Они беззаботно играли в каучуковый мячик на узком мосту над ревущей бездной…

Впрочем, фраза эта хоть и нарочито броская, но несколько избыточная. С одной стороны действительно было некое подобие бездны — разделенный на три русла водопад, слив старинной плотины. Дальше все русла соединялись в одно, вновь образуя реку. Так что мост, строго говоря, мостом и не являлся, а был частью шоссе, проходившего по плотине.

Из потока, подобно выбросившимся на мелководье китам, выпирали спины огромных каменных жерновов — расколотых и целых. Когда-то с помощью этих мощных кругалей мололи порох, время от времени добиваясь, по недомыслию, неслабых взрывов. О том, что здесь производились столь впечатляющие эксперименты, свидетельствовала прибрежная стела с надписью «Петровские пороховые заводы. 1715 год». На двух массивных металлических медальонах, укрепленных на стеле, были изображены фигуры пороховых дел мастеров, чем-то напоминающие персонажи Брейгеля Адского.

Снять эти медальоны обожателям цветных металлов было, видимо, не под силу — ввиду адских же размеров вожделенных изделий. А вот маленькие пушчонки, размещенные по четырем углам монумента, — казалось бы, за милую душу! Но не тут-то было. Архитектор, видать, был парень не дурак, прекрасно изучивший свой сметливый народ. Он изготовил пушечки из обычного бетона и очень натурально выкрасил под медь. В чем и убедился некто из интересантов, отколов от бутафорских орудий несколько кусочков. Представляю себе разочарование этого усердного и неленивого человека!

Все это я веду к тому, что на памятниках, стоящих в разных точках моей невеселой страны (даже не обязательно где-нибудь на отшибе), цветной металл имеет свойство таинственно исчезать, появляясь при этом, вполне по Ломоносову, уже совсем в других местах (помните родное с детства: «если в одном месте убавится…»?). Причем, как правило, в распиленном и перекореженном виде.

Итак, с одной стороны низвергались ревущие коричневые струи, а ниже горбатилось русло речки с неровными кочковатыми берегами, поросшими кустарником, продраться через который даже по тропинкам было не так-то просто.

Кроме того, на берегах просматривались полуразрушенные, подобно кариесным зубам старца, руины — арки и гроты. Их для обустройства нехитрого быта вовсю использовал забредший в эти края разновозрастный бесприютный народец.

А выше на одном из склонов виднелось розоватое здание потустороннего вида, окруженное каменной стеной. Снизу иногда можно было наблюдать, как на огороженной территории изредка, словно сомнамбулы, появляются абсолютно забинтованные люди с прорезями в повязках лишь для глаз и рта. Страшно шептала местная молва, что это лепрозорий…

Другим боком шоссе уютно лежало на травяном бережку. Со стороны воды бережок был ограничен поребриком, точнее, невысокой стенкой из красного массивного гранита. А над всем возвышалась огромная металлическая конструкция, крашенная во что-то бурое, с застекленной будочкой наверху. Надо понимать, этот монстр и управлял механизмами открывания и закрывания плотины.

С бережка взору представал широчайший речной разлив. Вдали он был разделен то ли островом, то ли полуостровом, покрытым густой зеленью. Отсюда вода устремлялась через ворота плотины, скрытые где-то в недрах, на другую сторону, вниз.

Когда уровень воды спадал, из-под поверхности вылезали крокодильи морды сгнивших бревен какого-то совсем древнего сооружения.

Зачем я так подробно описываю это место, сочетающее в себе прекрасное и уродливое? А затем, что под боком проносившихся по шоссе машин, на узеньком тротуарчике со сломанными ржавыми перильцами, предназначенными для защиты от падения в водопад пешеходов, контуженных алкоголем или трудной жизнью, в каучуковый мячик играли эти двое (они выбрали, конечно, именно опасную сторону). Кидали его о землю, и в полном соответствии с законами физики мячик отскакивал в руки партнера.

…И я подошел к ним, потому что был пьян, одинок и заворожен ими.

Теперь-то я знаю, что должен был немедленно остановить первую попавшуюся машину и умолить водителя умчать меня подальше от ревущей воды.

Или, скатившись по узкой боковой лесенке к подошве водопада, вломиться в путаницу прибрежных зарослей и продираться в ней до изнеможения.

Или вскарабкаться на кручу к забинтованным потусторонникам из розового дома и покрыть братскими поцелуями их страдающие глаза с высыхающими роговицами.

Но ничего этого я не сделал… Демоны вырвались из преисподней. Их рев (или рев воды?) нарастал во мне, тревожил, но словно заглушался мягкими шлепками сгустка каучука об асфальт.

… К чему этот надрыв?!

Двое малолеток, мальчишка и девчонка, играли в собачий мячик. Я, по пьянке, подкатился к ним. Поводом для знакомства послужили два пластмассовых ящика из-под бутылок, красный и черный. Я их еще раньше приметил укрытыми под кустом. Видимо, какой-то местный бомжик припрятал их, чтобы выручить потом в ларьке несколько рублей. Не сделал сразу, вот и обделался.

Я сказал им о ящиках, и, учуяв поживу, они враз забыли про свою дурацкую игру и кинулись за добычей. Схватили ящики, а потом мы вместе влезли в автобус и поехали, усевшись на эти самые ящики посреди прохода. Девчонка запрыгнула ко мне на колени. Мы были эпатажные ребята…

Оказалось, что живем совсем рядом, и они пригласили меня зайти к ним (отнюдь не в благодарность за ящики — просто так).

Вот, собственно, таково начало этой истории.

«Все не то, не то!..» — как однажды досадливо вскричал Иван Бунин в одном из своих стихотворений.

Я не в состоянии теперь в точности описать их тогдашнюю внешность, хотя видел их в течение двух лет чуть ли не каждый день. Их внешность словно расплывается, дробится, ускользает…

Безусловно, они были очень похожи друг на друга. Курносые, с волосами пепельного цвета, светлоглазые (голубое с серым). Их глаза отражали все окружающее, как зеркала, как любая полированная поверхность, но ничего в себя при этом не принимали, как бы не давали пропуска в мозг. И еще они имели свойство смотреть сквозь тебя — и в данном случает это не литературный штамп. Говорят с тобой и не видят. Просто потому, что тебя нет. Действительно для их нет.

Гена и Надя. Ему четырнадцать лет, ей одиннадцать.

У нее были гладкие волосы до плеч и родинка на правом крыле носа. И очень чувственный изгиб рта.

Не один я был такой приметливый. Однажды летом мы шли (я держал ее за руку) в музей-квартиру Пушкина — как ни странно, был и такой эпизод. Я забрал ее из дому, и она безропотно пошла. Без любопытства, но и без возражений — ей было все равно. По дороге Надя захотела пить, и мы завернули в ближайшую точку, где это можно было сделать — розлив на Моховой.

За стойкой стоял мой знакомый — невысокий круглоголовый человек по имени Саша. Внешность официанта. Сдержан, аккуратен, непьющ. Всю клиентуру сквозь железо видит. В долг — никому! — грамма не нальет. Принцип!

Она посмотрела на него своим необъяснимым скользящим взглядом. Он увидел ее. И глазные яблоки этого истукана превратились в глазные груши. Долго еще потом, когда я заглядывал в его заведение, Саша, напрочь позабыв о своей железобетонности, безусловно внутренне ломая себя и при этом проклиная все на свете, выклянчивал номер ее телефона. А я не давал.

Наконец, лет через пять, я сказал ему, что той невероятной девочки уже нет, ее место заняла беременная деваха с грубой речью. И лишь тогда он угомонился.

Автобус миновал мой дом (была последняя возможность выскочить, спастись), проехали еще одну остановку. Мы вышли, и через пять минут я оказался в трехкомнатной квартире за черной железной дверью без номера. «Вот они, мои вертепы и трущобы!..»

