Дрожащее марево окутывало полусонную от зноя Муэну, а солнце было белым и злым. Средь выгоревших холмов торчали недвижные руки мельниц. Ветра не чувствовалось, даже самого жалкого. Поднятая множеством копыт дорожная пыль превращала грандов, солдат и слуг в серых мельников. Что поделать, на дорогах в августе все кони сивы, а все всадники – седы. Недаром в эту пору путешествуют ночами, но солдату не ослушаться приказа короля, а любящему мужу – супруги, особенно если та готовится дать жизнь наследнику.

Тридцатипятилетний Карлос-Фелипе-Еухенио, герцог де Ригаско, маркиз Вальпамарена, полковник гвардии и кавалер ордена Клавель де ла Сангре, выразительно вздохнул и поправил прикрывавший нижнюю часть лица шелковый шарф. Никто не виноват, если Инес вбила в свою головку, что лишь молитва Пречистой Деве Муэнской спасет ее от смерти родами. И уж тем более никто не виноват, что прошлую ночь они провели не в молитвах. Увы, уступив вечерней звезде и брошенным к ее ногам розам, Иньита поутру почувствовала себя дурно.

Объявив себя великой грешницей, дурочка отказалась от завтрака, ограничившись водой из колодца, и потребовала запрягать. Сопровождающий герцогиню врач-ромульянец укоризненно качал лысой головой и предрекал всевозможные осложнения. Инес плакала, Карлос покаянно молчал и вспоминал малышку Ампаро, которой интересное положение не мешало плясать с кастаньетами ночи напролет. Правда, Ампаро была не герцогиней, а хитаной. Когда плясать стало невозможно, она исчезла, не простившись и не взяв ни золота, ни подарков. Карлос так и не узнал, кому дал жизнь, сыну или дочери. Что ж, не он один. В жилах хитано голубой крови не меньше, если не больше, чем у самых важных из грандов, а кичливым донам не дано знать, насколько они знатны на самом деле. Сам Карлос, по крайней мере, за добродетель всех своих прародительниц не поручился бы. Может, он и был прямым потомком Адалида[1], а может, его предок плясал на площадях фламенко и сеньора в шелках не устояла…

Белая дорога вильнула, огибая очередной холм с очередной мельницей, как две капли воды похожей на предыдущую. Не паломничество, а дурной сон, в котором гонишь коня вперед и стоишь на месте. Стоять на месте… Этого де Ригаско не терпел с детства, хотя возвращений не любил еще больше. Карлос со злостью вгляделся в раскаленные небеса, усилием воли спустился на землю и обнаружил, что и там есть место хорошему.

Стройная девушка замерла на обочине, разглядывая всадников. Ей было не больше шестнадцати, и как же она была прелестна даже в этой пыли! Герцог оглянулся на карету – белые занавески были плотно задернуты. Что ж, богомольцу просто необходимо творить добрые дела. Де Ригаско придержал гнедого и сощурился. Девушка засмеялась. Глаза у нее были черными и жаркими, в коротких, словно припудренных кудрях полыхал алый цветок, вместо креста на смуглой шейке серебрилось крохотное перышко. Хитана, и как он сразу не сообразил?

– Куда идешь, мучача[2]?

– На праздник, мой сеньор, – белые зубы, коралловые губки, – в Сургос.

– И много там ваших?

– Много, мой сеньор. – Быстрый взгляд и улыбка, лукавая и мимолетная, вроде и видел, а вроде и нет.

– Не знаешь ли ты женщины по имени Ампаро? Она из ваших, ей должно быть… – Сколько же плясунье теперь? Не меньше тридцати, а скорее больше. Сын у нее или дочь? Неважно… Хитаны, любившие чужаков, отдают сыновей братьям, а дочерей – матерям. – Ей около тридцати, – твердо произнес герцог, – она повыше тебя. На левой щеке у нее родинка, и еще одна над верхней губой.

– В нашем адуаре[3] две Ампаро, мой сеньор, но одна старше, а другая младше. И родинок у них нет.

– А в других адуарах? – потянул нить разговора Карлос. Девушка покачала головой. Она больше не улыбалась.

– Мы здесь чужие, мой сеньор. Мы пришли из-за гор, те, кто уцелел… В Виорне больше не пляшут, а поет лишь та, что вечно косит. Нас принял адуар Муэны, мы не знаем других.

– Здесь вам ничего не грозит. – Рука Карлоса сама рванулась к эфесу. Война не вино, она остается в крови надолго. Навсегда.

– Мигелито так и сказал. – Девушка шагнула назад, она хотела уйти. Герцог оглянулся – карета с белыми занавесками спокойно катилась вперед. Две женщины – навеки твоя и чужая…

– Как тебя зовут?

– Лола, мой сеньор.

– Мы еще увидимся, Лола! – Кольцо с рубином жарким угольком взмыло вверх и упало в раскрытую ладошку. Зачем он обещает встречу? Почему вспомнил ушедшее? Двенадцать лет – это почти треть жизни, за двенадцать лет можно забыть. И он забыл, а потом встретил белокурую Инес. Они счастливы, они ждут сына, так почему?!

– Да благословит вас Пречистая! – Алый цветок возникает из пыльного омута, рука сама его подхватывает. – Вас и вашу сеньору, если она у вас есть…

Белые недотроги клонятся под теплым ветром, целое море белых недотрог. Топтать цветы нестерпимо жаль, но надо идти… Она не должна, не может опоздать к мессе. Инес сделала шаг и замерла на краю долины, глядя на вырастающий из душистых волн храм. Колокол настойчиво звал вперед, но недотроги хотели жить, им и так отпущен лишь день, и день этот перевалил за полдень.

– Иньита. – Цветы ее знают, знают и зовут… Какой знакомый голос, веселый, насмешливый. – Иньита, проснись. Приехали!

– Хайме, ты?

– Я, – ответили недотроги ломким юношеским тенорком и исчезли. Стало жарко и тревожно. Почему небо обили алым шелком? Это не к добру.

– Инья, – не отставал братец, – просыпайся!

Инес провела рукой по лицу. Сон был красивым, странным и не желал уходить, если не из глаз, то из памяти.

– Сеньорита! – Верная Гьомар держала наготове губку с ароматическим уксусом. – Позвольте…

– Да, – рассеянно кивнула герцогиня. – Хайме, мне снились недотроги. Их было так много… Мне было нужно в храм, а я не хотела их топтать.

– Ну и не топтала бы, – фыркнул брат, тряхнув темными, не то что у нее, волосами. В последнее время Хайме рвался в полк и во всем подражал Карлосу. Еще бы, шестнадцать лет!

– Видеть храм к великой радости, – разгадала сон камеристка, – но ради нее придется терпеть и трудиться.

– Инья, – голос мужа прогнал и воспоминания, и предсказания, – ты хотела успеть к вечерней службе? Слышишь, звонят! Мы успели! Вылезай!

Инес благодарно улыбнулась и, подобрав платье, выбралась на подножку. Муэна била в колокола. Торжественный мерный гул сплетался с веселой болтовней украшавших сбрую бубенчиков. Так ручей встречается с морем.

– Ты хотела, – повторил Карлос. Он был весь в пыли, но на груди у него что-то алело. Цветок. Большой и очень яркий. Откуда он взялся? Красные цветы в обители неуместны, красные цветы не растут в пыли…

– Откуда это? – зачем-то спросила Инес.

– Купил, – усмехнулся Карлос, – на удачу! Нам же с тобой понадобится удача?

– Пречистая Дева защитит нас! – Герцогиня, сама не зная почему, крепко сжала руку мужа. – Убери его… Пожалуйста.

Караван был небольшим, чтобы не сказать убогим – крытая повозка да дюжина всадников. Для приличной охоты мало до невозможности, но Карлос собирался набрать загонщиков в каком-то Туторе-де-ла-Серроха. Заехать в городок присоветовал прицепившийся к столичным гостям пожилой дворянин, только откуда в таком захолустье хорошие загонщики? Наверняка какие-нибудь увальни на мулах…

– Надо было взять собак в Ригаско, – проворчал Хайме, разглядывая серо-желтые от выгоревшей травы предгорья. – Бьюсь об заклад, в этом Туторе нам подсунут каких-нибудь дворняг! И аркебузы у нас не охотничьи, и…

– Помолчи! – огрызнулся Карлос, еще вчера укушенный дурной мухой. – А еще лучше подумай. На кого бы мы походили, заявившись в обитель с гончими и кабаньими мечами? Да еще накануне праздника!

– Собак можно было сразу в «Песню», – заупрямился Хайме, – и загонщиков туда же.

– А то у Инес с Гьомар глаз и ушей нет? – Де Ригаско приподнялся в стременах, обозревая расплавленный горизонт. – Сейчас мы взяли да поехали. То ли в Сургос, к Хенилье, то ли к границе. Ну, погоняли мимоходом кабанов, местные дворяне подбили… А заикнись я об охоте, сидеть бы мне в монастырском приюте до конца празднований, да и тебе тоже.

– Почему? – не понял Хайме, полагавший сидение в четырех стенах дурной тратой времени. – Нас же все равно внутрь не пустили бы.

– Женишься – узнаешь, – отрезал герцог и замолчал. Когда Карлос подобным образом обрывал разговор, самым разумным было убраться подальше, что Хайме и сделал, придержав Пикаро. Ссора в планы молодого человека не входила никоим образом, тем более Карлос согласился взять родича в полк. Хайме готовился к разговору всю дорогу от Ригаско до Муэны, а он занял пару минут. Родич сперва ругнулся от неожиданности, потом рассмеялся и, наконец, согласился. Надо полагать, вспомнил, как сам в юности удрал на войну под чужим именем. Конечно, наследника де Ригаско скоро опознали, но Карлос успел прослыть храбрецом и счастливчиком. Товарищи простили ему даже титул, а у Хайме де Реваля особых титулов нет. Дворянин и дворянин, не первый и не последний. То есть пока не первый…

Молодой человек верил в свою звезду и не сомневался, что быть ему новым Адалидом, но для начала следовало попасть в армию и на войну. С первым решилось на удивление просто, но войны не предвиделось. Жаль, но ничего не поделаешь! Хайме пару раз щипнул то место, на котором предстояло появиться усам, и присоединился к повозке, вернее, к ехавшим рядом с ней офицерам и местному сеньору. Имя муэнца, как назло, вылетело из головы, но именно он приветливо улыбнулся и заставил солового шагнуть в сторону, освобождая место еще для одного всадника.

– Вы ведь впервые в наших краях, не так ли? – на правах старшего осведомился муэнец.

– Да, сударь, – подбоченился Хайме, – но, надеюсь, не в последний. Когда дойдут руки до Бутора, Муэны не миновать.

– Вижу, вы жаждете крови? – подмигнул Себастьян Доблехо. – Со временем это пройдет. Годам эдак к шестидесяти.

– К пятидесяти. – Мануэль Альфорка, которого друзья чаще звали Маноло, не мог не спорить. – В любом случае у Хайме до успокоения прорва времени.

– О да. – Доблехо развернулся к муэнцу. – Дон Луис, да будет вам известно, что сей юнец вступает в наш полк.

– От всей души поздравляю! – Дон Луис был сама сердечность, и юноша едва не кинулся к нему на шею. – Насколько я понял, вы родственник герцога?

– Я – брат Инес! – выпалил Хайме, прежде чем сообразил, что провинциал вряд ли знает сестру.

– Хайме – шурин нашего полковника, – уточнил Альфорка. – Надеюсь, ты знаешь, что с тебя обед персон на двадцать?

– Разумеется. – Будущий полководец небрежно пожал плечами. – «Повелитель обжор» подойдет?

– И давно ты там был последний раз? – вкрадчиво осведомился Себастьян.

Хайме предпочел не расслышать. Тщательно поправив шейный платок, он повернулся к муэнцу:

– Сеньор, а вам доводилось воевать?

– А что было делать, дон Хайме? – Худое лицо стало грустным. – Нельзя же сидеть дома, когда по соседству умирают, но война – это не праздник. Далеко не праздник. Из муэнского ополчения вернулась едва ли треть. Хаммериане не боятся умирать, они боятся мало убить.

– Сеньор Лихана, – подкрутил усы Альфорка, – не пугайте нашего героя. Тем паче лоассцам теперь не до нас.

– Но молодой Бутор стал королем. – Дон Луис казался удивленным. – Его единоверцы просто не позволят Лоассу соблюдать договор, подписанный покойным Филиппом.

– Через полгода «белолобым»[6] конец, – отмахнулся Доблехо, – если не раньше. Сколько в Лоассе хаммериан и сколько добрых мундиалитов?

– Еретики упорны и злы, – поморщился муэнец, – и они не боятся умирать. Мы стояли против полка из Виорна, а в этой провинции хаммериане особенно сильны. Я до сих пор не понимаю, как мы выдержали, и не верю, что остался жив. Они бьют, даже умирая… Нет, сеньоры, Бутор не отдаст корону, а его безумная мать и маршал Танти не успокоятся, пока не навяжут свою ересь всем, до кого смогут дотянуться. Вспомните Кровавую свадьбу! Гостей-хаммериан было две тысячи, хозяев-мундиалитов – десять, и где они теперь? В раю. Вместе с королем и королевой-матерью…

– Я слишком долго воевал с Филиппом Дорифо, чтобы его оплакивать. – Альфорка хлопнул себя по щеке и с отвращеньем поднес к глазам испачканную перчатку. – Но в мир с Луи не верю, хоть режьте! Дьявол бы побрал этих мух заодно с пылью. Далеко еще?

– Нет. – Лихана как-то умудрялся отличать один холм от другого. – Сейчас будет Липкая горка. Тутор-де-ла-Серроха за ней.

Это был не город, даже не городок, а городишко, раскаленный, как преисподняя, с узкими улочками, глухими стенами и вездесущей пылью. Впрочем, будь Тутор райским садом, Карлоса и тогда бы передернуло от отвращения, уж такой день выдался. Герцог угрюмо вытер вспотевший лоб, сам не понимая, зачем ему понадобились кабаны, которых еще нужно найти. Прошлое не догнать, а вот настоящее убить можно. Не следовало оставлять Иньиту в праздник одну. И неважно, что мужчинам вход в обитель заказан, они бы увиделись во время крестного хода, а потом, Инес изменчива, как апрельское солнышко. С нее станется все бросить и помчаться к мужу, а его нет… А если малышка узнает, что он развлекается? Проклятье!

– Мой сеньор! – Плотный чернобровый мужчина с цепью алькальда на достойных молотобойца плечах заступил дорогу, улыбаясь улыбкой блаженного. За спиной здоровяка топтались похожий на овцу чиновник с чернильницей на поясе и два умудренных жизнью альгвазила с надраенными алебардами. – Мой герцог Тутор-де-ла-Серроха счастлив приветствовать вас в своих стенах! Получив письмо синьора Лиханы, я незамедлительно… я тотчас же… я тут же начал искать…

– Благодарю, – перебил Карлос, с трудом сдерживая непонятную злобу. Языческие владыки в подобных случаях удалялись в священные рощи, но у Карлоса де Ригаско под рукой не было не только рощи, но и приличного дерева. И не будет, пока они не доберутся до Альконьи с ее ущельями и ручьями.

– Я счастлив служить столь высокому гостю, – единым духом выпалил алькальд. И как только он их поймал? Наверняка с утра караулил.

– Сеньор Овехуна, – подал голос подъехавший Лихана, – герцогу де Ригаско, как я и писал, нужны загонщики и проводники. Не позднее чем к вечеру. Не волнуйтесь, сударь. Это опытные люди, они в сезон охоты всегда помогают заезжим сеньорам, а сейчас не у дел.

– Им заплатят, – внес свою лепту Карлос, разглядывая сжатую глухими стенами улочку и вываливших языки собак, не способных не то что лаять – двигаться.

– Загонщики будут счастливы! – всплеснул могучими руками алькальд. – Но… Господи! Нас посетил сам герцог де Ригаско! Боюсь, наше жалкое гостеприимство…

– Не бойтесь! – цыкнул упомянутый герцог, нащупывая в кармане влажный комочек. Все, что осталось от вчерашнего цветка. – Надеюсь, здесь есть таверна?

– «Королевские алмазы», – подсказал Лихана. – Через месяц в ней будет не протолкнуться, но сейчас для охоты слишком жарко.

– Вижу, – буркнул Карлос. Говорить не хотелось, есть и охотиться тоже, но возвращаться ни с чем глупо, а к вечеру все наладится. Нужно только набрать загонщиков и выехать в горы, где прохлада и тень. В горах можно послать всех к дьяволу, отбиться от кавалькады, разыскать какой-нибудь ручей, сесть на камень и смотреть, как струится вода, ни о чем не думая, не вспоминая, не сожалея.

– Мясо хозяин жарит неплохо, – заверил Лихана. – Я же, с вашего разрешения, наведаюсь домой, посмотрю, чем смогу помочь. В нашей глуши только и забав, что охота, так что я собрал сносный арсенал. Конечно, вы привыкли к лучшему…

– Мы привыкли ко всякому, – усмехнулся де Ригаско, – но я предпочел бы выбрать себе рогатину по руке. После обеда, который вы с нами разделите, как и нашу небольшую экспедицию. Сеньор, я настаиваю.

– Настаиваете? – переспросил Лихана. Он был приятно удивлен. Провинциалу всегда в радость пристать к столичной, но не слишком заносчивой компании. И новости послушаешь, и от местной скуки избавишься.

– Я весьма назойливый гость, – слегка развел руками Карлос, – и намерен не только выпросить у вас подходящую снасть, но и завладеть вашим временем. Мы, как вы понимаете, не собирались охотиться и плохо знаем местность.

– Мой сеньор! – Алькальд разве что не обнимал герцогского коня, и Карлос на всякий случай намотал на руку поводья. – Мой сеньор, по счастливому стечению обстоятельств в городе находятся трое из де Гуальдо. Старейшая фамилия… Лучше их Альконью не знает никто.

– Так пригласите их от моего имени, – распорядился Карлос и, спохватившись, полез за кошельком, – загонщики должны быть к вечеру.

Овехуна суетился и заискивал. Он вечно суетился, заискивал и просил, эдакая бычья туша с заячьим сердцем, хотя зайцы умеют сражаться. Когда нет выхода.

– Хорошо! – поморщился отец. – Мы пойдем и поговорим с этим герцогом.

– Пойдем, – повторил дядя Орасио, берясь за любимую шляпу, – и поговорим.

– Я буду счастлив представить вас герцогу де Ригаско, – завел свою песню Овехуна, – подумать только, родич его величества – и в наших краях!.. Такая неслыханная честь, мы должны сделать все возможное…

Теперь столичные птицы возомнят, что де Гуальдо по первому их слову на четвереньки встанут, но не пускать же в Альконью без присмотра кого попало. И чего их принесло раньше времени, сидели бы лучше в столице. Леон поморщился и сделал знак «рогов», словно отвращая дурной глаз. Отец поднял бровь, но промолчал – завтрашняя охота ему не нравилась.

Пахло дымом и мясом, за забором надсадно завопил осел. Зной в городе казался нестерпимым, даже странно, что в десятке милья можно свободно дышать. Странные люди: полгода добровольно жарятся, полгода леденеют под пыльными ветрами. Это страшней любых призраков, но Овехуна и иже с ним шарахаются от непонятного и терпят невыносимое. И будут терпеть, глотать пыль, целовать чужие сапоги…

– Де Ригаско очень влиятельны, – продолжал распинаться дурак с цепью, – очень… Нужно, чтоб они остались довольны!

– Сколько их? – перешел к делу дядя. – Какое у них оружие, свора, на что они похожи?

– Сам герцог – знаменитый воин и родич его величества, – с видимым наслаждением объяснил Овехуна. – С ним – родственник, блестящий молодой человек, двое офицеров и пятеро слуг. Камердинер сеньора – бывалый человек. Он не ниже вас, дон Хулио, и весь в шрамах.

– И все? – удивился отец. – Они что, кабанам свидание назначили?

– Собаки будут, – на ходу замахав руками, алькальд обрел сходство с рехнувшейся от жары мельницей, – и загонщики, и оружие. Сеньор Лихана откроет свой арсенал.

– Уже легче, – хмыкнул дядя. – Значит, старина Луис с ними?

– Сеньор Лихана любит охоту, – с подобием достоинства изрек Овехуна, – ради нее он готов перевернуть мир.

О пристрастии дона Луиса в Альконье знали все. Как и о том, что старик кого попало к себе не тащит. Надо полагать, этот Ригаско, хоть и королевский родич, не скотина. Леон глянул на поношенную отцовскую куртку, поднес к глазам собственный обшлаг, тоже довольно потертый. Конечно, не в перьях и кружевах счастье, но казаться бедней, чем ты есть, неприятно, только кто же знал, что придется иметь дело со столичным грандом?

– Добро пожаловать! – Лицо трактирщика лучилось счастьем. – Вас ждут! Вас очень ждут…

– Мой сеньор, – возгласил алькальд, пожирая взглядом кого-то сидящего за уставленным снедью столом, – разрешите представить вам господ де Гуальдо!

– Я рад. – Высокий дворянин с рассеченной шрамом бровью вышел из-за стола, плечом отодвинув услужливого Овехуну. – Я – полковник Карлос де Ригаско. Этот паршивец – мой шурин Хайме, рядом с ним мои друзья – Мануэль Альфорка и Себастьян Доблехо. Сеньора Лихану вы, надо полагать, знаете. Надеюсь, вы не откажетесь от трапезы?

– Не откажемся, – с ходу принял решение отец. – Мое имя Хулио-Рамон. Мой брат Мартин-Орасио, мой младший сын Леон-Диего. Говорят, вы собрались на охоту?

– Да, – улыбнулся герцог, – надо же себя чем-то занять, пока супруга молится, а охота всяко достойней вина и карт.

– Кабаны и олени с этим вряд ли согласятся, – ввернул горбоносый офицер, кажется, его звали Себастьяном, – но мы спрашивать у них не станем.

– Не станем. – Дядя взялся за кружку, значит, чужаки ему понравились. Война делает людьми всех, даже королевских родичей, жаль, де Гуальдо никогда не покидают Альконью.

– Сеньор Лихана любезно обещал поделиться с нами оружием. – Де Ригаско благодарно кивнул дону Луису. – Не каждый может похвастаться рогатинами из Миттельрайха!

– Они к вашим услугам. – Лихана отбросил свою обычную церемонность, словно плащ. – Жаль, наши мастера предпочитают ковать клинки иного рода.

– Лично я предпочитаю кабаньи мечи, – сообщил круглолицый офицер, – или аркебузы. У вас есть аркебуза, сеньор Лихана?

– Пять. – Дон Луис был горд и счастлив, как всегда, когда говорил о своих сокровищах. – Кабаньи мечи тоже найдутся. Доньидская сталь.

– Нам повезло, что мы встретили вас, – де Ригаско приподнял кружку с вином, – и нам повезло еще раз, что к нам присоединились господа де Гуальдо. Чужакам редко улыбается удача.

– Альконья своевольна, – подтвердил дядя, от души хлебнув прошлогоднего красного. – За удачу! Лесорубы говорят, Вальпа-Сердо истоптана вдоль и поперек. Матки и поросята… Но мы поднимем и секача.

– Жаль. – Герцог ловко отхватил кусок мяса. Кинжал у него был роскошный, впору королю. – Вальпа-Сердо слишком близко от обители, а моей супруге знать о нашем предприятии необязательно. Рио-де-Онсас ближе.

– Нет, – отец стукнул кружкой об стол, словно кулаком. Выплеснувшееся вино попало на кинжал. Будь оно кровью, де Ригаско следовало бы три дня не выезжать за ворота, но это не кровь.

– Рио-де-Онсас не годится для охоты, – пояснил дядя, разглядывая красную лужицу.

