Из предисловия к сборнику «Ураган Фомич»
«…Увиденное автором поражает своей точностью, пронзительностью. Галерея женских портретов, как говорится, „бьет по мозгам“. Те ужасы (и запретные радости) нашей жизни, о которых многие лишь слышали, проходят перед нами в этой книге. И портрет самого героя нарисован с небывалой для нашей литературы откровенностью: городской плейбой, ищущий приключений, а находящий трогательные картины настоящей жизни, существующей, оказывается и на дне.»
Валерий Попов, председатель Союза писателей Санкт-Петербурга
Жёсткий толчок — и самолет, замедляясь, побежал по посадочной полосе аэропорта Гаваны. Снова на Кубе — спустя двенадцать лет. Невольно нахлынули воспоминания.
Тогда, в конце восьмидесятых, они прилетели на «Остров Свободы» в составе «культмассовой группы» по комсомольской линии. Должны были выступать перед спортсменами, участвовавшими в каких-то молодежных играх соцстран, а также перед бригадами лучших представителей комсомола, приехавших на сезон уборки сахарного тростника. Впрочем, последние так наламывались на работе, что и сами к вечеру были похожи на «мыслящий тростник».
Энергичная толстуха-певица-лесбиянка родом из Баку, ныне выводящая рулады на исторической родине, в государстве Израиль, звукоподражатель из Мосэстрады — этот до сих пор звукоподражает шуму гальки на морском берегу во время прибоя, начинающий болгарский юноша с выпуклыми телячьими очами по фамилии Киркоров, какой-то фокусник… До сих пор он ума не мог приложить, как затесался в эту пеструю компанию «акул эстрады». И кому так уж было необходимо чтение стихов со сцены?…
Да, было время… Шагу самостоятельно ступить не давали — как на зоне: «Шаг вправо-влево считается побег, караул открывает огонь без предупреждения». Даже кубинский ром — кофейный, банановый — приходилось дегустировать чуть ли не под одеялом. Интересно, что нынче изменилось в предпоследнем «оплоте коммунизма» (последний — это все же Северная Корея)?
Добравшись до предписанной ему гостиницы, отнюдь не пятизвездного «Хилтона», он поднялся в номер, поставил сумку и сел на кровать. А сейчас-то он здесь зачем?
История довольно странная.
Дорогу и пятидневное пребывание на Кубе ему оплатил некий фонд «Чернобыль-86», хотя к чернобыльской трагедии он лично никакого отношения не имел. Разве что, конечно, было, как и у всех, бесконечное сострадание да еще негодование на совковых придурков-чиновников, пытавшихся вначале представить гигантскую атомную аварию как заурядный пожар. Он так и не понял, почему фонд заинтересовался именно им, но на Кубу все же поехал.
Чтобы и дальше не ломать голову понапрасну, он пошел прогуляться по вечерней столице.
Он отправился на знаменитую набережную Малекон. Сгустились сумерки, и внезапно как из-под земли на перекрестках появились десятки молодых стройных кубинок. На пешеходов и на старые полуразвалившиеся колымаги, в том числе и советского производства, красавицы не обращали никакого внимания. Но стоило появиться новенькой иномарке… Тут скучающие неподвижные девушки резко оживали, начинали энергично голосовать — и всем, разумеется, оказывалось «по пути». «Ну и ну! — подумал он, — и сюда добралась цивилизация!» Сворачивая на одном из перекрестков, он приметил мулатку в коротком светло-зеленом обтягивающем платье, с совершенно ослепительной фигурой. Распущенные по плечам мелкие завитки кудрей, вздернутый нос, блестящие зубы и белки глаз… Но почему же что-то в ней показалось ему столь бесконечно знакомым? Неужели… В воспоминаниях он снова унесся на годы назад.
Перед тогдашней поездкой на Кубу вышла его первая книжка стихов — выстраданная, долгожданная, с нелепым вычурным названием, в ту пору казавшимся на редкость удачным. Естественно, несколько десятков экземпляров он захватил с собой и после чтений раздаривал их направо и налево. Кстати, выступления их группы частенько проходили в интернатах, во множестве понастроенных при Кастро, и тогда в первых рядах неизменно сидели воспитанники.
Одна из встреч проходила в спортивном интернате с художественно-гимнастическим уклоном для девочек. Тогда этот вид спорта усиленно культивировали на Кубе, и тренеры были исключительно наши или болгарские — представители ведущих мировых школ. И после выступления кубинская девчушка лет девяти-десяти, начинающая гимнастка, долго наблюдала, как он подписывал книги соотечественникам — мастерам спорта и мачете (которыми традиционно рубили тростник). Наконец, она решилась и на ломаном русском языке, скорее жестами, попросила экземпляр для себя.
«Ей-то стихи на кой фиг?» — подумал он, но, улыбнувшись, спросил ее имя, написал его на титуле и протянул книжку девочке. Будучи мулаткой, она не могла «залиться краской» под взглядами подружек, но и без того ее смущение было куда как заметно.