Хламом было завалено все. В углах высились монбланы тряпья. Потом я понял, что это одежда для ежедневной носки. Из кухни перла жуткая вонь — там в два этажа стояли железные клетки с кроликами. По окнам кустилась помидорная рассада, высаженная в битые аквариумы. Унитаз был расколот пополам, как шелом воина ударом тяжелого мяча.

Часть спальных мест представляла собой составленные вместе деревянные ящики с набросанной на них ветошью. В ноги постоянно тыкалась огромная полуслепая дворняга по кличке Чирик. Время от времени она падала — вероятно, от слабости.

Полчища тараканов обеих мастей — рыжей и черной — занимались своей внутренней жизнью и в дела хозяев не совались. Последние, как я заметил, платили им тем же. В этой части быта квартиры все было гармонично.

По полу ползала маленькая девочка с черными руками и ногами — как мне пояснили, сводная сестра по матери моих новых знакомцев. А вот и явление самой матери.

Жидковолосая желтозубая женщина лет тридцати пяти пытается состроить для гостя приветливую улыбочку. Не получается. Давят семь-восемь дней тяжелого запоя. Выходит гримаса страдания.

Но столь внезапно появившийся гость понятлив. Поманив с собой Гену, он разворачивается и отправляется за бутылкой водки.

— Мамка чего-то совсем сегодня… — мямлит Гена, когда мы выходим на улицу. В отличие от постоянно загадочно молчащей сестры, он изредка что-нибудь произносит. Впрочем, чем дальше, тем говорить он будет больше.

Я украдкой смотрю на него. Да, на помойках иногда произрастают весьма неожиданные цветочки. Меня удивляет его чистая матовая кожа — при такой-то дикой грязище в доме! И хотя на данный момент это так, не пройдет и двух-трех месяцев, как я увижу, что тело его обсыпано гроздьями чесоточных прыщей. Что, впрочем, не произведет на меня никакого впечатления — чтобы облегчить его зуд, я даже буду почесывать эту узкую крепкую спинку. А пока мы направляемся в магазин.

Я проснулся на продавленном диване — гостю место! Небо черно. Из разбитого окна дует сентябрьским холодом. Помидорные плети успешно играют роль ночного кошмара.

Рядом со мной хрипит и булькает женщина. Было ли у нас что-нибудь? Да, было, — в памяти всплывают, как два поплавка, ее округлые упругие ягодицы. Позже я убедился, что такие вот ягодицы — их фамильное достояние. Всех Господь наградил.

Еще одно подтверждение, что любовь в ту ночь состоялась, я получил через пару недель. Жестокий зуд заставил меня обратить пристальное внимание на лобок. А там…

Вот эти серные студенистые капельки на волосах — не что иное, как гниды. Те самые, знаменитые, ставшие в русском языке нарицательными. В сумки волосков уже вцепились существа, похожие на микроскопических крабиков — хоть и совсем юные, но уже вполне самостоятельные вылупившиеся воши лобковые (или, по-народному, мандавошки). А среди своего богатого хозяйства, деловитая, как мамаша в борделе, шустро снует взрослая особь. С великими трудами уловленная и с мерзким лопающимся звуком казненная.

Так состоялось мое знакомство с этим семейством. Я покинул квартиру с первым светом и уже через десять минут содрогнулся от воспоминаний о ней сильнее, чем от похмелья. На ночлег, не говоря уже о повторных сеансах с главой семьи, Наташей, больше никогда не решался. Да и закрутило другое…

Словно злой гном обратил меня, сорокалетнего, в четырнадцатилетнего мальчишку. Или я всегда им оставался?

Шла первая половина девяностых годов. Издательство, где я работал, благополучно развалилось. Инфляция галопировала.

Я перестал быть нужным хоть кому-либо. Мне никто не звонил неделями. Я выходил на улицу лишь для того, чтобы почувствовать — я тоже существую, аз есмь сущий. Всем было на меня наплевать. Всем, кроме их двоих. Хотя с последней безыллюзорностью я понимал, что это — весьма необычная дружба: между человеком, впавшим в детство (временно? или из него не вылуплявшимся?) и двумя практически беспризорными подростками, детьми алкоголиков.

Мы шатались по окраинным пустырям и паркам. Собирали пустые бутылки. Мне трудно воспроизвести наши разговоры. Что-то на уровне тинэйджеров, в одного из которых я превратился. А в поведении — те же штучки. Единственное, на что у меня достало ума не пойти — это предложение Гены «раздевать» ночью машины, стоящие у домов. «Это же как два пальца обоссать! — убеждал он. — Пока хозяин выскочит на сигнализацию…» Новый год мы с ним встретили у ночного ларька, распивая бутылку дешевого портвейна.

Время от времени, когда мне выпадали случайные гонорарные деньги, я таскал Гену с собой по шалманам так называемых домов творческой интеллигенции (Надя оставалась дома — все-таки она была еще слишком мала). Иногда в этих вертепах происходили примечательные случаи.

Однажды женщина типа «вамп», лет сорока, сидевшая за соседним столиком, начала заметно нервничать, глядя на нас. Двое ее спутников, мужчина и женщина, заметили это и окинули нас оценивающим взглядом.

Наконец женщина не выдержала и, процедив «Разрешите?…», села за наш столик. Алкоголь в ее крови уже сделал свое дело, подавив всевозможные сдерживающие центры.

Ее фигура была прекрасна (подозреваю даже такую редкость в отечестве на то время, как грудные силиконовые протезы), а дергающееся психопатическое изнуренное лицо — ужасно. Обтягивающее черное вечернее платье с блестками, глубочайше декольтированное, сидело на ней, как змеиная кожа.

Пылающим взглядом огромных антрацитовых глаз она впилась в Генкино лицо и без лишних предисловий преложила менаж де труа , добавив, что хорошо заплатит.

Я объяснил ему, что это за «менаж». Он, просительно взглянув на меня, ответил: «Нет» Просительно потому, что догадывался — я не против, и если согласится он — препятствий не возникнет.

— Нет! — словно перевел я ей.

— Но почему?! — с прорвавшимся в голосе рыданием спросила она.

— Мой друг не хочет! — твердо ответил я.

А юный друг тем временем окаменел, упершись взглядом в стол. Я же прекрасно понимал, что в предложенном треугольнике нужен ей он и только он.

Женщина резко дернулась, вставая, прошипела явно в мой адрес «пидер гнойный» и, извиваясь, уползла за свой столик. А потом долго еще гипнотизировала оттуда Гену своими угольями.

Другой случай был не столь безобиден. Крепкотелый толстый мужчина в роговых очках, в вошедших уже в моду массивных золотых цепях и перстнях, с бритым черепом, долго бросал на нас пронзительные взгляды из темного угла кафе Дома писателей. А потом подошел, вежливо, но как-то зловеще извинился и попросил меня выйти вместе с ним.

Мы оказались на площадке невысокой мраморной лестницы за спиной гипсового крашеного Маяковского. Череп захватил мою рубашку в кулак, приблизил свое лицо к моему, и с коньячным перегаром выдохнул:

— Продай мне пацана, старичок, не пожалеешь! А то ведь и даром отдать придется…

Я стряхнул его руку, от чего две пуговицы моей рубашки заскакали по мраморным ступенькам, и ответил первое, что в таких случаях приходит в голову:

— Пошел на х…!

Он моментально ударил меня. Но скользящий удар прошел по скуле и оказался несильным. Я отступил на шаг, оперся левой рукой о перила, и закатил ему правой ногой в подбородок. Незадачливый покупатель был на полголовы ниже меня, удар вышел недурным.

Он качнулся с шагом назад, но, с трудом устояв на ногах, ненавидяще посмотрел мне в глаза, шумно выдохнул и просипел (вероятно, челюсть еще сводило):

— Пока нет базара.

И резко повернувшись, ушел в зал и скрылся в своем углу. Я, войдя, пригляделся — он там сидел не один, с ним гужевался бычара того же типа.

Генка, конечно, чувствовал, что на лестнице что-то происходит, но сидел, как приклеенный.

— Пойдем-ка отсюда, да поскорее! — кинул я ему.