– Почему? – не понял родич герцога. Пока старшие говорили, он пил, и он был здесь чужаком.

– Загонщики не пойдут, – нахмурился Лихана. – Сколько б вы им ни предлагали. Проливать кровь у реки могут лишь дикие твари.

– Почему? – повторил за шурином де Ригаско.

– Об этом следовало спросить наших предков. Они считали, что тревожить Альконью не к добру. Так ли это, никто не проверял, по крайней мере на моей памяти, а я здесь родился и здесь умру.

– Лет через тридцать, – ввернул дядюшка, – но на ближнем берегу свет клином не сошелся. За рекой нам не помешают ни духи, ни монахи. Правда, дичи там маловато, не разгуляешься, и повозки придется оставить. Приличная дорога кончается сразу за Тутором, дальше до самой реки поросшие лесом холмы.

– За Рио-де-Онсас есть пара мест, где могут быть кабаны. – Дон Луис не отказался бы от охоты даже в Судный день. – Это не так уж и далеко.

В тростниках орали лягушки. Разноголосый переливчатый хор не то чего-то просил, не то кого-то оплакивал, а над темной иззубренной грядой, за которой бурлила Рио-де-Онсас, вставала ржавая луна, огромная и тревожная. Еще одна луна легла на озерную гладь увядающим цветком.

– Я бы советовал вам поспать. – Старший де Гуальдо вышел из-за похожих на пьющих быков скал и встал между Карлосом и озером. – Не стоит смотреть на воду в полнолуние, да и вставать затемно.

– Вы боитесь луны, – сонно удивился герцог, – почему?

– Я – нет, – покачал головой горец, – но я ни о чем не сожалею.

– Я тоже. Мне не о чем сожалеть.

– В таком случае почему вы не спите? – Муэнец пожал богатырскими плечами и скрылся за палатками, а луны остались, но теперь они больше походили на костры.

Лягушки стонали все громче, прилетевший с гор ветер коснулся лица, но водное зеркало осталось спокойным. Герцог оглянулся на затихший лагерь, после ужина де Гуальдо залили огонь и все разбрелись по палаткам, но вот уснули ли? Совет лечь был разумным, но следовать ему отчего-то не хотелось. Не хотелось оказаться беспомощным и нелепым… Перед кем? Не перед луной же?! Горцы мирно спят, лошади и собаки – тоже. Твари бессловесные чуют не только врагов и волков, значит, здесь нет никакой погани. Это озеро спокойно, совершенно спокойно, ему нет дела до ветра в вершинах деревьев, до ревущей за холмами реки, оно просто спит под лягушачью колыбельную и отражает звезды.

– Оно не спит, мой сеньор, оно помнит и боится забыть…

Лола! Перышко на шее, в черных кудрях – цветок, на этот раз белый…

– Ты мне снишься, мучача? Или я брежу?

– Я не могу сниться, мой сеньор. Ты не бросил мой подарок, а я не брошу твой. Хочешь, я буду с тобой? Хочешь, чтобы я ушла? Хочешь сам уйти? Тогда я оседлаю коня, вороного коня с белой звездой на лбу. Он увезет тебя к твоей сеньоре.

А ведь оседлает… К утру он будет у стен монастыря, а что дальше? Лезть через стену к Инес, которая, может, ждет, а может, спит или молится? Зато монахини в канун праздника не спят наверняка, увидят, поднимут крик… Хорош родич его мундиалитского величества. Собрался осквернить святыню, как какой-нибудь язычник.

– Я не поеду к своей сеньоре, Лола.

– Ты все еще ждешь Ампаро? Она не придет, ее нет.

– Умерла?!

– Почему умерла? Забыла. И ты забудь. Кто забывает, тот убивает. Она тебя убила, убей и ты ее. Не гляди в воду в полнолуние, не оглядывайся назад. Хочешь, я тебе спою?

– Ты разбудишь моего родича, мучача. Он спрашивал о тебе.

– Зачем? – пожала плечиками хитана. – Он должен спросить о другом, и не тебя. И не сейчас. Мой сеньор хочет песню или он хочет большего?

Ампаро не спрашивала. Она просто танцевала, дразня улыбкой, а теперь забыла. Забыла ли?

– Я не верю тебе, мучача. Если помню я, помнит и Ампаро. У ее сына мои глаза, она мне это обещала.

– У твоего сына будут твои глаза, – серьезно сказала хитана, – клянусь тебе. Оседлать коня?

– Не нужно…

Вопреки благим намерениям, Хайме проснулся позже всех. Даже не проснулся, а был разбужен Лопе. Гигант-ординарец растолкал молодого человека и, как всегда неторопливо, отправился к лошадям. Хайме потряс головой и выбрался из палатки. Лагерь кипел, словно луковая похлебка, и шумел, как базар. Мертвый, и тот бы проснулся, а Хайме был жив и голоден. Юноша провел пальцем по верхней губе – брить было по-прежнему нечего – и сбежал к озеру. Запримеченный с вечера треугольный камень змеиной головой вдавался в прозрачную воду, на самом краю примостилась глазастая стрекоза. Еще одна пронеслась мимо, Хайме невольно попытался ее схватить. Куда там!

– Вижу, вы уже охотитесь? – Волосы Маноло Альфорки слиплись от воды, рубаха была развязана.

– Пытаюсь, – отшутился молодой человек. – Хорошо, что мы нашли, где во время праздников погонять кабанов.

– Еще бы, – подмигнул Альфорка. – Конечно, на причуды Карлоса глаза закроют, но совсем уж наглеть не стоит. Жаль, тайное рано или поздно станет явным, но эта неделя наша.

Хайме кивнул, разглядывая озеро. Утро выдалось прохладным, и купаться не то чтоб вовсе не хотелось, но хрустальные глубины немного пугали. Стрекозе надоело греться, и она отправилась по своим делам. Вернее, хотела, но оказалась в кулаке Мануэля.

– Вода теплая. – Альфорка с интересом разглядывал добычу. – По крайней мере, здесь, но слева со дна бьют ключи. Ты поосторожней, озерцо не из добрых.

Хайме пожал плечами, но купаться расхотелось окончательно. Хорошо, на береговой тропинке показались всадники на мулах. Вчерашние загонщики! Нашли добычу и вернулись, до купанья ли тут!

– Похоже, нам повезло. – Альфорка жизнерадостно подмигнул собеседнику и подбросил стрекозу вверх. – С пустыми руками они бы не вернулись.

– Еще бы! – Хайме повернулся спиной к неприветливой воде. – А говорили, дичи мало… – Скорее бы собак привели, а то торчи тут до полудня.

– Свора дона Луиса, по слухам, мало чем уступит королевской, – утешил Маноло, – а что в Туторе было, ты сам видел…

– Эй! – Бегущий к берегу Доблехо призывно махал обеими руками. – Живо сюда! Оба!

– Кабан или олень? – усмехнулся Альфорка. – Что скажешь?

– Кабан! – решил Хайме, полагавший клыкастую добычу более почетной.

– Тогда я за оленя! Десять реалов!

– Идет, – поддержал пари Хайме. – Кто свидетель? Доблехо?

– Себастьян! – не стал ходить вокруг да около Альфорка. – Я ставил на оленя, Хайме – на кабана. Кто выиграл?

– Никто, – буркнул офицер. – Загонщики нарвались на «белолобых». Сотни две, не меньше… Карлос велел идти к нему.

– Лоассцы? – не понял Маноло. – Этим-то что здесь делать?

– А ты как думаешь? – огрызнулся Доблехо. Альфорка не ответил, Хайме тоже промолчал. Желания исполнялись стремительно, но замаячившая впереди схватка холодила не хуже подводных ключей.

– Явились? – Карлос быстро обвел глазами офицеров и шурина. – А у нас тут радость. Негаданная. Повтори, что вы видели.

– Бесноватых. – Загонщик в желтой шляпе глядел сразу на Карлоса и на застегнутого на все пуговицы Лихану. – В колпаках этих… Верхами шли. К Чертову Зеркалу, больше некуда.

– Брод северней дороги на Сургос, – пояснил дон Луис. – Выше Рио-де-Онсас не перейти, но перед холмами она разливается и смиряет норов. Правда, ниже опять скачет…

– Когда «белолобые» будут там и когда будем мы? – Карлос зачем-то сунул руку в карман, быстро вынул, почти выдернул, и потер виски. На выспавшегося он походил мало.

– Хаммериане доберутся до Зеркала часа через полтора. – Лихана глянул на старшего де Гуальдо, и тот кивнул. – Нам не обогнать: река изгибается.

– Бесноватые прут напрямую. – Горец досадливо поморщился. – Чтобы их перехватить, нужно огибать излучину и идти в обход.

– Проклятье! – Альфорка топнул ногой, словно это могло что-то изменить. – Их точно две сотни?

– Не меньше. – Карлос ногами не топал и кулаки не сжимал. – Загонщики видели только хвост колонны, голова уже скрылась в зарослях. Их может быть и три сотни, и четыре, и пять. Куда они идут, объяснять?

– В обход гарнизона они идут, – предположил Лихана, – иначе не забирали бы так далеко в тылы.

– Праздник решили устроить, – выдохнул Себастьян, – сволочи! Мало им у Сан-Марио было…

– Сегодня Вознесение Пречистой, – напомнил Лихана и поправил шляпу.

– Карлос, где твой полк, – Альфорка все же решил пошутить, – или хотя бы рота?

– Хватит и гарнизона, – медленно произнес де Ригаско. – Сеньор де Лихана, сеньор де Гуальдо, вы мне не подчиняетесь, но я вынужден просить вашей помощи. Нужно предупредить командора, а в ваших холмах легко заплутать.

– Леон их знает, – заверил старший де Гуальдо, – и он легче нас всех. К сожалению, мы взяли с собой не самых быстрых лошадей.

– Пикаро – хороший конь, – услышал собственный голос Хайме, – только слегка тугоуздый.

– Леон – отличный наездник, – живо откликнулся дон Хулио. – Сеньор де Ригаско, если вы знаете сеньора Хенилью…

– Знаю, – перебил Карлос, – ему нужен приказ, он будет. Хенилья примет меры, кто бы ни привез письмо.

– А чем займемся мы? – деловито уточнил Себастьян. – Кабаны могут спать спокойно, но охота, надеюсь, продолжается?

– Выйдем к броду и пойдем по следу. Солдат на «белолобых» еще навести нужно… Хайме!

– Да!

– Черт, ты же теперь на чужой лошади… Бласко, поскачешь в обитель. Предупредишь аббатису и заберешь Инес.

– Хенилья успеет, – вмешался Мануэль, – должен успеть.

– Не сомневаюсь, но Инес отправится домой. Это война, сеньоры. Неужели непонятно?

– «Белолобые» еще не Лоасс, – напомнил Себастьян. – Или… Неужели у них королевские знамена?

– Нет, – мотнул головой Карлос. – «Белолобые» – факел, который летит в соломенную крышу. Если они дорвутся до монастыря, миру конец. Если не дорвутся, то же самое. Сотен убиенных единоверцев Бутор нам не простит. Не сможет простить, иначе свои же сожрут.

– Кто? – не понял Лихана.

– Те, кто втащил его на трон, превратив королевскую свадьбу в резню, – пояснил де Ригаско. – Виорнская Вдова[7] и маршал Танти. Господа де Гуальдо, сеньор де Лихана, каковы ваши намерения?

– Я остаюсь, – голос муэнца прозвучал буднично и спокойно. – Только пошлю кого-нибудь передать, что свору сюда приводить не нужно.

Дон Хулио переглянулся с братом.

Сеньор Хенилья и в обычный-то день казался застывшим, а узнав про «белолобых», и вовсе закаменел. Леон командора не торопил – слишком устал. Хорошо, конь герцогского родича и впрямь оказался отменным: другой бы уже десять раз упал, а Пикаро бежал. Конюх обещал поводить беднягу, но вот поводит ли?

– Пить хотите? – Хенилья кончил буравить взглядом увешанную оружием стену и уставился на дурного вестника. – Садитесь.

– Спасибо, – Леон рухнул в кресло прежде, чем сообразил, что отдаст за кружку воды половину оставшейся жизни, – пить я хочу.

– Так пейте! – Хенилья сам плеснул в высокий кубок чего-то красного. Вина, но сейчас уже можно. – И расскажите все подробно. Полковник де Ригаско слишком краток, что, учитывая случившееся, объяснимо. Не бойтесь, не опоздаем.

– Я не боюсь, господин командор. – Как трудно оторваться от вина, но от воды было бы труднее. – Хаммериане сейчас или уже переправились через Рио-де-Онсас, или вот-вот переправятся. Если выступить немедленно…

– Мы выступим, как только капитанов вытащат из таверны и оседлают коней. Вы лично видели хаммериан?

– Их видели загонщики. Ошибиться они не могли.

– А солгать? – подался вперед Хенилья. – Будь это люди полковника де Ригаско или хотя бы ваши доверенные слуги, я бы не сомневался, но весть принесли горожане. Вы их раньше видели?

– Нет, но сеньор Лихана их, кажется, знает…

– Лихана – странный человек. – Командор задумчиво пожевал губами. Точно так же он жевал прошлым летом, когда привезший письмо деда Леон в первый и последний раз был в этом кабинете. – Лично я не знаю, почему дон Луис осел в Туторе, если он может жить в более приятном и приличествующем его положению и здоровью месте. Скажу больше. Появление этого человека рядом с герцогом де Ригаско вызывает у меня определенные сомнения.

– Мой отец и мой дядя там тоже появились. – Пустой кубок мешал, и Леон, поколебавшись, поставил его на стол. – Сюда идут хаммериане, сеньор Хенилья. Идут убивать.

– Или не идут, – уточнил командор, – впрочем, значения это не имеет. Нужно ехать. Если никаких хаммериан нет, придется заняться загонщиками и сеньором Лиханой. Если есть, отправить еретиков к дьяволу, который их и породил.

– Они есть. – Выдержать чужой пристальный взгляд было непросто, но скачка через раскаленную Муэну прикончила все страхи, кроме одного – опоздать.

– Возможно, – на этот раз Гонсало де Хенилья наполнил два кубка, – и все же я предпочел бы говорить с непосредственным свидетелем вторжения.

– Свидетели ездят на мулах, а хаммериане на лошадях. Их не менее двух сотен.

– Если они вообще есть, их будет не меньше полка, – буркнул командор, разворачивая свиток, оказавшийся картой. – Какой дорогой вы ехали? Через Тутор?

– Нет, через холмы. Так быстрее.

– Кого-нибудь встретили?

– Нет.

– Ваше счастье. Лоассцы, не оглядевшись, голову в петлю не сунут, особенно эти… Кто-то должен был проследить за гарнизоном и дать знать, что путь свободен. И этот кто-то, надо полагать, воспользовался короткой дорогой. Вашей дорогой. Мы пойдем ей же.

– В холмах коротких дорог много. – Какое мягкое кресло, но придется вставать и идти. Хуже, чем идти, – лезть в седло. Все начнется сначала: стук копыт, жара, разноцветные круги перед глазами, жесткая от высыхающего прямо на тебе пота рубаха… – Я готов, – выдавил из себя Леон. – Но мне нужна свежая лошадь.

– Она у вас будет. – Командор усмехнулся впервые за время разговора. – Даю вам час, молодой человек. Отдыхайте и наслаждайтесь жизнью, пока можете. За вами придут.

– Благодарю вас, дон Гонсало.

– Благодарить надо вас. Никогда не думали вступить в армию? Я бы вас взял.

– Де Гуальдо не покидают Альконью. – Но как же хочется покинуть и стать капитаном, командором, маршалом, наконец! Родственник де Ригаско наверняка станет, а ты сиди в своих предгорьях, куда после сегодняшнего никто не сунется еще лет сто!

– Я слышал о вашем семействе и не смею настаивать. Жаль, из вас бы получился хороший офицер. Я редко кому это говорю.

Если в здешних предгорьях что и было хорошего, то это тень и несколько попавшихся на глаза родников. Альконья защищала от солнца всех своих гостей, с чем бы те ни явились, и еще вопрос, кто был ей приятней – замахнувшиеся на местных тварей охотники или чужаки. Хаммериане не собирались проливать кровь на заповедном берегу, они вознамерились пролить ее дальше. Альконья могла спать под горячим предосенним солнцем, что она и делала. Не шумела темная жесткая листва, молчали отпевшие и оторавшие по весне птицы, попряталось по своим убежищам зверье. Послеобеденная одурь обошла лишь ящериц да мелькавших сквозь разрывы в пропыленной усталой зелени коршунов. И еще она не тронула людей в колпаках, грязно-белым потоком струившихся каменистой дорогой. Это над ними скользили падальщики, дожидаясь поживы. И как только догадались?

Пильо испуганно фыркнул и попятился. С причудливо изогнувшейся коряги стекла внушительная желтоголовица, тускло сверкнула возле обмотанных обрывками плаща копыт и юркнула под камень. И вновь ничего и никого. Лишь отдаленный цокот чужих подков да назойливое гудение и стрекот всякой летучей мелочи. Два отряда, большой и крохотный, тонули в часах и минутах, как в сонной озерной воде. Где-то за очерченным коршунами кругом просили Пречистую о ребенке сотни женщин, садились на коней солдаты Хенильи, прятали нехитрый скарб обитатели Тутора. Они были, и их не было…

– Сеньор, впереди прогалина. Этих… видно как на ладони. Глянете?

– Гляну! – Карлос, словно очнувшись, уставился на хмурого Лопе. Великан был таким, как всегда. – Ну и духота… Не поймешь, то ли лоассцы и впрямь здесь, то ли снятся.

– Тут они, уроды белолобые, – заверил ординарец, – а вы б лучше шляпу надели. Лес лесом, а голову печет.

– Нет у меня шляпы, – признался де Ригаско, – потерялась.

Такое с ним бывало, особенно перед боем. Судьба требовала дани и получала ее позабытым плащом, пустым желудком, лопнувшим не ко времени ремнем. Карлос де Ригаско был суеверен, как любой солдат, и знал, что пакость свое возьмет. И лучше ерундой, чем кровью.

– Потерять шляпу – к удаче! – с готовностью объявил Лопе. Ординарец знал своего господина как облупленного. Еще б не знать вздорного мальчишку, в один прекрасный день влезшего на самого строгого жеребца в конюшне… Шрам остался до сих пор памятью о наглости и удаче. И о том, как отец велел стереть кровь и идти на барьер. На своей лошадке. До строптивого жеребца дело дошло через два года…

– Дьявол и все его мухи! – Подъехавший Альфорка от злости разве что искры не пускал. – Ну почему эти твари так далеко?

– Объяснить? – предложил не отстававший от приятеля Доблехо. – Или сам догадаешься?

– Не догадаешься, Хайме спроси, – посоветовал Карлос, – или Хенилью, когда явится. Он тебе объяснит. В подробностях.

– Спасибо, не надо, – поблагодарил Маноло и погладил пистолет. – У него курок чешется.

– Так почеши! – не выдержал де Ригаско, притворяясь, что считает давно пересчитанных хаммериан. «Белолобые» шли уверенно и деловито. Проводник проводником, но без глаз в Сургосе не обошлось. Кто-то заверил гостей, что их не ждут, и этот кто-то вряд ли был чужаком.

– Карлос, – раздалось над ухом, – Карлос!

Герцог рывком обернулся, но это был всего лишь Хайме.

– А ты что тут делаешь? Твое место с Лиханой и загонщиками.

– Господин полковник! – отчеканил обиженный родственничек. – Сеньор Лихана велел доложить, что к нам присоединились господа де Гуальдо во главе с бароном. Числом семеро. С ними отряд из слуг, числом шестнадцать, и вьючные лошади, числом семь.

– Числом, говоришь? – усмехнулся Карлос. – Очень мило с их стороны. Что-нибудь еще?

– Нет, господин полковник. – Начав дуться, Хайме становился краток и деловит. Вот и славно.

– Передайте господам де Гуальдо мою благодарность, но они зря беспокоились. Хенилья подойдет через два или три часа. Впрочем, при желании они могут принять участие в охоте. В какой-нибудь из охот…

Ветер дул с гор, дул неистово, будто задавшись целью отбросить от усталой крепости вонь чужого лагеря. И так же неистово билось в звездном небе ставшее черным знамя, словно хотело что-то сказать, объяснить, предупредить… Утро вернет миру краски, и с лазоревого полотнища вновь глянет золотая яростная птица. Что она увидит? Доживет ли до нового вечера или захлебнется кровью вместе с безумцами, сказавшими «нет» тем, кто не знает такого слова…

– Мой сеньор, что с вами?

Звезды заволакивает дымом, губы солоны от крови, но ветер все еще рвет темное полотнище. Его не спустят, пока жив хоть один…

– Мой сеньор!

Что-то кисловатое и холодное смывает соль с губ, мгла рассеивается. Ночь давно прошла, над головой белесое, обжигающее небо, но кровью и пылью пахнет все равно. А знамя?! Где знамя и почему он лежит?

– Я ранен? Был штурм?

– Вы упали, мой сеньор. Ваш конь оступился и сломал ногу.

Он куда-то ехал? Невозможно! Крепость обложена так, что ласке не выскочить, но если он все же выбрался, почему за ним не гнались и где письмо?! Он вез письмо…

– Где письмо?

– Не знаю, мой сеньор. Я помогу вам сесть. Я смотрела, кости целы. У вас, не у коня.

– Но я должен ехать! Мне надо… – А куда он едет и почему так жарко? И так светло? – Где мы?!

– Возле Сургоса, мой сеньор. Вы ехали на праздник?

Сургос? Он слышал это слово или оно ему снилось? Конь покалечился, придется идти пешком хотя бы до Сургоса. Он не может здесь валяться, нужно идти… Нужно доставить письмо!

– Помоги мне!

– Сейчас, мой сеньор.

Девушка. Из простых… Босая… Проклятые круги перед глазами, никак не разглядеть лица. Все кружится…

– Они ушли? Где они?

– Кто? – Овальное пятно цвета слоновой кости обрамлено дымом, в дыму что-то краснеет. Кровь? Нет, это цветок в волосах, в черных волосах, но это неправильно… Неправильно все!

– Выпейте, вам будет легче!

Снова дешевое кислое вино пополам с водой. Бледное пятно превращается в лицо – юное и встревоженное. Дешевые серьги, спутанные кудри, перышко на шее.

– Ты хитана?

– Да, мой сеньор. Я шла на праздник, сегодня большой праздник… Сеньор искал письмо? Вот оно… Оно помялось!

Грязный надорванный лист, смазанная печать… Половина леопарда с крестом и надпись «…гаско». Что она значит? Что-то заливает глаза, но он не ранен, иначе б хитана измазалась в крови. К горлу подступает комок, звон в ушах становится нестерпимым.

– Ты умеешь читать?

– Нет, мой сеньор.

– Ты видишь, я открываю это письмо. Я прочту его вслух. Ты запомнишь?

– Я запомню.

Высоченный лохматый хитано протянул руки ладонями вперед, а потом неторопливо скрестил их на груди. Непонятный гость был выше и Лопе, и старших де Гуальдо, не говоря о самом Карлосе, смотревшем на появившегося из зарослей бородача снизу вверх.

– Мы пришли к вам, – спокойно сказал хитано.

– Вы? – не понял де Ригаско. – Зачем?

– Праздник, – холодно произнес гость, – слишком много женщин. Бесноватые хотят крови. Мы – мужчины, у нас есть навахи.

– Постойте! – сеньор Лихана отстранил потащившего из ножен шпагу Себастьяна. – Это Мигелито, вожак здешнего адуара. Хитано пришли еще при моем отце и остались… Мигелито, как ты узнал? Где Хенилья и его солдаты? Ты их видел?

