовал на групповой фотографии, снятой очевидно в госпитале: бинты, костыли и еще одна девушка в белом халате поверх военной формы. Возможно это отец Семена.

Было письмо, это уж точно, отца. Он писал, что приехал домой, и не в силах вот так сразу сказать жене и двум детям, ждавшим его четыре года, что он полюбил другую женщину и уходит к ней. У дочери к тому же ревматизм, приобретенный в эвакуации – жили в землянке. Сын плохо учится. Квартира пострадала от бомбежки. Умолял дать ему время поправить дела в семье, заверял, что любит Алевтину, как никогда не любил и просил ответить до востребования.

Других писем не было. Очевидно, Алевтина развязала этот узел одним “выстрелом”, как привыкла решать боевые задачи. О том, как она воевала, Михаил прочитал в многочисленных вырезках из фронтовых газет. Среди вырезок была немецкая фронтовая газета.

Михаил принес на кухню немецко-русский словарь и попытался вспомнить свои школьные знания немецкого. Корреспондент писал о том, как целый класс лицея добровольно отправился на восточный фронт и воевал в одном подразделении, героически сдерживая большевистскую орду. Дело было в Венгрии. В течение недели обороны класс потерял шесть человек только от снайпера. Русский снайпер проявлял дьявольскую изобретательность и смелость. Бил в основном с нейтральной полосы. Они знали, что это женщина, знали даже имя и фамилию от “языка” и поклялись сделать все возможное, чтобы уничтожить. Неоднократно поднимались в атаку, чтобы ее захватить, но единственным их трофеем оказалась длинноствольная русская винтовка с американским оптическим прицелом. После того как атаки оказались безуспешными и принесли только новые жертвы, были подключены артиллерия и авиация. В результате женщина-снайпер была контужена. Русские перешли в наступление, чтобы ее отбить и им это удалось после жестокой рукопашной схватки.

Из наших фронтовых газет Михаил узнал, что Алевтина в девятнадцать лет добровольно присоединилась к разведывательной роте при освобождении своего хутора и сразу проявила себя как отличный стрелок. После первого ранения весной сорок четвертого окончила краткосрочные курсы снайперов и воевала до контузии в начале сорок пятого, после чего была демобилизована в связи с частичной потерей слуха.

Теперь многое становилось ясным в ее поведении. То, что казалось жителям хутора с их мелким эгоизмом и заземленностью, гонором и занудством, в действительности было естественным взглядом человека, поднятого трагедией и героизмом войны на более высокие координаты отсчета. Алевтина была личностью с другим масштабом оценок людей и поступков, чем ее окружение.

Она оказалась не ко двору и хутор ее, в конце концов, убил.

А может быть, ее настигла месть со времени войны. Какой-нибудь фанатик на старости лет вспомнил армейскую клятву, воспользовался открытостью границ и организовал это убийство. Учитывая нынешнюю ситуацию в стране, это ему обошлось бы довольно дешево. Сколько может стоить убийство совершенно незащищенной и беспомощной старухи в захолустном хуторе? Пару тысяч марок или меньше?

Конечно, эта версия выглядит совершенно фантастически. Но если это так, то найти убийцу, которого никто не видел, просто невозможно. Нужны колоссальные по масштабам района затраты на поездки в Германию для поиска лиц из того подразделения или хотя бы класса. Потом нужно установить, кто из них остался жив и, наконец, кто приезжал сюда. Впрочем, сейчас нанять убийцу можно не выезжая из Германии среди наших преступников, пачками снующих через границу с заграничными паспортами туда и назад.

Михаил засыпал с ощущением безнадежности. Никто не даст средства, да еще в валюте для расследования убийства заурядной деревенской пенсионерки, пусть даже ветерана войны и кавалера орденов Славы третьей и второй степеней.

В понедельник утром Михаил сразу же связался по телефону с Тризной из городского Управления.

– Вячеслав, здравствуй! Беспокоит Гречка. Узнал?! Ты мне как-то говорил, что у тебя в пединституте хорошо организована оперативная работа.

– Да, хлопот у меня там много… А какое у тебя там дело? Тоже наркота?

– Нет, подозрение в убийстве.

– Н-да! Что нужно делать?

– Есть такой пятикурсник Эдуард Музыченко, факультет иностранных языков. Числится в общежитии, корпус Б, комната 84, но живет у сожительницы, тоже студентки… Мария Семеновна Корецкая. Сейчас продиктую адрес… – Михаил почитал из записной книжки адрес и продолжил. – Нужно пару дней его попасти и выяснить по вашим каналам, нет ли у него слабостей неотложно требующих денег: наркотики, карты, выпивка и тому подобное…

– Мало времени. Ты же знаешь, у нас куча работы…

– Что успеете… Мне дали всего десять дней. В среду я буду в городе по другому вопросу и заодно встречусь с Музыченко. Хочу иметь хоть что-то… Боюсь, другая возможность не скоро появится…

– Постараемся сделать все возможное… Заходи, рады будем тебя видеть. А у нас, знаешь ли, новость: Сумченко оставляет пост городского прокурора. Объясняет необходимостью сосредоточиться на депутатской работе и ссылается на закон… Вспомнил закон, когда приперли к стенке…

– Кого прочат на его место?

– По слухам, Манюню…

– Буду рад за него! Хоть что-то меняется в лучшую сторону…

– Одна ласточка не делает весну, или как там… Инерцию нашей машины преодолеть невозможно. Сам понимаешь, какие требуются ресурсы… Их нет даже у президента. Хотя согласен, что это изменение к лучшему. Если оно состоится…

– Будем надеяться…

В понедельник Михаил так и не выбрался в Рябошапки. Зато побывал на межколхозной базе, что на окраине Рябошапок. Поездку нельзя было отложить, иначе смену Екатерины Сирко он мог бы застать снова только через четыре дня.

В отделе кадров весьма положительно характеризовали Екатерину и Гавриленко. Когда речь зашла о Коренькове, сразу поинтересовались, что тот натворил. Когда Михаил ответил, что ничего пока, ответили так же: пока замечаний нет.

Напарницу Екатерины долго уговаривать не пришлось. Она сразу рассказала, что за Екатериной после обеда зашел Петр, и они ушли за проходную. Екатерина появилась на рабочем месте только после шести. Петра второй раз не видела. Еще она сказала, что такое, когда Екатерина покидает работу на три-четыре часа, случается почти каждое дежурство и такая напарница ей надоела.

“Получается, что эта парочка не имеет алиби на время убийства Алевтины. Допустим, они тайком вернулись на хутор, чтобы в доме Петра продолжить свидание, а их увидела Алевтина. Метель, сумерки и нет свидетелей… Чем могла закончиться такая встреча для Алевтины. Слишком дико и неправдоподобно, слишком мелкая причина для убийства…” – размышлял Михаил на обратном пути.

Он возвращался в прокуратуру, так как ему предстояло выполнить очень важную процедуру. Подследственная по делу о мошенничестве Гливкая закончила ознакомление с материалами следствия. Михаил должен был с ней встретиться в районном следственном изоляторе, чтобы завершить последние формальности перед судом.

В комнату для допросов вошла осунувшаяся женщина в помятом спортивном костюме “адидас”, скорее всего подделке.

“Мошенник одел мошенника”, – заметил и отметил мысленно Михаил. Неряшливый узел на затылке и отсутствие косметики на лице сильно старили ее. Теперь ей можно было дать все сорок, а не тридцать, как по документам.

– Что вы, начальник, смотрите на меня таким жалостливым взглядом. Пришили статью, а теперь льете крокодиловы слезы… – ответила Гливкая на приглашение сесть на табурет перед столом следователя.

– Вообще говоря, мой взгляд должен выражать недоумение. Чего вам не хватало, что вы затеяли эту авантюру?! У вас был дом, муж, дети, машина, пусть “Москвич”, а не “Мерседес”, наконец, капитал, достаточный, чтобы открыть небольшое, но честное дело…

– Вам этого не понять… Вам никогда не жить, как я жила два последних года… Поэтому и не понять…

– После десяти лет на нарах, вы будете другого мнения…

– Каких десяти?! Адвокаты обещают условно три года.

– По вашей статье не бывает условно. Минимум восемь с конфискацией имущества.

– Не набивайте себе цену…

– Мы с вами не на рынке. Никакой торговли нет и не будет… Давайте перейдем к делу. Ознакомьтесь с документами и подпишите…

– А если не подпишу?

– Приглашу свидетелей, составим протокол. Это будет отягчающим вину обстоятельством.

Рабочий день во вторник начался с визита знакомой дамы. Она пришла в сопровождении секретаря Сафонова:

– Дмитрий Павлович просил неотложно принять! – тоном, не терпящим возражений, сообщила секретарша.

– Я не планировал эту встречу…– попытался отказать Михаил, но увидел только смятый сзади подол короткой юбки удаляющейся секретарши.

Галина Гонтарь с брезгливой улыбкой приблизилась к столу и села на стул для посетителей, не дожидаясь приглашения.

Густая волна знакомых парфюмерных запахов накрыла Михаила. Для Михаила с его тонким обонянием это было как удар по голове. Он считал, что духи у женщины должны ощущаться только на интимной близости. Природный вкус его жены Анастасии проявился в частности, в умении осторожно обращаться с косметикой и парфюмерией. Это тоже послужило той наживкой, из-за которой Михаил сразу попал на крючок. Хотя при взаимной влюбленности трудно сказать кто рыбак, а кто рыбка. Со временем роли могут меняться, но в данном случае Анастасия осознала свои чувства первая…

Михаил откинулся назад, насколько позволял стул и стенка за спиной:

– Чем обязан неожиданному визиту?

– Мы не закончили разговор по поводу службы сына в армии…

– Почему вас так беспокоит эта служба? Украина ни с кем не воюет. Потом, парень он крепкий, уже имеет хорошую военную профессию… Будет водить “Урал” или БТР… Два года пролетят быстро… Он отвыкнет держаться за маменькину юбку, а вы за это время устроите и свою жизнь. Вокруг столько одиноких страдающих без женской ласки мужчин, а весьма привлекательная женщина занята опекой великовозрастного сына… Завтра он женится и ему будет не до вас…

Комплимент Галине понравился, она кокетливо повела глазами:

– Где вы видели тех мужчин?!

– Да хотя бы на хуторе! Гавриленко, например, или Кореньков…

– Вы меня за козу принимаете, – состроила гримаску Галина…

“От тебя самой несет французской козой”, – мысленно пошутил Михаил, а вслух сказал:

– Если его отмыть, будет видный мужчина…

– Вы что? Издеваетесь?! Ему к психиатру нужно, а не в загс…

– Что вы имеете в виду?

– Я не за тем сюда пришла, чтобы говорить об этом придурке. Меня беспокоят ваши слова о сыне…

– Не нужно о нем беспокоиться. Пусть идет служить. Ему это будет на пользу во всех отношениях. Алевтина умерла, но клеймо “дезертира” останется на нем на всю жизнь…

– Чихали мы на это клеймо… Неужели нельзя договориться по-хорошему?!

– О чем?! Соответствующие документы за подписью Сафонова уже в военкомате…

У Галины отвисла челюсть, к лицу прихлынула кровь:

– Зачем… зачем было торопиться?! Можно было поговорить…

– О чем? Торговаться с вами никто не собирался.