А по дороге домой недоумевал: на кой черт людям подобного сорта тихое, как правило, кафе Дома писателей? Видимо, случайно завернули, хотя поди прорвись сюда без краснокожей книжицы члена СП СССР. Им бы лучше в какой-нибудь гей-клуб. Ассоциативно всплыло из школьных времен: закон Гей-Люссака. А разве Люссак был гей?

Два этих случая произвели на меня неожиданно сильное впечатление. Я стал задумываться о Генке. Боже мой, его же все беззастенчиво хотят! И одержимая нимфоманка, и закоренелый педераст! И оба посчитали нас голубыми, причем меня — «хозяином», то есть, видимо, активным.

И что-то со мною произошло, словно переключилось в мозгу — и стал я смотреть на него другими глазами. Чужими, их глазами.

Душа начала потихоньку собирать узелок в дорожку.

Надя все больше отдалялась от нас. Она ревновала брата ко мне и, похоже, меня к нему.

Первое время, когда я сиживал на их кухне (кроликов, по счастью, к тому времени ликвидировали, и можно было дышать), она, словно для меня, выкидывала необычные фортеля с гимнастическим уклоном (а занималась она прыжками на батуте). Например, держала шпагат в воздухе на метровой высоте, упершись ногами в стены узкого коридорчика, ведущего в кухню. Взглядывала своим светлым взглядом — мол, оцени! — улыбалась, молчала…

Не оценил. К ней, конечно, необходим был особый подход. Я не задумывался, какой. И не искал его. А найди — глядишь, возникла бы Лолита номер два (или, скорее, номер тысяча первый). Не получилось.

После одного эпизода, спровоцированного Генкой, наше с Надей отчуждение достигло апогея.

Он предложил мне увидеть родную сестру голой — и я клюнул на это.

Надя мылась в ванной. С помощью Генки я осторожно взгромоздился на их чуть живой, сочащийся унитаз и прильнул к одной из трех прорезей в стенке, разделяющей туалет и ванную. И несмотря на все последующее, до сих пор не жалею об этом приступе вуайеризма.

Нет, она не мылась. Воды в ванне не было, и она лежала в ней на спине со своим обычным отсутствующим видом. Глаза были закрыты, лишь веки чуть вздрагивали под брызгами. Струи из душа били из-под потолка ей в грудь и живот. Грудь ее лишь начала формироваться, светло-коричневые соски были как бы набухшими. Кожа под дробящимися каплями точно светилась — особенно по контрасту с рыжей от ржавой воды эмалью ванны.

Я впервые увидел ее полностью обнаженной. До этого — лишь на пляжике у пруда-лягушатника в ближнем парке, облаченной в старый растянутый купальник. Как она была сложена! Всего-то одиннадцатилетняя голая девчонка — и видение, которое хочется сохранить в памяти до последних минут. Тогда и отбыть в ад будет не столь тяжко. Надеюсь.

Волосы ее были распущенными и влажными. Одну руку она закинула за голову, другая покоилась на лоне. Впрочем, не совсем покоилась. Тонкие пальчики слегка шевелились, словно исполняли ей одной ведомую мелодию. А партитуру, похоже, она знала назубок.

Внезапно половина расколотого унитаза поползла под ногами. Я покачнулся и оперся рукой о стену.

Она не могла не услышать этих стуков и шорохов. Надя открыла глаза, и наши взгляды встретились. Она вскрикнула, вскочила и задернула замызганную полиэтиленовую шторку. Сеанс был окончен — для меня навсегда.

С этого момента я перестал для нее существовать. Ведь я проник в ее тайну — тайну игры ее пальчиков. Прощения быть не могло.

Нас осталось двое — я и Гена. Знал ли он, что Надя может заметить мое подглядывание? Догадывался или знал точно, чем она занимается под водяными струями, бьющими в ее гладкий русалочий живот? На эти вопросы я даю уверенный утвердительный ответ. Он хотел, чтобы произошло то, что произошло, и чтобы нас осталось только двое.

В начале февраля после повторного инсульта умер мой отец. Первый удар на шесть лет усадил его в кресло на колесиках, самодельно изготовленное из тележки древнего лампового осциллографа — удружили бывшие коллеги. Передвигался на нем, отталкиваясь одной ногой от пола, вторая была намертво согнута в колене из-за контрактуры сустава. В одиночестве, в запущенной однокомнатной квартире. На паркете комнаты и линолеуме кухни железные колесики, с которых давно слезла резина, проложили глубокие колеи. Сам перекатывал свое слабеющее тело с кресла на постель, сам пересаживался на унитаз в «совмещенном санузле» сам готовил еду на плите. Пил технический спирта «Royal» (по народному — «рояль») в литровой посуде, который на тот период заполнил все ларьки. Приносили доброхоты.

Двое суток его телефон не отвечал. Я открывал входную дверь квартиры с предчувствием уже свершившегося. И оно не обмануло.

Горело бра над пустой кроватью. Из приемника неслась бодрая музычка.

— Папа! — позвал я. — Папа!

Он стоял на коленях в туалете спиной ко мне, голова свешивалась за бачок унитаза. Левая рука с подломленными пальцами была уперта в ступеньку горшка…

Унитазы в отечестве производились когда-то исключительно с такой вот ступенькой, куда валилось дерьмо вместо того, чтобы сразу уходить в дыру, как в импортных. Быть может, делалось это для того, чтобы индивид лишний раз имел возможность посозерцать фекалии и не забывал, кто он есть и куда, в конце концов, денется под напором гнева Божьего, как его аналог — под напором воды из бачка.

Вероятно, удар настиг в тот момент, когда отец пересаживался с кресла на унитаз. Синие потертые треники были спущены до колен.

— Папа! — еще раз позвал я и прикоснулся к ледяному плечу. Папы больше не было.

Я позвонил в поликлинику и вызвал врача. Через час пришла толстая докторша. Она заявила, что для выдачи заключения о смерти должна увидеть лицо покойного — так положено.

Я взял отца под мышки… и первым усилием не смог сделать ничего. Окоченевшее тело словно вросло в узкий промежуток между унитазом и стеной.

— Прошло около двух суток, как он умер, — сказала врач, наблюдавшая из-за моей спины.

Вторым усилием я выдрал тело из угла, перетащил в комнату и уложил на спину. Затылок тупо стукнул об пол.

Лиловый лоб. Рот открыт в последнем усилии хватить воздуха. Зубы оскалены.

Врач села писать заключение: инсульт, летальный исход.

— У него такое лицо… — сказал я.

— Это от того, что ему не хватало воздуха.

— Как вы думаете, он умер сразу?

— Да, — ответила она неуверенно и искоса взглянула на меня, — почти…

Я представил, что отец еще несколько часов мог быть жив и стоял на коленях в туалете, пытаясь сделать хоть что-то.

Врачиха, дописав бумажку, с облегчением удалилась. Я вызвал службу, которая забирает мертвые тела. Что дальше? «Достать чернил и плакать», и даже февраль ко времени. Я отправился за «чернилами».

Я сидел на кухне, пил дешевую водку под хлеб и не пьянел. Слезы текли сами. Время от времени я заходил в комнату и смотрел на отца.

Скрюченные ноги и руки. И эта гримаса, распяленный рот… Как это — умереть от удушья, от нехватки воздуха, задохнуться?…

Меж ног, доставая почти до полу, свисал орган, которым меня зачали. На его конце я различал капельку. И только тут, наконец, сообразил, что надо бы подтянуть штаны и чем-нибудь прикрыть тело.

Стремглав стемнело. Раздался звонок в дверь — прибыли два человека забрать тело. Один попросил простыню и полотенце. Второй, приглядевшись, сказал:

— Полотенца не надо.

Опытным глазом определил, что челюсть открытого рта уже окаменела и подвязывать ее нет смысла.

Вот уже после их спорой работы и тело пропало — остался лишь длинный куль с двумя узлами. Я предложил им выпить. Хароны хмуро отказались. Им, возможно, и хотелось бы, но опасались лишних излияний родственника. И тут у них опыт.