– Солдаты в казармах. – Мигелито был немногословен. – Офицеры в таверне, за ними пошли. Антоньито пошел, а Хенильи в городе нет.

– Дьявольщина! – Себастьян топнул ногой, словно желая пробить покрытый трещинами камень. – И куда этого ящера унесло?!

– Командор уехал, – повторил хитано, – он и десять солдат. Их видели, а ваш человек разбился. Лошадь упала, ее не поднять. Выбоина и неудачный день. Не нужно садиться в седло, не нужно брать нож…

– Он жив хотя бы? – Карлос с тревогой оглянулся на старшего из де Гуальдо.

– Конь упал по вине моего внука? – соизволил изречь патриарх. – Если это так, его стоимость будет возмещена.

Карлос провел рукой по лбу, переводя взгляд с лица на лицо. Маноло с Себастьяном, старик в допотопных одеждах, его до одури похожие сыновья и внуки, лохматый хитано, растерянный Хайме… Люди замерли средь рыжих, пронизанных солнцем стволов, словно сами стали деревьями.

– Леон де Гуальдо жив? – Время потеряно безвозвратно и глупо, а как просто было отправить двоих. Того же Хайме на Пильо, да что теперь за ветер хвататься, тем паче ветра-то как раз и нет.

– Гонец жив, – разжал губы хитано, – я оставил его с женщинами. Письмо повезли в город, но мы не стали ждать. Гонец сказал, вы идете от брода вдоль дороги. Нас три десятка. Все, кто шел в Сургос. Мы вели коней и шли танцевать, мы повернули.

– Спасибо, Мигелито.

Три десятка хитано с навахами и кнутами, дюжины полторы горцев, столько же загонщиков со своими мулами… Вот тебе и полк, счастливчик де Ригаско, а крепости или хотя бы бастиона тебе не построили. Ты сам теперь крепость. Ты и эти люди, большинство которых видишь первый и, очень может быть, последний раз. По крайней мере, на этом свете.

– Сеньор Лихана, – уточнил де Ригаско, – я правильно понимаю, что хаммериане будут у монастыря раньше солдат, даже если офицеры гарнизона рискнут выступить, не дожидаясь командора?

– Капитан Бертильо рискнет. – Голос муэнца был не менее ровен, чем голос герцога. – Я его хорошо знаю. Бертильо ранили под Сан-Марио на моих глазах. После выздоровления его перевели в Сургос. Он не станет мешкать и пойдет галопом… Солдаты могут успеть, особенно если хаммериане… отвлекутся.

– То есть? – Себастьян опять теребит перчатки, дурацкая привычка. – По дороге же ничего нет, Тутор ведь не тронут? Уже не тронули.

– Дальше – адуар, сеньор Доблехо, – объяснил Лихана, – а еще гостиницы для паломников и лагерь тех, кому гостиницы не по карману. Грабить нечего, но хаммериане не грабят. Они, как бы это сказать… ересь искореняют.

– Мы знаем, – прорычал Альфорка, – видели!

– Прошу прощения.

Муэнец замолчал, и разговор оборвался. Вот так и бывает – трещина в камне, немного глупости, и все летит в тартарары. Гонец валялся без памяти, а хаммериане шли вперед, минуя место за местом, где можно было их придержать, отступив затем к следующей узости. Четыре задержки, и Хенилья бы успел. То есть не Хенилья, а какой-то капитан, воевавший вместе с Лиханой и получивший на старости лет теплое местечко. Только теплое вдруг стало горячим! Муэну защищает Пречистая Дева… В Муэне нечего бояться ни паломникам, ни хитано…

– «В Виорне больше не пляшут, а поет лишь та, что вечно косит…»

– Ты о чем? – Маноло не понял, а ты сам понимаешь?

– Ни о чем! – Лола избежала хаммерианских лап в Виорне, повезет ли девочке снова? Хитана сказала, что идет в город, ее не будет в адуаре. В праздник палатки стерегут старики да детишки… Ампаро там тоже нет, нет и твоей дочери или сына, а Иньиту Бласко давно увез. Два коня в один день ноги не сломают…

– Сеньоры, прошу подойти ближе. Нам следует обсудить наши действия.

Подошли. Встали. Дон Луис держится за эфес, Себастьян зачем-то задрал голову и сразу же опустил, Маноло морщит нос, сейчас чихнет, у Хайме горят глаза, хитано наклонил голову, старик де Гуальдо смотрит на детей и внуков, словно пересчитывает. Он привел всех или кто-то остался в замке? В странном замке, как сказал Лихана.

– У нас есть выбор. – На самом деле его нет, по крайней мере, нет у тебя и Мигелито. – Мы можем уйти, а можем задержать хаммериан своими силами. Сколько сможем, столько и задержим, а дальше… Господу виднее.

Проводника звали Хиронимо, но Матье Лабри звал его Жеромом. Онсиец терпел: пять сотен золотых – две у перевала, три у монастыря – свое дело сделали. Жером казался надежным, и все же Лабри предпочел бы подкупленному еретику собрата по вере. Увы, к югу от Сьерра-де-Онсас все тонуло в папистском[8] мраке, что не мешало пособникам дьявола воевать, и воевать неплохо. Лабри досадливо дернул головой, та не замедлила откликнуться тупой болью, напоминая о старой ране и о том, что самая спокойная дорога может вести в ловушку. Если они до сих пор не встретили солдат, это не значит, что встречи не случится вообще, а проводник и его пока неведомый свояк не окажутся предателями.

– Жером, когда мы выберемся из этой ловушки?

Проводник оглядел похожие друг на друга и на столпившихся серо-зеленых ежей горы и неторопливо объявил:

– Через час, сеньор. Да вы сами увидите. Холмы на север сдадут, а нам – на восток.

– Ты уверен в своем родственнике?

– А куда он денется? – удивился онсиец и замолчал. Болтуном он не был, что не могло не радовать. Простучали копыта – подъехал граф Крапу и сообщил, что петляние по запутанным тропам ему порядком надоело.

– А вы, я вижу, рассчитывали на парад? – поморщился Лабри, глядя на украшенные тонкой вышивкой графские перчатки. Хорошо, не золото, но дойдет и до этого. Роскошь и похоть – оружие дьявольское, а девка Дорифо не просто хороша, как десяток суккубов. Шлюха умна, недаром она дочь проклятой ромульянки[9]! Королева надела белый чепец, но рубашки у нее шелковые, а Луи падок на женщин. Слишком падок для достойного государя…

– Я рассчитывал и рассчитываю на успех, полковник. – Крапу и не подумал отвести взгляд. Любимчик короля очень быстро позабыл, кто превратил молодого Бутора из жениха Дианы Дорифо в повелителя Лоасса. Хочется верить, у самого Луи память длиннее.

– Господь нас не оставит. – Желание отхлестать наглеца по щекам было острым до мучительности, но Лабри в очередной раз сдержался. – Но раз вы проявили беспокойство, ведите колонну. Дорогу покажет Жером.

– Слушаюсь, полковник! – Почтительные слова и насмешка в глазах. Луи такой же. Маршал считает, это пройдет. Во время войны. Значит – да здравствует война, и смерть папистам!

Лабри придержал жеребца, пропуская колонну мимо себя. Солдаты шли рысью, в хорошем порядке, никто не отставал, ни у кого не захромала лошадь, все были должным образом вооружены и одеты. Братья по вере, не раз проливавшие за Господа свою и чужую кровь, они были готовы к тому, что предстояло. Ветеран пяти войн, воин до мозга костей, Лабри мог по праву гордиться своим отрядом, и он им гордился. Собой полковник тоже был доволен – подобрать людей для столь важного дела непросто, но он не ошибся ни в ком. Недельный марш через горы это подтвердил.

Нахлынувшее раздражение понемногу стихало, уступая место уверенности, что приказ маршала Танти будет выполнен с блеском. Нельзя позволять королю заключать мир с еретиками, нельзя оставлять молодежь без дела. Праздность для души человеческой страшнее вражеских армий и злее чумы. Не зря Господень Молот[10] называл безделье ржавчиной, разъедающей железо, и гнилью, подтачивающей стропила…

Сухие знакомые хлопки донеслись из-за очередного холма, за которым скрылся авангард. Привычные ко всему ветераны не поперли вперед и не заметались, как бараны, а замерли, ожидая приказа. Солдаты свое дело знали, как и офицеры. Капитан Пивоне обернулся и поднял руку, Лабри кивнул. Вооруженные лучшими виттскими аркебузами стрелки стремительно спешились и рассыпались по сторонам, беря на прицел ближайшие склоны. Остальные ждали, стискивая рукояти шпаг и беспокойно оглядываясь.

Новый залп не заставил себя ждать, его слитность и мощь подсказывали – бьют свои, авангард. В ответ раздалось несколько разрозненных выстрелов. Лабри неторопливо поправил пороховницу, погладил коня и шагом направился в голову колонны. Пусть видят, что ничего особенного не произошло. Полдюжины стрелков в холмах – не повод махать руками и скакать галопом, но кто же все-таки стрелял? Гарнизонный дозор, кознями дьявола оказавшийся на дороге? Или, того хуже, засада? Задержали в этой узости и сейчас окружают колонну, чтобы обрушиться сверху? Если Крапу с его перчатками не озаботился проверить, ему будет очень невесело. Очень.

Крапу озаботился. Не успел полковник обогнуть предательский холм, как прискакал молодой Шетэ и доложил о том, что авангард обстрелян.

– Сколько их, Роже? – для порядка уточнил Лабри, заодно проверяя графа.

– Пять или шесть аркебуз и несколько арбалетов. Солдаты стали стрелять в ответ, а два десятка сейчас обходят засаду.

– Потери есть?

Сын покойного друга нахмурился:

– Убит один, и ранено двое. Господин полковник, мне очень жаль, но ранен проводник.

– Тяжело?

– Боюсь, да.

То, что вырвалось из уст полковника, вряд ли бы понравилось пастору, но тот отвечал всего лишь перед Господом, а Матье Лабри еще и перед маршалом. Малыш Шетэ потупился, словно был виноват. Матье потрепал его по плечу и, плюнув на осторожность, поскакал к авангарду.

Жером лежал на земле, рядом скрючился солдат, над которым хлопотал Дени Мясник, лет десять подменявший убитых или сбежавших лекарей. Крапу и двое офицеров замерли возле мертвой лошади, вглядываясь в молчащие заросли. Громко, словно перед грозой, трещали цикады.

– Откуда стреляли? – осведомился Лабри. Крапу носил поганые перчатки, лез не в свое дело и слушал не маршала и мадам Иоанну, а Луи, но в том, что случилось, был неповинен.

– Оттуда. – Граф махнул рукой и поморщился, на колете расплылось темное пятно, которое могло означать лишь одно.

– Вы ранены?

– Царапина… Стрелки удрали, не дожидаясь, пока их окружат. С другой стороны холма их ждали лошади. Сержант Клеро нашел следы.

– Куда смотрел боковой дозор? Они вообще живы или нет?

– Неизвестно. Донесений от них не поступало. Я отправил на поиски Мату. Дал ему два десятка солдат и отправил…

Все верно, и держится молодцом, но от царапины таких пятен не будет.

– Покажите рану!

– Она перевязана, – запротестовал Крапу, – мне бы не хотелось вновь снимать и надевать колет. Клянусь честью, ничего страшного! Бок задело.

– Вам виднее. – Напросившийся в поход граф не так плох, как казалось, а от вышивок и оборок война отучит. – Что с проводником?

– Две пули. В плечо и в грудь. На ладонь ниже сердца… Я мало в этом разбираюсь, но…

Лабри разбирался лучше, но толку от этого было немного. Опыт подсказывал, что больше Жерому никого через горы водить не придется. Вздох Мясника лишь подтвердил неутешительный вывод.

– Час протянет, – объявил самозваный лекарь, бросая наземь что-то измазанное в крови и вырывая у стоящего рядом солдата кусок полотна, – ну да все там будем, а этому еще повезло! За святое дело прибили, так что спасется… Да не дергайся ты! Будешь подыхать, скажу…

Мясник колдовал над солдатским предплечьем, а проводник глядел вверх, на зависших над отрядом коршунов, и было их до странности много. Ничего, лошади да пары двуногих для начала хватит, а потом могут лететь к монастырю. Лабри перешагнул через еще живого Жерома и нагнулся над лежавшим чуть дальше мертвецом. Ему не почудилось – в шее покойника торчал арбалетный болт. Такой же швырнул в пыль Мясник.

– И здесь тоже. – Догадливый Роже тронул сапогом труп лошади. Бедная животина получила две пули и болт. – По проводнику били.

Нужно было надеть на онсийца плащ и колпак, ну да все мы задним умом крепки. Уповайте на Господа и готовьтесь к худшему, но болты… Два из трех – грубая деревенская работа. Ополченцы?

Вверху зашумело, раздались голоса и шаги, зашуршали осыпающиеся камешки.

– Господин полковник, вернулся Мату. Они встретили дозор, все целы.

– Вижу.

Ни убитых, ни раненых, но морды кислые. Боятся если не Господа, то полковника. И правильно боятся.

– Говорите. Быстро и самое главное.

– Парням не повезло, – закрыл грудью провинившихся Мату, – пришлось обходить склон… Я там был, по откосу в самом деле не пройти. Выстрелы раздались, когда дозор был по ту сторону гряды. Пока повернули, пока карабкались вверх, еретики успели уйти, но их удалось разглядеть. Это не военные.

– Там были местные, – вмешался командир разъезда, – и еще двое, в колетах и шляпах…

– А кони?

– Кони тоже разные. Спасением клянусь, не солдаты это.

Если не солдаты, то кто? Проводник говорил, в Альконье не охотятся. Контрабандисты? Но зачем им стрелять?

– Дени, проводник может говорить?

– А что ему сделается… Хуже не будет.

– Жером, кто в тебя стрелял?

– Коршуны. – Глаза раненого, не моргая, шарили по небу. – Сеньор… не бросайте меня здесь… За холмами бросьте! Где хотите… Только не здесь…

– Тобой займется твой свояк, – пообещал Лабри, – где его искать?

– Недалеко… Прямо… Этой тропой прямо до мелового холма. Начнется сухое русло… Сейчас сухое… Густаво там… Он выйдет сам… Деньги в поясе… Заберите, пока кровь течет! Отдайте…

– Лежи! – велел Лабри. – И молись, как можешь! Тебе повезло умереть за правое дело. Открой душу Господу, и будешь спасен. Мату, ты все понял?

– Да.

– Бери два десятка – и за проводником. Блуждать нам некогда.

– Пояс, – руки раненого шарили по окровавленной рубахе, – коршуны…

– Дени, возьми деньги, раз уж ему приспичило. Отдашь этому… Густаво. Крапу, до возвращения разъезда занимайте оборону на холмах по обе стороны от тропы. Не нравятся мне эти колеты.

Если б не многочисленные промоины, раздавшаяся вширь тропа могла бы претендовать на гордое звание дороги. Когда в горах шли дожди или таяли снега, здесь бесновался похожий на реку поток, но сейчас было сухо. К несчастью…

– Это самое узкое место. – В голосе дона Луиса послышались виноватые нотки. – Хотя оно все равно слишком широко.

– Искать другое некогда, – утешил муэнца Карлос, из-под руки разглядывая испятнанный валунами левый склон. Тот был крутым, верхом не подняться, и совершенно голым, если не считать вцепившегося в трещины плюща. Правый, более пологий, зарос кустарником, ближе к плоской вершине переходящим в жиденький лес. Камни были и здесь, на одном свивала кольца желтоголовица, в другой вцепился корнями доцветающий шиповник.

– Неплохие обломки, – вполголоса одобрил герцог, – если успеем скинуть, выйдет заграждение, хоть и дохлое.

– Лошади не пройдут, – согласился старик де Гуальдо, его потомки привычно промолчали, а хитано ограничился кивком. Хайме тоже промолчал, ему с лихвой хватило обещания Карлоса отправить великого стратега и еще более великого стрелка в Тутор с нарочным. Молодой человек не обиделся, было не до того, да и стрелял он хуже родича, а тот остался, поручив дело Маноло. Альфорка с Доблехо и пятью загонщиками ускакали, Хайме проводил их взглядом и замолчал до лучших времен. Война начиналась не так весело, как хотелось. От неожиданности и несопоставимости сил было зябко, да и Пикаро было жаль до слез. Конечно, в трещину может угодить любой, но на чужой лошади это проще. Не забыть бы сказать де Гуальдо, что он конями не торгует и денег за Пикаро не возьмет.

– Хайме, проснись. – Теперь Карлос разглядывал кусты. – Кого-нибудь видишь?

– Нет. – Молодой человек честно уставился на пыльную зелень. – А что там?

– Люди, – разжал губы хитано, – у шиповника и выше, но бесноватые не заметят.

– Я тоже так думаю. – Лихана неспешно ослабил шейный платок. – Жаль, мы не встретили лесорубов, но раз так, займемся камнями. Катить их по такому крутому склону не так уж и сложно.

– Я приказал нарубить кольев, – сообщил Карлос, расстегивая камзол. – Не думал, что стану каменщиком… Хайме, а ты?

– Я тоже, – с готовностью откликнулся юноша, избавляясь от куртки и по примеру родича закатывая рукава. Камни не дадут «белолобым» с ходу проскочить засаду. Им придется или обходить заграждение по лесистому склону, или вести коней в поводу, или разгребать завал. В любом случае аркебузы и арбалеты скажут свое слово, ну а лоассцы? Вряд ли их испугает дюжина стрелков, они спешатся, атакуют засаду, и тогда дело найдется всем, кто может драться. Конечно, врагов больше, но какое-то время продержаться можно. Карлос оставил лошадей в лесу, в крайнем случае они отойдут по склону и поскачут навстречу Бертильо.

– Хайме, не вздумай снимать перчатки, без рук останешься. – Де Ригаско уверенно, словно только этим и занимался, всадил то, что недавно было молоденьким деревцем, под шершавую глыбу. – Сеньор Лихана, с дороги! Эта радость не для вашей спины!

Муэнец кивнул, лицо его стало грустным. Карлос навалился на рычаг, Хайме последовал его примеру. Камень закачался, сперва неохотно, потом все сильнее и, наконец, вывалился из гнезда и покатился по склону, подняв пыльное облако. Загрохотало, герцог по-крестьянски утер лоб, из-под ног шарахнулась лишившаяся крова ящерица. Сбоку друг за дружкой пронеслись четыре здоровенные глыбы – там орудовали де Гуальдо, словно родившиеся землекопами. Не отставали и хитано с загонщиками. Валуны один за другим покидали насиженные места, рвались плети плюща, скрипела на зубах пыль, вспухали на тропе серо-бурые волдыри, но Хайме было не до них. Юноша орудовал колом, изредка встряхивая головой, чтобы отбросить лезшие на глаза волосы. Вокруг и внизу скрежетало, хрустел и осыпался щебень, а солнце превратило голый склон в адскую печь.

– Какой обвал мы бы устроили в приличных горах! – Карлос вогнал кол в щель между двух похожих как близнецы камней, но расшатывать их не стал. – Ты жив?

– Жив, – поспешно подтвердил Хайме, с удивлением разглядывая дыру на перчатке, сквозь которую виднелся пузырь. Пришлось сунуть руку за спину, но родич смотрел вниз.

– Мало мы платим каменотесам, – заметил он, – надо больше… Мигелито, что такое?

– Кони. – Поворочав камни, хитано стал еще всклокоченней, чем был. – Уже близко. Немного.

– Альфорка… По крайней мере, хотелось бы верить. – Карлос с сомнением глянул на загроможденную тропу. – Нам бы еще час, ну да сколько будет. На ту сторону, живо!

Свист дозорного застал их на дороге среди обрушенных валунов, и Хайме сам не понял, как уселся на ближайший камень… Волдырь, о котором он забыл, заявил о себе в полный голос, к нему немедленно присоединилась спина. Пить хотелось зверски. Вот бы забиться в тень или, того лучше, прыгнуть в ледяную воду, опуститься на дно и там лежать, раскинув руки. Сейчас Хайме не испугали бы никакие омуты, но зеленое озеро было далеко, дальше Реваля, Доньидо, Витте…

– Воды! – хрипло потребовал знакомый голос. – Сейчас сдохну, но проводника у «белолобых» больше нет!

– Ты, – живо откликнулся Карлос, – или Себастьян?

– Похоже, мы оба… Дьявол и все его мухи, дайте флягу!

– Это вино, сеньор. Вино с водой…

– Лишь бы мокрое!

Хайме усилием воли разлепил глаза и увидел Альфорку, льющего в рот что-то красное. Рядом утирал лицо Доблехо и тяжело поводили боками кони.

– «Белолобые» не ждали, – Маноло передал флягу другу, – вот и сплоховали. Остановились, кинулись палить по кустам. Можно было еще дюжину прикончить, а не троих, но ты велел…

– Погоня есть? – Карлос, оказывается, тоже сел, а вот де Гуальдо стоят. Прямо дубы какие-то, а не люди!

– Нет. Кажется…

– Они же не знают, кто мы, – вступился за хаммериан Себастьян, – нас могло быть и много.

– Если их начальник – осторожный человек, он может отказаться от своей затеи, – встрял сеньор Лихана. – Тайный рейд, перестав быть тайным, становится очень опасным.

– Осторожный хаммерианин… – хмыкнул Доблехо. – Скорей отважную лягушку найдешь. Но без проводника они пойдут медленней.

– Ты уверен, что снял кого надо? – Карлос попытался стереть с лица пыль, но лишь размазал, превратившись в сущего хитано.

– Один он там был, бесколпачный. – Альфорка все же гордился успехом. – В голове колонны шел, сволочь! Если это не проводник, я – Томас Хаммер собственной персоной!

– Если Хаммер болтал столько, сколько ты, я его пастве не завидую. – Де Ригаско тяжело поднялся на ноги. – С проводником ли, без ли, они пойдут дальше. И пока они идут, нужно свалить все подходящие камни… Маноло, к тебе это не относится, твое дело – стрелять.

– Не только, – замотал головой Альфорка, – а по бесноватым я подыхать буду, не промажу.

Отряд вернулся быстрей, чем можно было надеяться, и привез проводника, невысокого живчика, в отличие от испустившего дух родича болтливого, как маркитантка. Мату, презрительно поджимая губы, доложил, что этот Густаво пришел на место давно, но, услышав выстрелы, затаился. Вылез онсиец лишь на условный свист, после чего принялся причитать, ахать и шмыгать носом, чем и занимался всю дорогу.

– Не следовало мне слушать Хиронимо, добрые сеньоры, – ныл Густаво, – ох, не следовало. Недаром мне коза в болиголове снилась… Не к добру это, а уж в праздник грешить хуже некуда! А покойника я не повезу, что хотите делайте, не повезу! И пальцем его не трону, где убили, пусть там и лежит… Нет у него никого, зачем везти?

– Замолчи, болван! – Крапу заткнул болтуна мгновением раньше, чем это сделал бы сам Лабри. – Иначе сам здесь останешься. С падальщиками.

– Нет, сеньоры! – Глаза Густаво стали круглыми, как у рыбы. – Я вас доведу, куда скажете доведу, но Хиронимо пусть здесь лежит… Хозяева взяли, так тому и быть! И день нынче худой, вернуться бы вам, пока солнце не зашло.

– Глупости. – Некоторые двуногие и впрямь сквернее скотов! – Жером оставил тебе свою долю. Хочешь ее получить – повезешь свояка до конца гряды. Не хочешь – твое дело.

Объяснять, что будет с Густаво, если он захочет сбежать, Лабри не счел нужным. Полковник вообще не имел обыкновения угрожать, обычно его понимали и так, особенно трусы. Онсиец понял.

– Я отведу, – закивал он, – до самой до обители… И Хиронимо возьму. Только потом на меня не пеняйте, я все как есть сказал… Плохой день, сеньоры, очень плохой!