Было заметно, что в ней закипает ярость. Что-то должно произойти. Но взрыв не последовал, Галина тихо, но очень отчетливо прошипела со своей презрительно-брезгливой гримасой:

– Мусор!

Михаил от неожиданности оторопел. Такое себе позволял редкий уголовник. Правда, ему не составило особого труда сдержаться, он записывал разговор на диктофон. После паузы он ответил:

– Вы ошиблись, гражданка, не “мусор”, а “мусорщик”. Избавляю общество от мусора… – мысленно он добавил для собственного утешения, – “как ваш сын, да и вы сами”.

Галина вылетела из кабинета с криком:

– Да! Да! Люди для вас мусор! И на вас управа найдется!

Ее последние слова потонули в рыданиях, вполне натуральных. Она направлялась в приемную Сафонова.

“Сейчас будет коррида!” – Михаил закрыл дверь кабинета и включил перемотку диктофона. Нужно найти начало разговора с Галиной. Он не зря это сделал, так как за дверью уже сердито стучали каблучки Леры, Валерии, секретаря Сафонова.

– Дмитрий Павлович требует немедленно зайти к нему…

– Через минуту буду, – Михаил достал из сейфа еще кассету с записью разговора с Гонтарями на хуторе.

Сафонов встретил Михаила со скорбно-строгим лицом:

– На вас жалуются… Потрудитесь объяснить!

Галина сидела в кресле у журнального столика, а не на стуле для посетителей. Она вытирала носовым платком покрасневшие глаза и сморкалась вполне откровенно: убитая горем мать и оскорбленная женщина…

– Прямо сейчас, при посетителе?

– Безусловно!

Михаил включил диктофон.

– Что это? – встрепенулся Сафонов.

– Запись разговора с этой дамочкой, простите, гражданкой…

Галина вдруг встала и направилась к выходу из кабинета.

– Куда же вы?! – попытался остановить ее Сафонов.

– До свидания! Вижу, мне здесь делать нечего… – со спокойной злостью ответила Галина и скрылась за дверью.

– Вы можете мне объяснить, что происходит? – недоуменно спросил Сафонов и поднялся зачем-то с кресла.

– Если дослушаете диктофон, все поймете. У меня есть еще любопытная запись беседы с Гонтарями на хуторе…

– Мне некогда все это слушать. Объясните покороче!

– Вчера объяснял, когда подписывал у вас документы перед отправкой в военкомат.

– Я не могу помнить все, что подписываю…

Михаил выключил диктофон и попытался коротко объяснить:

– Эта любящая мама сфабриковала за взятку освобождение от службы в армии для сына…

– Так это она?! Почему вы мне сразу не сказали?!

– Не знал, что это имеет значение. Наивно полагаю, что перед законом все равны. И вообще, она его прикрывала юбкой не один раз. Он уже ошалел от такой заботы…

– Вот, видите! А если с парнем действительно что-то случится в армии?!

– Да он здоров! Нужно же ему как-то оправдать перед хуторянами уклонение от службы… Вот он и играет придурка… И сильно переигрывает. Он и здесь может доиграться… Пожалуй, алкоголизм ему уже обеспечен…

– У этой женщины есть влиятельные друзья…

– Влиятельнее прокуратуры?!

– В конце концов, вы же не врач?!

– А я и не устанавливал ему диагноз! Пускай все сделает, что положено по закону. Если областной психиатр подтвердит диагноз, то я заткнусь с чувством исполненного долга, и буду снимать шляпу при встрече с этой скромной женщиной… Правда, тогда мы будем иметь основания направить его на принудительное лечение…

– Ваше упрямство в отстаивании неверной позиции граничит с дерзостью…

– Известно, что факты упрямая вещь…

– Михаил Егорович, не разменивайтесь на мелочи! Как идут дела с расследованием убийства?

– Прошло только три дня!

– Да! Но три дня из десяти – треть срока! Вы не забыли?!

– Помню свои обещания…

– Не обещания, а мой приказ!

Здесь последнее слово всегда оставалось за хозяином кабинета.

Михаил поскорее разделался с текущими делами и выехал в село Рябошапки. Он намеревался поговорить с Евгенией Цурко и братом Гавриленко. Ему почему-то не хотелось расспрашивать самого Виктора Гавриленко о бывшей жене.

Детский сад размещался в здании, построенном по типовому проекту и окруженном большим парком с открытыми солнцу площадками для игр.

Он быстро отыскал Евгению. Они сели для разговора под навесом от дождя, так как в здании говорить было негде, кроме кабинета директора, а тот был на месте.

Михаилу попытался в который раз объяснить причину своего прихода, но Евгения его остановила. Оказалось, что она хорошо осведомлена о его субботнем посещении хутора.

– Что вы хотели у меня узнать? Где я была в субботу и как я относилась к Алевтине Петровне? Так ведь?!

– Для начала достаточно, – не стал возражать Михаил и встретился взглядом со своей собеседницей.

Ее серые глаза были спокойны, также как и продолговатое лицо с почти мужским носом с горбинкой. Это была современная долговязая девушка двадцати пяти лет с распущенными прямыми волосами, окрашенными хной.

– В субботу я работала здесь. Ночевала у мамы. Из-за плохой погоды мы с сыном остались на воскресенье.

– Кто может подтвердить ваши слова?

– Директор… Сторож. Вообще-то, мы работаем почти каждую субботу… Понимаете, директор готовит кандидатскую диссертацию, а я учусь заочно в пединституте…

– Диссертацию? В сельском детсаде?

– Чему вы удивляетесь? Чтобы заниматься наукой, достаточно иметь голову на плечах и большое желание, а дошкольное воспитание сейчас самое актуальное направление мировой педагогической науки… Он здесь хозяин… Он может на практике проверить свои методические разработки. Я ему помогаю… И другие воспитатели тоже… У Вячеслава Ивановича много научных статей.

– Все это очень интересно, но давайте перейдем ко второму вопросу, который вы сами же сформулировали: ваши отношения с Алевтиной Петровной.

– Вам, наверное, все уже рассказали… У нас на хуторе все про всех знают.

– Мне важен ваш взгляд на события…

– События… события… Собиралась выйти замуж. Мы уже подали документы. Вдруг он потребовал, чтобы я уволилась из детского сада и перешла на другую работу. Это невозможно, тем более нет причин…

– Разве он вам не объяснил причину?

– Нет. Не объяснил. Я могу только догадываться…

– Ревность? – предположил Михаил.

– Глупость! Мужчины странные люди… Считают, что у женщины не может быть профессиональных интересов.

– Возможно, он имел в виду вовсе не вас.

– Вячеслава Ивановича?! Вот это и есть глупость. Нужно знать человека… А потом, как же я? Вещь, которую можно взять, если не лень протянуть руку?!

– Простите за нескромный вопрос: отец ребенка кто-то из них?

– Нет, это совсем другая история и к данному делу не относится…

– А какое отношение имеет расстроенная помолвка к Алевтине Петровне.

– Мне передали, что Алевтина о чем-то разговаривала с моим женихом.

– А что по этому поводу сказал ваш бывший жених?

– Я уже отвечала… Ничего!

– Почему вы решили, что причиной был его разговор с Алевтиной Петровной. Мало ли с кем он мог разговаривать? Да и был ли разговор с Алевтиной? Вы ведь о нем знаете только с чужих слов. Могли бы поговорить с Алевтиной Петровной…

– Мне это в голову не пришло. Я так разозлилась…

– Он женился на другой?

– Да. И очень скоро…

– В этом возможно и кроется разгадка… Извините за беспокойство, за вторжение в личную жизнь… Желаю вам с Вячеславом Ивановичем поскорее разработать методику воспитания гениев…

– Спасибо! Дай Бог, воспитать честных и добрых…

– Я разделяю точку зрения одного знакомого криминалиста, что среди умных и умелых удельный вес честных и добрых гораздо выше…

– Скорее всего, так и есть…

Брата Виктора Гавриленко, Григория, Михаил разыскал через сельсовет. Григорий Гавриленко оказался, как и его брат, крупным мужчиной. В глаза сразу бросилась нездоровая полнота и некоторая статичность, словно человек оберегает себя от резких движений и прислушивается к чему-то внутри.

Добротный дом, гараж, хозяйственные постройки во дворе по едва уловимым признакам оставляли ощущение запущенности. Хозяин встретил Михаила в шерстяном спортивном костюме и комнатных туфлях, словно только что поднялся с дивана или кресла . Явно не типично для села.

Сразу после приветствий и взаимного представления, Григорий Гавриленко начал с оправданий, словно почувствовал, какое впечатление он произвел на посетителя.

– Вот болею… Дали инвалидность после инфаркта. Я шофер… Теперь на мели… Не могу водить даже свою машину. Через полчаса за рулем начинает ныть…

– Постараюсь вас сильно не утруждать. Собственно, у меня к вам два-три вопроса. Мне неудобно было спросить у вашего брата, почему он развелся с женой и как ее найти. Потом, если можно, я хотел бы знать причину вашей размолвки с братом…

– Зачем вам все это?

– Я же вам объяснил, что расследую убийство Алевтины Корецкой.

– Вы подозреваете Виктора?! – спросил Григорий с заметным волнением.

– Не нужно волноваться! Я еще никого не подозреваю. Сейчас я изучаю всех жителей хутора… Не скрою, особое внимание уделяю мужчинам…

– Да он скотину не ударит! Это невозможно…

– Но он сам режет коз, говорят…

– То другое дело. Человек – не коза!

– Он давно разводит коз?

– Сколько себя помню, у нас были козы. Когда мать умерла, Виктору было тринадцать лет. Отец ими не занимался, все было на Викторе. Он их кормил и доил… А через три года умер отец… Потом Виктор служил. Коз пришлось продать. Мне было не до них. Я шоферил, все время в разъездах. Потом женился и начал строиться здесь, в Рябошапках. Когда Виктор вернулся со службы, мы перебрались сюда, а вскоре он тоже женился… Только жили они не долго, – после паузы он добавил, предваряя вопрос, который Михаил был готов задать, если бы пауза еще немного продлилась. – Причину развода не знаю. Спросите у него, если вам так нужно… Потом, скажу прямо, у меня с ним натянутые отношения и так. Спросите у него, где найти Лилю…

– Мы можем найти ее и через загс, только это довольно долгое дело.

– Долгое, зато верное…, если вам так необходимо ворошить прошлое…

– Почему у вас испортились отношения с братом? Конечно, вы можете не отвечать…

– Можно и сказать. Секретов тут нет. Дочка моя не прошла в институт прошлой осенью. Можно было поступить на подготовительный, но он платный… Я же из-за болезни оказался на мели. Прокормить-то мы ее могли, а за учебу нужно было внести сразу. Попросил у Виктора взаймы, а он отказал. Ты, говорит, не отдашь, инфаркт – это навсегда, а в мои планы не входит образовывать твоих дочерей. Нет своих денег – пусть выходит замуж и не рыпается… Я, конечно, обиделся. Для него это копейки и нет своих детей… Заняли чужие люди, соседи… Хотя своих соседей чужими назвать не могу. Ну и я им помогал, когда имел возможность…

– У меня, пожалуй, все. Извините за беспокойство и спасибо! Выздоравливайте!

