Воеводин сильно хлопнул дверью, удаляясь из прихожей в спальню. Хотел остаться один и навсегда. Ему надоела женщина, брат женщины и всякие собственные дети, в количестве трех, которые уже держат сторону женщины, хотя только и умеют, что ползать под ногами. Потому и хлопнул дверью. Потому и сильно. Потому и так. По штукатурке пошла трещина, но быстро затянулась, оставив шрам. Часы под потолком сбились с ритма, и первые секунды нового, смутного времени закружились голубыми снежинками.

Спустя час время уже отвердело, и пришла пора готовиться ко сну, и женщина толкнула дверь – но та не открылась.

– Стулом задвинул, что ли? – спросила она. Налегла, но дверь не шелохнулась, и женщина отошла с озадаченным выражением лица, приподняв плечи: объясняя воображаемой собеседнице, что она здесь не при чем.

Воеводин потряс ручку со своей стороны и убедился, что дверь, вырастив розовые присоски, плотно прилипла к дверной коробке. Сгущались голубые сумерки, превосходно оживляемые горем.

Под утро Воеводину стало так жаль себя, что он заплакал, а затем уютно уснул, успокоенный слезами. Ему снилась вересковая пустошь, однообразная, как долгий плач. Не просыпаясь, он встал, подошел к двери и ощупал ее. Дверь вросла в стену, пустив узловатые корни, и не было никакой возможности ее открыть. Он поскребся, но щели и в помине не было.

В течение следующего дня жители наружного мира несколько раз пытались открыть дверь, – безуспешно, хотя не всегда старательно. Давайте, давайте, – думал Воеводин, так вам и нужно, не надо было меня прогонять. Под самое утро ему приснилась любовная история, и сейчас он прикладывал ее как грелку ко всем синякам на душе. Отлично помогало. Давайте, давайте, – думал он. Однако к вечеру попытки стали реже, а на следующей неделе совсем прекратились. Воеводин чувствовал себя одураченным. Он пробовал тихонько толкать дверь, но та даже и не вздрагивала. Когда он стал стучать, никто не отозвался. Разгневавшись, он поднял стул и сломал его о дверь. Из-за этого простого и мужественного действия он вдруг почувствовал себя хозяином положения. Успокоившись, он влез в прихожую через балкон.

Вначале он не заметил ничего конкретно необычного. У стола сидела женщина и брат женщины; они, нахмурясь, потягивали чай из блюдечек. Его дети, в количестве трех, ползали по дивану. Однако, что-то было не в порядке. Как раскрытая книга, в которой перевернули страницу, выглядит так же, а говорит о другом. Женщина встала и холодно пригласила его к чаю, поставив еще один прибор, и Воеводин понял, что это совсем не его женщина, а некто похожий. Их взгляды пересеклись как бестелесные прямые античных геометров. Женщина прошла рядом и Воеводин не почувствовал притяжения ее тела, и рука не двинулась, чтобы обнять ее талию, когда женщина остановилась, поправляя сережку. Она не ощущала присутствия Воеводина, как разумеющегося, а оглядывалась, чтобы проверить что он делает и существует ли вообще. Ее косметика была расчитана на чужого, и она стряхивала крошки украдкой, как при постороннем. Жест, которым она поправила волосы, Воеводин видел впервые, а эти ресницы он не посмел бы поцеловать. Дети тоже не были его детьми. Они, не притворяясь, дичились чужого человека.

Комната стала просторнее, но освещалась хуже. Олень на стенном ковре, загоняемый ковровыми собаками, утратил былое высокомерие и глядел глазами излишне рогатого теленка. Пейзаж за окном изменился и это не объяснялось простой переменой погоды: конский каштан помахивал свежей, и явно конской, свечою; куда-то зашло солнце и на его месте дымилось довольно похожее на солнце овальное светило.

Он даже попятился к окну.

– Все дело в том, – сказал брат женщины, – что ты вернулся не тем путем.

Вернувшись другим путем, всегда попадаешь в другие измерения.

И только брат остался таким же мерзко проницательным: он всегда говорил так, будто приближал свое лицо вплотную к твоему и читал мысли, написанные на донышках глаз.

Выпив чаю, Воеводин снова влез на балкон и оказался в спальне. Здесь ничего не изменилось. Кровать пока оставалась своей и небрежно брошеное одеяло еще хранило запах его пота и вдавленный отпечаток его локтя. Пространство казалось совсем домашним, даже подогретым и скругленным на углах. Щелчки секунд текли со скоростью пульса. Он попробовал выдавить дверь с помощью тумбочки – не производя по возможности шума, стесняясь мнения чужих людей, – но дверь не подалась. Тумбочка дважды сорвалась и дважды заколотилось сердце. Содрав кожу на пальце, он грязно выругался и специально разодрал ранку сильнее – чтоб они знали как! Еще раз вышел через балкон и сходил за зубилом, ощущая спиною давящие взгляды домочадцев.