– Для еретиков, – уточнил Крапу, деловито проверяя пистолеты, – не для святого дела.

– Хватит болтовни, – велел Лабри не столько онсийцу, сколько разговорившемуся графу, – что в гарнизоне?

– Ничего не знают. – Густаво для вящей убедительности замотал головой. – Ну совсем ничего! Я как уезжал, старших офицеров заприметил. Всех. Как раз к Толстому Пепе заходили. И хитаны туда же шли. Раньше ночи не закончат, святой Густаво свидетель… А как выйдут, так до казарм едва доберутся. Праздник же!

Праздник, в который напиваются и пляшут с грязными тварями, лишь оскорбляет Его Пречистую Матерь! В праздник следует блюсти чистоту или творить благое дело, но не метать же бисер перед папистской свиньей, к тому же продажной.

– Начальник гарнизона тоже в таверне?

– Долговязый Гонсало? Этот у себя сидит, прости Господи, как сыч какой… Куда ему в таверну, он, говорят, только воду лакает и еще молоко. Правду женщины говорят, не мужчина, а уж какой-то, только уши не желтые!

– Тогда кто в нас стрелял?

– Охотники, больше некому. – Густаво задрал голову и тут же опустил, отчего-то вздрогнув. – Только не наши, не муэнские. Здешние в Альконью не полезут, а вот чужаки… Видать, гранды. Из тех, чьи жены к Пречистой на праздник напросились. Известно, жена к Господу, муж – к нечистому… Заскучали, видать, вот и решили ноги лошадям побить. Сейчас небось к Сургосу несутся. Говорю же, день поганый!

– Тебя не спрашивают. – Лабри внимательно посмотрел на Крапу. Граф помахивал своими перчатками, и полковник готов был поклясться, что это нарочно. Дескать, мне все ясно, оттого и скучно, но я потерплю. – Господин Крапу! – Лабри смотрел не на руки, а в глаза, но щеголь прекратил свою игру. – Сколько времени нужно, чтобы охотники предупредили власти? Дозорные уверены, что раньше никто к колонне не подбирался.

Крапу наклонил голову и свел брови. Он не тянул с ответом, не пытался догадаться, а в самом деле подсчитывал. В столице граф погубит и душу, и тело, но на войне из него еще будет толк.

– До Сургоса часа полтора, а то и два, – медленно произнес королевский любимчик, не предполагая, что его положение в отряде стремительно меняется, – пока паписты разберутся, что к чему, пока поднимут кавалерию… Допустим, этот уж молочный и догадается, куда мы идем, ну и что? Нас ему не опередить!

– Вы правы. – Лабри впился в глаза собеседника, и тот опять не отвел взгляд. – Соберите офицеров. Всех и побыстрее.

– Да, полковник!

Пожалуй, не так уж и плохо, что на свадьбе Луи не отпустил графа от себя и к де Кьюмону пошли другие. Всевышний мудр, все, что ни делается, делается к лучшему. Де Кьюмон, как бы он ни владел шпагой, рано или поздно отправится в ад, зато Крапу еще послужит Господу в этом мире, а онсийцы, собравшиеся на свой шабаш, не убегут. Просто не успеют. За стенами ли монастыря, вне ли их, кара еретиков настигнет, и смерть их послужит благому делу. Луи оторвется от своей девки, а маршал Танти… Маршал займется тайными врагами и шпионами. К концу войны в Лоассе папистов не останется, а значит, будет мир – долгий, надежный, достойный.

Да, все должно получиться. Гарнизонная пехота до ночи не подойдет, а конница, если и появится, не страшна. Паписты строят не монастыри, а целые крепости. Отряд укроется за стенами, дождется темноты, а ночью вырвется и уйдет в горы, но проводника нужно переодеть и держать в глубине колонны, особенно когда дойдет до главного. Папист может не выдержать, работка-то предстоит не из веселых. На войне проще и честнее, но благое дело, не замарав рук, не сделать. Нельзя поднять из грязи сокровище и остаться чистым, но вина лежит на папистах. Это они осквернили веру, они лгали, блудили, извращали слово Божие, торговали во храме, возносили грешных и преследовали праведных.

Если Господь попустит, Матье Лабри еще увидит жизнь без роскоши, прелюбодеяний, бесовских игрищ. Без лживых монахов, тонущих в золоте щеголей, блудниц с голыми плечами. Король станет слугой Господа и братом подданных, а не сосудом дьявольским, как последний из Дорифо, вздумавший стрелять из аркебузы в добрых хаммериан… Гордыня не дала Филиппу и его подлой матери бежать, хотя их и предупредили. Старуха встретила маршала Танти и его людей на пороге своей часовни в королевском облачении… Жаль, герцог де Мэр оказался не столь нагл и предпочел бегство, а де Кьюмон умудрился вырваться, прикончив семерых. Одержимый, прежде чем выпрыгнуть из окна, написал на стене: «Бутор, я вернусь!» Кровью старшего Шетэ.

– Господин Лабри, – четко доложил Крапу, – офицеры здесь!

– Спасибо.

Пять человек, которым веришь как себе и больше, связанных с тобой в единое целое чужой и своей кровью, памятью, совестью, верой… С Мату и Шетэ ты отбивался и отбился от дюжины онсийцев, а вернувшись домой, вытащил из петли трясущуюся от ужаса девчонку, будущую мать Роже. Малыш сейчас здесь. Вместо отца! Гийом Пивоне, товарищ по полку, бывший папист… Брат воевал, а сестра попалась на глаза принцу Авайскому и исчезла. Осенью Анну выловили из реки. Кюре отказался отпевать самоубийцу, Гийом отправил святошу к дьяволу и ушел в Виорн к другу. На королевской свадьбе Пивоне отдал все долги.

«Слабак» Люсьен, гнущий подковы и рвущий колодезные цепи… У Сан-Марио они со стариной Бустоном волокли «слабака» по кровавому песку, а он ругался и требовал, чтоб его бросили… Пятеро своих до мозга костей и Крапу, напросившийся с ними непонятно зачем, или все-таки понятно? Можно носить шелк и заглядываться на девок, но оставаться человеком и воином.

– Господа офицеры, – голос Лабри был еще суше, чем всегда, – мы знаем, на что и зачем идем. К сожалению, возникли определенные трудности. Нас заметили охотники, остановить их не удалось. Это значит одно – мы должны очистить монастырь и укрыться за стенами до того, как подойдут паписты. В сравнении с Сан-Марио – игрушки!

Все подходящие камни громоздились на тропе, но бастиона не вышло, да и не могло выйти. Полсотни человек с наскоро вырубленными кольями за пару часов, может, и перегородили бы горную расселину, но не эту ложбину. Одна радость, что растаскивать вручную валуны трудней, чем спихивать их вниз… Быстрей чем за полчаса прохода не проделать, даже самого узкого, но полчаса – это мало. Мало, черт побери! Нужны еще полтора, а лучше – два…

– Все-таки идут, одержимые. Не могут без крови!

Это заговорил загонщик. Костлявый, хмурый, с разными глазами. Кажется, Иньиго.

– Был сигнал? – Альфорка щурится, словно целясь. – Почему я не слышал?

– Я тоже не слышал, – высунулся из тени Доблехо, – показалось кому-то!

– Хозяева. – Загонщик поднял глаза к выгоревшему небу. – Много.

– Хозяева? – не понял Карлос. Небеса были пустыми – только слепящее белое солнце и дальние птицы.

– Коршуны, – пояснил дон Луис, – их так зовут в Альконье. Тех, у кого на крыльях багряные отметины.

– Тут и коршунов-то не разглядишь, – удивился Себастьян, – а уж крылья…

– Хозяева это, – отрезал загонщик, – провожают.

– Это так, сеньор, – Мигелито выхватил и подбросил нож, поймал, сунул за голенище, – простые коршуны одиноки. Мы идем вниз.

– Хорошо, – неважно, откуда у птиц кровавые пятна, лучше занять позиции раньше, чем опоздать, – только не выдайте себя раньше времени.

– Да, сеньор, – пообещал хитано. Солнечный луч скользнул по серебряному перышку на бронзовой шее. Странный знак, многим он стоил жизни…

– Мигелито…

– Сеньор?

– В твоем адуаре есть девушка, ее зовут Лола. Сейчас она в Сургосе?

– Лола? – Черные глаза удивленно раскрылись. – Сеньор не ошибается?

– Ей лет шестнадцать. Невысокая, тоненькая, черные волосы… Для хитаны слишком короткие… Она бежала из Лоасса.

– Моя дочь. – Один из людей Мигелито, седой и сильный, шагнул вперед. – Сеньор знал мою дочь?

– Видел вчера… нет, уже позавчера, на дороге в обитель. Я купил у нее цветок. – И еще она приходила во сне, обещала оседлать коня, но он отказался, а утром принесло хаммериан. – Я сказал ей, что в Онсии нечего бояться. Вышло, что я солгал. Она в Сургосе или в адуаре?

– Лола мертва. – Голос седого тоже был мертвым. – Уже год… Бесноватые забили ее камнями, а потом остригли. На ее косах повесили ее мать и лоассца… Он был папистом, как сеньор. Я ковал коней в городе, вернулся и нашел всех. Я развел огонь… Большой огонь.

– Хайме!

– Да? – Мальчишка заболтался с Себастьяном, он не слышал разговора.

– Хайме, помнишь хитану на дороге?

– Еще бы! Ты променял цветок на кольцо.

Красный цветок… Инес просила его бросить, а он сунул в карман. Что от него осталось? Неважно что, если это не бред, цветок найдется.

– Эта девушка была хитаной и назвалась Лолой. Что ж, не всякий назовет имя первому встречному.

– Хитана не возьмет имя мертвой. Имя – это тень жизни. – Отец Лолы покачал головой и легким шагом танцора пошел вниз, по склону. Стало тихо, в который раз за этот безумный день. Была Лола сном или нет, но полтысячи хаммериан существуют и с каждой минутой приближаются. Тут не ошибешься – солдат чувствует схватку, как жаба дождь.

Дальний птичий крик, блеск ударившегося о пряжку Маноло солнца, и следом сдвоенный клекот… Сигнал!

– Вот теперь пришли. – Альфорка кривовато улыбнулся. – Постараюсь добыть тебе офицера. Того, на сером…

– Постарайся не лезть на рожон! – прикрикнул Карлос. – «Белолобых», убив вожака, не уймешь, да и вряд ли при них один офицер. Что ж, сеньоры, расходимся по местам и действуем сперва как решили, а потом по обстоятельствам. Хайме!

– Да, господин полковник!

– Пойдешь с сеньором Лиханой.

– Карлос, но…

– Ты пока еще не рубака. – Герцог взял родича за локоть и понизил голос: – Сеньор Лихана немолод и нездоров, я за него беспокоюсь. Мне бы хотелось, чтоб ты приглядел за стариком.

– Хорошо, Карлос. – Лицо Хайме прояснилось. – Я все сделаю.

– Я на тебя рассчитываю. – С Лиханой у тебя будет больше шансов уцелеть, но такое перед боем мальчишкам не говорят. – Удачи!

– Не забудьте про «Повелителя обжор», молодой человек. – Альфорка с хохотком ударил Хайме по плечу. – Карлос, мы тоже пошли. Открывающий бал не может опоздать.

– Удачи, черти б вас побрали! – Они ведь первый раз расстаются перед боем, но так надо. Маноло и Себастьяну место среди стрелков, а он после раны может бить только в упор.

– Я счастлив нашим знакомством. – Лихана старомодно поклонился. – Судьбе было угодно свести нас ради боя. Поверьте, драться рядом с де Ригаско для меня огромная честь.

– Я предпочел бы кабанью охоту, ну да какая есть. Хайме! – Горящие глаза, на щеке пятно, волосы дыбом… Пусть твой первый бой не станет последним! – Не забудь – с тебя ужин на нас всех!

– Не забуду!

Шаги, шорох веток, скрип гравия под ногами. Ушли… А шиповник цветет, и пчелы гудят, им все равно, и правильно. Жизнь не только грызня двуногих, но и бегущие облака, плющ, оплетающий камни, цветы, пчелы, птицы… Жизнь – это чудо, которое нужно защищать. Жаль, в Туторе он сменил дорожную одежду на охотничью, а как хочется сунуть руку в карман и убедиться, что цветок, а значит, и странная девушка не были сном. И еще жаль, что он не догадался написать Инес, но кто же знал, что все обернется боем. Таким боем…

По щеке рябого загонщика скользнула тень – хозяин Альконьи проплыл над самой головой и скрылся за пронизанной светом кроной, а из-за поворота показались всадники. Человек восемь. Бодрая рысь, знаменитые колпаки, беспокойно вертящиеся головы, а позади – искрящаяся лента дороги. Пока пустая. На сколько корпусов отстает голова колонны? Десять, двадцать, сорок, полсотни? Сейчас передовые увидят баррикаду, поймут, что камни свалились не сами по себе. Заметили! Крайний слева в первом ряду вскинул руку, предупреждая своих, разъезд начал заворачивать коней. Не успели – залп из нижних кустов грянул раньше. Вскинулась раненая лошадь, шарахнулась вбок другая, повалились под копыта люди. Пять всадников, две лошади… Неплохое начало!

Лабри видел, как смешался и повернул назад, выходя из-под обстрела, передовой дозор, вернее, то, что от него осталось. Паписты били наверняка, как у Сальса, но, слава Господу, засада невелика, иначе б разъезд полег полностью, и не только разъезд.

Полковник в сердцах дал шпоры коню, оставив позади что-то кричащего графа, и понесся вперед. Хорошо, что колонну вел Мату. Старина никогда не подводил, не подвел и на этот раз – аркебузиры первого эскадрона уже спешивались, чтобы развернуться в шеренгу… Лабри поравнялся с другом в тот миг, когда по предательским зарослям ударил мощный залп. Белое пороховое облако заволокло стрелков, посыпались ссеченные пулями ветки. Рявкнул еще с десяток аркебуз, эхо откликнулось низким ворчанием и нехотя стихло, но пропыленные кусты молчали – ни крика, ни ругани, ни ответных выстрелов. Онсийцы либо отошли вверх по склону, либо затаились, благо было где. Переплетенный отцветшим вьюном и конским плющом торчевник мог укрыть хоть роту, счастье еще, что противоположный склон был крутым и голым. Камни, разумеется, сбросили оттуда и совсем недавно, только кто? Давешние охотники или все же солдаты?

– Неприятная неожиданность. – Догнавший Крапу вежливо улыбнулся. Он еще никогда не был столь близок к пощечине.

– Неожиданность?! – оскалился Мату. Старик был готов разорвать королевского любимчика раньше папистов. – В таких местах неожиданностей не бывает. Нас ждали, гори они синим пламенем!

– Проводник? – оживился Крапу. – Что ж, я вижу на склоне премилое дерево, оно ему пойдет!

– А я вижу дерево здесь, – рявкнул Мату, – говорящее! Мы не можем торчать у этой кучи, гори она…

Но куча гореть не собиралась, и обойти ее не представлялось возможным. Будь в запасе хотя бы полдня, следовало поискать другой путь, но удравшие охотники лишили Лабри свободы маневра. Выбор был предельно прост – отступить, сорвав планы маршала, или исполнить свой долг. Любой ценой. Густаво клялся, что эта гряда последняя. На равнине лошади пойдут кентером, на равнине не будет ни булыжников под ногами, ни засад…

– Господин полковник, – малыш Роже держал под уздцы гнедого, на шее которого повис мертвый сержант. В боку бедняги торчал знакомый болт, – посмотрите. Это охотники!

– Спасибо, Роже!

Итак, в торчевнике все те же посланные Сатаной еретики, то ли одержимые ненавистью к святому делу, то ли обуянные гордыней и излишней храбростью. В любом случае их не больше полутора дюжин. Даже меньше, ведь кто-то наверняка поскакал за подмогой.

– Дорога перекрыта баррикадой из камней. – Роже не уймется, пока не доложит до конца, даже если все ясно без доклада. Его отец был таким же. – Не слишком высокой, но перескочить не получится. Лошади ноги переломают, надо разбирать. Камни крупные, но растащить можно. За самой баррикадой никого не видно. Господин полковник, если охотники отступили к лесу, они работам не помешают, слишком далеко.

– А если они в кустах? – одернул юнца Лабри, но Крапу решил, что вопрос обращен к нему.

– Что ж, – изрек он, – значит, мы с ними покончим и двинемся дальше. Десяток папистов нас не остановит.

– Пока нас остановили камни, – уточнил Лабри, разглядывая графа в упор. – Возьмите полсотни человек и уберите их. Если вам станут мешать, отойдите на безопасное расстояние и предоставьте действовать Мату. Конечно, если вы опасаетесь за свои перчатки…

– Вижу, эта часть моего гардероба поразила вас в самое сердце. – Крапу со смешком сорвал злополучные перчатки и швырнул под ноги лошадям. – Во имя Господа и короля, я готов.

– Петух! – пробурчал Мату вслед удаляющемуся всаднику. – Навязался на нашу голову.

– Не суди собрата своего! – одернул друга Лабри. – Крапу не так плох, как мог бы быть. Зло не в нем, а в папистской девке.

– Не будь Бутор и его друзья одержимы бесом похоти, Диана бы ими не вертела. – Мату зло дернул повод, и серый Гру наступил на брошенные перчатки. – Им всем надлежит очиститься… Будь оно все проклято! Они тут!

Сумасшедшие охотники все еще были здесь. Они не собирались подпускать солдат к завалу ближе чем на выстрел. Упал, взмахнув руками, старина Бубу, схватился за живот Рыжий Пьер… Кому еще не повезло, было не разобрать. Что-то прокричал, размахивая руками, Крапу, его люди шарахнулись назад. Аркебузиры прикрытия и бесноватые паписты ударили почти одновременно, взмыл к небу и оборвался чей-то крик. Больше Лабри на дорогу не смотрел, вперив нехороший взгляд в предательский склон.

Рано или поздно еретиков ждет негасимый огонь, но сейчас не до них. Ловить в зарослях сумасшедших можно до ночи, а время не терпит. Остается загнать папистов наверх, откуда они не помешают разобрать баррикаду. Главное – время, время, а не месть!

– Мату! Твое дело – засада. Не ловить! Отбросить к лесу и не выпускать, пока Крапу возится с камнями. Скажи Бустону, чтоб прикрыл… Роже, Пивоне ко мне!

– Да, полковник!

– Господин полковник, господин Крапу снова ранен!

– Куда на этот раз?

– В плечо!..

– К Дени болвана! Клеро, заменишь, и чтоб проезд был чист!

Спешиваются. Идут по склону вверх. Полсотни, не больше! Для дюжины охотников хватит с избытком, но кто вам сказал, что нас дюжина? А впереди тот, с переправы, хозяин серой лошади… Не потерять бы его в дыму. Ничего, Маноло не потеряет и не промахнется! Погодите, «бичи Господни», дойдет до драки, и станет вам весело. Еще веселей, чем сейчас. Полчаса мы уже отбили и пока целы, а вот вы – нет! Десяток покойников, раненые, подбитые лошади и околевшая тайна… Но главное – время! Время, которое нужно Хенилье.

Поднимаются, размазываются по склону… Еще бы, не переть же колонной по четыре в ряд. Подставили фланг? Молодцы! Вы подставили, те, кто пойдет по вашим следам, тем паче подставят, и как же они удивятся. Одно плохо: когда завяжется рукопашная, на баррикаду бросится целая орава. Таскать валуны нужно втроем-вчетвером…

Хватит ли Хенилье часа? То есть не Хенилье, а как же его… Он еще был под Сан-Марио… Те, кто видел белолобых убийц в деле, мешкать не станут, но мы предполагаем, а черти располагают. Можно спутать дорогу, нарваться на забившую мост отару или на праздничную толпу, а по дорогам ходят люди. Люди, которые попадутся бесноватым. Тот же адуар или запоздавшие паломники. Всех не предупредишь и не остановишь. Нет, час – это мало! Нужно добыть еще час, а «белолобые» бьют и бьют… Бедный торчевник, так ему еще не доставалось. Хаммериане стреляют, Альфорка молчит, он и не такое видел! Ну свистят над головой пули, не в первый раз… Когда налетчики подойдут вплотную, аркебузы заткнутся, чтобы не попасть в своих. Вот тогда стрелки и встанут. Последний выстрел придется в упор.

Крылатая тень на миг заслонила свет, неспешно поплыла дальше. Сколько же здесь коршунов! Неужели у них крылья и впрямь в крови? В небе птицы и солнце, внизу – солдаты и смерть, а здесь – ожидание. Последние его минуты… Пляшут по напряженным лицам прорвавшиеся сквозь листья лучи, алеет доцветающий шиповник, пахнет пылью и порохом. Знакомый запах, привычное дело, а хаммерианам остается тридцать шагов… двадцать… десять… Альфорка ждет, по своему обыкновению закусив губу, а рядом – Доблехо и горцы.

Карлос не видел друзей, он просто знал, что с ними. Он тоже ждал, вглядываясь в приближающийся строй, высчитывал расстояние, готовился к тому, без чего не обойтись, не загадывая о завтрашнем и не жалея о вчерашнем.

Солдат в нелепом колпаке заступил за невидимую черту, и заросли плюнули огнем. Пыльные ветки расцвели дымами, шедшие впереди белоколпачники налетели на невидимую стену, замахали руками и сбитыми кеглями повалились в разные стороны. Уцелевшие рванулись вперед, словно поднятые с лежки кабаны.

Треск, топот, рвутся плети плюща, распрямившиеся ветки хлещут чужаков, сапоги мнут срезанные листья, спотыкаются о камни, наступают на мертвецов. Просвистела стрела… Горцы с арбалетами умудряются стрелять и на бегу. Падает один бесноватый, хватается за плечо второй! Ну и отлично, чужие потери лишними не бывают, а вот и Маноло! Цел… Бежит последним! Ему всегда везло… Ни единой раны за семь лет. На ходу взмахнул рукой, – дескать, приступай, – и исчез в кустах. Закачались колючие ветви, заплясала у самого лица живая малиновая искра. Жаль, если ее погасит пуля!

Ждать дальше не было сил. Карлос поднялся, и вместе с ним поднялись слуги и шестеро загонщиков. А вот и цель! Широкоплечий малый ломится сквозь колючки. Вроде бы молодой. Кирасы нет, грубая куртка с распахнутым воротом, белый колпак, под колпаком – лицо… Маска мрачного азарта и уверенности. Маска смерти. Нужно было написать Инес, но кто же знал… Еще миг, и пуля бьет налетчика в грудь.

Первый ряд выбит залпом в упор, но тут уж ничего не поделаешь. Те, кто шел впереди, могли надеяться разве что на чудо, но Мату поклялся идти в середине… Только б старина сдержал слово, остаться без Мату – остаться без шпаги. Хуже, без руки!

Матье Лабри поймал взгляд Роже и неторопливо вытер платком трубу.

– Ты вернешься в Виорн настоящим солдатом.

– Да, господин полковник… Господин полковник, им нужна помощь?

– Не думаю.

Выстрелов больше не слышно. Дым медленно затягивает небо, пыль оседает еще медленней, темными тенями встают кусты, зло трясут ветками. Заросли скрыли живых, только мертвые остались лежать на иссохшем склоне… Четырнадцать солдат строем вошли в Господний рай, тридцать шесть продолжают бой. Хватит, чтоб загнать папистов в лес, будь они прокляты! Вывести из строя две дюжины человек, спутать все карты и безнаказанно уйти! Воистину, дьявол заботится о своих подручных!

Ветки больше не колыхались, и Лабри опустил трубу. Рядом шумно дышал Роже и переминался с ноги на ногу Бустон. Как просто драться, как трудно ждать. Матье положил руку на плечо старого товарища.