Рано утром на следующий день Михаил дремал в автобусе по дороге в город. Хотя он накануне связался со всеми, с кем хотел встретиться, уверенности, что хватит одного дня, не было – слишком много вопросов.

В местный филиал страховой фирмы “ДиП” Михаил позвонил в начале десятого. Это был второй этаж какой-то проектной конторы – филиала республиканского института. Он опоздал на десять минут, но его беспокойство по данному поводу было напрасным: директор еще не появлялся.

– Но вчера я договорился с ним на девять, – пожаловался Михаил девушке, которая ему открыла входную дверь.

– Вы по какому вопросу?

– Я следователь прокуратуры.

– Можете подождать в приемной, – она приоткрыла дверь, чтобы пропустить Михаила и тут же преградила путь группе пожилых людей. – Товарищи, еще рано! Отделы начинают работать в десять…

– Такой наплыв клиентов?! – не удержался от вопроса Михаил.

– Новый вид страхования – страхование от инфляции… Двадцать пять процентов в месяц с прогрессивным начислением процентов на проценты…

– Вклад за год вырастет больше, чем в десять раз?!

– В пятнадцать…

– Откуда брать деньги? Какой вид деятельности даст такой рост капитала?

– Руководство фирмы знает, а мы всего лишь филиал, – девушка занялась копировальным аппаратом. Из щели, похожей на растянутый в широкой улыбке рот, поползли листки. Это были бланки типового договора страхования. В воздухе запахло озоном и разогретой бумагой.

“Запах большой аферы, – подумал Михаил. – После того, как государство обобрало вкладчиков Сбербанка и полностью утратило доверие к себе, частные фирмы принялись эксплуатировать беззащитных людей. Кого-то гонит сюда страх перед будущим, а кого-то – обыкновенная алчность”.

Ждать пришлось добрых полчаса. Михаил успел бегло познакомиться с рекламными материалами на стенах, где были представлены все виды и условия страхования. Оказалось, что “ДиП” – аббревиатура от “Доверие и помощь”. Ощущение соприкосновения с большим мыльным пузырем только усилилось: все цвета радуги и позолота яркой рекламы, юридическая легковесность условий и экономическая хлипкость обещаний… Пока еще пузырь растет, играет красками, но очень скоро лопнет, а брызги в лицо…

Быстро вошел директор, круглый, гладкий, с потной лысиной. Одет со столичным щегольством. Какой-то суетливый, делано деловой.

Михаил представился и напомнил об условленной еще вчера встрече. Директор скороговоркой промямлил что-то о делах в городском Совете, рекламной кампании при проведении Дня города…

– Меня интересуют все договора страхования колхоза “Родина”, – остановил поток объяснений Михаил.

– Так это не к нам! – чуть ли не радостно воскликнул директор. – Этим занимается сельхозотдел. Вам нужно в областной центр в штаб-квартиру фирмы…

– Вы могли бы сказать мне вчера об этом! – начал заводиться Михаил.

– Ваши претензии безосновательны! Нужно было правильно формулировать свои вопросы. Мы ведь страхуем и сельское население, физических лиц… С юридическими лицами имеет дело только сельхозотдел…

– Разве я не называл колхоз в разговоре с вами? – задал больше по инерции вопрос Михаил. Доказательство правоты ему ничего не давало… Нужно было ехать в областной центр. – Можно воспользоваться вашим телефоном?

– Можете позвонить из приемной, – он принялся разбирать бумаги на столе и вдруг предложил, когда Михаил уже был в дверях. – Наш бухгалтер сейчас выезжает в областной центр… Можем вас подвезти, если вы решили туда ехать.

– Конечно, конечно! Спасибо! Вы меня убили, а теперь воскрешаете вновь… Только один звонок в ГорУВД!

Тризны на месте не оказалось. Михаил попросил передать, что встреча переносится на завтра.

Через полтора часа мощная “Ауди” доставила Михаила вместе с бухгалтером филиала, красивой холеной блондинкой бальзаковского возраста, прямо к подъезду Дворца профсоюзов областного центра, где на третьем этаже разместилась центральная контора “ДиП”.

Они поднялись в просторном лифте с зеркалами и сразу окунулись в атмосферу какого-то праздника.

Ковровые дорожки на полу, заморская офисная мебель, цветы, вьющаяся зелень, серые панели и многочисленные разноцветные мигающие лампочки компьютеров и прочей электроники. Почти все двери в рабочие комнаты и кабинеты широко распахнуты… Но главное: раскованные непрерывно улыбающиеся люди в креслах, в коридорах, холле… Мужчины в великолепных тройках или вязаных жилетах с яркими галстуками, безукоризненно выбритые и постриженные, словно только что из кресла парикмахера. Женщины, чаще всего молодые, в деловых костюмах, ярких блузках и сногсшибательной обуви. Все непрерывно движется как в ярмарочной карусели: вот черноволосый парень с пробором откинулся в кресле, молодая длинноногая девушка достает папку с документами, другая прохаживается с мобильным телефоном между столами, что-то говорит в трубку и темпераментно жестикулирует свободной рукой с яркой авторучкой, один встает из-за стола, другой садится… В коридоре пришлось лавировать между беседующими парами и тройками с неизменными сигаретами-жалами между тонкими женскими трепетными пальцами, выползающими змеями из элегантных манжет и поблескивающими золотой чешуей перстней и браслетов.

«Словно люди другой породы… Откуда они взялись?» – подумал Михаил, слегка ослепленный этим блеском и великолепием.

В приемной председателя правления, он же исполнительный директор фирмы, дорогу Михаилу перегородила платиновая блондинка. Михаил показал удостоверение. Однако этого оказалось недостаточно и пришлось объяснить суть дела.

– Вам придется подождать в этом кресле, – указала на низкое кресло в углу девушка с очаровательной улыбкой своего большого рта. Редкий случай, когда неправильные черты лица в сочетании создают такое обаяние. Правда, она обладала великолепной фигурой, красивыми большими зубами и была со вкусом одета.

“Занимательный Ротастик” – отметил в уме Михаил и спросил, указывая на узкий и высокий диван, – А здесь можно?

– Можно! А чем вам там не нравится?

– Колени будут закрывать уши, – пошутил Михаил. Он не любил низких и тесных кресел.

Блондинка залилась мелодичным смехом – молодая серебристо-белая козочка тряхнула шеей с бронзовыми колокольчиками.

Она вошла в кабинет председателя правления, оставив дверь приоткрытой. Михаил увидел, как навстречу из-за стола к ней вышел высокий мужчина. Свет неона переливался на его костюме и коротких блестящих волосах головы. Если его сотрудники выглядели как полубоги, то это, безусловно, был сам бог: мужественно-красивый, холеный, элегантный, настоящий вожак этого элитного стада.

Разговор директора и его референта прерывался смехом. Они обращались еще к кому-то, кто был в кабинете невидимый Михаилу. Наконец, Ротастик развернулась, как балерина на носке туфельки, и выпорхнула из кабинета с вибрирующей улыбкой на лице.

– Я проведу вас к заместителю директора, он ответит на все вопросы…

Заместитель оказался также высоким, жизнерадостным, одетым в серый импортный костюм мужчиной около сорока лет.

– Грибов, Вадим. Заместитель директора по экономике, – представился он, вставая, и протянул руку, после того как Ротастик представила Михаила.

Михаил пожал крепкую руку и сел на предложенный стул. Ротастик незаметно растаяла в отличие от чеширского кота вместе с улыбкой…

Серые глаза под высоким лбом Грибова струились добродушием:

– С его стороны, – он кивнул в направлении кабинета председателя, – это неосмотрительно. Ведь я работаю предпоследний день…

– Отпуск? Командировка? – уточнил Михаил.

– Ухожу из фирмы совсем… Мало ли что могу наговорить вам…

– Вероятно, он рассчитывал, что вы меня “элегантно” отошьете… Кому хочется иметь дело с прокуратурой в предпоследний день…

– Кстати, где вы учились?

– Здесь на юрфаке. Окончил в прошлом году…

– Сейчас шутят: на “факе юр”… Мой выпуск на десять лет раньше. У вас преподавал Свирский?

– Да, но он уже ушел из университета… На прощание прочитал нам в ресторане лекцию по теории взяток.

– Мы учились в одной группе и защищались на кафедре хозяйственного права. Он остался на кафедре, а я распределился в Госстрах. Мы даже в аспирантуре учились вместе, правда, он защитил диссертацию на два года раньше… Извините, увлекся воспоминаниями…

– Вы переквалифицировались из юриста в экономисты?

– Не совсем так? Но у меня есть диплом экономиста. Учился заочно на экономическом факультете. Нельзя серьезно заниматься хозяйственным правом без глубоких знаний экономики… Вот, теперь мы отвлеклись по вашей вине… – улыбнулся Грибов. – Давайте, я приглашу начальника сельхозотдела, и вы при мне зададите ей интересующие вас вопросы…

– Здравствуйте, Михаил Егорович! Давно вас ждем, – с порога заявила черноволосая и черноглазая женщина неопределенного возраста. Она ко всему была в шикарном бархатном платье, вышитом черным и золотистым бисером. Золотой кулон в форме православного креста стыдливо прикрывал глубокий вырез платья на груди.

– Здравствуйте! – ответил Михаил и поднялся со стула. – К сожалению, мы не знакомы…

– Зато я вас знаю! Костенко Евгения Борисовна, начальник отдела страхования предприятий сельскохозяйственных отраслей…, короче, сельхозотдела.

– Очень приятно!

– Надеюсь, у нас тоже неприятностей не будет, – улыбнулась золотой улыбкой Евгения Борисовна. – Что вас интересует?

Манера говорить и жестикуляция выдавали в ней бойкую женщину. Теперь Михаил рассмотрел ее лучше. Сорок или слегка за сорок, определил он. Лицо могло быть привлекательным, если бы не тяжелый подбородок и жесткий взгляд.

– Мне нужны заверенные копии всех договоров с колхозом “Родина” и других документов: платежных поручений, актов, страховых полисов…

– За какой период?

– Всех, значит, за все время существования фирмы.

– Это будет не скоро…

– Когда?

– Через час-полтора…

– Вас это устроит? – спросил Грибов Михаила.

– Через час устроит, – ответил тот.

– Евгения Борисовна, постарайтесь через час. Вы сами назвали срок…

– Если Евгения Борисовна сказала, значит будет. Вы ее знаете… – ответила Костенко, назвав себя в третьем лице, и сделала вид, что сомнения в ее возможностях ее обидели.

– А мы успеем пообедать. Вы не возражаете? – обратился Грибов к Михаилу.

– Нет, конечно, – ответил Михаил.

– Отдам распоряжения и присоединюсь к вам, если вы оба не возражаете, – обратилась к мужчинам Евгения Борисовна.

– Не возражаем! С превеликим удовольствием! Окажите честь! – в один голос замельтешили мужчины.

– Ценный для фирмы кадр, – пояснил Грибов, когда за женщиной закрылась дверь. – Она до этого работала в областном Агропроме по снабжению. Знает почти всех руководителей хозяйств… И они ее знают.

– А почему вы уходите? Если, конечно, можно…

– Почему же? Можно… Не согласен с политикой фирмы…

– Догадываюсь!

– В самом деле?!