Как же ее звали? Тогда он еще какое-то мнемоническое правило придумал… Страна чудес, Зазеркалье… Алисия! — вот как ее звали. У нее был шрамик на правой щеке, даже придававший лицу своеобразие. Он еще машинально провел по нему пальцем, чем вообще засмущал малолетнюю красавицу.
«Таких совпадений не бывает!» — строго сказал он себе, но, как металлический опилок к магниту, подтянулся к неподвижной статуэтке на перекрестке. Она свысока взглянула на него. Его рука сама, как когда-то, дернулась к шрамику, палец заскользил по нему. «Алисия?» — выдохнул он.
Испуг, удивление и, наконец, детский восторг узнавания поочередно сменились на ее лице: «Да!»
Болтая, они сидели на набережной Малекон. Она говорила по-русски на удивление хорошо, даже лучше многих его соотечественников, изъясняющихся исключительно матерными связками. Он сказал ей об этом.
— Из-за тебя, — ответила она. — Когда ты подарил книгу, мне очень захотелось ее прочитать и я хорошо учила русский. Я точно знала, что мы встретимся когда-нибудь, и мне надо будет говорить с тобой по-русски.
«Ну, — подумал он, — в мистику я не верю».
— И стихи твои я помню, — продолжала Алисия и прочитала наизусть несколько строк. На фоне черного вздыхающего океана они прозвучали несколько странно. Полузабытые стихи, позавчерашний день…
— Теперь я пишу другие… Ну да Бог с ними. А кто эти девушки на перекрестках? — спросил он и понял, что сморозил глупость — ведь и она стояла там. Она всё поняла:
— Не подумай, мы не проститутки. Нас называют «наездницами». Все девочки работают или учатся. Я, например, медсестра.
«Хорошо, что хоть не как наши элементарные автоминетчицы, дежурящие на каждом углу», — подумал он.
— Ужин в ресторане, дискотека, может быть, подарок из валютного магазина, — продолжала она. — Даже сам товарищ Фидель сказал: «Есть „наездницы“, но проституция в нашей стране запрещена. Нет женщин, которые вынуждены продавать себя иностранному туристу. Те же, кто спит с иностранцами, делают это добровольно, по своему желанию, и никто их к этому не принуждает».
— «Товарищ Фидель…» Ничего себе — этакие цитаты из классика по памяти.
Она погрустнела, но затем вновь весело тряхнула черной гривой:
— Пойдем купаться?
Купальник на ней был почти незаметен — две узкие ярко-зеленые полоски. Впрочем, от верхней она сразу освободилась, открыв великолепной формы грудь с крупными и торчливыми темно-коричневыми сосками. Они зашли в парную воду.
Полноценного купания, однако, не получилось. Когда он оказался в воде по грудь, Алисия, чуть подпрыгнув, обхватила его бедра ногами. Ее руки обвили его плечи, губы, как жадный моллюск, прилепились к шее. Прогнулась упругая спина, напряглись под его ладонями ягодицы. Его плавки волшебным образом оказались на щиколотках, а ее нижняя полоска не мешала нисколько. Она задвигалась — напористо, но в то же время нежно, взбивая небольшие бурунчики между их телами.
«Господи! — подумал он, — это не я ее взял, а она меня! Вот уж и впрямь наездница».
Когда все кончилось, он заметил, что еще несколько пар, зайдя в воду, занимаются тем же самым. Живописные сцены может наблюдать местная подводная фауна — если, конечно, эта живность способна видеть в темноте!
Потом они сидели на песке, и она рассказывала.
— В интернате у девушек даже было соревнование по сексу.
— Что значит «соревнование»?
— Кто больше наберет опыта…
— Ну и как, не отставала? — с некоторой ревностью поинтересовался он. Она пропустила колкость мимо ушей.
— Раньше у нас девушек выдавали замуж в тринадцать-четырнадцать лет. И еще считается — чем раньше это произойдет с парнем, тем скорее он станет настоящим мужчиной.
Он откинулся назад и почувствовал затылком тепло остывающего песка. В гостиницу он попал в три часа ночи. Они с Алисией условились назавтра в семь вечера встретиться на том же перекрестке.
Рано утром раздался требовательный стук в дверь. «Грядет час расплаты!» — подумал он и без вопросов открыл дверь. В коридоре стояла симпатичная женщина лет сорока и молодой улыбающийся кубинец.
Наконец-то прояснился вопрос с фондом. Оксана, бывшая соотечественница, а ныне гражданка «самостийной Украины», была представителем фонда на Кубе, а молодой человек — ее шофером. Оказывается, в начале этого года в поле зрения гуманитарной комиссии фонда попала его книга стихов для подростков на русском и английском языках. И правление решило предложить ему выступить перед детьми, пострадавшими от чернобыльской катастрофы, — по приглашению Кастро они бесплатно отдыхали и лечились в санаториях на побережье. Как пелось когда-то в песне, «Грациас, Фидель!»