– Мату в порядке. Не в первый раз…

– Не в первый, – повторил Бустон. – Ты их отпускаешь? Этих…

– Господь их накажет! – Лабри вновь был полковником. – Рано или поздно, а мы должны сделать, что поручено! Роже, глянь, что у Клеро. Как только разгребут, двинемся. И двинемся очень быстро.

Роже умчался к завалу, Бустон уставился в кусты. Исполнять приказы и злиться проще, чем командовать боем, но замысел Танти дороже их отряда. Да что там, он дороже и армии, и короля! Поддаться гневу, покарать дюжину еретиков и при этом загубить великое дело, что может быть хуже? Есть вещи, которыми не поделишься даже с лучшими из друзей. Для них рейд на гнездо папистов – всего лишь ответ на вызов Рэмы.

Из кустов вывалился одинокий солдат, спотыкаясь побежал вниз. Упал, поднялся, шатаясь, сделал пару шагов, остановился.

– Смотри, – выдохнул Бустон, сжимая кулаки. – Дави Окорок!

Навстречу раненому побежали два аркебузира охранения, подхватили, поволокли вниз. В том, что солдат вышел из боя, нет ничего странного. Каждый бы так поступил. Каждый, но сегодняшним днем распоряжается Нечистый.

– Господин полковник, – прохрипел Дави, – их больше… Столько, сколько нас… Драка по всему склону… Местные и другие… Не солдаты, но дерутся, как дьяволы!

Еще одна промашка, не смертельная, но досадная. У стрелков оказалось прикрытие. Чего удивляться? Знатные еретики штаны без дюжины слуг не снимут! Конечно, солдат им не одолеть, но зачем сражаться на равных, если можно задавить числом?

– Бустон, бери еще полсотни и помоги Мату. Только не зарывайся! Мы выполняем приказ!!!

Промолчал, и на том спасибо. Когда-нибудь за бутылкой вина Мату с Бустоном узнают все, и пусть ворчат сколько душе угодно, старики всегда ворчат, но сейчас не до споров. Сейчас он, Матье Лабри, – руки маршала, и в них будущее Лоасса и будущее святого дела. Вот так, на пыльной дороге, и понимаешь, что ты избран и призван. Ты, а не твои друзья и не граф с его перчатками, будь он хоть сто раз приятелем Луи Бутора. Его величества Луи, который будет делать, что ему сказано!

Лабри поднял трубу. Вторая полусотня быстро взбиралась на холм. Люди заранее разбились на мелкие группы и растянулись, сейчас они навалятся на оставшихся противников, и все будет кончено. Двое-трое умелых бойцов на гуляку или слугу – это даже боем не назвать.

«Белолобый» выскочил вслепую из-за кустов. Один. Осталось чуть вытянуть левую руку, и виорнец сам насадил себя левым боком на кинжал. Повезло, но раз на раз не приходится… Получив по лапам, лоассцы старались атаковать вдвоем, а то и втроем, но минуты уходили кровью в песок… Их не вернуть, сколько б вас ни лезло наверх! Слышите, твари? Не вернуть!

Под ногами треснула сухая ветка, попятился, уклоняясь от шпаги, еще один бесноватый, заорал и исчез за спиной хромого горца. Карлос прыгнул в сторону, изогнулся, чужой клинок, не встретив отпора, беспомощно свистнул, понесся вниз, увлекая хозяйскую руку. Дальше Карлос не смотрел. Он крутился, отбивал и наносил удары, иногда попадал, но считать чужие раны было некогда. Сколько идет бой? Кто рядом? Что внизу? Что наверху? Лица, спины, листья, клинки, ветки мелькают, словно холм стал очумевшей каруселью. Крутится небо, бьет по глазам солнце, хлещут колючие плети… Одна оказалась стальной, но порез на ребрах еще не беда!

Навстречу летит кто-то огромный, разогнался, занес руку… Шагнуть навстречу, выставив шпагу, в последний момент вскинуть руки, словно в танце. Здоровяк рубит воздух, открывается… Удар, брызги крови на лице… Хорошо, что не в глаза! Просвет в бою, просвет в кустах, низкое гуденье – Лопе взялся за свой посох… «Белолобый» пробует подобраться со спины. Внезапный тычок назад как раз под горло, виорнец корчится на траве, двое его товарищей растерянно пятятся, уши режет пронзительный свист. Седой хитано… Отец Лолы! Хаммерианин разворачивается к новому врагу, его приятель остается один на один с Лопе. Делать здесь больше нечего.

Выстрел из пистолета. Кто-то сберег заряд или это хаммериане? Точно! Прут сквозь кусты. Подкрепление! Они послали подкрепление, значит, дорога еще не очищена.

Три лица сливаются в одно, пляска продолжается, кажется, опять задели, или это ветка? Вновь отец Лолы… Отвлекает одного из троих. Ложный выпад, прыжок, а ты не промах!.. Был! Звон клинков, белые от злости глаза, боль в бедре, открывшаяся грудь. Отправляйся в пекло!

– Сюда! Братья!.. Главный! Здесь главный!

Невысокий и юркий орет во всю мочь, не забывая защищаться. Заросли трещат – «белолобые» ломятся со всех сторон. Седой хитано с окровавленной навахой снова рядом. Судьба или он так решил? Пятеро, шестеро, семеро… С шипением вспарывает воздух дубина Лопе, течет по ноге кровь, сколько это длится? Двое шагают навстречу одновременно, из кустов вылетает Маноло. Выстрел… Белое полотно становится красным. Альфорка не промахнется!

– Кто тебя звал?! – Спина к спине, такое уже бывало… Четырежды.

– «Белолобые»… Я им за это… искренне… благодарен… Особенно этому…

Выпад, вопящий хаммерианин заваливается на спину, так и не закрыв рот. Рядом с отцом Лолы еще двое хитано, и откуда взялись? Четверо лоассцев, ощетинясь шпагами, отходят в заросли. Можно утереть пот со лба, глубоко вздохнуть, оглядеться. И увидеть, как снизу лезут свежие солдаты. А камни на дороге все еще лежат, много камней…

– Иди, куда шел! Слышишь? Убирайся!

– Слышу. – Маноло торопливо заряжает пистолет. – Ты ранен…

– Без тебя знаю! Завал, Маноло… Твое дело – завал!

Первый удар пришелся мимо. С десяти шагов грохнул залп; «белолобые», преследуя стрелков, проскочили засаду, едва не отдавив ноги Хайме, и встретили Карлоса и хитано. Друзья сражались, а они всё ждали в кустах на краю прогалины – пожилой муэнский сеньор, оставшиеся загонщики и четверка людей де Гуальдо, вооруженных охотничьими рогатинами и похожими на короткие древние мечи кинжалами.

Схватка разгоралась, но Лихана с места не двигался. Только поглубже нахлобучил охотничью шляпу, беззвучно пошевелил тонкими губами и застыл, словно старая цапля на болоте. Вытащивший было клинок Хайме вздохнул и тихонько вложил его в ножны. Их время еще не пришло, это юноша понимал. Он стоял и смотрел сквозь резные ветки, как дерутся другие, а бой то катался по прогалине очумелым дикобразом, то втягивался в дальние заросли. И тогда оставались лишь хруст и вскрики, затем кто-то врывался на поляну, и следом за ним вываливались противники.

Хайме по-совиному вертел головой, пытаясь отыскать Карлоса. Солдаты орудовали шпагами и тесаками, между ними метались хитано со своими навахами, не уступавшими длиной иным шпагам. Мелькнул Лопе, сбил посохом двоих и исчез. Родича не было. Ну и что?! Всех не разглядеть, а Карлос жив! Конечно, жив, просто его закрывают кусты, а издали все так похожи… Хорошо, хаммериане носят колпаки, иначе не разберешь, кого бить.

– Фарабундо! – окликнул Лихана старшего из людей де Гуальдо, светловолосого и светлоглазого, словно житель Миттельрайха. Местного наречия Хайме не понимал, но Фарабундо быстро глянул на юношу и кивнул. О чем это они? О нем?! Горец что-то буркнул своим, те задрали головы, Хайме последовал их примеру, но увидел лишь коршунов.

– Вы что-то хотели спросить? – Муэнец был спокоен, словно собирался к поздней обедне.

– Я… Я хотел бы пригласить вас на обед… В честь моего вступления в полк. Будут все…

– Почту за честь, сеньор де Реваль.

Из кустов со свистом выскочила черная змея, полоснула по белым головам. Пара наседавших на раненого налетчиков мигом позабыла обо всем на свете. Раненый, лишившись противников, повалился в траву. Вожак хитано перескочил через упавшего и обрушился на «белолобого». Удар! Клинок вываливается из рассеченной руки! Удар! Окровавленные ладони пытаются прикрыть глаза. И последний удар – уже навахой.

Бесноватый, корчась, оседает у ног хитано. Мигелито на мгновенье замирает и вдруг, не выпуская ни кнута, ни навахи, кидается на землю. Перекатывается, вскакивает и пропадает из виду.

Тяжело топая, на прогалину врываются трое запоздавших лоассцев. Не запоздавших! Это подкрепление! То самое подкрепление, которое они ждут, – Карлос рассчитал верно! Хаммериане заполоняют пространство – суконные спины, грязно-белые головы…

– Любуетесь? – Альфорка. В одной рубахе, лицо в пятнах копоти, но вроде цел.

– Карлос жив?

– А что ему сделается? Сеньор Лихана, мы на вас надеемся!

– Маноло!..

Но Альфорка уже исчез. Затопившие прогалину хаммериане штурмуют дальние заросли. Кусты за спиной их не волнуют, Карлос на это и рассчитывал!

– Спустимся немного, – велит Лихана, и они бегут вниз. Заросли становятся ниже, приходится пригибаться, перебегая от куста к кусту. Бой скользит навстречу, вверх и вбок, сквозь отдаляющиеся треск и звон проступают отрывистые команды и какое-то уханье – хаммериане расчищают дорогу. Белоголовые фигурки в клубах пыли суетятся среди валунов, по сторонам они не смотрят, зачем?

Клеро расчистил тропу больше чем наполовину, правда, не без потерь. Неподвижное тело темнело на освобожденном участке, а двое раненых ожидали Дени Мясника. Какой-то арбалетчик сторожил баррикаду до последнего. Аркебузиры несколько раз выстрелили по зарослям, и папист замолчал. То ли поднялся к своим, то ли поймал наконец пулю.

Матье Лабри отвернулся от суетящихся носильщиков и попытался рассмотреть, что творится на склоне. Увы, для этого холм был слишком заросшим, к тому же папистов оттеснили к вершине. Ясно было одно, бой и не думал кончаться. Мату с Бустоном будут разочарованы, они не привыкли выпускать добычу, но охотников придется оставить. Ничего, мельницы Господа рано или поздно размелют и это. Еретиков, пусть они трижды сдохнут в собственной постели, ждет ад!

– Странные здесь охотники, господин полковник. – Крапу неумело прижимал к груди перевязанную руку. – И птицы странные. Вы не находите?

– Птицы? – переспросил Лабри. – Не нахожу. Как ваши раны?

– Они унизительны. Мне придется вернуться и отдать долги. Самым трудным будет отыскать наших «друзей».

– Арбалетчика, всадившего в вас болт, вы вряд ли найдете, – заметил Лабри, прикидывая, не пора ли отзывать хотя бы Бустона. – Но хозяина вы отыщете без труда. Судя по всему, нас преследует вельможа из Доньидо. Он вряд ли станет молчать.

– Вы меня утешили. – Щеголь вновь потеснил солдата, но злиться на графа, как прежде, Лабри уже не мог. Он просто пожал плечами и повернулся к завалу. Словно для того, чтоб увидеть валящихся на землю людей и поднявшиеся над кустами дымки.

– Воскресенье Господне! – Крапу, позабыв о ране, погнал лошадь вперед. – Не может быть!

– Стоять! – рявкнул Лабри, посылая гнедого наперерез лезущему под пули болвану. – Жить надоело?!

– Господин Лабри!

– Вы не при дворе! – рявкнул полковник. Он отдал бы полжизни за право первым броситься на проклятых стрелков, но у него был отряд. И у него был приказ. – Отозвать Клеро! – Голос Лабри был холоден и бесцветен. – Аркебузиров на дорогу. Три залпа! Вымести эти кусты и сразу же прочесать. Крапу, вы хотели посчитаться со стрелками? Прошу. В вашем распоряжении тридцать человек. Гийом, бери еще полсотни. Поднимешься до того шиповника и ударишь еретиков с тыла. Видит Господь, они сами выбрали смерть, как до этого выбрали ересь.

Они подменили стрелков Альфорки под самым носом лоассцев, а те ничего не поняли! Стрелки отошли, чтоб вернуться, когда бой откатится вверх, Маноло, на бегу подмигнув Хайме, скрылся в кустах, и тут же перед юношей возник «белолобый» с тесаком. Первый настоящий враг в его жизни!

Солдат в нелепом колпаке шагнул вперед, занося руку, сверкнула чужая сталь. Хайме поднял шпагу, а дальше, дальше все получилось, как на тренировке? – ложный удар, ненужная защита… Сильной частью своего клинка Хайме отбросил чужой в сторону. Правый бок противника был открыт, а теперь – кинжал! Как легко вошло, будто бы и не в тело. Повезло, что лоассец был лишь с тесаком… Вообще повезло!

– Слева! – крикнул беловолосый горец. – Бесноватые!

Высокий человек с белой головой словно нехотя махнул клинком и пропал, его сменил солдат с изуродованным лицом. Почти старик… Первый же выпад ветерана едва не стал для Хайме последним, но юноша как-то увернулся. Они замерли друг против друга среди хрипящей свалки. Злые темные глаза завораживали, подхлестнутое нахлынувшим страхом сердце бешено колотилось. Хаммерианин был страшен и опытен, скольких он уже отправил на тот свет? Скольких еще отправит? Рука Хайме судорожно сжала эфес. Ветеран усмехнулся, показав неровные зубы. Юноша тряхнул волосами, отгоняя навалившуюся слабость, и очертя голову ринулся вперед. Хаммерианин рассмеялся и слегка шевельнул рукой. Раздался отвратительный хруст – горская рогатина вошла «белолобому» меж ребер… Хайме пролетел мимо упавшего врага, запнувшись обо что-то податливое и неживое, выскочил из зарослей и замер, сжимая клинки, не зная, что дальше.

Впереди, очень близко, лежала дорога. Пустая. Таскавшие камни «белолобые» отошли под прикрытие аркебузиров, а те торчали недобеленными столбами. Прицельно бить они не могли – мешали солнце в глаза и густая листва. Хайме завертел головой, соображая, куда бежать. Совсем рядом рухнул хаммерианин, покатился вниз по рыжему склону. Выскочивший следом за юношей Фарабундо поудобней перехватил ставшую красной рогатину, что-то крикнул. Хайме не понял, но бросился к горцу. Сверкнуло, отразясь от клинка, солнце – наперерез мчался здоровенный лоассец. Юноша развернулся навстречу, но солдат пробежал мимо. Хайме обернулся – ниже по склону «белолобые» прижали кого-то к камням. Кажется, Лихану и одного из загонщиков. За спинами нападавших было не разобрать, но бегущего на подмогу лоассца Хайме остановил. «Белолобый» передернул плечами и замахнулся. Левша! Целит в голову! Юноша отпрыгнул, лоассец, уворачиваясь от кинжала, тоже. И налетел на Фарабундо.

Облизнув губы, Хайме глянул вниз. Лихана остался один, но его спину прикрывал камень. Муэнец сделал выпад, Хайме скрипнул зубами и обернулся на топот. Удар, чужая кровь на лице, полный ненависти взгляд и смерть. Тоже чужая.

Юноша перешагнул длинное тело, он опять был один. Слева трое горцев вовсю орудовали рогатинами, справа упал загонщик, а Фарабундо сцепился сразу с двумя. Помочь? Хайме оглянулся на Лихану, в пыли и мелькании спин и рук ничего не было видно, но будь муэнец мертв, «белолобые» бы занялись живыми. Хайме тряхнул головой и бросился на помощь. Сзади кричат? Неважно! А вот и противник. Скрещенные клинки, удар, парирование… Он ответит, он знает, как отвечать! Тяжелая дубина ломает лоассцу руку, и тут же второй конец врезается в суконный лоб.

– Не дури! – рявкает загонщик. – Держимся вместе!.. А теперь – к сеньору!

Паписты не стали отступать, приняв бой в тех самых зарослях, откуда стреляли. Сошли с ума? Может, и так. Господь, решив наказать, лишает разума… Что ж, тем лучше, Гийом и Крапу пожмут друг другу руки на могиле еретиков. Возможно даже помирятся, но Гийому лучше бы поторопиться. Паписты огрызаются как звери, да они звери и есть. Упрямые, злобные, дикие… И это даже хорошо. Резать монахов и паломников – дело не солдат, а палачей, но муэнские охотники развязали слугам Господа руки. Онсийцы пролили кровь, да падет она на их головы!

Лабри опустил трубу, чтобы протереть уставшие глаза, а когда вновь поднял, понял, почему паписты не отступили. Сверху, от рощи, наперерез солдатам Гийома спешил новый отряд. Склон был довольно крут и усыпан валунами, но странные фигуры прыгали по камням, словно горные бараны. Что-то яростно сверкнуло раз, другой, третий… Лабри, не веря уставшим глазам, сунул трубу Роже.

– Посмотри, что там?

– Сейчас, господин полковник. – Шетэ-младший сжал окуляр, словно шпагу. – Мой полковник, они… Они в доспехах!

Значит, не показалось. Это солнце отражается от металла, что нацепили на себя прыгуны. И как же легко и быстро они двигаются!

– Надо же, доспехи, – буркнул Лабри, злясь на папистов и почему-то на себя. Крапу, будь он рядом, сказал бы что-то вроде «и чего только в этой глуши не встретишь!», но граф со своими ранами в бою, а Матье Лабри торчит на обочине.

– Господин полковник, – простонал Роже, – господин полковник, что же это?

Надо было прикрикнуть на забывшегося лейтенанта и отобрать трубу, но Лабри не крикнул и не отобрал. Своими дальнозоркими глазами он видел, как фигуры в доспехах врезаются в бок наступающим, как начинается резня. Солнце дробилось не только на шлемах и кирасах, но и на клинках. На длинных широких клинках, которых не видели на полях сражений уже лет сто.

Сейчас с этими мечами вышло семеро. Против полусотни, но каждый удар забирает по жизни. Адская семерка стальным клином шла вперед, выкашивая солдат, как пшеницу, а вокруг клубилась пыль и хмурой стеной вставали заросли. На склоне шел бой, и только Господь ведал, что там творится и сколько еретиков скрывает кровавый холм.

Отец Лолы упал – шпага лоассца пронзила седого хитано насквозь, Пепе и Берто исчезли, но Лопе все еще прикрывает спину… Бой не кончен, господа хаммериане! Вас никто не звал, и вы не пройдете. И не уйдете! Бертильо вас не выпустит. В память Сан-Марио, в память всех нас!

Выстрел пистолета свалил хромого загонщика, давно не видно Мигелито, но и бесноватым невесело. Нового подкрепления у них нет, значит, де Гуальдо дерутся. Достойные люди, жаль, он так и не заехал в замок. Два вечера слишком мало, разве что после… После боя или после смерти? Ушедшие спина к спине узнают друг друга хоть в раю, хоть в преисподней, не могут не узнать!

Еще трое? Четверо? Берете в кольцо? Ну-ну…

– Лопе!.. Обернись! Лопе!!!

Упал. Лицом вниз. Мертв? Ранен? Не подойти, не узнать, только увести от тела этих, не дать добить… Если есть кого добивать!

– Вы… Дьявольское отродье, сюда! Хотели де Ригаско? Это я!

К дереву! Оно не упадет и не отступит. Только б не зацепиться за корень! Ринулись следом, а Лопе лежит, не шевелится. Ты почти неистовый Александр… Почти, потому что один с сотней справится только в песне… А как насчет четверых? Хруст, топот, странный звонкий крик… Птица? Вопль лоассца, белые от бешенства глаза, метнувшаяся наискось тень, сдвоенный выпад.

– Убирайся к дьяволу!.. И ты тоже, каналья!

– Сеньор!.. Держитесь… Мы тут!

Горцы с дубинами… Пробивают проход. Трое на трое, ты больше не Александр и опять жив! Кинжал застрял в груди «белолобого», не вытащить… Уцелевший лоассец отскакивает, уворачивается от дубин, мчится к своим.

– Сеньор, у вас кровь.

– Чужая… Надеюсь!

На другом конце поляны, в кустах орудуют двое местных. «Белолобые» опасаются лезть на рогатины… Слуги Господа, черти б их взяли! Так вниз или вверх? Лошади ждут за гребнем. Лошади, Иньита, жизнь…

Сколько их осталось? С дюжину, не больше. Люди падали один за другим… Более слабые погибли первыми, так было, так будет. Неплохая охота, шли на зверя, а нарвались на хаммериан. Нужно пробиться к загонщикам, а дальше? Лошади готовы, а к де Гуальдо все равно не прорваться. И к Маноло с Себастьяном… Хайме с Лиханой тоже внизу. Еще дерутся или уже мертвы? Им не вырваться, но те, кто здесь? Хитано, уцелевшие охотники, стоящий на коленях Пабло… Их еще можно вывести. Это не бегство! Они вернутся вместе с солдатами и разорвут «белолобых» на куски. Сегодня же вернутся!

Свист бича, щелчок, похожий на выстрел, низкий яростный вой. Мигелито жив и лупит наотмашь. По глазам, рукам, шеям, рассекая кожу, разрывая мышцы, валя с ног. Лоассец с кинжалом отшатывается, чтобы нарваться на шпагу. Отправляйся в ад!

– Сеньор…

– Что на дороге?! Ты видел?

– Камни…

Баррикада еще не разобрана! Альфорка оставит «белолобых» в покое лишь мертвым. Значит, нужно идти вниз. Вниз, к де Гуальдо, Маноло, Лихане. Покончить с этими и идти…

В первый раз за свои сорок шесть лет Матье Лабри мог лишь молиться. Он не мог отозвать Мату, Бустона, Гийома, Крапу, потому что сбесившиеся паписты вцепились в завал, как дьявол в грешную душу. Не перерезав этих сумасшедших, дорогу не расчистишь, а в обход идти поздно. Нельзя было и встать плечом к плечу с товарищами, так как полковник отвечал перед маршалом и Господом за проклятый монастырь, до которого еще нужно было добраться. Оставалось сжимать кулаки и шептать святые слова, готовые оборваться богохульством, потому что еретики убивали. Без жалости, без смысла, не щадя себя.

Дрались по всему склону. Того, что творилось в верхних зарослях, было не разобрать, просто из желто-зеленой стены проступали и вновь исчезали смутные силуэты, да ползли поодиночке вниз выбравшиеся из ада раненые. Те, кто мог ползти. Роже пытался их расспрашивать, но солдаты мало что знали. Папистов оказалось больше, чем думалось поначалу. Рядом с охотниками дерутся нечестивцы из адуара. Бустона не видели. Мату четверть часа назад был жив, а Гийома Лабри раз за разом замечал в гуще схватки. Великан не струсил перед бронированными монстрами. Он делал что мог, стягивая вокруг безликих сверкающих фигур живое кольцо. Лабри отдал бы все на свете, чтобы встать рядом со старым другом, но его место было здесь.

Только теперь полковник понял, что выпало маршалу Танти у Сальса и Сан-Марио. Посылать в бой товарищей. Тех, кого ты знаешь в лицо и по именам, и ждать, зная, что вернутся не все. Это страшнейшее из испытаний, ниспосланных Господом, горшей муки нет и в аду!