– Нормальная стратегия фирмы должна учитывать общую экономическую перспективу государства… Что это за страхование от инфляции, да еще под абсурдно большой процент?! Все мы знаем, что инфляция генерируется правительством. Завтра из-за политических соображений задержат повышение тарифов, пенсий и окладов, то есть остановят печатный станок и инфляция упадет в десять раз… Тогда через два-три месяца фирмы, рассчитывающие на инфляцию, начнут лопаться как мыльные пузыри…

– Прекрасно! Вы все понимаете правильно… А теперь представьте себе, что люди это знают и, тем не менее, принимают такое решение…

– Значит, их личным планам банкротство фирмы не угрожает…

– Правильно! А фантастический процент, который они обещают клиентам, позволит сорвать приличный куш… Верхушка также вложила свои деньги и деньги родственников. Они успеют их вытащить перед тем, как все рухнет… Потом, председатель владеет привилегированными акциями, далее, его контракт с правлением предусматривает выплату кроме оклада еще процента от прибыли в качестве премии…

– Опять будут обобраны тысячи клиентов…

– Миллионы! Только наша фирма, включая все филиалы, имеет около миллиона клиентов. Страховое дело будет дискредитировано в глазах населения. А ведь страхование является величайшим изобретением цивилизации. Чем лучше развито страхование в стране, тем выше социальная защита и стабильность общества…

– А вы не пытались поделиться своими мыслями с общественностью через прессу?

– Пока я работаю на фирме, этика мне не позволяет это сделать. Я пытался изменить политику нашей фирмы. Если бы мне удалось, тогда бы я мог выступить и в прессе… Очень осторожно, как бы с разъяснением стратегии фирмы, хотя и это очень рискованно… Выражаясь картежным жаргоном, на кон поставлены большие деньги, а где большие деньги, там человеческая жизнь не стоит копейки…

– Еще один нескромный вопрос: чем вы собираетесь заниматься?

– Открываю свою страховую фирму… Не удивляйтесь! Я влюблен в это дело. Моя кандидатская диссертация посвящена проблеме страхования при социализме. Была тогда такая теория, что социализму не нужно страхование. В действительности страхование это один из механизмов саморегулирования в обществе, оно увеличивает запас прочности и делает личность более свободной, более защищенной, менее зависимой от государства. Для этого случая созданы красивые математические модели… Страхование также хороший объект для кибернетики… Но это другой разговор… Так вот, советским чиновникам в тоталитарном государстве такая независимость была не нужна. Поэтому Госстрах влачил жалкое существование по сравнению с системой страхования любой развитой страны…

– Но как сохранить страховой фонд в условиях инфляции и падения производства?

– Михаил Егорович, вы мне определенно нравитесь! Бросьте своих уголовников и займитесь наукой. Я ведь еще преподаю в университете и не расстался с мечтой о докторской диссертации… Мне нужны толковые помощники. Через год-два работы ассистентом на кафедре поступите в аспирантуру… А как у вас с математикой?

– Учителя прочили мехмат…

– Как раз то, что нужно!

– А почему вы не посвятите себя науке целиком?

– По той же самой причине! Не хочу зависеть от университетских чиновников… И еще, парадокс, но здесь у меня не меньше времени для занятий наукой, чем на кафедре, где нужна большая учебная нагрузка, чтобы заработать на жизнь… Кстати, фирма покупает литературы по страхованию и смежным вопросам гораздо больше, чем университетская библиотека, чей нищенский бюджет нужно разделить на тысячу научных направлений…

– Вы так и не ответили, как собираетесь сохранить страховой фонд. Или это коммерческая тайна?

– Никакой тайны! Уверен, что вы это тоже знаете. Правда ведь?!

– Нужно подумать? … Во-первых, страховые фонды держать в надежных банках на депозитных счетах, чтобы процент перекрывал инфляцию. Во-вторых, нужно выбрать те виды страхования, где естественно короткий срок действия страхового полиса… Перевозка грузов, пассажиров, … краткосрочные кредиты…

– Прекрасно! Еще раз говорю, приходите ко мне работать…, – с улыбкой, но вполне серьезно предложил Грибов.

– Предлагаете взятку следователю! – пошутила Евгения Борисовна, влетая в комнату. – Однако оставайтесь с нами, мы в состоянии заплатить больше.

Это уже была не шутка, а откровенный, можно сказать даже грубый намек.

– Так вы едете обедать? Если не возражаете, сегодня везу я… – и она пошла к выходу, а мужчины за ней.

Возле автомобиля Евгении Борисовны, большого японского джипа (“Потянет на тридцать тысяч долларов” – отметил Михаил), их ожидала еще одна пара: Ротастик и приятный мужчина лет сорока, тоже одетый с заграничным лоском. Картину портила спортивная шапочка натянутая на уши и варежки на руках.

“Странный тип, в конце марта – в варежках”, – подумал Михаил и вдруг тот заговорил на английском языке. Михаил читал на английском кое-как, а устную речь вообще воспринимал плохо. Ротастик что-то отвечала. Грибов тоже вставил короткую фразу. Из всего Михаил только понял несколько раз произнесенное слово “бетсдей” – день рождения. Они его праздновали или собирались праздновать… Грибов, иностранец и Ротастик сели на заднее сидение, Михаил ехал рядом с Евгенией Борисовной, которая вела машину и вела очень лихо. Уж об этом Михаил мог судить вполне профессионально.

Они ехали недолго и остановились в знакомом месте. Михаил учился в этом городе пять лет и хорошо знал эту столовку с хлебным названием “Колос”.

Но как все изменилось! Цоколь дома облицован черным мрамором, серые мраморные ступеньки и черная с бронзовыми украшениями дверь. Внутреннее устройство заведения изменилось еще больше. Кухня от зала отделялась теперь легкой стеклянной перегородкой. За стеклом двигались повара в ослепительно белых халатах и колпаках. Дубовые резные кресла и массивные столы на восемь персон, покрытые белоснежными скатертями, белый с никелем пластик колонн и стен…

“Какая все-таки мощная вещь – частная инициатива, – подумал Михаил. – Если ее запрячь в прочную узду закона и нравственности, может вывезти страну из нищеты за пять-шесть лет… Они даже не изменили название, оставили “Колос”, который знает весь город”.

Посетителей было много, но им как постоянным клиентам держали свободный стол.

Михаил заказывал как гость после Ротастика. Он остановил свой выбор на бульоне и отварной говядине с рисом. Остальные заказали свиные отбивные с картофельным пюре.

Девушка-официант удалилась. Посетители возобновили разговор. Американец Тимоти Якобсон, их успели представить друг другу, сидел напротив и теперь Михаил смог определить причину его странной манеры одеваться. Уши его были распухшие, с вишневым оттенком, – еще не отошли полностью после обморожения, а кожа рук была обветрена до трещин. “Цыпки” – знакомая с детства вещь. Грибов по поводу рук Тимоти пошутил, что тот стал жертвой американской чистоплотности – слишком часто мыл руки с мылом и ходил без перчаток при нашей морозной и ветреной зиме, пока Лена, так звали Ротастика, не связала ему варежки.

Когда подали отбивные, за столом прозвучала, очевидно, старая шутка, которую повторили для Михаила, что отбивные маловаты и не могут соперничать с ушами Тимоти. Тимоти хохотал громче всех, демонстрируя безукоризненные зубы. Ему переводила Ротастик прямо в пухлое ухо – еще немного и поцелует…

Перед кофе беседующие разделились на две группы. Тимоти и Ротастик перешли на тихую интимную беседу и забыли об остальных. Евгения Борисовна устроила форменный допрос Михаилу – не зря же она организовала этот совместный обед…

– Вы, я вижу по обручальному кольцу, женаты?!

– Да, уже больше года…

– Чем жена занимается?

– Сидит с дочкой дома…

– Кто она по профессии?

– Без года экономист.

– Как это?

– За год до окончания взяла академотпуск…

– Как можно жить на зарплату начинающего следователя в наше время?!

– Не забывайте, что мы живем в селе, у нас тридцать соток земли, сад, теплица…

– Рабский труд!

– Труд на себя не может быть рабским.

– Можно заработать больше другим способом. Нам нужно развивать агентскую сеть в селах… Пусть идет к нам страховым агентом. Режим работы свободный, оплата сдельная… За три часа и не каждый день она заработает больше, чем муж за свои ежедневные десять часов…

– Чтобы заработать у вас много, нужно обмануть многих людей. Не забывайте, деревня – не город, у нас все знают друг друга. Потом многие годы нужно будет смотреть в глаза обкраденным с твоей помощью людям…

– Смотрите на вещи проще. Мне их не жалко. Они хотят много заработать, так пусть думают, что делают… К нам идут не те, у которых нет на кусок хлеба. Несут не последнее… Кто раньше вступает в игру, тот успеет заработать… Будут и такие в селе. На них и нужно ссылаться…

– Это близорукая политика. В социальном обвале, который сейчас происходит, многие карабкаются по головам, чтобы оказаться наверху… Как всегда при любой панике страдают, прежде всего, старики и дети…

– Ну, наши дети, слава Богу, от этого застрахованы…

– Не думаю! Нравственный распад бумерангом ударит и по ним. Не защитят ни собаки, ни личная охрана…

– Один мой знакомый, – включился в разговор Грибов, – собирался купить “Вольво”, но в самый последний момент передумал и купил “Москвич”. Случай подсказал – его соседу изувечили “Рено”, да и ГАИ охотится за иномарками особенно рьяно…

– Это мелочи быта – отпарировала Евгения Борисовна.

– А вы не боитесь новых большевистских комиссаров, новой экспроприации?

– Волков бояться – в лес не ходить!

– Я все понял, вы – сторонник естественного отбора и в человеческом обществе…

– Не думайте, что вы задели за живое или обдели. Да, я считаю, что слабаки должны уйти… Хоть в мир иной. Как поется, пусть неудачник плачет…

Девушка с кофе своим появлением прервала дискуссию как раз вовремя.

– Счет, пожалуйста! Сегодня плачу я! – провозгласила Евгения Борисовна.

– Это невозможно! Мне отдельный счет! – вмешался Михаил.

– Евгения Борисовна! Разве сегодня ваш день рождения?! Насколько я помню, он в июле… Подождите еще немного… – рассмеялся Грибов.

Американец и Ротастик переглядывались, ничего не понимая, но на всякий случай тоже улыбались.

Евгения Борисовна выполнила свое обещание и после обеда Михаил получил подборку документов.

Нужно было сделать копии, и Ротастик проводила Михаила в отдел информации. Небольшая комната на пять или шесть рабочих столов была заставлена ксероксами, компьютерами, факсами… Девушка-оператор принялась за копирование, а Михаил от нечего делать стал наблюдать за тихо стрекочущим аппаратом на столе. Это был факс, из которого выходила непрерывная бумажная лента. Длинный ее язык сползал вниз, лизал паркетный пол и сворачивался опять в рыхлый рулон. Невольно он стал читать вытекающий строка за строкой текст…

Это были проекты постановлений Кабинета Министров. Странно! Какое имеет отношение страховая фирма к канцелярии Кабинета Министров? Нужно будет спросить у Грибова…

Грибов охотно разъяснил: чиновники из канцелярии Президента, Кабинета Министров и других правительственных контор торгуют информацией, которая может пригодиться бизнесменам, чтобы заработать или избежать потерь в условиях непредсказуемого законотворчества. Фирма “ДиП” непрерывно получает данные через киевскую фирму-посредника.