Он очень старался, действительно, очень старался; он боялся, что щель в пространстве-времени может закрыться или сместиться, или стать такой узкой, что он, Воеводин, не сумееет протиснуться обратно. Или протиснется, но не целиком. Или застрянет в межвременьи. Впрочем, старался он зря.

В конце концов был найден компромисс: около неподдающейся двери пробили дыру и замаскировали ее дверной коробочкой – сюда чужие люди и входили и выходили. Изменение оказалось не столь катастрофическим, как чудилось Воеводину поначалу: с новой женщиной можно было разговаривать, обсуждать проблемы детей, есть и спать. Порой ее прикосновения оставляли Воеводина безразличным, порой излишне волновали, как начало нового романа. В остальном она была почти как настоящая и даже заботилась о Воеводине, когда тот хворал. Воеводин притерся к ее улыбке, холодно освещавшей все и всех – подобно бестеневой хирургической лампе. А сослуживцы и соседи изменились столь слабо, что Воеводин даже забывал, что говорит с незнакомыми людьми. Вскоре сон и аппетит Воеводина нормализовались, осталась лишь мягкая тоска по утраченной жизни – пусть не счастливой, но своей и сознательно выбранной когда-то. В первые дни он пугался овального солнца.

В последующие годы Воеводин еще не раз проделывал трюк с захлопыванием двери и всегда возвращался в новое измерение. Чужие люди не вызывали в нем глубоких чувств, а потому он расставался с ними без сожаления. Какая разница – восьмой или двенадцатый виток? – говорил он себе. Каждый раз, захлопывая дверь, он надеялся, что новый путь приведет домой, но путь оказывался лишь новой петлей, уводящей его в бесконечность чужого. Постепенно он совсем забыл, как по-настоящему выглядела его женщина, брат женщины и дети. Он часто волновался, думая о том, в каких складках пространства-времени они копошатся, и о том, как сильно они тоскуют, потеряв отца и мужа. Он сожалел о том, что не успел попрощаться, не успел сказать тех слов, которые теперь некому сказать. Он думал о том условном чужом человеке из посторонних миров, который наверняка заменил его в его собственной постели и стал якобы отцом его собственным детям. Он представлял себе их фигуры, но никак не мог добиться отчетливости образов. Он начал вести дневник, куда вписывал незначительные впечатления дня, и в дневнике было много всяких слов, но не было слов «никогда», «навсегда», «невозможно».

Несколько лет назад он купил отбойный молоток, с помощью которого сумеет открыть все запертые двери, числом четырнадцать.

Быстрее всего менялся брат женщины: вскоре он утратил проницательность, стал приземистее и шире, начал брить голову и много пить. На голове его обозначились старые шрамы и даже расцвели новые. Женщина жаловалась Воеводину, что брат ведет не те дела и не с теми, и просила совета. Брат дважды попадал в аварии, один раз кого-то крепко избил, затем просто исчез. Все эти метаморфозы Воеводин видел как при стробоскопической съемке: четырнадцать отдельных кадров.

Довольно быстро подростали и дети. Первый: ангелочек – беглец из дома – карманный вор – избалованный злюка – обыкновенный негодяй – негодяй необыкновенный, порой необыкновеннейший. Второй: непохожий на братьев – непохожий на детей – непохожий ни на кого – непохожий ни на что. Третий: ангелочек – худючий – живой скелет – простудивший уши – глухой – устроившийся билетером в консерваторию, где слушал музыку пальцами руки, держащей газету, и прекрасно различал тона щекотки. Но после шестого витка Воеводин перестал замечать детей.

Это случилось на шестом или восьмом витке. Однажды ночью ему показалось, что часы стучат слишком часто и, подумав, он решил, что слышит тиканье двух часов, попадающих в интервалы, но услышал биение пульса и убедился, что пульс идет еще чаще. Он встал и чихнул: пыль по ночам оседала быстрее. Потом прислушался к тихому шелесту зеркал, с которых облетало быстро усыхающее время – ему не нравился этот звук. Было совсем темно и зеркала спали, ничего не отражая, кроме глубин. Но одно зеркало видело сны, слабо светящиеся неоново-зеленым и желтым. Воеводин подошел и увидел своих детей, в количестве трех. Он протянул две руки – и дети протянули навстречу шесть. Его губ коснулась улыбка – и три таких же порхнули за стекло; но тут зеркало проснулось и повернулось к Воеводину спиной.

Воеводин включил лампу и достал семейную фотографию, окаменевшую, как спиральный аммонит. Фотография шелестела, быстро усыхающее время облетало и с нее тоже, ненадолго застревая на уголках.

Однажды он начал работу и двери действительно открылись, одна за одной, одна за одной. Воеводин был настолько полон радостных предчувствий, что заранее разводил руки для объятий, роняя при этом отбойный молоток. Но войдя в последнюю дверь, на месте женщины и детей, он встретил совсем уж чужих существ, почти нечеловеческого облика, и явно нечеловеческого образа мыслей.