А может, все-таки рискнуть? Господь не допустит его смерти, ведь от него зависит исход всего дела! Обойти заросли слева, отправить Гийома вниз, собрать растерявшихся… Нечестивцев надо разделить. Пока они вместе, они непобедимы, но стоит повалить хоть одного, и железный строй будет сломан. Останется разметать еретиков в разные стороны и добивать поодиночке. Если броситься закованному в железо убийце в ноги и опрокинуть, он не поднимется!

– Роже!

– Мой полковник?

– Я… Дай флягу.

Гийом не глупей тебя, на голову выше и вдвое сильнее. Смирись и делай, что должно. Это гордыня толкает под руку и шепчет, что ты справишься лучше. Не слушай! Верь Гийому, верь своим солдатам, ты их подбирал по одному, ты знаешь их не первый год, они не подведут.

– Упал! Мой полковник, один упал!..

Знакомая фигура мелькнула в гуще вспыхнувшей с новой силой схватки. Хайме застыл, веря и не веря глазам. Карлос?! Назло «белолобым», набившимся между отрядами де Ригаско и Лиханы? Юноша вытянул шею, пытаясь разглядеть, что происходит. Сомнений не осталось. Карлос в окровавленной рубахе, шатаясь, отступал к кустам, потом его загородила высокая фигура… Мигелито! Взметнулся бич, на подмогу хитано бросился горец… Фарабундо. Ему наперерез ринулась чуть ли не целая толпа. «Белолобые» загородили и Карлоса, и хитано, но юноша успел заметить, как упал один лоассец, как схватился за голову другой, и тут что-то полоснуло по бедру. От неожиданности Хайме пошатнулся и торопливо огляделся – рубанувший его на бегу «белолобый» был уже в нескольких шагах, спешил присоединиться к большой свалке.

Любоваться первой раной пришлось недолго – хаммериане чуяли кровь не хуже гиен. Хайме оперся на здоровую ногу, готовясь огрызаться до последнего. Штанина набухала кровью, но больно не было. Подоспевшие налетчики переглянулись и засмеялись. Их было двое, и они все еще смеялись, когда свистнувшая рогатина вонзилась в живот тому, кто был ближе. «Белолобый» с бычьим мычаньем свалился под ноги товарищу, сбив того с ног. Юноша шагнул, достав упавшего клинком. Нога действовала, а за плечом был друг.

Охотник, метнувший рогатину, словно копье, сморщился и рванул древко – массивный наконечник с чавканьем вырвался из живого тела. Хайме схватился за горло.

– Идти сможешь?

– Да… Там у шиповника… Надо посмотреть!

– Нет.

– Там Карлос!

– Нет.

Передышка кончилась: хаммериане не собирались упускать добычу. Вместе с охотниками и хитано Хайме отступал к роще, а «белолобые» шли следом. Они падали, но меньше их не становилось. Фигуры в белых колпаках казались одинаковыми и отвратительными, словно в кошмаре. Они были всюду: появлялись, лезли на шпаги и рогатины и сами кололи и рубили, сливаясь в живое безликое нечто, от которого не оторваться.

На траву упала призрачная сетка. Тень… Прогалина кончилась, уступив место зарослям. Тут не пофехтуешь и не попрыгаешь. Хайме торопливо сунул шпагу в ножны и выхватил второй кинжал.

Стало прохладнее. Под ногу угодил узловатый корень, резкая боль напомнила о ране, но кровь вроде остановилась. Странно, бедро болело меньше, чем плечи. Сбоку затрещало – «белолобые» перли напролом. Охотник, оттолкнув Хайме, выставил рогатину, ее лезвие было красно-бурым. Первый из хаммериан отшатнулся и зацепился за низко торчащую ветку. Горец не мешкал – предназначенное для кабана широкое отточенное перо с легкостью вошло неудачнику под челюсть.

– Бежим! Быстрей!

Они вывалились на очередную прогалину, почти налетев на троих дерущихся хитано, и Хайме едва не взвыл, узнав Мигелито. Карлоса рядом не было, его не было нигде!

– Где он, Мигелито?! – Юноша заорал прежде, чем понял, что творит. – Где Карлос?!

Рука хитано слегка дрогнула. Этого хватило – стремительный рубящий удар, и от кнута осталась половина. Мигелито отшвырнул кнутовище, перебросив в правую руку наваху, но против двух шпаг…

Хайме ринулся вперед. Сверкнула сталь, один из хитано закрыл вожака грудью. Высвободить клинок убийца не успел: Хайме, не удержав разбега, врезался в «белолобого», сбил с ног и рухнул рядом. Захотелось прижаться щекой к траве и остаться лежать, но юноша вскочил, а солдат – нет. Наваха оказалась быстрее. Уцелевший лоассец торопливо отшатнулся, давая дорогу, и все стихло. В который раз за этот бесконечный день.

– Ранен?

– Нет…

Где Карлос? Он же был с Мигелито там, внизу! Неужели почудилось? Шаг влево. Туда, где сквозь просвет в зарослях виднеется склон. Камни, куст шиповника и тела, но чьи? Далеко, не разобрать. Фарабундо яростно машет, нужно идти, но отвести взгляд нет сил. Что-то прошуршало, краем глаза Хайме уловил холодный блеск. Уклоняться было поздно – боль, резкая, настоящая, страшная, обожгла бок. Выплывший из тумана хаммерианин занес кинжал, но Хайме как-то увернулся. Сверкнула шпага, юноша парировал и ее, следующий удар пришелся в руку, выбив оружие из враз онемевших пальцев, и тут же на голову, ослепляя, обрушилось солнце вместе с сухим горячим небом.

Он еще пятился, бестолково отмахиваясь кинжалом, ничего толком не видя и не соображая. Потом раздалось отвратительное хаканье и хрип. Земля понеслась навстречу, но упасть Хайме не удалось. Кто-то безжалостно подхватил обмякшее тело под руки и поволок вверх по склону…

Схватка, по сути, закончена, путь свободен. Люди Клеро, не таясь, растаскивают валуны, а проклятые заросли молчат. Безумец, застреливший Роже, был последним. Если б не он, на обочине лежал бы полковник Лабри, но Господь не допустил его смерти. Теперь малыш расскажет отцу и о том, что осенью начнется война, и о своем подвиге. Старик будет горд за сына, и никто его не посмеет за это упрекнуть. Даже ангелы.

– Сержант!

– Господин полковник!

– Пошлите на холм. Пусть бросают, кого не добили, и возвращаются.

– Слушаюсь!

Чуть промедлил, совсем немного, и ушел. Вояку можно понять. Уйти, не отомстив, не швырнув последнего паписта стервятникам, не похоронив своих, это испытание. Страшное испытание, но его нужно пройти, слишком высоки ставки и слишком много времени потеряно. Теперь боя в монастыре не миновать. Ночного боя в окружении, и как же будет не хватать Гийома. Почему его забрали именно сейчас? Почему, Господи, ведь он нужен здесь! Он служил тебе всей душой. Или это знак прощения? Капитан Пивоне искупил папистскую юность и теперь чист.

– Господин Лабри, я не понимаю!

– Вам это и не обязательно.

– Полчаса, нам нужно еще полчаса!

– У нас нет ни минуты.

– Именем короля! – Глаза Крапу становятся бешеными, как у того ублюдка с пистолетом. – Я приказываю!

– Именем Господа и по приказу маршала. – Пальцы Лабри уверенно ложатся на костяную рукоять. – Еще слово, и я вас расстреляю за неподчинение.

– Вы не можете их отпустить!

– Я исполняю приказ.

– Но они уйдут… Не меньше двадцати человек!

– Неважно.

Мату и Бустон живы, а Гийом погиб. Нелепо, несправедливо, не вовремя. Удар шпагой, и нет друга, а убийца, возможно, уходит безнаказанным. У Крапу в полку друзей не было.

– Вам дали тридцать человек. Сколькими вы располагаете теперь?

– В строю – девятнадцать.

Все-таки посчитал. Неплохо для первого боя, но потери чудовищны, и только Господь знает, сколько осталось от прочих отрядов. Поход уже обошелся недешево, а ведь они даже не начали.

– Господин полковник, что будет с ранеными и убитыми?

– Те, кто ранен тяжело, останутся ждать, остальные догонят колонну. Вы можете выбирать.

– Я иду!

Хороший признак. К концу войны Крапу станет полковником. Если научится подчиняться и уцелеет.

– Останетесь со мной. Что-то еще?

– Я спрашивал об убитых.

– Погибшие за святое дело будут спасены.

– Но, может быть, лейтенант Шетэ…

Лейтенант Лабри тоже спорил с полковником Танти, потом понял. Поймет и граф или так и останется другом короля в шитых перчатках.

– Господин полковник! – На щеке Клеро красовалась ссадина, и он не говорил, а хрипел. – Проход расчищен, но проезжать нужно по одному.

– Хорошо.

Вот теперь уже точно все. Ждать нечего, нужно трогаться, оставив малыша Роже на дороге. Хоронить некогда, нести с собой мертвых… всех мертвых – невозможно. Бедная Берта, в один год потерять мужа и сына, а граф дожидается ответа. Настырности ему не занимать, Гийом тоже был настырным.

– Господин Крапу, павшие во славу Господа в Его глазах равны. Да будут они равны и в бренном мире. Потрудитесь передать приказ сигнальщику. «К выступлению!»

Это был чужой язык, звонкий и непонятный. Не лоасская каша и не тяжелый говор Миттельрайха. Кто-то раздраженно и хрипло приказывал, кто-то, задыхаясь, отвечал. Разглядеть говоривших Хайме не мог – глаза заливала кровь. Юноша понимал, что его куда-то тащат. Так было нужно, ведь сам он идти не мог. Наверное, он упал с коня… Точно! Пикаро провалился в трещину и сломал ногу, а он разбился, и его подобрали хитано. Это они его несут и говорят на своем языке, которого сам дьявол не разберет…

Вновь что-то приказал старший. Хайме его знал, но имени было не вспомнить. Вокруг что-то шуршало и трещало, наверное, осыпались камешки, дыханье хитано становилось чаще и громче, потом один споткнулся и едва не упал, по боку наискось словно хлестанули раскаленной цепью, и все исчезло, даже боль.

Из темной ямы Хайме вызволил отдаленный зов трубы. Голова гудела, глаза не открывались, но главное он вспомнил. С Пикаро упал молодой де Гуальдо, а его ранили. Был бой с «белолобыми», они прорывались к вершине…

– Где Карлос? – выкрикнул Хайме. – И сеньор Лихана?

– Их нет. – Кто бы его ни тащил, он говорит по-онсийски. – Молчи.

Их нет. Нет в живых или нет здесь? Хайме пытался сосредоточиться, но ничего не получалось. Мешанина из лиц, звона, бликов и боли кружилась каруселью, дразня и ускользая. Вежливо улыбался дон Луис, заряжал пистолет Альфорка, малиновым огоньком горел шиповник, что-то приказывал Карлос, и сужали круги черные птицы…

– Все. Они не гонятся. Положи его и сотри кровь, а то засохнет.

– Воды бы!..

– В седельных сумках будет.

– До них еще идти и идти.

– Здесь вино с водой.

Что-то касается лба, щеки, глаз. Боли нет, значит, рана не в лицо. Глаза открываются, но вокруг туман. Ничего не разобрать.

– Где мы?

– На холме. – Из тумана вырастает хмурое лицо. Светлые волосы, светлые глаза, на лбу капельки пота. – Бесноватые отстали…

Фарабундо… Этого горца зовут Фарабундо, и он даже не ранен.

– Фарабундо, кто здесь?

– Мы, кто живы…

– А остальные?

– На все Божья воля. Глядишь, и отыщутся.

Пожилой охотник с рассеченной бровью, круглолицый хитано, почти ровесник, в залитой кровью рубахе, Фарабундо, его приятель и огромный Мигелито. Дальше не разглядеть.

– Сеньор Карлос погиб, – отчетливо произносит вожак, – сеньор Лихана тоже. Лучше знать, чем надеяться.

Это правда. Наверное… Карлос умер, Инья стала вдовой, а труба вновь приказывает и зовет. Чужая труба – в Онсии другие сигналы. Хитано поднимается во весь рост, смотрит вдаль, приложив к глазам руку. Фарабундо встает рядом, у его ног что-то темнеет… Мертвый коршун. Неужели они умирают в небе?

– Двинулись, будь они прокляты, – шепчет горец, – по одному. А мы здесь!

– Что там? – Он не потеряет сознание, прежде чем поймет, что творится внизу. Не потеряет! – Во имя Пречистой, что на дороге?

– Бесноватые пошли дальше. – Черная птица у черных сапог, красные пятна на блестящих перьях. Это еще правда или уже бред? – Бросили своих мертвых и идут убивать…

Прохлада после раскаленных улиц и тишина, благословенная тишина, озерными водами смывающая головную боль. Есть вещи, с которыми можно жить, но привыкнуть к ним невозможно. Человек силен, он заставляет тело работать, и человек слаб, так как не может не слышать боль.

– Как ты себя чувствуешь?

Лучше, чем могло быть, и хуже, чем скоро будет, но зачем это знать другим и тем более Инье?

– Все в порядке, не беспокойся.

– Я не беспокоюсь, – словно бы извинилась Инес, – разве только чуть-чуть. Хайме, ты так редко приходишь…

В этом доме на площади Аурелио он по-прежнему Хайме. Это единственное место в мире, где звучит голос прошлого. Тут живет сестра и до недавнего времени жил племянник. Карлос-младший мечтал пойти по следам отца, и Инес его отпустила. Решила, что погибший муж хотел бы именно этого. Теперь племянник в Сальса, а Инес улыбается.

– У тебя есть время?

Есть улыбки-плачи, только не всякий их разгадает. О чем думает вдова одинокими ночами? Инья могла бы жить с родителями или в Ригаско, но затворилась в столичном особняке. Этого Хайме не понимал. Замуж Инья не собиралась, дворцовых интриг не любила, бывая в Олье лишь по обязанности, и все равно оставалась, словно кого-то ждала.

– Для тебя время у меня есть всегда! – Хайме, он же брат Хуан, привычно покосился на устроившегося на подоконнике белого голубя. Тот напыжился, словно при виде голубки, и заурчал. – Видишь, Коломбо подтверждает.

– Вижу. – Инья казалась немного виноватой. – Приехала малышка де Хенилья. Она просит ее принять. Ты ее помнишь?

– Видел на свадьбе и после пару раз.

Кукла в тяжелом платье. Точеное личико, пустые глаза, бархат, кружево и драгоценности, драгоценности, драгоценности… Маркиз де Хенилья не поскупился, он вообще не жалел для молодой жены ничего. И для солдат тоже.

– Ты вроде бы ездила с ней в Муэну? – Инес знает, что брат недолюбливает гостей, вот и волнуется. Зря, вдову Гонсало он как-нибудь переживет, особенно если та будет молчать.

– Бедная Мария совсем одна. – Инес грустно покачала головой, в юности она напоминала лесную нимфу, теперь походила на Пречистую, как ее рисовал великий Васкес. – Мне было легче. Господь даровал мне Карлоса, и у меня остались мама с отцом и ты.

– Вернее, то, что от меня осталось!

Сестра слишком много говорит. Она не знает Коломбо, а импарсиал[11] не имеет ни права, ни возможности рассказать про белокрылого красавца правду. Оставалось прерывать опасные откровения на полуслове. Другая бы обижалась, но Инья прощала близким все и улыбалась. Улыбнулась она и сейчас.

– От тебя осталось главное. Стать инкверентом[12] трудней, чем полковником, а ведь ты… Ты все еще младше Карлоса. На два года, но младше.

– А на сколько брат Хуан старше Хайме де Реваля? – в свою очередь улыбнулся Хайме. – Но ты права, служить Господу и ее величеству можно не только шпагой.

Завтра кардинал-инкверент Торрихос услышит, что брат Хуан горд своей службой и ни о чем не сожалеет, вернее, не услышит ничего: Коломбо доносит лишь о прегрешениях, к коим верность тиаре и короне не относятся.

– Мы так за тебя боялись.

Инес не смотрела на окно. Для нее фидусьяр[13] был не более чем знаком святости и служения Господу. Коломбо же полагал «вдову де Ригаско» глупой, как и положено женщине, хоть и отдавал должное ее добродетели. Когда сестра отказывала очередному жениху, голубь удовлетворенно махал крыльями, но стоило Инье обзавестись следующим воздыхателем, и Коломбо принимался клеймить женское непостоянство и зов плоти. Большего негодования удостаивались лишь упорствующие в своих заблуждениях суадиты и голубки, спаривавшиеся с грязными сизарями прямо на крышах.

– О чем ты думаешь? – Голос Иньи разбил тишину, словно ледок треснул.

– Так, ни о чем.

Он и в самом деле не думает, просто смотрит и дышит. Иногда это наслаждение.

– Ты думаешь о делах, – уверенно объявила Инья. – Зря я тебе напомнила о Хенилье. Скоро два года прошло, а все равно не верится.

– Лоасские шпионы охотились за стариком не один год, – напомнил Хайме, – но в мирное время дон Гонсало был осторожен. Не то что на войне.

– И все-таки его убили, – с каким-то удивлением произнесла герцогиня, – никто ничего не смог сделать.

– На все воля Господа, – торопливо ввернул Хайме, припоминая чеканный профиль погибшего полководца. Схватка с рвущимися к монастырю хаммерианами словно бы разбудила Хенилью, превратив начальника провинциального гарнизона в нового Адалида. Блистательный взлет и такая несправедливая смерть! И такая несвоевременная. Инес права, убийца, хоть и озаботился оставить кровавую роспись, оказался короне не по зубам.

«Это сделал дон Диего де Муэна…» Намек? Или ложный след, и никакого дона Диего в природе не существует, а Хенилью прикончил кто-то из недовольных возвышением «этого плебея» грандов?

– Хайме, кто такой дон Диего? – Соображай Коломбо не хуже Иньиты, стало бы весело. – Он в самом деле из Муэны?

– Скорее лоассец. Инес, убийство дона Гонсало расследует Протекта[14]. Святая Импарция может лишь предполагать участие в нем еретиков.

– Ересь есть корень всех зол, – раздавшийся в мозгу высокий чистый голос был привычным, как хлеб и боль, – ересь и похоть. Хенилья был добрым мундиалитом и мечом карающим для мерзостных хаммериан и отринувших спасение суадитов.

– Тебе плохо? – В глазах сестры страх сплетался с сочувствием. – В этом году такая жаркая весна… У тебя все лекарства с собой?

– Господь не допустит приступа. – Слова были сказаны сестре, но предназначались разболтавшемуся фидусьяру. – Особенно в твоем доме. А сеньор Хенилья мешал многим, но личных врагов у него не было. Только враги веры и Онсии.

– Суадиты, – стоял на своем Коломбо, – и синаиты. Лицемеры, преклонившие колена пред Святым Распятием, но отправляющие тайно свои мерзкие обряды.

– Есть тайны, известные лишь посвященным! – Инкверент внимательно посмотрел сначала на белую птицу, затем на сестру. Инья не поняла, Коломбо нахохлился. Вспомнил, что вести мысленные беседы в присутствии непричастных профанов[15] запрещено.

– И все равно тебе лучше прилечь. До ужина. В чем дело, Гьомар?

– Ох, сеньорита… Прибыл посыльный. Сеньора Хайме вызывает Супериора[16]. Срочно.

Брат ушел. В окно Инес видела, как конные носилки с зеленым крестом пересекают безлюдную площадь и исчезают в ущелье улицы Велльор. Солнечный зайчик спрыгнул с кирасы альгвазила, махнула хвостом лошадь, и раскаленная площадь вновь пуста – нищие и те перебрались поближе к площади Сан-Пабло. Приходящие на свершение Акта Веры купцы и вельможи не скупятся на милостыню, но герцогиня де Ригаско редко выходит из дома и еще реже принимает гостей.

За без малого семнадцать лет к ее затворничеству привыкли. Королева Хуана ставит вдову Льва Альконьи в пример своим дамам, а великий Фарагуандо время от времени удостаивает беседы. Все уверены, что Инес де Ригаско дождется женитьбы сына и удалится к Пречистой оплакивать свою потерю. Откуда чужим знать, что горе давно ушло, осталась лишь грусть. Их с Карлосом любовь оказалась даже не сказкой – песней, а песни так коротки… Лицо, улыбка, голос мужа истаяли, став призрачней сна с белыми цветами, на которые она так и не ступила. Тысячи белых цветов и один, красный, на плече Карлоса. Предзнаменованием смерти.

– Бедный дон Хайме. – Выплывшая из коридора Гьомар укоризненно покачала головой. – Он так и не попробовал вина из Реваля. А камбала! Как раз такая, как он любит…

– Потом попробует, – торопливо сказала Инес. – Сама знаешь, люди с голубями себе не принадлежат, а Супериора не ждет.

– Знаю! – Камеристка недовольно поджала губы. – И кому теперь дон Антонио оставит виноградники? Единственный сын – монах! Господь что сказал? Плодитесь и размножайтесь! А дон Хайме? Подумаешь, воевать не может, так не каждому быку на арене дохнуть, кому-то и теляток делать надо…

– Гьомар! – Герцогиня лишь слегка повысила голос, но служанка умолкла, хоть и не ушла. Ну и пусть стоит. Инес отвернулась, провела рукой по спинке кресла, в котором недавно сидел брат, затем медленно побрела по комнате, перебирая бирюзовые четки. Карлос купил их у Сами Абдедина перед поездкой в Муэну. Тогда ювелиры-синаиты не скрывали ни собственных имен, ни собственной веры, а иметь с ними дело не считалось греховным. Муэнская резня унесла не только Карлоса, она покончила с прежней Онсией. Да, какое-то время люди жили, как прежде, но и листья опадают не сразу. Кого-то осень хватает раньше, кого-то позже, но не уцелеть никому.

– Гьомар, вынеси цветы. Они завяли!

– Сейчас, сеньорита!

Если бы не Хайме, она бы уехала в Ригаско ждать сына, шить шелками и слушать южный ветер. Брат, тот все еще воюет с хаммерианами, а ей просто хочется все позабыть и жить, сбежав от сумрачной роскоши королевского замка, высочайшего покровительства, навязчивого внимания придворных. В рощах Ригаско она бы вновь стала женщиной по имени Инес…

– Маркиза де Хенилья, графиня де Альконья де Аламонегро! – равнодушно возгласил слуга.

Инья поправила выбившуюся из прически прядку и разгладила складки вуали. Вдова Льва Альконьи встречает вдову Орла Онсии. Завтра об этом узнают во дворце и сочтут трогательным. Послезавтра под окнами зазвучат романсы в честь двух сиротливых голубок.

Плотный бровастый человек с вежливым равнодушием смотрел, как на его крыльцо поднимались дознаватели. Он не казался ни возмущенным, ни удивленным, хотя последнее было бы откровенным притворством. Если в доме торчат альгвазилы, жди гостей повыше и вспоминай свои прегрешения. Или недоброжелателей.

Во дворе, почуяв чужих, лаяли собаки – в отличие от хозяина они своих чувств к незваным гостям не скрывали. Псов было много: Бенеро в точном соответствии с доносом держал чуть ли не псарню, но вот скармливал ли он собакам трупы христианских младенцев? Вряд ли…

– Вы кого-то ждете, благочестивый брат Хуан? – Знакомый уверенный голос положил конец раздумьям. – Не нас ли?