– А что здесь делает американец? – в конце разговора спросил Михаил то, что хотел спросить еще во время обеда.

– Учит нас страховому делу.

– По собственной инициативе или как?

– Один из международных фондов финансирует исследования по страхованию и развитие его в странах Восточной Европы.

– Он ученый?

– Нет. Он бизнесмен. Владеет небольшой страховой фирмой в Атланте. Познакомился в Нью-Йорке на каком-то семинаре по страхованию с нашим председателем правления. Фонд выделил деньги и направил его на полгода к нам…

– Ну и как результат? Научил он вас работать?

– Легче марсианина научить плавать в воде, которую тот никогда не видел… Полная несовместимость законодательной системы у них и у нас… Что у них можно, у нас нельзя, и наоборот… Он через месяц уезжает. По его словам, он в ужасе от трех вещей: уборных, жирной пищи и законодательства…

– И какие он при этом сделал выводы?

– Что наше государство не готово еще для восприятия западных технологий и западных инвестиций: технологии будут дискредитированы, а инвестиции проедены и разворованы…

– Он не дурак, этот американец!

– Он из бедной семьи, вырос без отца и пробивался сам. До сих пор не женат… Он вообще не понимает, как мы, по его словам, очень хорошие и умные люди, можем так плохо жить!

– У моей бабушки есть любимая поговорка: “Ох, Иван, почему ты такой глупый? Потому, что бедный! А почему бедный? Да потому, что глупый!”. Он явно преувеличивает наш ум…

– Да, разорвать этот круг не просто…

На прощание Грибов посоветовал Михаилу проверить не только расчетный счет, но и депозитные счета колхоза в банках. А в тех банках, где будут счета колхоза, просмотреть список фирм, которые получали крупные кредиты, и установить, нет ли от этих фирм выхода на руководство колхоза. Он объяснил Михаилу, как действует один из механизмов неподсудного воровства государственных средств с использованием депозитов и кредитов.

Михаил поспешил на автовокзал. Он хотел заночевать в знакомой гостинице ГорУВД и получить информацию о Музыченко в отделе Тризны утром в начале рабочего дня, когда Вячеслава Тризну и его сотрудников легче застать.

Круглое лицо Вячеслава Тризны распахнулось приветливой улыбкой, когда он утром пожимал руку Михаила. Еще не было девяти, но сотрудники отдела уже толпились в кабинете.

– Твой подопечный, если не Джек Потрошитель, то Казанова точно, – такими словами под смех сотрудников вместо приветствия встретил Михаила Тризна. – Поговорим сначала, а потом посмотришь материалы?

– Нет. Лучше наоборот…

– Фоменко, доложи Мише результаты, только не здесь… А я проведу оперативку…

Фоменко доложил коротко: в картотеках не значится, в обществе наркоманов и картежников не заметили, а вот в обществе девицы… Он протянул Михаилу с десяток снимков. Музыченко, высокий стройный и довольно фотогеничный парень, перед кинотеатром с девушкой, вот он ее целует на автобусной остановке, вот они млеют почти рот в рот в салоне автобуса, вот девица крупным планом одна… Длинные тонкие слегка кривоватые ноги, простое лицо, но агрессивный макияж. Одета дорого, но как-то стандартно: кожаная куртка, лосины, сапоги до колен. Заурядная девушка, рядом с Марией внешне просто посредственность.

– Личность установили?

– Лидия Щербак, тоже студентка факультета иностранных языков, только на два курса моложе.

– Фамилия знакомая…

– Да, племянница мэра города. Живет в общежитии в отдельной комнате. Родители ее живут в областном центре. Папа начальник отдела облисполкома. Поэтому просьба, с фотографиями обращаться осторожно…

– Понятно! Что еще?

– Один раз он был у нее в комнате, сразу после занятий, потом поехал к Корецкой. С Корецкой в городе его не видели.

Михаил отыскал Музыченко через деканат и вызвал на беседу прямо во время занятий. Вблизи он оказался не таким привлекательным, как на фотографиях. Ростом ниже, чем ожидалось, редкие зубы, на щеках и лбу неровная угреватая кожа. Нет, он был в целом симпатичным парнем и прыщи его не особенно портили: красивый нос, серые глаза и хорошо вылепленные губы доминировали на лице. Он сидел в тонком красном свитере под горло, откинувшись на спинку лавки. Черную кожаную куртку и сумку он небрежно бросил на стол.

Музыченко был несколько растерян в начале разговора, после того как узнал, кем является Михаил и зачем он его вытащил из аудитории. Потом успокоился и обрел уверенность.

– Когда вы возвратились из хутора в город 29 февраля, в субботу?

– Не помню!

– Вы должны вспомнить… Вам потребуется алиби на время, когда была убита бабушка Марии.

– Спросите Марию!

– Ответ Марии нам известен, очередь за вами…

– А если я не буду отвечать?

– Я вернусь с ордером на задержание и семьдесят два часа мы будем говорить в КПЗ…

– У вас нет оснований!

– У нас их достаточно, чтобы прокурор подписал ордер на арест, а потом посмотрим…

Михаил сделал паузу, чтобы Музыченко проникся ситуацией, в которой мог оказаться.

– Я скажу, только это будет мужской разговор, между нами.

– Ничего обещать не могу…

– Но это касается третьего лица, которое вообще ни при чем.

– Этого лица? – Михаил показал фотографию, где Лидия была одна. Остальные фотографии он решил не показывать, если не возникнет в том необходимость.

– Да? – Музыченко слегка порозовел и, на удивление, его уверенность в себе возросла. Наверное, разрешилась дилемма: сказать или не сказать.

– Так когда вы вернулись в город?

– В полчетвертого.

– Это точно?

– Я слежу за временем!

“Тоже мне Труфальдино!” – подумал со злостью Михаил. Злость это лишнее в данном случае.

– Когда вы приехали на квартиру к Марии?

– Около семи?

– Где были три с половиной часа?

– У Лидии в общежитии…

– Мы проверим…

– Не нужно! Она подтвердит, у нас с ней все серьезно.

– А с Марией?

Музыченко растянул губы в циничной улыбке, возможно, она показалась такой Михаилу.

– Видите ли, мне нужен регулярный секс из—за…, – он потрогал прыщики на щеке. – Врач рекомендовал…

– А он не рекомендовал обыкновенное переливание крови?

– Ха! Так за это сейчас нужно платить! А так полезное с приятным…, – почти похабная улыбка не сходила с его лица.

– Вас не смущает, что вы используете другого человека как что-то вроде косметического средства?

– Ха! Так ей тоже нравится процесс…

– Возможно, она рассчитывает на большее, например, что вы женитесь на ней.

– Что я идиот, чтобы похоронить себя на хуторе с этой деревенской курочкой?!

– Ваш уход ее травмирует…

– Это будет через полгода. Еще есть время. Я проведу такую психологическую подготовку, что она будет просто рада и счастлива…

– Вы просто упиваетесь своим цинизмом! – не выдержал Михаил, – А если Мария узнает содержание этого разговора?

– Что-нибудь придумаю, она поверит… А что ты так за нее волнуешься? Понравилась?! Можешь трахнуть, я не возражаю… Она не откажет, если взять за ягодицы… Ха-ха-ха!

Михаил едва сдерживался, чтобы не стукнуть его и не вырубить на часок.

– Жаль, что процессуальный кодекс запрещает мне превратить твой нос в свиное рыло. Я бы это сделал одним ударом! – Михаил не сдержался и ребрами ладоней ударил Музыченко по плечевым нервным узлам у основания обоих рук. Михаил знал, что минут десять тот не будет владеть руками. Он оставил Музыченко с перекошенным от страха и боли лицом, одного в пустой аудитории.

В коридоре Михаил достал из папки диктофон, отыскал и тут же стер свою последнюю фразу. Потом после записи следующей беседы, это сделать гораздо труднее…

Сатарова он отыскал в магазине автозапчастей, которым тот владел. Михаил не надеялся услышать что-нибудь интересное.

– Расскажите о вашем конфликте с Алевтиной Петровной Корецкой, вашей бывшей соседкой на хуторе.

– Какой там конфликт! Просто недоразумение… Мы приехали из Баку. Жена у меня здешняя…

– Почему уехали из Баку?

Сатаров замялся:

– Ну, сами понимаете! Возникли проблемы из-за смешанного брака…

– Понятно!

– Вам все тонкости понять трудно… Нам ничего не угрожало, но кое-что меня обижало…

– Продолжайте!

– Купил я дом и участок на хуторе из-за братьев. В Баку картошка дорогая. Мы ее с женой сажаем, потом пропалываем, ну и так далее… А осенью братья ее выкапывают и везут в Баку. Разве это запрещено?

– Нет. Так в чем недоразумение?

– В первый год я не предупредил соседку, что приедут братья. Она устроила скандал и прогнала их с участка. Пришлось мне ехать и все улаживать… извиняться. Проявила бдительность, так сказать… Благодарить нужно… Правда, братья сильно расстроились, а потом, когда поняли, смеялись… Они плохо понимают по-русски… Это я выучил, когда учился в Москве, где и познакомился с будущей женой…

– Спасибо! Извините за беспокойство!

– Какое беспокойство?! Такая трагедия… Нужно найти виновника!

По дороге домой Михаил загрустил. Похоже, он не успеет закончить дело Корецкой в срок и Сафонов на нем отыграется. Будет повод. Однако не это беспокоило Михаила. Его беспокоило отсутствие идей, тупик. Фактически все варианты отпали. Он отказывался признавать “немецкий” вариант реальным. Поиски бывшей жены Гавриленко также не проходили в категорию важных, тем более, решающих следственных действий. Были бы стоящие идеи, он раскрыл бы это преступление рано или поздно… Пусть даже на неделю позже установленного срока. Скорее всего, что-то он просмотрел. Может быть, не нужно торопиться вычеркивать Музыченко из списка. Поговорить с этой девушкой Лидой, рассказать ей о Марии. Возможно, в таком случае она не станет прикрывать “двоеженца”. Нужно еще раз прослушать записи бесед, нужно еще раз съездить на хутор, наконец, нужно как следует напрячь “серое вещество” и доказать себе и другим, что оно у него не такое уж серое.

Главный бухгалтер, Иван Степанович Полищук, пережил всех председателей колхоза с начала пятидесятых годов, когда был назначен та эту должность. Маленький, круглолицый аккуратный старичок, с седой густой шевелюрой, всегда гладко выбрит и при галстуке – таким его помнил Михаил с раннего детства. Казалось, время над ним бессильно и больше ничего поделать не может. Ему было около семидесяти, но он был бодр, работоспособности его можно было позавидовать. Рабочий день он начинал в семь утра и заканчивал поздно вечером. Правда, последние десять или пятнадцать лет в середине дня он делал большой перерыв на три часа и спал днем. Зная его распорядок, Михаил зашел в контору колхоза после шести вечера, как только возвратился из города.

– Чем обязаны прокуратуре? – после взаимных приветствий спросил Иван Степанович, глядя поверх очков на Михаила.

– Вопрос старый, вы его знаете. Проверяю жалобу…

– Мы вам показали все! Какие могут тут быть еще вопросы?!

– Вы мне не показали депозитные счета.

– Зачем они вам?