— Машина внизу, — сказала Оксана.
— Хорошо, десять минут на утренний туалет и сборы. К семи вечера я буду в Гаване?
— Нет, что вы! Мы привезем вас обратно только через три дня, накануне отъезда — ведь запланировано несколько выступлений в разных санаториях. А гостиничный номер останется за вами.
«Так-то, дорогая Алисия, — похоже, сегодня с перекрестка уведу тебя не я, а увезет какой-нибудь шестисотый „мерседес“.»
Выступления прошли ни шатко, ни валко — опыта работы с детьми у него практически не было. Впрочем, реагировали они живо.
По окончании «турне» Оксана в выспренних выражениях поблагодарила его за «выполнение важной благотворительной миссии». А он уже рвался обратно в Гавану — предстоял последний вечер на Кубе. Удастся ли еще раз увидеть Алисию?
Едва ополоснувшись с дороги, он кинулся на знакомый перекресток. Впереди в сумерках темнела фигура — как ему показалась, знакомая.
— Алисия! — выкрикнул он, не доходя шагов десяти. Женщина обернулась — на него недоуменно смотрела пышная негритянка…
Как безумный, рыскал он по вечерним улицам Гаваны, но Алисии нигде не было. Часы показывали одиннадцать вечера. Все! Завтра утром чертов самолет унесет его в дождливый питерский август.
Он добрел до своей гостиницы. В номер подниматься не хотелось. Он зашел в бар.
Столики в небольшом помещении лепились по стенам, а на освобожденном в центре пятачке под жгучие карибские ритмы, во всполохах допотопной цветомузыкальной установки извивалось десятка два гибких юных женских тел — мужчин почти не было. Он пригляделся — и его бросило в жар: лучшей среди неутомимых танцовщиц была… Алисия. В платье того же покроя, но лимонно-желтого цвета, с глубоким вырезом. Возбужденная улыбка, призывно мерцающие глаза, разметавшиеся волосы…
Он сел за свободный столик и заказал коктейль. Ему показалось, что Алисия увидела его, но упорно делает вид, что не замечает. В голове заметались безнадежные отрывочные мысли: «Всё правильно! Размечтался, идиот! Ей чуть за двадцать, ты вдвое старше. Прошло три дня — а она, наверное, и что вчера-то было не припомнит. Урвал свое, и будь доволен».
Он выдернул соломинку из высокого стакана, в раздражении смял ее и швырнул на пол. Залпом выпил пойло под названием, конечно же, «Огни Гаваны». Тупо уставился в блестящую поверхность стола. К чертовой матери всё!
Когда он поднял взгляд, то напротив увидел ее. Она сочувственно улыбалась, будто спрашивая: «Ну зачем же так?», — а вслух тихо произнесла:
— Ты говорил, что остановился в этом отеле. Я прихожу сюда третий вечер…
Они поднялись в номер. Пожилая дежурная зыркнула черным глазом. Вот ведь социалистический рудимент — дежурные по этажу! Стучит, наверное, помаленьку в свою кубинскую ЧК. Впрочем, вероятно, «за распутство» в застенок не определят. Хотя как бы Алисии все это не навредило.
…Они впали в какое-то сексуальное безумие. В паузах Алисия капризно говорила: «Ты опять мокрый!» — и вылизывала ему уши, подмышки, живот, пах…
Под утро она приблизила к его глазам свои, уперлась лбом в его лоб:
— Знаешь, у меня было много парней и мужчин, но ты… Я сейчас скажу тебе то, что никому не говорила, слушай — я люблю тебя! Может быть, уже давно, с того дня, двенадцать лет назад…
Он онемел.
— А ты когда-нибудь говорил это?
— Говорил, Алисия, и не раз — но почти всегда неискренне.
— Вот и мне скажи — пусть опять неправду.
— Верь или нет, но на сей раз это будет правдой — я тоже тебя люблю!
Она уткнулась лицом в его грудь.
Пора было подниматься — Алисия торопилась на дежурство в больницу, а ему пора было двигать в аэропорт.
— Дай мне свой адрес, — попросил он.
— Не могу. Лучше ты мне — я напишу тебе письмо, а потом приеду.
— Но как?… Сложности разные… Скорее всего, не получится… — забормотал он.
— Какой-то ты… неверящий. Нет, не то слово.
— Пессимист?
— Да. Не знаю, как, но приеду, ты жди.
Перед выходом он помялся и сказал:
— Тут у меня осталась ваша «валюта» и американский полтинник. Возьми.
Она взглянула на него так, что он осекся. Чтобы исправить положение, он сказал:
— Тогда вот это, — и снял с шеи крымский сердолик, который носил уже несколько лет.
Алисия надела его, и розоватый камушек уютно расположился в ложбинке между грудей вместе с католическим крестиком.
— Как будто это ты меня касаешься, — с улыбкой сказала она.
© 2007, Институт соитологии