– Никоим образом. – Хайме, не оборачиваясь, шагнул за порог, захлопнув на совесть сработанную дверь перед самым носом капитана Арбусто дель Бехо. Заподозренный в отравительстве врач не повел и бровью, зато угодивший между молотом Протекты и наковальней Импарции сержант альгвазилов мучительно засопел. Хайме предпочел не услышать. Неторопливо перекрестившись, он внимательно осмотрел обширную прихожую, напоследок заглянув в перевитое коваными железными лозами оконце. Арбусто торчал на крыльце, прожигая взглядом толстенные доски. Капитану не было дела до суадита, но брата Хуана он бы швырнул в костер с наслаждением. И кто бы мог подумать, что при первой встрече они друг другу понравились!

Оба сражались с лоассцами и были ранены, оба рвались спасать Онсию от «белолобых», оба ждали ответа всесильного герцога и дождались. Стали б Арбусто и де Реваль друзьями, возьми Пленилунья обоих, или честолюбивый провинциал рано или поздно все равно возненавидел бы участника легендарной схватки и родича де Ригаско?

Брат Хуан с трудом оторвал взгляд от напряженной широкоплечей фигуры. Не пустить Арбусто на порог приятно, но хорошо смеется тот, кто смеется последним. Или тот, кто смеется редко. Пленилунья не смеялся никогда. Зачем ему понадобился суадит? Драконы не ловят мышей, а из-за Бенеро вот-вот полетят искры и головы. Что ж, если не знаешь, что к чему, будь безупречен.

– Брат Селестин, брат Доминик, займитесь книгами. Как всегда, три списка – допустимые, запрещенные и сомнительные. Сеньор Ривера, ваше присутствие как врача, на предварительном допросе не требуется. Возьмите двоих помощников и в присутствии брата Фомы проверьте, есть ли в доме лекарства в количестве достаточном, чтобы говорить о торговле. Постарайтесь установить, что это за лекарства. Брат Хоакин, обойдите дом от подвала до чердака. Вы знакомы с делом и знаете, что искать. Не забудьте о псарне и колодце. Нотариус…

– Да, сеньор! – Статный молодой красавец походил на офицера, а занимал место чернильной крысы. Болен, труслив или подослан? Что ж, пусть слушает, больше Коломбо никакой шпион не разнюхает.

– Будете со мной.

Оставаться в прихожей было незачем. Хайме кивнул сержанту и, не дожидаясь, когда тот, пока еще вежливо, возьмет обвиняемого за плечо, направился в глубь дома. Запах воска, книжных переплетов и трав напоминал о жилище Лиханы, где Хайме де Реваль провалялся несколько месяцев. Вызванные Хенильей родители не сразу узнали сына, да он и сам себя не узнал, впервые после болезни глянув в зеркало. Потом привык и к седине, и к украсившему лоб шраму, и к тому, что об армии и верховой езде лучше забыть.

– Неправедное богатство вопиет. – В отличие от дознавателя Коломбо с превеликим тщанием разглядывал лестницу и гостевую анфиладу. – Богатство льнет к рукам суадитов, как грязь льнет к грязи. Только очистившись от золотой скверны, можно спастись.

Что ж, врач Камоса явно рассчитывал на хороший кусок означенной скверны. Забавная логика. Доносчики с помощью служителей Господних и владык земных спасают заблудшие души, но губят свои…

Инкверент улыбнулся и механически поднял руку, коснувшись белых перьев. Фидусьяр может болтать сколько угодно, ответа он не дождется. Тайну папских голубей Церковь хранит строже тайны исповеди, а беседующий сам с собой похож на безумного.

Кабинет был там, где дознаватель и предполагал. Темное дерево, книги, синаитские ковры, ветка шиповника в хрустальном кувшине… Дома в Доньидо еще более похожи, чем их обитатели. Будь на стенах оружие и охотничьи трофеи, а в углу – Распятие, комната пришлась бы впору любому дворянину.

– Нотариус, вам хватит света?

– Да, сеньор.

Ох уж эти королевские нотариусы, сидят между двух стульев и доносят Протекте на Импарцию, Импарции – на Протекту, а королевы словно бы и нет. Жаль…

– Хоньо Бенеро, садитесь.

Хайме привычно повел плечом, и Коломбо перепорхнул на отделанные бронзой часы, где и устроился, недовольно дернув шеей. Настроение у фидусьяра было сварливым, как и всегда после встречи с собратьями высшего ранга. О чем говорят папские голуби друг с другом, Хайме не знал, но Коломбо становился невыносим, особенно во время допросов.

Уютно скрипнуло кресло – обвиняемый послушно сел. Вблизи он казался еще крупней и еще спокойней. Почти как покойный Хенилья.

– Вы – Хоньо Бенеро, хозяин этого дома и всего, что в нем находится в настоящий момент?

– Да, это я.

– Назовите своих личных врагов.

– У меня их нет.

Можно на этом и успокоиться, а можно объяснить несведущему, что своими словами он превращает донос Камосы из акта мести в акт усердного служения Господу, хотя благочестивый лекарь если кому и служит, то собственному кошельку. Нотариус старательно скрипнул пером, записав вопрос и ответ, после чего в ожидании новой порции воззрился на инкверента. Что ж, доставим Пленилунье удовольствие.

– Хоньо Бенеро, да будет вам известно, что личная вражда является обоснованной и единственной причиной для отвода свидетелей. Святая Импарция дает вам право перечислить тех, кто из соображений мести может возвести на вас ложные обвинения. Если среди названных имен окажется доносчик или же свидетель, его показания потеряют силу. Подумайте. Больше мы к этому вопросу не вернемся.

Красавец-нотариус торопливо перевернул песочные часы и уставился в окно. Любопытно, Арбусто ждет или уже ушел? Протекта не любит проигрывать, а Арбусто не любит выглядеть дураком. Топтаться перед закрытой дверью не по нему.

– Дьявол пытается совратить всех и каждого с истинного пути, — ясный и назидательный голос ударил в уши колокольным звоном. – Каждый по слабости духа или злонамеренно может впасть в грех, но может быть спасен, если о его падении узнают. Врач Камоса обратил взор закона в сторону этого суадита, став, таким образом, гласом Провидения. Твой долг – не сомневаться в словах доброго мундиалита, но вынудить грешника к покаянию и примирению с Церковью…

Коломбо передаст все, что будет спрошено и отвечено, тому, кто имеет право спросить и спросит. Добавит кое-что и от себя. Служители Святой Импарции могут поддаться искушению и из слабости или корысти покрыть еретика или преступника. Могли бы, если б в день принесения клятвы к ним на плечо не спускался белый голубь. Знак благодати и знак доверия для профанов и страж недремлющий для посвященных, а ведь было время, когда молоденький петрианец свято верил, что белокрылый спутник укажет путь в ночи, развеет дьявольские козни, изобличит одержимых и убережет от искушений. От искушений, впрочем, Коломбо уберегал. На свой лад.

– …добиться превращения сего суадита из слуги дьявола в раба Господа! — Фидусьяр гордо взмахнул крыльями и оправился. Закончил. Когда-то Хайме поспорил с Коломбо. Это было их пятое дело. Обвиненный в хаммерианской ереси офицер показывал не зажившие толком раны и клялся в невиновности. Хайме поверил обвиняемому, а не доносчику. Тогда еще младший дознаватель объявил, что клеветник действовал по наущению дьявола из желания погубить невиновного, уничтожив его руками братьев по вере и по оружию.

Они с обвиняемым выпили вина и пожали друг другу руки, а ночью отпущенный на поруки сбежал. В Лоасс, где и находится по сей день. Хайме спасла его откровенность. Он рассказал инкверенту Торрихосу все, не догадываясь, что Коломбо это уже сделал. Так брат Хуан узнал, что фидусьяры не только поучают, а возмущение, клятвы и даже слезы не стоят ничего.

– Святой отец, отпущенное Бенеро время истекло.

– Хорошо. Хоньо Бенеро, вы вспомнили тех, кто является вашими личными врагами?

– У меня нет личных врагов, – решительно объявил суадит, – те, кто дал на меня показания, сделали это не из мести, а из выгоды. Они показали бы на любого.

– Кого вы имеете в виду? – сухо уточнил Хайме. Похоже, он влип в одно из тех дел, что длятся годами и неизвестно почему стягивают к себе несопоставимые со своей значимостью силы.

– Последователей того, кто мечтал о сребрениках и получил их. Таковых слишком много, чтобы знать их всех, но первого звали Иуда.

– Это новая секта? – встрепенулся Коломбо. – Новая, подлежащая осуждению секта, поклоняющаяся предателю и корыстолюбцу? Пусть говорит, он будет прощен… Скажи ему об этом!

– Вас преследуют поклоняющиеся Иуде? – Мозги у Коломбо оставались птичьими, но спросить проще, чем не спросить, а потом объясняться.

– Я не знаю таких. – На лице врача проступило нечто похожее на удивление. Раньше Хайме тоже бы удивился.

– Мы вернемся к этому вопросу позже, – увильнул инкверент, утыкаясь в уже знакомые бумаги. Маркиз де Мадругана дожил до восьмидесяти девяти лет и умер своей смертью. Состояние у старика было немалое, соответственно, и завещание вышло длинней осенней ночи. Бенеро упоминался ближе к концу под суадитским именем. Сведений о том, что врач когда-либо крестился, не имелось, следовательно, обвинения в ереси отпадают, равно как и обязательная присяга. Необращенный не может клясться на Распятии «преследовать, раскрывать, разоблачать, способствовать аресту и доставке в Святую Импарцию всех, о которых я знаю или думаю, что они скрылись и проповедуют ересь».

– Хоньо Бенеро, вы скармливали собакам по субботам человеческое мясо? – Спрашивать так уж спрашивать! – Среди ваших книг есть запрещенные Церковью?

– Я кормлю собак мясными обрезками с рынка во все дни недели, – как ни в чем не бывало ответил Бенеро, – и я не знаю, какие книги запретила мундиалитская Церковь. Я суадит.

– Где вы отправляете свои обряды?

– Я их не отправляю.

– Но вы суадит?

– Да.

Что ж, спешить некуда…

Чьи глаза злее – поджигателя или Арбусто? Пожалуй, все же собрата по вере. Схваченный с поличным лоассец слишком ненавидит всех мундиалитов, чтобы кого-то выделять. Дай «белолобому» нож, он саданет первого попавшегося и бросится наутек, чтобы, отлежавшись, взяться за старое. Капитан Арбусто не ушел бы, не уверившись, что с братом Хуаном покончено, а сегодняшняя «услуга» бросила в кошелек вражды еще один реал. Дай Господи, не последний.

Инкверент учтиво поклонился капитану Протекты и лишь потом в очередной раз вспомнил, что духовной особе дворянские манеры не пристали. В ответ на неуместную изысканность яростно сверкнули черные глаза – Арбусто увидел в поклоне очередную издевку, ну и пусть его.

– Надеюсь, наша скромная помощь пришлась кстати. – Хайме поклонился снова, на сей раз осознанно. Лицо капитана перекосила гримаса, напомнившая о зубной боли. В Миттельрайхе говорят, что ненависть подобна дубу, ибо вырастает из маленького желудя и закрывает небо. Правильно говорят.

– Благодарю, благочестивый брат. – Старый враг уже овладел собой. – Разоблачив лоасского негодяя, вы нам очень помогли. Я надеюсь в самом ближайшем будущем вернуть долг вместе с процентами. Разумеется, суадитскими[18]. Во сколько необращенных отравителей вы оцениваете этого хаммерианина?

– Видимо, следует исходить из количества жертв. – Хайме протянул руку придержать Коломбо, но тот отшатнулся, и петрианец понял, что на его руках пороховая гарь. – На совести этого ублюдка четверо солдат, девушка-заложница, в которую так неудачно попали ваши люди, и все сгоревшие живьем на постоялых дворах. У вас есть на примете суадит, отправивший к праотцам столько добрых христиан?

– Жертвы отравителей и чернокнижников трудней сосчитать, соответственно, и разоблачение преступников требует не только удачливости, но и размышлений. Волка выследить легче, чем змею. – Арбусто оскалился, простите, улыбнулся и поправил шляпу. Он все еще сдерживался, но разговор следовало заканчивать. Инкверент и капитан Протекты не дворянские недоросли, приехавшие в столицу, дабы вдоволь напетушиться.

– Без сомнения, сын мой, – проявил голубиную кротость Хайме. – Желаю вам успеха в борьбе с врагами короны вообще и в поисках дона Диего в частности. Поскольку данный преступник не змея, но волк, вряд ли вам потребуется много размышлять. Я же со своей стороны приложу все усилия, чтобы облегчить вам и эту задачу. Сержант Гомес, благодарю вас и ваших людей. Святая Импарция ценит ум и мужество.

А теперь повернуться и уйти, не дожидаясь ответа. Криков не будет – Арбусто слишком умен, чтобы позволить над собой смеяться каким-то альгвазилам. Он затаит еще немного зла, но ударит лишь наверняка, а ждать в Протекте умеют.

– Этого профана обуревает гордыня. Он также подвержен гневу и зависти. – Что-что, а подливать масло в огонь Коломбо умел. – На данного капитана следует наложить епитимью.

– Арбусто – хороший офицер, – не поддался искушению Хайме, – его заслуги искупают его… недостатки.

– Протекта прогнила, начиная с головы. Пленилунья забыл, что в глазах Господа он червь, и возомнил себя равным слугам Господа. Он лелеет дурные замыслы.

Коломбо взмыл вверх, дабы свершить свои голубиные дела, но возвращаться не спешил. Белая птица в лучах солнца, пышные облака, омытая ночной грозой зелень, – как же это было красиво! Господь напоминал всем, в том числе и калеке-инкверенту, что мир прекрасен, а жизнь есть величайший дар и величайшая радость.

– Протекту пора поставить на место, – Коломбо плюхнулся на привычное место всё с той же мыслью в клюве, – властители земные да склонятся пред Церковью!

– Амен! – заключил Хайме. О Протекте думать не хотелось. Дело сделано, поджигатель попался, можно отпустить поводья. Ненадолго, на один вечер. Брат Хуан слишком долго не видел сестру и не пил отцовского вина. Площадь Аурелио сразу за рынком, это почти по дороге, а бросаться с докладом о неудачах соперника присуще лишь провинциальным бахвалам.

– Брат Доминик, отправляйтесь в Сан-Федерико. Доложите его высокопреосвященству, как все произошло. У меня имеется неотложное дело, оно займет около полутора часов.

– Я с радостью доложу о вашем успехе. – Собрат по ордену и сыску умело вскочил на коня.

В Святой Импарции многие ездят верхом не хуже военных. Многие, но не брат Хуан. Инкверент угрюмо взглянул на конные носилки. Он их возненавидел, когда понял, что в седле ему больше не сидеть. Хайме де Реваль тогда многое возненавидел, в том числе и врачей, толпами осаждавших особняк де Ригаско.

– Важнее доклада старшему лишь молитва! – Смешно, но фидусьяр доносить об успехах любит чуть ли не больше, чем наушничать.

– Дело важнее докладов!

Коломбо спрятал голову под крыло – выразил неодобрение, о каковом не замедлит донести. Ничего, полтора месяца охоты дают право на отдых любой гончей. На отдых, на родное лицо и мягкую постель, в конце концов! Решено, он заночует у Инес. Сейчас он ее предупредит, затем, так и быть, осчастливит Коломбо и Торрихоса докладом и вернется. Хорошо бы уговорить Инью навестить родителей и нагрянуть в Реваль! Как же давно они там не были! Семнадцать лет утекли, как вода меж пальцев. Из дому удрал охочий до подвигов мальчишка, вернется полуседой монах, а старый флюгер по-прежнему крутится на своей башне. Все так же плывут облака над высокими тополями, зреет виноград, а девушки вечерами поют об Адалиде и синаитской принцессе…

– Сеньоры, купите розы! Алые, как любовь! Белые, как невинность! Золотые, как поцелуи! Розовые, как мечта! Розы! Купите розы!..

Как же он сам не догадался! Он купит Инье розы, а Гьомар их переберет и превратит в волшебную сказку. Она всегда это умела, розы, лилии, гвоздики подчинялись старой ворчунье, как самой Королеве Цветов.

– Продаешь розы?

– Да, святой отец! – Черные кудри, черные глаза, алые губы. Юность всегда прекрасна.

– Сколько просишь?

– Немного, святой отец! Совсем немного!

– Женщина есть сосуд греха, – Коломбо был полон праведного гнева, – глядящий на блудницу грешен глазами, думающий о ней грешен мыслями.

– Лично я смотрю на розы, сотворенные Господом, – шепнул Хайме. – А чем грешен тот, кто напоминает о блуднице тому, кому до нее нет дела?

Фидусьяр гордо взмыл ввысь. В небесах кружила голубиная стайка, но Коломбо и не подумал к ней присоединиться. Хайме как-то предложил спутнику полетать с пернатыми собратьями и едва не утонул в голубиной ярости. Тогда еще младший дознаватель так и не понял, в чем дело. То ли Коломбо презирал не сподобившихся благодати соплеменников, то ли был ими обижен. Говорить об этом брат Хуан закаялся, но фидусьяр раз за разом возвращался к своей ненависти.

– Святой отец возьмет дюжину?

– Корзину.

Хайме бросил девушке реал. Столько она не заработает и за неделю, но сегодня он нашел мансанильского поджигателя и заслужил праздник! Инья удивится, Гьомар примется ахать и ворчать, потом бросится за вазами…

– Вам белые?

Белые? Алые лучше, но Инес – вдова, а он – монах. Не следует дразнить себя несбывшимся.

– Да, пусть будут белые.

– Как крыло божьего голубя! Помолитесь за меня, святой отец.

– Разумеется, дитя мое.

– Помыслы этой женщины полны корысти и похоти, – возвестил божий голубь, цепляясь коготками за плечо, – иначе бы блудница не выставляла напоказ грудь и убирала волосы.

– Ты меня убедил. – Не согласишься – дорога превратится в поучающий ад! – И с девицей, и с докладом. Отдам сестре розы, белые, как крыло божьего голубя, – и к его высокопреосвященству.

– Донья Инес помнит свою потерю и ведет себя достойно! – оживился Коломбо. – Маркиз де Лэдема просил ее руки и получил отказ. Герцогиня де Ригаско получит розы цвета моего крыла заслуженно.

– Я скажу ей об этом! Брат Пабло, в Сан-Федерико через площадь Аурелио.

Бедный Лэдема! Пятый отказ за два года. Если так пойдет и дальше, он возненавидит дам, как Коломбо голубок, а Торрихос хорош! Узнавать о неудаче жениха раньше брата предполагаемой невесты – это и есть власть, ну а фидусьяры есть фидусьяры. Голубь кардинала-инкверента не мог не унизить голубя инкверента своей осведомленностью.

Жаль, у Протекты птички не в ходу, голубю Арбусто сегодня б не поздоровилось, хотя Пленилунье больше пристали вороны или чайки. Закрытый трибунал откровенен и прет напролом. Дай ему волю, в Онсии живо бы перерезали всех суадитов и синаитов к вящей финансовой выгоде, всех импарсиалов – для удовольствия и собственной безопасности, всех ученых – на всякий случай, и половину дворян, чтоб оставшиеся боялись… Только страх плохой защитник и легко вышибается бо́льшим страхом. Или, того хуже, надеждой, что пришлый враг окажется добрей своих. Протекта, как может, укрепляет трон, но победы Хенильи сделали много больше. Победы Хенильи и смерть де Ригаско. Королевский родич, закрыв собой паломниц, напомнил о временах, когда король и гранды защищали свои земли, а не обирали.

– Брат Хуан, – в пологе носилок образовалось отверстие, в котором не замедлила появиться усердная физиономия, – навстречу едет карета с гербом де Ригаско. Вы велели на площадь Аурелио. Я подумал…

– Правильно подумал! – Хайме с претензией на почти позабытую лихость соскочил на мостовую. Серая в яблоках шестерка уже остановилась – кучер сестры был не глупее помощника брата. Инья во вдовьей вуали отдернула занавеску и высунулась в окошко кареты. Издали она все еще казалась девочкой.

– Передумала огорчать Лэдему? – подмигнул сестре инкверент. – Мчишься с утешениями?

– Ты знаешь? – Тонкие брови недоуменно поползли вверх, к выбившимся из-под покрывала светлым завиткам. – Откуда?

– Святая Импарция знает все, – важно произнес Хайме, – кроме одного. Куда ты собралась и надолго ли?

– К Марии. Девочка больна и хочет меня видеть. Она очень просила, а делать мне, как ты понимаешь, нечего. – Инес вздохнула и тут же по своему обыкновению улыбнулась. – Зачем тебе знать, когда я вернусь? Что-то случилось?

– Ничего, если не считать того, что я поймал поджигателя, купил розы и собираюсь переночевать в твоем доме.

– И тебя никуда не погонят? Не верю.

– Клянусь провести эту ночь под твоей кровлей! Если ты, разумеется, вернешься.

– Я не вернусь, потому что никуда не поеду. – Сестра на мгновение нахмурилась. – Давай сюда розы и бумагу. Я напишу Марии, что буду у нее завтра. У тебя должны быть чернильница и бумага!

– Увы, – Хайме невольно усмехнулся, – на охоту я беру не перья, а пистолеты, но ты успеешь осчастливить и Марию, и меня. Мне нужно доложить о своей победе Торрихосу, так что раньше шести я у тебя не появлюсь.

– Раз так, ты не появишься вообще, – припечатала Инес. – Тебе подсунут нового поджигателя.

– Нового пока нет, – замотал головой Хайме и осекся, заслышав хлопанье крыльев. Коломбо решил засвидетельствовать почтение благочестивой вдове лично. – Я не могу пренебрегать своим долгом даже ради тебя, но я обязательно вернусь. Обещаю. Отправляйся к маркизе де Хенилья, но помни: дома тебя ждут брат, розы и… Господень голубь.

Хайме вернулся даже раньше, чем рассчитывал, а вот Инес запаздывала – вдова Хенильи вцепилась в сестру мертвой хваткой. Те, кто плачет, то и дело пьют кровь у тех, кто улыбается. Инес улыбалась, отпуская сына, встречая и провожая брата, отказывая женихам. Для сестры слезы – знак непереносимой боли, она просто не понимает, что можно обливать слезами уколотый палец или обычную скуку.

– Может, отужинаете, сеньор Хайме, а то когда еще сеньорита вернется. Совсем ее эта немочь бледная заморочила! – Гьомар смотрела с собачьей преданностью, не забывая при этом ворчать. – Хоть бы вы ей сказали, что нечего герцогине к дворняжке эдакой бегать!

– Она не дворняжка, а маркиза, – поправил Хайме, стараясь быть справедливым, – да и мы с Инес не знатнее Марии.

– Скажете еще! – вскинулась служанка. – Ревали никогда не побирались и невестами не торговали! Дон Антонио хоть и не маркиз скороспелый, а предки его с Адалидом знались. И вино у него лучшее во всей Саррахе! Сеньорита замуж за красавца по любви шла, а не за старую дубину по отцовскому приказу.

– И все-то ты знаешь! – Хайме покосился на дремавшего Коломбо. Еще проснется и примется за блудниц и прочих грешниц.

– Знаю! – поджала губы Гьомар. – Съездили б вы, дон Хайме, к этой курице щипаной да забрали бы сеньориту.

– Все-то Инья у тебя сеньорита, никак до сеньоры не дорастет. – Подниматься и снова куда-то ехать не хотелось до боли. Вернее, из-за боли и не хотелось. Нахмурившееся к вечеру небо обещало дождь, а дождь никогда не забывал напомнить о ране и о том, почему Хайме де Реваль стал братом Хуаном.

– А чего она ко всяким как девчонка скачет, – выпустила когти служанка, – еще б не сеньорита…

– Хватит, – отмахнулся Хайме. – Ты, кажется, говорила об ужине?

– Давно все готово! – Расчет оказался верным, женщина сразу позабыла и об обидах, и о Марии, и о покойном Гонсало. – Сейчас подадут!