Подняли куль, понесли. Дверь за ними захлопнулась. Все.

Я оглядел квартиру. Взбаламученная постель. Повсюду пыльные кипы толстых журналов конца 80-х — начала 90-х годов — золотого времени для «толстячков». Отец выписывал и читал, пока мог. Колеи… Нет в России дорог — одни колеи. Я допил водку, выключил свет и уехал.

Похоронные хлопоты заняли три дня. Последняя точка — крематорий: кнопка нажимается, гроб уплывает в другой мир, дверцы за ним закрываются.

А еще через несколько дней промозглым февральским вечером мы с Генкой оказались в квартире отца.

Он попросил съездить с ним в больницу, навесить мать. Мы успели к самому окончанию впускного времени. Новое многоэтажное здание, в плане представляющее собой гребенку, слабо выступало из окраинного мрака. Чудом сохранившийся участок вавилонской крепостной стены, облицованной, правда, не темно-синей, а желто-серой плиткой.

В свете тусклых коридорных лампочек мы передали Наташе яблоки и сигареты. Мимо сновали простоволосые женщины, молодые и среднего возраста, в халатах мышиного цвета. Но и без того они напоминали суетливых представителей рода мышиных, перебегающих из одной палаты-норы в другую.

— Чего это им на месте не лежится? — поинтересовался я.

— В третью палату водяру притащили, бухня затевается, — пояснила Наташка.

— Пойдешь?

— Не звали… — сожалением ответила она, поцеловала сына в щеку, кивнула мне: «Спасибо за „Приму“! И побрела в свою палату № 6. Визит был окончен. Отделение представляло собой бесплатный абортарий для бедных.

Мы вышли под зимний дождь. Часы показывали половину восьмого вечера. Я подумал: случая лучше, чем этот, не представится.

— Давай, не поедем по домам? Все равно мать в больнице. А сестры и без тебя обойдутся. Особенно Надя…

— Ладно, — ответил Гена. — Мы же пофигисты! А куда?

Через час мы уже выходили из станции метро на другом краю города. Остановились у ларька.

— Возьмем любимое пойло Григория Ефимовича, — сказал я. — На две бутылки вроде бы получится наскрести.

— Какого еще Ефимыча? — удивился Генка.

— Распутина. А вино — мадера.

Прошлепав под непрекращающимся дождем три остановки, мы подошли к дому отца. Еще можно было протрубить отбой, пустив в ход отговорку о якобы забытом ключе от квартиры. Но короткая внутренняя борьба закончилась не в мою пользу — и мы, поднявшись, вошли в прихожую.

Бедлам в квартире был уже отчасти ликвидирован. Кипы журналов перекочевали в стенной шкаф, а старые технические книги из него — на помойку. Впрочем, несколько — с дарственными надписями авторов отцу — я сохранил. Кресло на колесиках было выставлено на балкон. Мусор заметен в углы.

Мы выпилим по паре рюмок. Думаю, если бы таким зельем располагал Феликс Юсупов, Распутину стало бы хреновато и без дополнительной отравы. Закуска, даже самая минимальная, отсутствовала.

„Дальше, — подумал я. — Дальше!“

— Ген, давай залезем в ванну, поставим решетку для сидения и будем пить с нее.

Он согласился без колебаний — будто ждал чего-то подобного. Я пустил воду.

Удивительно, до чего же его фигура напоминала Надькину! Тот же гладкий живот, стройные бедра, светло-коричневые соски. На лобке ни волоска. Даже странно — словно они были выщипаны, как это делали взрослые древнегреческие кинэды, чтобы продлить видимость ранней юности.

Мы уселись в ванну лицом друг к другу. Наши ноги переплелись. Его ступни оказались подо мной, мои — под ним. Решетку из реек мы установили поперек ванны между нами — получился недурной столик. Мы водрузили на него бутылки и рюмки.

Добили первую бутылку и принялись за вторую. Я пьянел посильнее него. Но скорее не от вина, а от его затуманенного взгляда сквозь меня, от того, что чувствовал его ступни под ягодицами, и, в свою очередь, ощущал на подъемах стоп его гладкую упругость. А пальчиками ног подо мной этот негодник будто нарочно все время шевелил.

Пили уже из одной рюмки. Вторую он ненароком смахнул на пол. Рюмка отлетела в угол и разбилась вдребезги. Там, где сейчас искрилась горстка осколков, еще недавно на коленях стоял отец…

Я попытался поймать Генкин ускользающий взгляд. Попытка закончилась неудачно. Тогда я уперся глазами в темно-зеленый бок бутылки и выдавил:

— Возьми меня рукой…

Я ожидал чего угодно, но он, улыбнувшись, сразу сжал мой член, и, дурачась, сделал несколько движений, как рычагом при переключении скоростей в автомобиле. Да еще принялся изображать завывание мотора: у-у-у-ы-ы-ы… Но мне было не до шуток. Я протянул руку к нему…

„Что это было?!“ — то и дело вскрикивают герои американских боевиков, когда их в очередной раз огреют пыльным мешком по башке. „Что это было“?!» — до сих пор задаюсь я тем же вопросом, вспоминая поздний февральский вечер, ванну с остывающей водой, гладкое узкое тело, желтоватые осколки стекла на плиточном полу…

На нас что-то нашло. Мы устроили подростковое соревнование, в котором победил он, раньше меня выдавив несколько молочных капель, в теплой воде сразу свернувшихся в студенистые сгустки.

Потом он полулежал в углу ванны, а я стоял над ним на коленях. И был всего в двух сантиметрах от его губ.

— Ну же, Геша!

— Нет!

Он сощурил глаза, слегка скривился, чуть отвернул лицо в сторону. Конечно — плевать ему на меня!

И вдруг я почувствовал на мошонке нежную, но твердую руку. Сначала она слегка сжала мне основание, потом стала осторожно перекатывать содержимое мешочка.

— Сожми сильнее! — простонал я.

И, задохнувшись от легкой сладкой боли, залил ему все лицо…

Ту ночь мы провели на кровати отца. Дождь не переставая стучал по жестяному подоконнику. В позе эмбриона Генка спал у меня под боком. А перед моими бессонными глазами вставали картины прошедшего вечера.

Рубикон (а может быть, и Стикс) перейден. То, чего я не понимал и не принимал, накрыло меня, как внезапный водяной вал, не давая дышать.

Небо за окном было черно, как уголь. «Как небеса ада, должно быть», — подумал я. Но почему ко мне плотно прижимаются теплая спина и два упругих «поплавка»? Почему я блаженствую в этом аду, если не брать в расчет изжогу от выпитого зелья? Или мой ад все же пока отсрочен?

Утром, голодные и хмурые, мы тащились в свой район, пересаживаясь с троллейбуса на троллейбус. Денег не осталось даже на метро. На вымокшей афише группы «Моральный кодекс» кто-то аккуратно вырезал заглавную «М». Кодекс сделался оральным…

Наши отношения стали другими, совсем другими. Незлой по природе, Генка становился все более язвительным, чего раньше в нем не замечалось. Вот, к примеру…

Мы спускаемся пешком с девятого этажа. На седьмом этаже у мусоропровода стоят несколько литровых бутылок из-под импортной водки — потому и притулились сиротки, что сдать их нельзя. Вдруг незлой мальчик, указывая на пустую посуду, заявляет:

— Вот твои стихи!

Я, как выражался один незабвенный литературный герой, «жестоко опешился», но промолчал.

На пятом этаже обнаруживается в подобной же точке большой полиэтиленовый пакет с объедками и очистками — видимо, не удалось его пропихнуть в жерло мусорной трубы. Гена снова говорит:

— И это твои стихи!

А я уже почти не удивляюсь.

Четвертый, третий и второй этажи миновали без приключений, хотя мальчик все время нервно озирался. Наконец, на первом этаже он радостно кинулся к раздавленной «беломорине»:

— А вот еще твои стихи!

Мы вышли из подъезда.