– Правление утверждает, что нет денег, чтобы рассчитаться с людьми, а вы, оказывается, деньги отдали банку под процент…

– Там кредиты под новый урожай. Семена, удобрение, горючее за что будем покупать, если сейчас проедим…

– Я бы мог вам сказать за что, но, думаю, вы и без прокуратуры это хорошо знаете… Впрочем, прочитаете в моем ответе на жалобу.

– Почитаем, почитаем… Так что вы хотите посмотреть?

– Начнем с главной книги и последнего годового отчета. Да! Не помешает посмотреть также пояснительную записку к годовому отчету…

– Ладно! Покажу все, что вы хотите. Но чего вы добиваетесь?

– Мне нужна объективная картина хозяйственной деятельности председателя и правления.

– Можете не сомневаться, все по закону. Мы работаем без нарушений…

– Почти не сомневаюсь. Зачем вам нарушать законы, если вы прекрасно знаете, как их обойти…

– Разрешено то, что не запрещено! Этот лозунг объявлен партией еще до ее разгона и вытеснил прежний про пролетариев… Так ведь?!

– Принцип хороший, но он не оправдывает растаскивание общественной собственности…

– Чего вы добьетесь?! Вы еще очень молоды и не знаете жизнь… Вам присущ, как его, юношеский экстремизм…

– Максимализм…, – поправил Михаил.

– Я не оговорился, именно экстремизм… Максимализм было правильно для моего поколения… Допустим, вы добьетесь смены председателя и правления. Вы думаете, что-то изменится к лучшему?! Ничего подобного! Я вам расскажу сейчас одну восточную притчу. Кстати, Востоку нужно доверять в смысле мудрости. Правы китайцы! Когда мы здесь еще не спустились с деревьев, у них уже была высочайшая цивилизация, – в то время как Иван Степанович говорил все это, он ходил по своему кабинету и доставал из шкафов папки с документами. – Так вот, европейский моряк попал на восточный базар, где увидел полуголого нищего, лицо и все тело которого было покрыто мухами и другими кровососами. Он пожалел нищего и своей шляпой прогнал насекомых. “Зачем вы это сделали! – возмутился нищий. – Через минуту вы уйдете, и на меня сядут другие, еще голодные, и начнут жалить еще сильнее”. Вы поняли мораль?!

– Эту байку в разных вариантах я слышал много раз на митингах и предвыборных собраниях. Ее смысл – убедить людей отказаться от смены обанкротившихся руководителей. Все это чистая литература, игра ума… Аналогия не является доказательством. Да и какая здесь аналогия?! Мухи и комары не думают о родственниках, не имеют счетов в банках и не видят разницы между “Жигулями” и “Мерседесом”…

– Пройдет время, и вы убедитесь, что я прав!

– Согласен, возможны изменения и в худшую сторону, но отказываться от перемен, значит вообще не иметь шансов что-либо улучшить…

Михаил углубился в документы и больше не отвечал на сентенции главбуха, хотя это выглядело не совсем вежливо с его стороны.

Основной депозитный вклад был размещен почему-то не в районном отделении Агробанка, а в городе, коммерческом банке “Гарант”.

Михаила принял заместитель управляющего, парень комсомольского возраста и весьма респектабельного вида. Обстановка и внешний вид персонала банка напомнили недавнее посещение страховой фирмы. Только здесь было больше женщин. Точнее сказать, совсем мало мужчин.

– Мы не можем дать список, который вы просите – это коммерческая тайна…

– Я представитель прокуратуры, а не конкурирующей фирмы!

– Как сказать! Откуда мне знать, как вы используете полученную информацию….

– Допускаю, что следователь прокуратуры может подрабатывать наводчиком у рэкетиров. Но это не отменяет необходимость с вашей стороны выполнить предписание прокурора…

– Что вас интересует? Мы посмотрим и скажем вам…

– Во-первых, у нас тоже есть своя коммерческая тайна, называется тайна следствия. Во-вторых, мне нужны заверенные выписки с подписями и печатями…

– Тогда подождите в приемной… – заместитель вышел следом за Михаилом и запер дверь своего кабинета на ключ.

Через четверть часа, которые Михаил провел рассеяно созерцая экран японского цветного телевизора – секретарша смотрела очередную серию бразильского сериала, появился заместитель с компьютерной распечаткой в руках.

– Как я могу убедиться, что здесь все?! Мне нужен еще баланс за вчерашний операционный день!

Заместитель заметно расстроился и ушел опять. На этот раз ждать пришлось около получаса. Он принес новые распечатки.

Михаил быстро нашел, что искал. Оказалось, что сын Симоненко был одним из крупных заемщиков банка, то есть фактически распоряжался колхозными деньгами для своего бизнеса. Кредиты получали и фирмы-посредники, через которые шли все необходимые колхозу ресурсы и продукция колхоза, остающаяся для свободной реализации после выполнения госпоставок…

Михаил попросил оформить официальные выписки.

Теперь он обладал материалами, чтобы описать основные приводные колеса, трубы, насосы и прочую “гидромеханику” по откачке средств колхоза в карманы Симоненко и его клики. Трубы и трубки разного диаметра вели также в кабинеты районной администрации, естественно не прямо, а через фирмы и фирмочки, плотно облепившие колхоз “Родина” и не только его… Жаль, мало времени, а то он чувствовал себя способным на основании собранных документов с точностью плюс-минус десять процентов высчитать суммы, на которые “нагревали” колхоз каждый год, каждый месяц и даже каждый день, точнее, на каждой сделке, на каждой хозяйственной операции… Придется ограничиться тремя-четырьмя “классическими” примерами. Остаток дня и вечер он и посвятил составлению справки по жалобе односельчан.

– Опять поздно и опять пятница! Это значит, что в субботу ты поедешь на хутор?! – такими словами встретила Анастасия Михаила.

– Поехал бы, да незачем… Нет идей! Тупик!

– Ладно! Забудь про работу, сбрось все в свой “подвал” и вспомни про нас. Ниночка сегодня пыталась встать в кроватке сама! А когда поставишь, уже стоит!

– Не торопи события, пусть окрепнет… А насчет “подвала”… Я бы рад, да не получается последнее время. Мне нужно еще раз все проанализировать, – неторопливо отвечал Михаил, переодеваясь в домашнее.

– Поделись со мной…

– Тебе не скучно все это, мой дорогой доктор Ватсон?!

– Ни капельки, мой любимый Шерлок Холмс!

В воскресенье утром Михаила посетила делегация односельчан по поводу их жалобы.

– Ну, как, Миша, есть матерьял, чтобы посадить этого ворюгу, да с конфискацией? – сразу взял быка за рога дядька Павел, колхозный шофер.

– Должен вас разочаровать! Нет ни одной зацепки, ворует строго по закону…

– Вор «в законе»!

– Да! Можно так сказать. Нет не только нарушений уголовного законодательства, но даже соблюден Устав колхоза. Все его сделки в необходимых случаях имеют заключение экономической службы и утверждены правлением. Другое дело, что на каждой операции колхоз теряет треть своей чистой прибыли…

– И сколько же это получается?

– Подробности прочитаете в моем заключении. Могу сказать только, что это гораздо больше, чем долги колхоза по зарплате… Больше сказать не могу, пока Сафонов не подпишет официальный ответ.

– Что же нам делать? Где найти на него управу?

– Вы можете сменить председателя и правление… Юридическую консультацию вам обещаю, но только никакой самодеятельности! Его адвокаты раздуют любой ваш промах… И читайте Устав колхоза, пора вам знать ваши права!

– Постараемся! Обещаем… Другого пути, получается, нет…, – заговорили все сразу.

За обедом Михаил рассказал Анастасии о делегации.

– Ты думаешь, это реально, сменить все руководство колхоза?!

– Еще год или два назад я бы сказал, нереально! Но времена постепенно меняются…

– У меня почему-то плохие предчувствия на этот счет. Не советую тебе влезать в это дело… Это будет за счет твоего личного времени, значит за счет нас с Ниночкой.

– Запрещенный прием! Ты считаешь, что я уделяю вам мало внимания?!

– Я этого не говорила! Но хочется больше…

– Может быть, мне этого хочется больше, чем тебе! – Михаил почувствовал прилив раздражения. – Давай помолчим…

Он уставился в телевизор. Как раз началась молодежная программа. Телерепортер с микрофоном приставала к молодым прохожим на улице областного центра с дурацкими вопросами. Раздражало то, что вопросы были очень многословными, скорее выступлениями самой репортерши. Даже здесь дома в спокойной обстановке тирады, сыплющиеся скороговоркой, трудно было понять и запомнить. Смущенный прохожий успевал сказать два-три слова, после чего репортерша опять перебивала его своим комментарием-вопросом.

В памяти Михаила не осталось бы никакого следа от передачи, кроме досады, если бы не комичный эпизод в конце. Смешно было и то, что авторы передачи не заметили этого комизма, а фрагмент украсил бы выступление самого Задорнова.

Репортерша остановила двух девушек, одетых как близняшки в одинаковые огромные лисьи капоры, короткие, выше колен, искусственные шубки под леопарда. Ноги в черных лосинах, торчали из шубок, а на ногах еще невысокие сапоги с опушкой. Одна – большого роста толстушка, другая – форменный заморыш на голову ниже.

Как только репортерша узнала, что им по пятнадцать лет и учатся в ПТУ, она выстрелила длинным потоком, где были перемешаны проблемы профессионального образования, эротического воспитания, молодежного телевидения, свободного времени, общежитейского быта и еще, кажется, спорта. Девицы ошалели перед телекамерой, да еще под градом непонятных вопросов. Они таращились то в камеру, то друг на друга и непрерывно повторяли почти в голос при малейшей паузе репортерши: “Мало еротыкы, мало еротыкы…”. Они так и говорили, с сильным украинским акцентом. Видно деревенские девочки. Наконец репортерша от них отстала, а оператор почему-то долго сопровождал их уход вдаль по улице: две нелепые фигурки, напоминающие сначала рыжих стриженых пуделей: из мехового треугольника торчат ноги с опушкой, – потом издалека, двух серых крыс…

Началась другая передача, а в ушах Михаила звучало: “Мало еротыкы, мало еротыкы…”. Вспомнилось, что на хуторе как раз в эротических вопросах полный дисбаланс. Так может быть здесь и есть корень преступления… Алевтина кому-то сильно мешала. Список кандидатов получался большой: Антон Бубырь, которого он почему-то не брал в расчет, Евгения Цурко, Екатерина Сирко, Петр Кореньков, Гавриленко, Владимир Гонтарь… Сокаля Михаил исключил без всяких колебаний – женщины у того были на десятом месте после выпить и закусить…

Могла Алевтина, например, застукать Антона с какой-нибудь такой, что огласка была для него была смерти подобна?! Допустим, с Евгенией. Наука наукой, а природа требует свое! Может быть, в список включить и Бубыря-старшего? Этот тоже мог подгулять и бояться огласки. Алиби у него нет. А “донжуанистый” Музыченко, чем не вариант?! Мог завернуть в дом к той же Евгении, на хуторе его знали – бывал там не один раз и познакомился…

Вечером Михаил поднялся в библиотеку с намерением еще раз прослушать записи и начертить прямо на плане хутора схему перемещения Алевтины с расчетом времени.

Первый вопрос, который почему-то у него возник: откуда начинать, с первого момента или последнего? Но это было методически неверно. Нужно начинать с точки, которая наиболее достоверно определена во времени и пространстве.