Оказывается, Воеводин забыл путь и порядок прохождения всех четырнадцати дверей и, таким образом, запутал континуум еще сильнее. Тогда он впервые прочувствовал слово НЕВОЗМОЖНОСТЬ как тринадцать звонких молоточков, больно простучавших по позвоночнику, и с тех пор это слово не отставало от него ни на минуту. Он понял суть невозможности, ее структуру и форму. Он чувствовал ее приближения и предугадывал ее ходы. Невозможность представлялась ему голубоватым туманом, мягким и одновременно прочным, прочнее канатов из синтетического волокна. И было в этом слове нечто запредельное, как в слове «бог», «смерть», в слове «я», – такое, что до конца не постигается ни разумом, ни сердцем. Хотелось кричать.

Он понял, что прожил на свете однажды.

И сколько бы он ни обманывал себя, пытаясь отогнать такую простую мысль, мысль снова стучалась в окно, входила, переодетая добрым странником, просачивалась в щели, вписывалась в гексаэдры и прочую ерунду, формировалась из сигаретного дыма – а курить он стал больше. Теперь все двери были открыты, но это ничего не изменило и никому не помогло, ведь чтобы не запутать мироздание, все члены семьи продолжают проходить в стенные отверстия. И уже никто не помнит пути к началу.

Тогда Воеводин стал работать. Целью его было составить планы всех возможных лабиринтов, содержащих четырнадцать дверей и столько же обходных путей. Число планов оказалось неисчислимо огромным, но путем упорных мнемонических и математических усилий Воеводин уменьшил его до двадцати тысяч.

Для начала нужно было составить картотеку планов, затем создать архив и каждое действие протоколировать дважды – ведь неточность означала бы потерянные годы, а то и весь остаток жизни. Он собирался пройти все лабиринты туда и обратно и найти среди них единственную дорогу домой. Пусть прошли годы, пусть его забыли на родине, но рано или поздно он вернется, припадет к чему-нибудь теплому и расскажет что-нибудь. И он приступил к работе.

Очень скоро он выяснил две вещи. Во первых, он оставался чужим в этих, явно нечеловеческих измерениях. Здесь даже воздух был малопригоден для дыхания. Он стал задыхаться. Здешняя еда не подходила для питания человеческого тела – он стал страдать расстройствами пищеварения и заработал язву. Здешнее тяготение не подходило для перемещения людей – суставы его ног стали скрипеть особенно сильно. Здешнее время текло иначе, в среднем, гораздо быстрее – поэтому Воеводин стал быстро стариться. Здешние впечатления ложились на память неровно и клочьями – поэтому память Воеводина стала сдавать. Порой он даже забывал цель и предмет своих поисков. Но воля продолжала толкать его вперед. Женщина и взрослые дети не могли понять его занятий, да и не пытались. Может быть, они считали его сумасшедшим, вечно рыщущим по квартире. Не желая терпеть их взгляды и внезапно вывешиваемую тишину, Воеводин стал выходить только по ночам. Но зеркалам уже не снились сны.

И второе, что он заметил: несмотря на неприспособленость здешнего континуума для нормальных людей, ему стало намного легче. Вскоре отдалилась тоска и подкрадывалась лишь в редкие минуты отдыха. Почти стершаяся память уже перестала волновать. И новые надежды, составившиеся из голых цифр, ожили, заворковали и согрели сердце. Он соревновался с самим собой и, пройдя тысячный лабиринт, он устроил себе праздник. Накрыл для себя стол, нарезал много колбасы и налил старого вина. В этот день он был счастлив. Он ни о чем не вспоминал и ничего не хотел, лишь побыстрее вернуться к работе. Он собирался проработать целые сутки без перерыва и потому наелся с запасом; забыл о своей печени, желудке и прочем. Он оставил себе на сон четыре часа.

Он знал что проснется даже несколько раньше. Во сне его мучила боль в груди. Скорая помощь была вызвана слишком поздно – просто для галочки. «Нельзя было так объедаться в его возрасте, – сказал врач и поправил белую шапочку из под которой торчали ослиные уши, – а тем более нельзя было есть колбасу.

Колбаса всегда приводит к инфаркту.»

– Мы бы его предупредили, – ответил один из детей, хрюкнув и почесав третьей ногой в затылке, – но он давно перестал понимать человеческую речь.

Сохранилась дневниковая запись Воеводина, датируемая последними днями.

«Все время ловлю себя на той мысли, что прошлое не прошло. С точки зрения вечности «сейчас» и «тогда» эквивалентны. Иногда эта идея проясняется совершенно и я ощущаю моменты прошлого как настоящее, как «сейчас», прошлое есть настоящее бесконечной длительности, слегка отодвинутое от нас. Существуют моменты, ни капли не потускневшие в памяти, с которых я не задумываясь и не удивившись начал бы жизнь снова, если бы невидимый, но услужливый благодетель вдруг подсунул бы их мне вместо настоящего. Я просто хотел сказать, что смерти нет. Я просто что-то хотел сказать.»