— Ты, Генка, как японская рыба фугу, — сказал я. — Мясо деликатесное, а потроха ядовитые.

— Сам ты рыба, — ответил он, и мы молча разошлись в разные стороны.

Справедливости ради надо заметить, что стихов моих он не читал — как, впрочем, и любых других.

Но и я не оставался в долгу. Вот он просит купить пива или сигарет (его корыстолюбие, а также и вороватость росли, как молодые побеги бамбука). Он прекрасно осведомлен, что хоть я и не замарал себя финансовым успехом, но некоторые суммы после сдачи квартиры отца жильцам имеются. А я в шутку отвечаю: «Только через постель». Но он-то знает, что в этой шутке доля правды стремится к ста процентам.

У нас появились свои приколы (педофилы, ушки на макушки!). Он прижимается ко мне ягодицами, я пропускаю напряженный член между его ног, и в итоге образуется мальчик-монстр с двумя пенисами. Они примерно одинаковой длины, но если верхний — тонкий, атласный и беленький, то нижний — пунцовый, в узлах вен и в несколько раз больше в обхвате. Мы смотрим на это «чудо» и хихикаем, как два идиота.

Иногда мне вспоминаются случаи с нимфоманкой и педиком. Да, милые, хоть и с задержкой, но я оправдал ваши предположения…

Он начал покуривать «травку», чем в наших окраинных палестинах никого не удивишь. Однажды на улице незадолго до нашей условной встречи я увидел Гену в компании двух парней лет семнадцати-восемнадцати. Я подошел к ним и впервые увидел неподдельное смятение в его взгляде.

— Что ты нас достаешь, мужик?! — услышал я угрожающее от одного из бритоголовиков.

— Пока не достаю, но могу! — ответил я и выяснил, что они попросту забрали у Генки деньги, а дать «травку» отказались.

Я зацепил вякавшего «наркодиллера» за ухо, и «травка» сразу появилась.

Запретить ему? Но как? Он всегда делал то, что хотел — молчаливо и упорно.

А между тем алкогольная доза, необходимая мне для примирения с окружающей действительностью, стала совсем зашкаливать. О снах я и не говорю. Постоянно донимала внезапно проваливающаяся под ногами почва на какой-то глухой лесной дороге. Элементарная задачка даже для начинающего психоаналитика. Хотя были сны и покруче.

Я поднимаюсь по ступенькам дощатого трапа и останавливаюсь на верхней площадке. Трап невысок — пять-шесть ступенек. С боков у него имеются перильца. Если бы они огораживали и площадку, сооружение вполне могло сойти за двух-трехместную трибунку, с которой можно поприветствовать демонстрацию карликообразных трудящихся или провести минимитинг.

Впрочем, откуда чему взяться в голимой степи с заходящим солнцем на горизонте? И все же степь не стопроцентно обнажена, а украшена железнодорожным полотном, рельсы которого отливают ярким багрянцем в закатном свете. Именно к ним вплотную приставлен мой трибунообразный настил.

Слева из-за линии горизонта на «железке» появляется точка. Рыло поезда все приближается, и вот уже вагоны пролетают мимо меня. За их окнами не видно ни одного лица. И тут я замечаю, что ход состава замедляется.

Наконец, передо мной останавливается последний вагон, который неожиданно оказывается теплушкой. Ее раздвижная дверь — прямо перед носом. Бесшумно она сама уходит в сторону. Пол вагона тютелька в тютельку совпадает по высоте с настилом.

Я вижу внутренности теплушки: в середине — пустое пространство, справа и слева — по три яруса нар, глубина которых тонет в вагонном сумраке.

(Мне даже удается вспомнить, откуда эта теплушка могла въехать в мой сон. Во время солдатчины в таком же мерзком ящике с нарами и без единого окошка я трое суток мучался на пути из Москвы на химполигон, расположенный в местности с мощным названием Фролищи. Просыпался среди ночи от духоты и тесноты, открывал глаза — и видел в двадцати сантиметрах перед собой неоструганные занозистые доски. И чудилось, что заживо погребен в наскоро сколоченном трехъярусном многоместном гробу).

А в своем сне я, не входя, приглядываюсь, кто же заполняет нары. И поначалу не верю глазам…

На всех шести полках справа и слева, словно белесые опарыши в ржавой консервной банке рыболова, копошатся обнаженные тела. Они причудливо сплетаются в клубки различных размеров и форм, и опять распадаются, чтобы снова и снова образовывать очередные конфигурации.

Я замечаю, что эти похотливцы обоих полов совсем юны — лет по тринадцать-четырнадцать. Они малорослы, худы, слаборазвиты физически, бледны и одинаковы, как шампиньоны, взращенные во мраке теплицы. Но оттого еще более гадостно сексуальны.

После того, как дверь отъехала, и в теплушку проник последний свет уходящего солнца, оргия начинает постепенно терять накал. Десятки пар дымящихся похотью глаз впиваются в меня.

«Опарыши» призывно улыбаются, подмигивают, кивают головенками, высовывают языки и вытворяют ими черт знает что. Движения их розоватых язычков заучены, стремительны и манящи. И я делаю шаг в теплушку…

В этот момент, в полном соответствии с законами жанра кошмаров, из щели между вагоном и моей площадкой снизу высовывается рука в черной кожаной перчатке и цепко хватает меня за щиколотку той ноги, которую я еще не успел перенести в вагон. Я пытаюсь вырваться, но не тут-то было. Рука неумолимо затягивает меня под состав.

Я слышу издевательское хихиканье обитателей нар. Вижу наглое ликование, написанное на их смазливых прыщавых рожицах. И все глубже ухожу в дыру.

Один из гаденышей с нижней полки, зажав в руке свои анемичные гениталии, машет мне ими — на прощание. Другое создание неопределенного пола, бритоголовое и лопоухое, жадно припадает к ним ртом, тем самым прерывая столь своеобразный прощальный привет. Это последнее, что я успеваю увидеть в теплушке.

Под вагоном яростно озираюсь, желая непременно ухватить сволочь, затянувшую меня сюда, и немедленно разорвать на куски. Но вокруг никого нет. А между тем поезд трогается, и чугунное колесо, как последний круг ада, медленно накатывает на меня…

Тут фрейдист найдет богатую пищу для размышлений. Взять хотя бы выражение «тютелька в тютельку», исторгнутое из моего подсознания. Ведь с его помощью можно прекрасно охарактеризовать половой акт не только лилипутов, но и пакостных малолетних развратников, приснившихся мне.

Однажды Гена позвонил и без лишних предисловий сказал:

— У меня Галя, мы играем в подкидного. Приходи, она подработать хочет.

Об этой Гале, Генкиной ровеснице (а он повзрослел на год), я уже от него слышал. И как-то раз обмолвился, что недурно бы на нее взглянуть. А когда пришел и увидел, то меня победило ее сходство с «опарышами» из ночной грезы.

Худосочная и низкорослая, с огромными серыми печальными глазами на бледном лице, с пунцовым ртом до ушей, она выглядела года на три-четыре младше своих лет. Только груди, тянувшие на хороший второй номер, были не по ее комплекции. Неожиданно она мне их продемонстрировала без всяких поползновений с моей стороны, каким-то обреченно-заученным движением задрав грубый потертый свитер. Другой одежки под ним не оказалось.

Я сидел на диване, а она, бросив картёж, стояла передо мной с закатанным под подбородок свитером. И, не удержавшись, я поцеловал сначала один нежно-розовый сосок, потом другой…

Галя трудилась «соской» на автомобильном рынке, находящемся в конце нашего проспекта — там, где он постепенно переходит в свалки и капустные поля. Она бродила по площадке с выставленными на продажу машинами или по улочкам контейнеров, из которых бойко торговали запчастями, моторным маслом, инструментом. Иногда Галю подзывали сами любители, иногда, перехватив недвусмысленный взгляд, она подходила и предлагала: «Дяденька, хотите, я вас поласкаю?»