Такая точка определена в показаниях дачника: место – калитка двора Алевтины, время – четырнадцать часов плюс-минус пять минут. Михаил нанес отметку на план хутора и задумался… Где следующая? Двор Бубырей или дом Гавриленко?

Если двор Бубырей, то не могла она потратить полчаса на тридцать метров. Если дом Гавриленко, то к чему прилепить сетования Алевтины на плохую погоду и необходимость идти к Виктору?! Или это домысел жены Бубыря, или Алевтина пошла к Гавриленко второй раз, решившись ради любимой внучки заплатить за молоко по требуемой Гавриленко цене?

Почему приврала жена Бубыря?! Почему Гавриленко скрыл второе посещение Алевтины?! Михаил прослушал еще раз запись беседы с Гавриленко…

Ничего Гавриленко не скрывал! Такого вопроса не было, значит, и не было ответа. Нужно будет задать!

В понедельник, как только законченный еще в пятницу отчет по расследованию жалобы на Симоненко попал на стол Сафонову, Михаил с ведома начальника выехал на хутор. Сафонов его не остановил, значит, будет читать отчет без него. Обычно районный прокурор любил изучать пухлые документы в присутствии их авторов, чтобы не тратить время на письменные замечания и получать разъяснения сразу же. К чему бы это?!

Погода последнюю неделю была без дождей, и дорога на хутор стала проезжей, поэтому Михаил попросил Саню подкатить зеленый “газик” прямо к воротам Гавриленко. Перед выездом он звонил на работу Гавриленко и узнал, что тому заступать на дежурство только через сутки. Сворачивая с трассы на дорогу к хутору, они прочитали на столбе навеса, здесь жители хутора прятались от непогоды в ожидании попутных автобусов, любопытное объявление: “Продаются козы и козлята. Недорого. Хутор Дикий, спросить Виктора”.

Что бы означало, это “недорого”, так не характерное для Гавриленко? Обычная рекламная уловка для привлечения покупателей или что-то еще? Михаил сам удивлялся своей подозрительности. Еще бы! Пошел последний день обещанного срока, а результата нет…

Гавриленко долго не открывал дверь. Михаил видел его лицо в окне сразу, как только они подъехали, потом еще раз… Наконец, заскрипел засов и с громким рипом открылась дверь. Гавриленко вышел во двор. Он был одет в плащ, на голове фуражка. Едва кивнул на приветствие Михаила и вопросительно замер, пряча глаза.

– Вы мне не сказали, что Алевтина Петровна приходила второй раз.

– Ну?!

– Расскажите все подробно!

– Незачем!

– Я следователь прокуратуры, а не любопытная соседка. Если спрашиваю, значит есть причина!

Гавриленко не ответил, только повел плечами. Лицо его было необычно бледным.

Михаила насторожило и разозлило это упрямство и он задал следующий вопрос:

– Где живет сейчас ваша бывшая жена?

– Вспомнила бабка, как девкой была! Зачем?

– Нам нужно знать из-за чего вы развелись с женой.

– Чего вы хотите?! Чего вы тяните?! Ну, я ее убил…

– Кого? – от неожиданности спросил Михаил

– Кого, кого… Даже смешно!

– Алевтину?! Но за что?!

– Редкая была зануда!

Михаил, наконец, пришел в себя:

– Мы приехали за вами, садитесь в машину!

– А как же хозяйство… дом.

– Заедем к вашему брату, родственники присмотрят…

– Можно запереть дом? – почему-то робко спросил Гавриленко.

– Нужно! – ответил Михаил и, чтобы не было эксцессов, сделал это сам, а ключ вручил Гавриленко.

По дороге к брату Гавриленко сидел, локти на коленях и сжав голову руками, и не то пел, не то молился тихим невнятным речитативом, слегка раскачиваясь из стороны в сторону.

В дом брату они отпустили его самого.

– Не сбежит? – заволновался Саня.

– Если не сбежал до сих пор, то не сбежит…

– Или себе, чего сделает?!

– Ответ смотри выше, – попытался шутить Михаил.

На всякий случай он вышел из машины и приблизился к калитке.

Он не исключал вариант, что убийцей мог оказаться Гавриленко, но всегда эту версию ставил чуть ли не на последнее место из-за неясных мотивов. Трахает своих коз? Так он понял, что весь хутор давно об этом знает. Неужели Алевтина его случайно застукала? Как это произошло? Почему такая реакция?!

Гавриленко вышел из дома и направился к машине. Смятое белое полотно лица его брата в окне почему-то неприятно поразило Михаила. Похоже на лицо смерти…

Михаил сразу доложил Сафонову о задержании Гавриленко и в его присутствии прямо в его кабинете провел первый допрос. Гавриленко сознался в том, как это произошло, но упорно отказывался разъяснить мотивы.

Он отказал Алевтине продать молоко второй раз, та его оскорбила и ушла. Им овладел сильный приступ гнева, выскочил на улицу, в чем был дома, схватил палку, которой подпирал калитку, догнал и ударил по голове. Она была глуховата и даже не обернулась… Сколько раз ударил? Не считал, несколько раз…

Когда Гавриленко подписал протокол допроса, он настоял, чтобы было еще его заявление о добровольном признании, и его отправили в следственный изолятор, Сафонов спросил Михаила:

– Удивлен, что вы не возражали против заявления. Это как бы обесценивает ваши лавры.

– Нужно только мечтать, чтобы все преступники по делам, которыми мне придется заниматься, писали такие заявления…

– Есть тут и оборотная сторона медали: возможность сговора следователя с подследственным, ведь такое заявление обычно смягчает наказание…

ѕ До его признания, не боюсь в этом сознаться, я имел весьма смутные подозрения на его счет… До сих пор мне не ясны мотивы, и вы были свидетелем, что он упорно не хочет об этом говорить…

– Не так уж это важно, преступление раскрыто… Однако я хочу вернуться к тому с чего начал. Вас могут обвинить, что заявление о добровольном признании вы разрешили не бескорыстно…

– А-а-а, вот вы о чем?! На юридическом языке это называется даже не версия, а домысел. Сплетен я не боюсь!

– Я должен заботиться о репутации прокуратуры!

– Вы располагаете фактами или эта идея у вас возникла только сейчас, чтобы надеть на меня узду, – не выдержал Михаил.

– Фактов у меня еще нет, но могут появиться…

– Когда появятся, я к вашим услугам!

– Ну, ваше желание или нежелание в таком случае значения иметь не будет!

– Я могу быть свободным? – только и осталось спросить Михаилу. – Завтра я хотел бы провести следственный эксперимент, мне нужно подготовиться…

– Работайте, работайте… – Сафонов сделал вид, что углубился в бумаги.

Михаил вернулся к себе в комнату взбешенным: “Подлый шантаж! Зачем? Неужели из-за материалов на Симоненко. Суд ведь ему не грозит! Столько захапать и еще мало! Скорее всего, здесь дело принципа. Какой-то безродный Гречка вмешивается в их дела, пытается влиять на их судьбу…”.

Щуры отказались быть свидетелями при следственном эксперименте. Бубырь-старший и Марьяна Прохорова согласились только после уговоров. Их нежелание присутствовать, когда убийца будет воспроизводить сцены преступления, было естественным.

Однако зрителей набралось порядочно и Михаилу с помощью двух милиционеров пришлось держать их подальше. Оператор с кинокамерой был приглашен из города. Один из сотрудников милиции изображал пострадавшую.

Сцена ссоры в доме ничего нового не дала, чувствовалась какая-то натяжка. Все повторялось, как в первый приход Алевтины. На улице, рядом с домом Щуров, после показа первого удара, Гавриленко вдруг неожиданно уставился в окна дома Щуров и кому-то пригрозил кулаком. Михаил проследил его взгляд и увидел как лицо Прасковьи отпрянуло от окна.

– Прасковья видела? – спросил Михаил у Гавриленко.

– Да!

Михаил попросил милиционера привести на место убийства Щуров. Старики пришли испуганные, готовые разрыдаться.

– Вы видели момент убийства? Почему молчали?!

– Он грозился нас убить!

– Вы поедете с нами.

Старики запричитали, шмыгая носами, растирая слезы по лицу. Они были очень жалкими, но Михаил испытывал только досаду. Их трусость стоила жизни соседке. Подними они шум, Гавриленко, наверное, остановился бы. Не говоря уже о том, что своевременная медицинская помощь позволила бы сохранить пострадавшей жизнь.

– Успокойтесь! Успокойтесь! Скоро вернетесь. Дадите показания и вернетесь

– А нас не засудят?

– Вот этого я не знаю, – проявил жестокость и свою неприязнь Михаил, хотя об осуждении за сокрытие свидетельских показаний не могло быть речи, если Гавриленко им действительно угрожал.

Позже Гавриленко подтвердил это странной фразой:

– Да грозился… Потом хотел убить, думал, донесут… Даже однажды ночью ходил вокруг дома, но видать Бог определил через меня смерть только Алевтине…

Михаил не выдержал:

– Божьей волей можно оправдать любое преступление. Вы сильно заблуждаетесь! Истинно верующий должен знать, что Бог не вмешивается в земные дела. Каждый волен выбирать между добром и злом, Богом и дьяволом свободно, иначе Божий суд потерял бы смысл…

Гавриленко опять начал свои невнятные причитания. Сообщения сотрудников следственного изолятора давали основания предположить, что Гавриленко пытается симулировать невменяемость из-за психического заболевания.

– Мы вас направим на психиатрическую экспертизу в любом случае, – не выдержал Михаил.

Но Гавриленко сделал вид, что не слышит.

– У меня есть предположение, что второй раз Алевтина Петровна вошла в ваш дом без вашего разрешения, неожиданно. Если бы вы в этом признались, это могло бы послужить серьезным смягчающим вину обстоятельством… – попытался соблазнить Михаил подследственного, не оставляя надежды раскрыть истинную картину разыгравшейся трагедии.

И на этот раз Гавриленко не отреагировал… Михаил уже подал запрос на розыск бывшей жены Гавриленко и ждал ответа, чтобы поехать и встретиться с ней.

Через день после следственного эксперимента, позвонила Мария:

– Мне сообщили, что бабушку убил Гавриленко. Где-то шестым чувством я подозревала, что это он…

– Почему сразу не поделились своими подозрениями?!

– Вы представляете, какая это ответственность! Я вам благодарна, что вы сняли с души огромный камень!

“Если она имеет в виду, что Музыченко не убийца, тогда правда, – подумал Михаил, – этот камень он снял, но есть другой, пусть гораздо меньше, но раздавить может с таким же успехом”.

– Спасибо! Есть моменты, которые не позволяют мне быть удовлетворенным до конца.

– Какие? Это, наверное, то, о чем я собиралась с вами поговорить?!

– О чем вы собирались говорить?

– Вы почему-то ударили Эдика! За что? Что он вам плохого сделал или сказал?! Потом, он что-то говорил о какой-то Лидии, об алиби. Я ничего не поняла…

– Если вы настаиваете, я объясню… Но только при личной встрече.

– Настаиваю! Категорически! Я могу приехать к вам в прокуратуру.

– Завтра мне нужно заехать на хутор, чтобы уладить кое-какие формальности со Щурами… Вы знаете, что они видели, как Гавриленко убивал вашу бабушку?