Одно время девочки, работавшие минетчицами при авторынке, чтобы избежать лишних слов, стали носить на шее детскую пустышку. Этот своеобразный «медальон» и указывал на «способ употребления» носительницы.

Клиентуры было навалом. Возрастного ценза не существовало. Интересантами выступали и едва вошедшие в половую зрелость прыщавики, и седовласые солидные отставные люди. Что лишний раз свидетельствует о ханжеской морали. Впрочем, не мне выступать обличителем общественных язв. Плохо же для Гали было то, что оплата ее стараний иногда происходила с большим скрипом, а иногда они и вовсе оказывались безвозмездными.

Раздался звонок в дверь, Гена открыл, и на пороге возникла подружка и соратница Гали во всех ее начинаниях — юная бомжиха Оксана, беглая детдомовка. Ей тоже было пятнадцать, но выглядела она старше своих лет — высокая, крепкотелая, с лоснящейся, словно отполированной физиономией. Оксану никто не звал и не ждал, она сама будто почуяла некий душок. В общем, «то не стая воронов слеталась…»

Напарницы, похоже, были отнюдь не лишены некоторых комплексов. Обнажиться они согласились лишь до пояса — «на всякий случай». Мы, мол, девственницы, и бережем себя для своих парней, которые сейчас в армии. Затем они перешепнулись между собой, видимо наметив план операции, и трудолюбиво принялись за дело. Галя пристроилась рядом со мной на диване, и питон враз заглотил добычу. Оксана присела на корточки около дивана и занялась той частью моего тела, которой некогда клялись древние римляне, а потому и прозвали эти органы «тестикулами». Воспитанница детского дома творила чудеса, ухитряясь втягивать их в рот оба одновременно.

Слаженным двойным напором подружки быстро добились успеха. При этом Галя оказалась не жадной и поделилась выплесками добытой влаги с подельницей, которая ради такого случая оторвалась от своего занятия и припала к источнику.

А что же наш юный сводник? Он с ногами забрался в полуразвалившееся кресло и саркастически ухмылялся, наблюдая за действом. Его вид как бы говорил: «Что хотел старший товарищ, то и получил!» Похоже, его иронию вызывало все во мне — и пылающее лицо, и вздохи-стоны. И в эту минуту я решил, что отплачу ему чем-нибудь подобным.

Я дал труженицам немного денег. Они тут же рванули в магазин и вернулись с буханкой ржаного хлеба, двумя банками килек в томате и бутылкой дешевого пива. И жадно накинулись на еду, не предлагая присоединиться ни Генке, ни, тем более, мне. Вероятно, они бы начали насыщаться уже на улице сразу по выходе из магазина, если бы не проблема открывания консервных жестянок.

Я стоял в дверном проеме кухни и наблюдал, как торопливо они ломают хлеб, как звучно скребут алюминиевыми ложками по жести. Именно ложками они отлавливали кильку, причем сначала вскрыли одну банку, наперегонки умяли ее, и лишь затем приступили ко второй. А вот к пиву прикладывались по очереди. «Какое-то оно блядское на вкус!» — сказала, рыгнув, Оксана. Галя молча кивнула.

Трапеза подходила к концу. Они вылизали остатки томатного соуса, до корочки доели хлеб. Теми же самыми ртами, которыми получасом раньше схлебывали «слезы любви»…

— Ген, подари нам макарошек, — на всякий случай поклянчила Галя.

— Еще чего — нахавались хуже питонов! — насупившись, ответил тот. И подруги, не прощаясь, ушли.

Уверен, что этим чистым душам, греха не ведающим, уготованы райские кущи, где они, наконец, наедятся досыта. Геннадий — под вопросом. А вот чего ждать главному герою этой повести?…

С раннехристианских времен крепкие богословские умы бились над серьезной проблемой: когда душа грешника угодит в ад? В том смысле, спихнут ли ее на круги сразу после смерти чрезмерно нашкодившего субъекта, или же в неком специально оборудованном зале ожидания она будет маяться до Страшного суда? Что, вообще-то говоря, справедливей, поскольку даже в слезливой земной юдоли срок имеют право припаять только по суду.

Версия об отсрочке ада (dilatio inferni ) какое-то время была популярной, а потом вопрос сам собой потерял актуальность, ушел в средневековый песок. Для всех — но не для меня. И на это есть своя причина.

В определенный период душа моя, прижав к себе нелепый узелок с пожитками, уже скукожилась на жесткой деревянной скамейке с прямой спиной, на которой разве что аббревиатуры «МПС» не хватало. И ждала. Она знала, почему оказалась в этом VIP-помещении и чего ждет.

Возможно, к названию этой повести вполне подошел бы подзаголовок «Исповедь педофила». Возможно, его имело бы смысл присобачить курсивом пониже заглавия для привлечения определенного контингента издателей и читателей. Но все же это было бы ложью. И вот почему.

Педофилом, по моему глубокому убеждению, движет похоть и лишь она одна в ее извращенной форме. А горюче-смазочным материалом для поступков моего героя послужил крайне трудноопределимый по составу коктейль чувств. Подозреваю, что, смешивая зелье, миксером работал чернявый бармен со скошенными к носу глазёнками и слегка закамуфлированными рожками. А под модными ботиночками скрывались изящные раздвоенные копытца. Этакий практикант-отличник.

Безусловно, присутствовала в этом навороченном напитке и изрядная доля приторно-жгучей похоти. Но все же основу коктейля — скорее всего, даже против воли рогатого усердника — составляло то крепкое и прозрачное чувство, которое каждый жаждет глотать всю жизнь в чистом виде и неограниченных дозах. Любовь. Да не каждого Господь сподобил.

Я давно приметил — наш окраинный парк в любое время года постоянно окутан густым эротическим облаком, которое составляет его атмосферу.

Быть может, первопричина возникновения этой эманации в том, что небольшой холмик в центральной части парка увенчан замечательным фаллическим символом. «Столп» выполнен из серого материала неопределенного вида и происхождения. К нему прикреплена дощечка из нержавейки с надписью: «Парк имени 50-летия Великого Октября». Кроме того, наверху этого супердилдо (не правда ли, внезапно возникшая слитность поражает новизной?) красуются металлические серп и молот, выполненные неизвестным мастером в кубистической манере.

Так уж повелось, что вокруг несгибаемого символа традиционно загорают девушки в трусиках, пошитых из двух веревочек, и без лифчиков. Два-три летних месяца, в зависимости от погоды, ты словно посещаешь плодоовощной базарчик — кругом яблочки, груши, кабачки. Даже дыньки, даже арбузики! Но подчас, к сожалению, и пустые мешочки…

У находящегося поодаль пруда располагаются компании местных маргиналов разного возраста и калибра — от мелких подростков до крупных теток. Все мужички этого племени обычно ледащие, потому что толком ничего не едят — только закусывают чем Бог послал. В сей устоявшейся прослойке весьма популярен напиток «Льдинка» для обезжиривания поверхностей — пьют да похваливают. Выпив, маргиналы играют в засаленные карты, переругиваются, шумно лезут в глинистую воду со своими дворняжками, которые вертятся тут же. Иногда совокупляются, прикрывшись серыми простынями или дырявыми одеялами.

Есть и среди этого контингента свои «жемчужины». Помню одну молодайку — хоть сразу снимай ее в главной роли порнофильма «Анальные королевы».

Подальше, в более густой траве, залегают юные парочки, по части секса тоже не лыком шитые. И не только юные. Перед глазами как сейчас — седой сухопарый джентльмен, поспешно ныряющий в травы с полногрудой красавицей лет восемнадцати. Они не смотрят по сторонам, прячут глаза даже друг от друга. Они торопятся стать невидимками…

Но можно наблюдать сценки и позатейливее. Однажды с моим приятелем Ф. мы в легком подпитии прогуливались в дальней части парка, прилегающей к гостинице. Некогда она предназначалась для интуристов, а нынче большинство ее номеров арендованы под офисы эфемерных фирм, сомнительные массажные салоны и т. п.

Под сенью кустов мы наткнулись на живописную группу. Две девушки плотного телосложении с крупными, но несколько расплывшимися грудями, лишенными лифчиков, сидя либо целовались взасос, либо бурно облизывали язык и губы партнерши. И, кроме того, как ручки настройки радиоприемника накручивали друг дружке крупные темно-коричневые, видавшие виды соски. Третья девушка — худенькая, монголоидного типа — лежала на животе, также, естественно, без лифчика. При этом одна из лобызающихся распутниц успевала, ко всему прочему, чуть сдвинув полоску трусиков на промежностях худышки, умелым пальчиком производить ласкательные действия, отчего чукчанка блаженно постанывала.

Все было очень мило, пока дело не испортили мы с приятелем Ф. Сначала — остолбенев от открывшегося вида, а затем — плюхнувшись на траву рядом. Впрочем, свои пассы девицы не приостановили, а наоборот, с некоторым вызовом посмотрели на нас и дело продолжили.

Я, недолго думая, сорвал длинную травинку и принялся щекотать ею ягодицы девушки северной народности. Как мне представлялось, для усиления насладительного эффекта. А приятель Ф. простодушно поинтересовался:

— А нам, девушки, ничего такого не поделаете?

На что получил резкую отповедь одной из лобызальщиц:

— Вас двое — вот и делайте друг другу. И вообще — не мешайте отдыхать!

А вторая достала из сумочки мобильник и, понизив голос, сказала в него пару слов.

Мы с приятелем Ф. наконец усекли, что эта «сцена в гареме» писана не про нас, и побрели дальше. Шагов через двадцать я оглянулся. Около девиц уже стоял запыхавшийся молодой человек секьюритивного типа и злобно таращился нам вослед. Скорее всего, троицу выпустили из «массажного салона», располагавшегося в гостиничном номере, попастись на травке. Но при этом все было под контролем.

Вспоминается и такая необычная парочка. Худенькая, плохо одетая женщина лет тридцати, с изможденным, но все же миловидным личиком, виснет на локте пятидесятилетнего гренадера в юбке и навороченной кожаной куртке, клянча:

— Людмила Сергеевна, ну возьми еще пивка!..

— На что тебе эта кислятина?! — басом отвечает кобёл. — «Синопскую» взяли, а вместо пива я тебе в рот пописаю!

— А, ну если так…

И Людмил Сергеич решительно увлекает свою безвольную жертву к выходу из парка — видимо, в один из близлежащих домов.

Да что я все о других?! — и сам не раз осуществлял акты различного характера и длительности на лавках и в траве этого околдованного места. Сильнее всего врезался в память следующий: начало декабря, одиннадцать часов вечера, темень, минус пятнадцать по Цельсию… И все время чудится, что слюна моей упорной партнерши Жанны уже через несколько секунд после истечения замерзает и превращает в сосульку мой несчастливый отросток, который словно вопиет: «Не глумитесь надо мной столь откровенно!..»

Об этом парке, вертепе под открытым небом, я завел речь потому, что именно там познакомился с проституткой Юлей, сыгравшую определенную роль в этой истории.

Юля была профессионалкой. У нее были голубые глаза, светло-русые волосы. Она обладала хорошей фигурой и атласной кожей, загорелой в любое время года. Единственным физическим недостатком Юли можно считать легкое припадание на левую ногу. Результат неправильно сросшегося в детстве перелома. Хотя, что одному — изъян, то другому — как лошадиная доза виагры. Действительно, иному подавай «хроменькую, да еще со стоном…»

В характере Юли сочетались цепкость по отношению к деньгам (хотя запрашивала она сравнительно немного) с наивностью и сентиментальностью. Эти черты характера российских падших дев отмечались всеми отечественными классиками, углублявшимися в тему. Скромно присоединяюсь к ним и я, от себя все же добавив: у нынешних блудниц сантименты и наив — большая редкость.

Однажды я всучил Юле за услуги некую непонятную сине-белую бумажку — с цифрой 10 и портретом какой-то тетки типа королевы. Ни наименования денежной единицы, ни названия страны на бумажке обозначено не было. До сих пор не могу понять, что это была за бумаженция и каким образом она угодила ко мне. Но на купюру она все же сильно смахивала. И я убедил девушку, что это английские фунты стерлингов, а потому заработок ее весьма недурен.

Позже Юля пожаловалась, что ей с трудом удалось обменять фунты, которые я ей дал, на рубли (?!), и теперь она железно будет принимать исключительно деревянными. Ну как тут не подивиться? — наш характер!

Когда я подошел к ней знакомиться, Юля лежала на лавке животиком кверху в малолюдной части парка. «Вот настоящая скромница!» — порадовался я, отметив вполне благопристойные трусики и лифчик. Но уже через пять минут после того, как мы разговорились, услышал:

— Видишь, у меня «гости»? — при этом она приспустила трусики, обнажив тщательно подстриженный лобок с вытатуированным повыше него веселым дельфинчиком, и продемонстрировала прокладку. — Могу только минет. Анальным не занимаюсь.

И все встало на свои места.

Была у двадцатилетней Юли и постоянная любовь — партнерша лет сорока пяти, глава какой-то фирмы. От дам подобного типа Юлька вообще была сама не своя. «Живу с нею, как муж с женой!» — гордо делилась она. Да и бизнес-леди, похоже, души не чаяла в своем исполнительном «супруге». Даже во Францию разок с собой возила.

Юля снимала квартиру, которую превратила в небольшой лупанарий. Имелась у нее, как водится и «крыша», но от мелких неприятностей она не уберегала — не дергать же занятую по горло братву по пустякам.

Так, однажды к Юле напросился постоянный солидный клиент с любовницей — лещистой красавицей-смуглянкой лет семнадцати. Перед визитом он, позвонив из «вольво» по мобильнику, извинился за временное отсутствие трех передних зубов, которые сегодня же вставят, и деликатно попросил Юлю к его приезду попить побольше жидкости. Что она и выполнила, выдув пару бутылок «Нарзана».

«Тройничок» прошел с редким единодушием и взаимопониманием всех без исключения участников. А затем Юля, прекрасно зная об особых запросах клиента (не зря же она тратилась на «Нарзан»!), удалилась с ним в ванную. Брюнетка, естественно, увязалась за ними. И стала свидетельницей следующей сценки.

Извращенный господин улегся на спину в пустую ванну, Юля присела над ним на корточки и приказала: «Разевай свою грязную пасть, кабан вонючий!» И пенистая (не от слова ли «пенис»?) струя ударила в разбитое корыто любителя остренького.

Смуглянка, творившая чудеса в постели, подобного исполнить не смогла бы по чисто физиологической причине. Да ей никто и не предлагал. Этот вольнодумец почему-то предпочитал лишь Юлькин источник, а потому «попить побольше жидкости» собственную диву не просил.

Как показало дальнейшее, это обидело ее страшно, и свой гнев она неожиданно обратила на стрелочницу Юльку, с полгода донимая бывшую партнершу по группешнику телефонными звонками с угрозами и матерной руганью.

Юля пожаловалась было клиенту, но тот ответил, что с дурехой этой он уже расстался и повлиять на нее никак не может. Смуглянке, вероятно, так и не довелось пописать в рот своему благодетелю, тем самым, быть может, осуществив свою заветную мечту.

«Зачем пишут юмористику — не понимаю, ведь и так все смешно…» — заметил смешливый юноша Осип Мандельштам. Как с ним не согласиться?…

Да, Юлька умела к себе притягивать. Должно быть, потому, что дело свое искренне любила.

Мой знакомый фотограф-сладострастник П. нес ей, как пропойца в кабак, последний рубль. Лишь бы подвергнуться изощренным ласкам. Правда, Юля жаловалась, что, как и подобает истинному пропойце, фотомастер стал частенько заявляться пьяным вдрызг. И даже как-то раз, запершись в туалете, крепко уснул на унитазе сном полового праведника. Да так, что его пробуждение выросло в серьезную проблему.

Именно Юльку я избрал для «ответного жеста».