– Да! Не знаю, как смогу забыть, тем более простить… Когда вы будете на хуторе?

– С одиннадцати до часу дня.

– Если вы уделите мне внимание, обязательно приеду!

– Думаю, что смогу, – сказал Михаил и подумал: “Лучше покончить с этим частным определением следствия как можно скорее”.

Вечером у калитки его дома, Михаила ждала группа негодующих односельчан:

– Миша! Ну, ты и удружил нам! Наобещал с три короба, а получили пшик!

– Давайте, по порядку! В понедельник я отдал свой отчет Сафонову и, каюсь, больше вашим делом не занимался…

– Это и есть твой отчет?! – кто-то нервным движением сунул ему листок почти в лицо.

Михаил прочитал: “На вашу жалобу сообщаем, оснований для возбуждения уголовного дела нет. Изложенные вами проблемы должны разрешаться в рамках Устава колхоза”. Ответ был подписан Сафоновым.

– А приложение какое-нибудь к этому письму было?

– Мы тоже тебя хотели спросить, где ответ? Это называется отписка…

– Завтра разберусь, почему вам не прислали копию моих материалов. Хотя догадываюсь! Видите ли, прокурор имеет право их вам не дать и мне не разрешить…

Толпа зашумела недовольно…

– Криком здесь не поможешь! Пишите законы не вы! Наберитесь терпения и выслушайте! На собрании колхозников вы можете выразить недоверие правлению и создать ревизионную комиссию, а я этой комиссии расскажу, как уже на законном основании получить копии нужных документов. И только потом, я помогу подсчитать все цифры, которые дал Сафонову… Понятно?!

– Погнали зайца дальше!

– Быстрее не будет! Мне нечего добавить, даже если вы меня будете вешать вот на этом суку…

– Извини, Миша, что набросились на тебя! Накипело…

– Да я не обижаюсь! Понимаю вас прекрасно…

Утром позвонили из следственного изолятора: от второго инфаркта умер брат Гавриленко. Пускать Гавриленко на похороны или не пускать?

Михаил сказал, что оформит разрешение. В связи с этим он приехал на хутор только в полпервого.

– Вы задержались и не сможете со мной поговорить?

– Нет, почему же?! На это уйдет не много времени. Пока я улажу дело со Щурами, вы все узнаете…

– Хотела еще спросить, сколько могут дать Гавриленко?

– Трудно сказать! Неясны до сих пор мотивы… От семи до двенадцати лет.

– Так мало!

– Он признался сам. Не выдержали нервы… Если бы не это, доказать его вину было бы почти невозможно. Думаю, что молчание Щуров было бы почти гарантировано. После дачи ложных показаний милиции при первом расследовании, они стали заложниками своей трусости… Потом, не хочу ничего сказать обидного о вашей бабушке, но некоторые жители хутора дали показания, что она была зловредной старухой…

– И кто же это способен оболгать мертвого, да еще зверски убитого человека?!

– Узнаете на суде… Соберитесь с духом, возьмите себя в руки – ваши испытания и неприятности еще не кончились…

– Ладно, выкладывайте ваши неприятности! Кажется, я сама на них напросилась…

– Вы крепкий человек, надеюсь в бабушку! Вот диктофон, вот конверт с фотографиями. Когда за мной закроется дверь, нажмите эту кнопку и прослушайте документальную запись, потом посмотрите фотографии… У вас полчаса. Чур, вернуть все в целости и сохранности! Договорились?!

– Договорились! Только мне уже страшно, прямо ноги не держат…

– Сядьте на мягкое, – неудачно пошутил Михаил.

Щуры дрожащими руками подписали все бумаги, правда, после того как читали долго и внимательно. Прасковья Прохоровна держалась лучше, а Николай Федорович совсем раскис. В конце он заплакал и стал оправдываться:

– Не знаю, бес попутал. Смерти не боялся, покойников столько видел, что пересчитать невозможно. Было тринадцать лет, а я в голодном тридцать третьем похоронной команде не боялся помогать. Нас так мало в селе осталось, что хоронить солдат присылали. Они боялись, а я нет… А в войну санитаром полевого госпиталя служил. Такого насмотрелся… И бомбежка и артобстрел, а ты ножовкой ногу пилишь, врачи не успевали… А тут на глазах в мирное время человека убивают палкой, не поверите, ноги от страха отнялись…

Михаил поторопился уйти, догадываясь, что его ждут новые слезы…

Мария сидела за столом, положив голову на руки. Она подняла заплаканное лицо, только когда за Михаилом сквозняком громко захлопнулась дверь в комнату.

Он подошел, чтобы забрать со стола конверт и диктофон. Она зарыдала вновь и в отчаянии упала ему на грудь. Михаил ее не отстранил, нежно погладил по голове и попытался успокоить:

– Все будет хорошо! Мы еще так молоды, у нас еще будет много неприятностей в жизни… И радостей тоже…

Она обнимала его за шею, он чувствовал ее прелестный запах: чуть-чуть духов, чуть-чуть здорового теплого женского тела… Его руки помимо воли заскользили по ее спине… Еще немного, и они бы действительно оказались на ее крепких ягодицах…

“Тьфу! Вот наваждение! – выругался мысленно Михаил. – Этот тип меня просто закодировал. Что бы она обо мне подумала?!”

Она тоже почувствовала двусмысленность ситуации и отпустила шею.

– Как вы были правы! Сколько грязи! Сколько неприятностей! И-и-и… – она тоненько зарыдала вновь, но быстро успокоилась.

– Мы можем вас подвести до развилки, – предложил Михаил.

– Нет, я останусь!

– Только без глупостей!

– Он этого не стоит! Вы не представляете, как он лгал! Наверное, не знал о пленке и фотографиях…

– Вот это ответ женщины, которая вчера была только красивая, а сегодня еще и поумнела…

– Да я вся зареванная, помада даже на лбу…, – Мария невольно поискала глазами зеркало.

– У вас действительно все в порядке! Если женщина ищет зеркало, то о ней можно больше не беспокоиться…

– О женщине нужно беспокоиться всегда!

В четверг Михаилу сообщили адрес бывшей жены Гавриленко. Он в тот же день разыскал ее буквально через дорогу. Она работала в районной библиотеке и жила здесь же в райцентре в нескольких кварталах от прокуратуры.

Он увидел сорокалетнюю женщину крепкого сложения с увядшим привлекательным лицом. Что-то в этом лице напоминало лицо Гавриленко. Это что-то можно было бы назвать тип: такое же широкое большелобое лицо, прямой нос и крупный рот с четким рисунком губ. Только глаза были не серые, а карие и волосы темнее, но уже с заметной сединой.

Они разместились на стульях по обе стороны письменного стола в углу книгохранилища.

Михаил не успел объяснить причину своего прихода, как она его упредила:

– Я знаю, что произошло с Виктором. Вы по этому поводу?

– Да. Разве вы поддерживали связь?

– Нет, но часто кто-то из хутора или Рябошапок встречается мне или моим знакомым на рынке, в магазине… Мир тесен!

– Мы до сих пор не представляем мотивов его поступка. Не могли бы вы рассказать о нем, о причинах развода… Как вы познакомились?

– Если вам это поможет, я расскажу все… Он несчастный человек. Сначала исковеркал мою жизнь, а теперь и сам сядет на большой срок, если не расстреляют.

– Не расстреляют, есть несколько смягчающих вину обстоятельств… Часть из них он, вероятно, скрывает.

– Догадываюсь! Он угрожал и меня убить, если кому-либо скажу…

– Обещаю, что наш разговор останется между нами… Так как вы все-таки познакомились?

– После первого курса института я ехала на каникулы к родителям сюда, в райцентр. А он только демобилизовался и тоже ехал домой, на хутор. Мы оказались рядом в автобусе. Он в форме моряка, большой, загорелый, красивый… Можно сказать, что это была любовь с первого взгляда. Он попросил адрес, и через неделю приехал свататься… Это были самые счастливые месяцы в моей жизни, а потом как обухом по голове… Об этом даже говорить неудобно…

– Мне не нужны детали, достаточно в общих чертах…

– Мы были неосторожны и у нас должен был появиться ребенок. Он настоял на моем переводе на заочный факультет. Жили мы на хуторе, он работал на базе, а я еще не успела куда-либо оформиться… Зимой вдруг купил двух коз. Говорит, тебе нужно молоко. Я говорю, что не умею с ними обращаться. Мои родители никогда их не держали. Он сказал, что сам будет ухаживать. Я вскоре привыкла к парному молоку и ничего не подозревала… Однажды он был в хлеву и зачем-то мне понадобился. Дверь в хлев из сеней была заперта и я пошла через сеновал, где на мою беду он забыл закрыть дверь…

– Мне все понятно, не нужно продолжать! Он вас бил?

– Нет. Я заперлась в спальне. Он угрожал убить, если кому скажу. Тогда я убежала через окно к соседке. Потом соседка переправила меня к родителям. Я никому ничего не сказала… Вам говорю первый раз в жизни… От всех волнений ребенок мой родился мертвым… Он его убил… Теперь вот его брат не пережил позора, тоже умер… И моя жизнь не сложилась, что-то во мне надломилось…

Михаил уходил от этой несчастной женщины, все несчастье которой заключалось в непроходимой дремучести в вопросах секса. Очевидно, Гавриленко любил эту женщину и, найди она правильный подход к этой проблеме, они бы ее могли разрешить, по крайней мере, сделали бы попытку…

Психиатру даже под гипнозом ничего не удалось добиться от Гавриленко. Как только врач приближался к сексуальным вопросам, тот самопроизвольно выходил из состояния гипноза. По этой причине Михаил не стал нарушать данное им слово и не сообщил никому свою версию о мотивах преступления.

Однажды вечером, несколько дней спустя после суда над Гавриленко, Михаил упомянул в разговоре с Анастасией, что собирается посетить хутор Дикий.

– Зачем? Заскучал по Марии?!

– Сообщили, что растаскивают дом Гавриленко, нужно разобраться на месте… – Михаил пропустил мимо ушей последние слова Анастасии, приняв их за шутку.

– Ты собираешься опекать всех своих бывших подследственных или тебе нужен повод для поездки на хутор?!

– Как жена работника прокуратуры ты должна знать, что перед законом все равны и собственность Гавриленко мы обязаны защищать так же, как и любого другого человека. Через десять лет он вернется, и будет там жить еще лет тридцать как полноправный гражданин…

– Сколько громких слов для прикрытия мелкой интрижки!

– Что с тобой?! Что тебе влили в уши? Объясни толком!

– Я свои источники информации не выдаю.

– Они тебе лгут.

– А ты святая невинность и ничего не ведаешь?

– Невинностью меня назвать трудно, но грешу только с тобой…

– А мысленно?! Сегодня буду тебя исповедовать! Моли Бога, чтобы я была милосердной…

– За мысленные преступления и казнь должна быть мысленной.

– Глубочайшее заблуждение! Мысленно ты мне все-таки изменил?! Отвечай! Казнь будет реальной…

– У тебя все равно нет детектора лжи.

– Я тебя вижу насквозь и без детектора? Так ты ответишь?!

– Чем больше я встречаю красивых несчастных женщин, тем больше мне хочется тебя любить и сделать счастливой.

– Ты угадал ответ и спас себе и мне жизнь… Поцелуй!