Ранним вечером я позвонил девушке и без предисловий заявил:

— Хочу прийти к тебе с другом. Во что это встанет?

Она назвала сумму раза в полтора выше обычной и хихикнула: «Даже если не встанет».

А затем поинтересовалась:

— А вы между собой не того?… Никогда не видела, как мужики…

— И не увидишь! — прервал я ее. — Скоро будем.

Из самолюбия Генка, конечно, не мог отказаться, хотя желания идти к проститутке у него отнюдь не наблюдалось.

— Сколько ей лет? — спросил он, когда мы поднимались в «гнездо порока».

— Двадцать.

— Старая… — резюмировал он.

Юля открыла нам дверь и, несколько опешив, в свою очередь поинтересовалась возрастом младшего клиента, обратившись ко мне, как к ответственному заказчику — мол, сколько же ему?

— До фига! — мрачно встрял Геннадий.

— Пятнадцать, — подтвердил я.

Юлька еще раз оценивающе оглядела юношу и скомандовала:

— Ну, мальчики, в душ!

Она и сама через минуту присоединилась к нам — чтобы, по-видимому, осуществить контроль помыва. Генке, конечно, было уделено особе внимание. Ее рука мягко прошлась по его груди, животу, еще ниже… С какой тщательностью и осторожностью заботливая девушка оттянула кожицу! Гена, тем не менее, вздрогнул и поморщился — процедура далась ему с трудом. Головка, открывшаяся под крайней плотью, была слегка воспаленной — с гигиеной хлопчик дружил не очень-то.

… Мы сидели с ним в обнимку на диване. Юлька, стоя на коленях на полу, обрабатывала нас, варьируя методы — то втягивала в рот либо только член, либо весь «генитальный комплекс» одного из нас разом, то ухитрялась охватить оба члена одновременно, то покусывала кожистые мешочки.

Генкина физиономия стала пунцовой. «Первое свидание» — и сразу на групповичок угодил, да еще в руки опытной «женщины для утех». Не у каждого в судьбе выпадает такое!

Наконец наша добрая хозяюшка извлекла из ящика серванта презерватив и начала напяливать его на Генку. Изделие было очевидно велико. Использовать его казалось бессмысленным — оно запросто могло остаться в недрах.

— Да что ты, Юлька, дурью маешься?! — вспылил я. — Только ребенка мне мучаешь!

— У меня железное правило: без резинки — ни-ни! — огрызнулась она.

— Так нарушь его! Ты у мальца первая, а сама, надеюсь, чиста, как слеза младенца!

И, не дожидаясь дальнейших возражений, я установил ее тело на четвереньки, поставил Генку позади и собственноручно соединил парочку — ее, уже вовсю сочащуюся, и его, дрожащего мелкой дрожью, но тем не менее прекрасно эрегированного. Так-то, дружок! Это тебе не ухмылочки постороннего наблюдателя…

Убедившись, что все в порядке, я переместился и уселся перед Юлей, подсунув подушку под спину. Она сделала язык желобком и подложила его мне под уздечку, прошлась нежным наждачком. Я сжал ее груди и скомандовал Генке:

— Возьми эту ебливую сучку за задницу и двигайся!

Впрочем, мои указания были излишними — Юлька сама отлично знала, как надо дергаться. И мы втроем погрузились в «пучину разврата». Точнее, с разгону вперлись в нее на Юльке, как на горячей кобылке.

Так под моим руководством и с Юлькиной неоценимой помощью друг Гена лишился девственности. Хотя, что ею считать?…

«Менаж», которого год назад страстно жаждала женщина-змея из ресторана и даже готова была выложить за него кругленькую сумму, состоялся. Только оплатил развлечение я; Юльке было немного любопытно, но в целом она выполнила рутинную работу; а Гену, как всегда, не поймешь. Во всяком случае, твердого «нет», как когда-то, он не заявил.

— Понравилось? — спросил я, когда мы по окончании оргии вышли на улицу.

— Нормально… — ответил он.

Ранние осенние сумерки уже скрадывали силуэты блочных параллелепипедов. Я предложил новоиспеченному самцу:

— Хочешь, пойдем пива попить?

Он молча кивнул.

В баре я внимательно взглянул на него и подумал: он уже наверняка похоронил то, что с ним произошло получасом раньше. Гений безразличия, Рембо безмятежности! Мне бы такие замечательные свойства характера. Мы допили пиво и вышли на воздух.

Волоча ножку, бочком к нам подкатился ослабленный человечек. Запах перегара исходил от него послойно. Очи блуждали, гниловатый рот подергивался. Но, приободрясь, незнакомец собрался с мыслями и задал свой онтологический вопрос бытия:

— Мужики, щас утро или вечер?

— Вечер, — без колебаний ответил я.

Человек удовлетворенно кивнул, будто и не ожидал другого ответа. Действительно, утро наше уже далече… И запойный пешеход снова заколбасился по своим неотложным делам захмелиться.

Генка не приостановился для беседы с заплутавшим во времени гражданином, а, напротив, ускорил шаг и ушел вперед. Когда я догнал его, он поспешно и тихо спросил:

— Ну, насмотрелся на моего папаньку?…

В своем повествовании я остановился лишь на узловых событиях, отказываясь от описания многочисленных эпизодов, не гальванизируя в памяти нюансов. Незачем перекармливать воспаленное воображение слабеющих рукоблудов. Оно, подобно пучеглазой цихлазоме, тычется в аквариумное стекло, силясь различить за ним нечто . Но, как и рыба, совершенно неспособно существовать вне своего искусственного мирка.

«Как медленно ползет ужасная улитка — время», — сказал Генрих Гейне. Вероятно, в его век так оно и было. Но нынче…

Я просматривал заметки в своем тайном секс-дневничке. Они зашифрованы и темны для непосвященных. А за калейдоскопическим мельканием условных обозначений встают они, они…

И маргиналка Танечка с пухлыми губами порнозвезды, не по своей воле совершившая феноменальный полет с девятого этажа. Феноменален он был тем, что, учитывая высоту, остался почти безнаказанным для Танечки — так, пара переломов, сотрясение всего, что еще можно было сотрясти в ее головке. Уже через шесть месяцев Танечка вернулась в строй и по-прежнему исправно несла трудовые секс-вахты.

И главный бухгалтер крупной фирмы Елена Федоровна. После напряженнейшего дня, заполненного дебетами-кредитами, она как никто раскрепощалась в постели, пускаясь во все тяжкие.

И голубоглазая русалка Олечка, имеющая неординарные мазохистские наклонности.

И стрип-танцовщица Вика, горячая почитательница фаллоимитаторов.

И некая приезжая девица из Архангельска, похожая не снеговика — глубоко посаженые угольки глаз, нос морковкой.

И прочие, прочие… Порой все они казались мне умалишенными. Как, вероятно, и я — им.

И ежемесячно среди этих иероглифов находилось место для буквы Г. Последняя запись с этой буквой гласила: «15–16 авг. Г. З пет. Черта!» Да, черта уже была подведена…

Не так давно я случайно встретил в автобусе Надю. Она ехала со своим ребенком и родственницей — симпатичной толстухой Катькой. Катька меня заметила и зашептала на ухо Наде. Та улыбнулась тенью прежней улыбки и отвернулась, чтобы не здороваться. Нормальная молодая женщина.

Генке удавалось косить от армии два года. Его прихватили во время милицейско-военкоматовской облавы на овощебазе, где он подрабатывал на разгрузке вагонов. Служит недалеко от города.

В одно из первых увольнений он мне позвонил. Мы поехали купаться на плотину, где когда-то познакомились. Был водосброс, и вода ревела, как тогда.

Я смотрел на него со стороны и видел обыкновенного угловатого оловянного солдатика. Он научился смотреть в глаза. А я разучился.

Вспомнилась автобусная встреча с его сестрой. Они теперь совсем не похожи на действующих лиц того видения, которое настигло и ослепило меня несколько лет тому назад над ревущей водой.

Петербург, 2001 г.

© 2007, Институт соитологии