Гьомар ринулась в комнаты, Коломбо сунул голову под крыло – уснул окончательно. Хайме потер виски и уселся в кресло, которое считал своим. Мерно щелкали часы, белели в полумраке розы, отец и мать в парадных одеждах глядели со своих портретов на занявшего противоположную стену зятя, а тот горячил неправдоподобно вздыбившегося коня.

Над Карлосом парил пухлый ангел с лавровым венком и голубиными крыльями. В жизни де Ригаско белых лошадей недолюбливал, а одам предпочитал романсы и саэты. Понравилось бы ему быть Львом Альконьи, ходячим памятником самому себе? Что бы он сказал, увидев этот портрет, статую в полтора человеческих роста в дворцовом храме, колонну на площади, которую уже прозвали Львиной? Наверняка б ругнулся или рассмеялся, а вот Хенилья, тот от славы не бегал, хотя главным в его жизни были армия и война. Солдаты старика обожали, а вот любила ли жена? Гьомар твердит, что нет, но служанка вечно ревновала Инес – к мужу, к сыну, а теперь и к появившейся наконец подруге, хотя Мария и в самом деле не лучший выбор, неважно, овца она или лисица…

– Письмо для брата Хуана! – Занявший позицию в прихожей брат Пабло просочился-таки в гостиную. – От герцогини де Ригаско. Срочное.

– Спасибо! – Инья просит ее забрать под благовидным предлогом или, наоборот, собралась слушать до ночи чужие плачи? Как бы не так!

Хайме раздраженно сорвал печать. Письмо было совсем коротким.

«Хайме, не волнуйся, все обойдется. Я уверена, что все обойдется. Один дворянин, назвавшийся доном Диего, вынудил меня последовать за ним. Я не знаю, куда, но он очень вежлив. Ты только не волнуйся, он обещает меня отпустить сегодня же ночью, если ты к нему приведешь того суадита, про которого мне рассказывал. Я не помню его имени, но ты знаешь, кто это. Он лечил маркиза Мадругану. Вы должны быть в девятом часу на площади Панголы возле таверны „Золотой щит“. К тебе подойдут. Дон Диего ничего мне не сделает, только не пытайся его обмануть. Я обещала ему, что ты никому ничего не скажешь.

Твоя Инья.

Со мной ничего не случится, клянусь тебе!»

– Я хотел бы лично поблагодарить брата Хуана. – Герцог Пленилунья был сама доброжелательность. – Великолепная работа! Ваше высокопреосвященство, примите мои поздравления, ваш подчиненный действовал выше любых похвал!

Бенеро ничего не спросил. Спокойно расправив одежду, он столь же спокойно забрался в носилки, ничем не выказав ни страха, ни хотя бы интереса. За без малого два месяца Хайме успел убедиться, что врач неразговорчив. Свои чувства суадит скрывал не хуже святых братьев или гончих Пленилуньи. Возможно, Бенеро и боялся. Скорее всего, боялся, хотя его и держали отдельно от тех, кого Святая Импарция не считала нужным расспрашивать по-доброму. Что делать с упрямцем, Хайме не знал, так как принимать христианство тот не желал, а передача врача Протекте означала двойной проигрыш. Потом случился поджог в Мансанилье и стало не до суадита, а теперь он потребовался дону Диего или тому, кто спрятался за убийцу Хенильи. Это было бы любопытно, если б не Инес. А ведь она собиралась вернуться домой! Он толкнул сестру к похитителям точно так же, как сама Инес оказалась невольной причиной роковой охоты. Карлос всего лишь не хотел скучать, пока жена молится. Сколько же невинных поступков оборачиваются бедой! Мы пережидаем дождь – и на нас падает дерево. Мы переходим реку – и наступаем на водяную змею…

– Суадиты верят в судьбу? – зачем-то спросил Хайме. – Синаиты считают, что судьба висит у них на шее.

– А что есть судьба? – Суадит есть суадит, на вопрос он отвечает вопросом. – Не обозначив предмет спора, не следует вступать в разговор.

– Суадиты хитры и лживы, как и их вера, — изрек молчавший целый вечер Коломбо. Врач спокойно смотрел на собеседника, и Хайме захотелось его придушить на пару с Коломбо, но папскую птицу убить невозможно.

– Что вы знаете про дона Диего де Муэна?

– Так назвался человек, убивший маркиза де Хенилья.

– Кто он?

– Я не знаю.

– Однако вы знаете его имя.

– Это знают все.

Смерть дона Гонсало и впрямь наделала много шума. Протекта сбилась с ног, Фарагуандо рвал и метал, королева плакала и подписывала указы, на которых настаивал Пленилунья. Убийцу ищут второй год, и тут средь бела дня похищают Инес. Что это – месть мертвому мужу или живому брату? Ловушка? И, во имя Господа, при чем здесь Бенеро?

– Я не сказал, куда мы направляемся. Вам это безразлично?

Молчание. Руки так и чешутся схватить равнодушную тварь за горло, только это не выход.

– Дон Диего хочет видеть именно вас. Почему?

– Это абсурд. Я его не знаю.

– Значит, узнаете. Мы направляемся на встречу с этим господином.

– Не следует доверять тайну суадиту, – отрезал Коломбо и тут же уточнил: – Равно как любому другому, кто действует по наущению дьявола и во вред святому делу, какой бы ложью он ни прикрывался.

– От того, как вы себя поведете, зависит ваша жизнь. – И жизнь Инес, за которую он скормит Сатане хоть Торрихоса, хоть себя самого. – Разумеется, если вы хотите жить.

– Я не хочу умирать, но я не боюсь смерти.

Смерти многие не боятся, это палачей боятся все, но сейчас не время грозить, да и не подействуют на Бенеро угрозы. Вот Камоса, тот бы трясся, как загнанная кляча.

– Скоро мы выйдем. – Хорошо, что за шестнадцать лет он выучился говорить спокойно, как бы ни хотелось заорать. – К нам подойдет человек, и мы пойдем за ним. Вы будете делать то, что скажу я. Наш успех облегчит вашу участь. Вы меня поняли?

Инес подняла голову и обернулась на шум у дверей, хоть и поклялась не слушать и не смотреть. Не выдержала, а отворачиваться под спокойным взглядом суадита было глупо. Герцогиня поправила простыни и поднялась навстречу втащившим переносной сундук альгвазилам. Они с Бенеро ждут лекарства, и неважно, кто их принес.

– Бенеро, посмотрите, все ли верно? – Появившийся следом за сундуком Хайме видел только суадита. Брат и раньше выдерживал характер, потому и побеждал в их полудетских ссорах. Она была старше, Хайме – упрямей, но Мария – ее подруга, а у врача слишком широкая спина. Из-за нее ничего не видно, но она должна взглянуть Хайме в лицо.

– Сеньор, мне понадобится кипяток. Сейчас немного, затем – больше. – Бенеро тоже умел не замечать ничего лишнего. Например, альгвазилов.

– Вы все еще надеетесь?

– Я могу лишь повторить сказанное.

– В таком случае, прежде чем вы исполните свой долг, я исполню свой. Приму исповедь этой женщины.

– Нет, – отрезал Бенеро, пока Инес отчаянно пыталась протолкнуть застрявший в горле комок, – ей понадобятся все ее силы. И вся решимость.

– Лучше займитесь вашими склянками, – сверкнул глазами Хайме, – они вам пригодятся. Гомес, выйди, но будь поблизости! Не забудь про кипяток.

– Я отвечаю перед Ним за две жизни! – Тень Бенеро достигала потолка. – Вы к больной не подойдете. Я знаю вашу веру, если будет нужно, вы вправе сотворить «глухую» исповедь.

– Тебе нет дела до души Марииты! – Инес не собиралась ударить, просто махнула рукой, но пальцы врача тисками сжали запястья. – Пустите, сеньор! Тебе нужен убийца Хенильи, но его нет здесь. Нет! Ты понял?

– Тише, сеньора! Мы теряем время. Сеньор, вам лучше выйти и положиться на волю Его.

– Что вы станете делать?

– Дам ей лекарство, которое поддержит сердце, а затем введу вытяжку Populus balsamifera, чтобы вызвать спазм сосудов и схватки. Ребенок родится недоношенным, но может выжить и он. А теперь идите.

– Я читал, император Барка рассек чрево роженицы мечом и извлек ребенка.

– Летописец лукавил. Это средство применимо к умирающим, чтобы спасти хотя бы ребенка. Женщину в сознании оно убьет почти наверняка, а снять боль маковым отваром нельзя – ребенок не будет дышать. Сеньор, мы теряем время! Здесь вам делать нечего, а вы не в лучшем состоянии. Возьмите синюю склянку. Это настойка мяты с валерианой. Отмерьте тридцать капель, разбавьте водой, выпейте и выйдите на воздух. По-хорошему вам следовало бы пустить кровь.

– Хватит и мяты. Если вдруг понадобится… монах, позовите. – Хайме толчком распахнул дверь. – Гомес, зайди!

– Я позову, – пообещал Бенеро и, легко подняв сундучок, потащил его в альков. Инес задержалась, пытаясь поймать взгляд Хайме, но брат был занят альгвазилами. Сестру он не замечал.

– Один – у алькова, остальные – к двери. Если врач попросит помочь, помогите. Никого не выпускайте, никого не впускайте, кроме меня. – Хайме шагнул за порог и внезапно оглянулся. – Я послал на площадь Аурелио за Гьомар. От нее будет больше толку.

Дверь захлопнулась, прежде чем Инес сообразила, что сказать. Альгвазилы, благоухая луком и потом, скрестили алебарды, загородив проход. Ну и пусть! Ее место рядом с подругой, а Хайме пусть пьет свою мяту, может, кончит беситься… Инес вымученно улыбнулась здоровенному сержанту:

– Надеюсь, вы защитите нас от мышей?

– Сеньора, – замялся тот, – прошу простить…

– Прощаю, – бросила Инес. Верзила не сделал ей ничего плохого, просто пришел, куда его послали, и стоит, а вот Хайме… Откуда эта ненависть к Марии? Он ведь ее ненавидит, и давно. Женщина еще может не сойти с ума, оставаясь одинокой; одинокий мужчина всегда жесток и очень редко справедлив. Спаси Господи Марииту от Фарагуандо – этот не простит! И ее бы не простил, прими она хоть чье-то предложение. Вдовы великих должны только молиться и плакать, но почему?!

Мариита дрожала на смятых простынях. Котенок, замученный несчастный котенок!.. Она вряд ли понимает, что происходит. Бенеро разглядывал на свет какое-то зелье, голые, поросшие волосами руки врача сделали бы честь молотобойцу. Инес тронула разметавшиеся волосы. Нужно заплести, иначе придется обрезать.

– Сеньор Бенеро, куда вы дели гребни?

Бенеро осторожно поставил склянку на стол.

– На кресле, – коротко сообщил он. – Вы были неправы, сеньора. Нельзя предавать чужое доверие, а брат вам верил.

– Это наше дело! – Хороша б она была, предложив инкверенту выкрасть преступника. Хайме бы на нее наорал, и этим бы все и кончилось.

– Сеньора! – Да кто он такой, этот Бенеро, чтобы лезть к ним со своими советами?! – Сеньора, дайте вашей подруге это питье. Его нужно выпить маленькими глотками. До дна. Господин сержант, вы здесь?

– Да, сеньор, – громовым шепотом возвестил альгвазил, – кипяток, прошу простить, куда ставить?

– На стол. Вы мне скоро снова понадобитесь.

– В вашем распоряжении, сеньор. – Господи, он же идет на цыпочках!

– Мариита, очнись. Это надо выпить. Мариита!..

– Я не буду…

– Ты должна.

– Нет. – Она вряд ли соображает, что говорит. – Не буду… Не хочу. Где Диего? Уже темно, где он?!

– Мариита! – Хоть бы альгвазилы не расслышали про Диего! – Ты должна выпить. Иначе нельзя.

– Я ничего не стану пить. – Больная села так внезапно, что Инес едва не расплескала питье. – Это яд! Я все слышала! Монах… Это он тебе велел! Он приходил меня убить… Чтобы запереть меня с мужем в могиле! Я не пойду к дону Гонсало!

– Прекрати! – Дать пощечину? Пожалуй! – Прекрати! Если не выпьешь – умрешь!

– Не буду! Где Диего? Почему его прячут? Пустите его… Приведите ко мне Диего!

– Замолчи!

– Диего!..

Пречистая Дева, как же она кричит! На дворе и то слышно!

– Сеньора, если вы не будете слушаться, к утру вы умрете в мучениях. Вместе с ребенком.

– Нет! – Мария куда-то рванулась, Бенеро ухватил бьющуюся дурищу за плечи и прижал к подушкам.

– Сеньор, – за спиной врача возник озабоченный альгвазил, – вам, прошу прощения, помочь?

– Возможно. – Бенеро продолжал удерживать роженицу, но теперь он смотрел на Инес. – Вы сможете влить ей снадобье? Да или нет?

– Смогу, – кивнула Инес.

– Сержант, можете идти. Пока.

Альгвазил с готовностью исчез. Мария замерла, исподлобья глядя сквозь Инес на перечеркнутую тенями стену. На лбу врача выступила испарина. Господи, сделай так, чтоб Гьомар пришла побыстрее!

– Я хочу видеть Диего! – Влажные пальцы отдирали руки Бенеро. Маркиза так и не рассталась с обручальным кольцом. – Почему вы его не пускаете? Кто вы такой?!

– Риб’оно шель аолам, – выдохнул Бенеро. – Сеньора, успокойтесь.

– Господи, Мариита, какая же ты дура!

– Она не в себе, – утешил врач. – Это бывает.

– Наверное… Я не звала Карлоса, когда рожала. Я помнила, что его нет.

Она все помнила, даже кружившую под потолком муху, но она была здорова.

– Сеньор Бенеро, вы ее удержите? Я сейчас…

– У вас дрожат руки. Сосредоточьтесь. Закройте глаза и просчитайте до десяти.

Альков, альгвазилы у двери, свечи, склянки – все исчезает. Перед глазами не тьма – темно-рыжий шелк. Один… Два…

– Диего! Пусти…

Нужно взять себя в руки. Дрожать она будет потом, дрожать, объясняться с Хайме, молиться, плакать. Два… Три… Резкий даже не скрип – визг.

– Раз я так нужен, я здесь.

Мужчина. Темноволосый, стройный. Рядом с врачом кажется юношей. Значит, Мария соврала…

– Где это зелье? Она сейчас выпьет, а дальше – ваше дело.

– Диего! Ты…

– Пей, нинья!

– Эй, сеньор!.. Кто вы? Откуда!

– Тихо! Она пьет.

Мечется желтый свет, по ногам тянет холодом… Сквозняк. Потайная дверь? Как же долго Мария пьет. У Диего длинные волосы, на подбородке – шрам. Не побоялся – пришел. Прямо в змеиную пасть! Сержант мнется с ноги на ногу, врач молча смотрит. Гаснет одна свеча… Нужно зажечь.

– Умница, нинья! Сеньора, возьмите чашку.

– Ваше имя!..

Наваждение прошло. Гончие вновь стали гончими, а волк – волком.

– Диего! Ты куда?

– Не волнуйся, нинья. Я сейчас вернусь. Слушай врача!

Один против шести! Карлос смог бы…

– Ваше имя, сеньор. Вы арестованы!

– Помолчите. Нинья, ты поняла?

– Диего…

– Ты поняла? Ты будешь слушать врача?

– Буду…

– Умница… Сержант, потерпите еще минуту!

Если закрывать глаза, то теперь, но они словно приклеились к непонятному чужаку. Руки Диего скрещены на груди, на губах – улыбка. Убийца? Неужели все-таки убийца?

Человек у постели что-то шепнул Бенеро и отступил на шаг. Альгвазил послушно ждал, больная тоже притихла. Еще один шаг от постели, второй, третий, прыжок в глубь комнаты, и рев сержанта:

– Парни, вперед! Живым! Только живым.

Окно в дальнем конце… Оно открыто!

– Я вернусь, нинья!

– За ним! Во двор!

Альгвазилы быками несутся к двери. Падает сбитая ваза, толстый ковер глушит звон. Окно ведет во внутренний дворик. Ему не уйти…

– Сеньора желает любоваться на корриду или собирается заняться делом?

Топот на лестнице молотом саданул по едва переставшей болеть голове. Гомес, как всегда, перестарался – бегать на кухню можно и с меньшей страстью. Хайме раздраженно потер виски и вышел на галерею подышать. Он успел как раз вовремя, чтобы увидеть, как из распахнувшейся двери, толкаясь, вываливается куча альгвазилов. Что они забыли во дворике, в полумраке было не разобрать. Топанье, шарканье, раздраженные голоса, плеск фонтана слились в нелепую какофонию, к которой не замедлила подключиться надсадно орущая птица.

Хайме сощурился и перегнулся через перила. Ночь не была темной, а белый мрамор, на который не поскупился Хенилья, словно бы притягивал лунный свет. Импарсиал без труда разглядел фонтан и застывшую спиной к мерцающему бассейну мужскую фигуру, которую по всем правилам полукругом обкладывал бравый Гомес. Алебарды альгвазилы держали наготове, но атаковать не спешили – в руке незнакомца выразительно поблескивал клинок.

– Сеньор! – вопль Гомеса перекрыл и плеск воды, и крики козодоя. – Сложите оружие. Именем закона!

Ночной гость пожал плечами, неожиданно напомнив Карлоса – та же выжидающая стойка, те же рост и сложение. Бежать незнакомец, похоже, не собирался, но и нападать не спешил. Стоял и смотрел на суетящихся альгвазилов. Хайме готов был поклясться, что наглец улыбается.

– Сеньор! – Громче прежнего возопил сержант. – Прош… Сложить оружие!

Уверенности в голосе сержанта могло быть и побольше, но кто этот красавчик, черт бы его побрал?! Неужели дон Диего собственной персоной? Считали ворон, а поймали волка?

– Гомес! Что здесь происходит?

– Выскочил, прошу простить! – На задранной кверху физиономии проступило немыслимое облегчение. – То есть прямо в спальне… Сеньора упрямилась, зелье не пила. Ну никак просто… Мы, прошу простить, держать хотели, а этот выскочил, напоил и в окно! Вернуться обещал!..

Вот и говори после этого, что любви не бывает. То-то Инес рехнулась. Сестра слишком много читала и слишком долго была одна, но жизнь – не новелла Ламаса.

– Стойте все, где стоите. Я сейчас спущусь.

Гомес радостно закивал, незнакомец… Диего не шелохнулся. Взять такого непросто, но ошейник отыщется и на него. Мария! Диего выдал себя, чтоб напоить любовницу лекарством, он ее не оставит, а роженицу с места не сдвинешь.

Из-за розовой двери не доносилось ни звука, что там, проверять было некогда. Только б Мария выжила… А хоть бы и умерла – за язык никто не тянет. Для дона Диего она будет жива столько, сколько потребуется.

Великий Хенилья – рогоносец… Как же гадко! Двуногих тварей хлебом не корми, дай покопаться в чужом белье. И чем ярче, сильней, знаменитей человек, тем охотней про него болтают.

На лестнице никого не было: Гомес потащил за собой всех, кого мог, а Диего, похоже, явился один. Как и в ночь смерти Хенильи. Узнай враги Онсии о причине убийства, грязь польется рекой, но этого не будет. Диего придется стать лоасским шпионом, и он им станет, чтобы спасти любовницу, а Инес подтвердит. И отправится вместе с подругой… в монастырь.

Дверь, в которую выбежали альгвазилы, была распахнута настежь, лунные лучи змеями лезли внутрь дома. Какие чистые плиты. Не стоит пачкать их кровью.

– Что случилось, Гомес? Еще раз и подробно.

– Сеньора кричала, – с готовностью затарахтел сержант, – а сеньор вылез из дыры. Я велел ему назвать имя, а врач, прошу простить, велел подождать, пока сеньора лекарство не выпьет. Мы подождали. Я снова велел назваться и следовать за нами, он вроде согласился, а сам – в окно и сюда.

– Этот человек оказывал сопротивление? Пытался напасть на вас, на врача, на герцогиню де Ригаско?

– Нет, – для пущей убедительности Гомес замотал головой, – как есть нет. Он в окно прыгнул.

– Очень хорошо. – Главное – не сфальшивить. Ты еще не знаешь, кто перед тобой, но хочешь узнать. Законное желание, хотя, если дон Диего слышал их с Инес перепалку… Может, потому она так и кричала? – Сеньор, как ваше имя?

– Прошу простить… Сеньора звала Диего, а он, прошу простить, как выскочит…

– Значит, дон Диего? Уже что-то. Меня называйте брат Хуан. Я – монах ордена Святого Петра и инкверент Постоянного Трибунала Святой Импарции.

Управится ли Диего с шестеркой Гомеса? Покойный Хенилья разбросал бы недотеп с алебардами шутя, а про Карлоса и говорить не приходится.

– Добрым мундиалитам не пристало проливать кровь друг друга! – произнес Хайме с безмятежностью, сделавшей бы честь самому Торрихосу. – Вы ведь мундиалит, дон Диего?

– Да, – мужчина, не скрывая любопытства, разглядывал монаха, – я мундиалит. Прочесть вам Credo?

– Не сейчас. Итак, вы мундиалит, и вы не совершили никакого преступления, если не считать неподчинения приказам сержанта. Это случается, особенно с дворянами, которые весьма подвержены греху гордыни. Вы ведь ему подвержены, дон Диего?

– Безусловно, – подтвердил убийца, – и не только ему.

– Так смирите жестокость в сердце своем и не стремитесь прервать жизнь ближних своих. Гомес, это и к вам относится. Кстати, вам следовало внимательней осмотреть второй этаж.

– Виноват, – с готовностью закивал альгвазил, у которого увещевание встретило полное понимание. Проливать кровь ближнего со шпагой альгвазил не стремился. К чему стремился дон Диего, оставалось тайной. Любовник Марии был неразговорчив.

– Учтите на будущее. – Брат Хуан вновь смотрел на убийцу Хенильи. Даже если они дрались, Диего был виновен. В адюльтере и гибели человека, раз за разом спасавшего Онсию.

– Сеньор Диего… Пока я буду называть вас этим именем. Предлагаю вам прекратить сопротивление и проследовать с сержантом и его людьми в Алькальдию. Вам ничего не грозит, кроме небольшого штрафа за сопротивление закону. Даже обвинение в адюльтере, ведь маркиза де Хенилья свободна.

Человек со шпагой отвесил вежливый поклон. Дескать, слышал и понял.

Гомес еще раз кивнул, хотя его никто не спрашивал. Альгвазилы не любят рисковать здоровьем, да и лишние сложности с родовитыми сеньорами им, простолюдинам, ни к чему. Царапнешь такого, а у него родственники, хлопот не оберешься. Сто раз пожалеешь, что благородного задел, а уж если, не дай боже, увечье нанесешь… Хотя тут увечьями и не пахнет. Как и родственниками.

Вновь надсадно заорал козодой. В отличие от Коломбо, синаитское капище его не пугало. Ну же, дон Диего, решайся. Или ты повинуешься, сбегаешь по дороге и тебя начинают искать как лоасского шпиона, или принимаешь бой. Соперники несерьезные, их можно запросто разогнать, но сбежать с роженицей ты не сможешь.

– Вы отдадите шпагу?

– Увы, нет. – Слова и улыбка были вежливыми и чуть ли не дурашливыми, но вот глаза… – Мое инкогнито и честь дамы… Их следует защищать. Сами понимаете.

Хайме понял, альгвазилы тоже, тем паче дон Диего не собирался вступать в пререкания. Он просто атаковал.

Приглушенные голоса, плеск фонтана и звон! Внизу, во дворе…

– Сеньора, не отвлекайтесь. Сложите полотно в четыре раза и процедите настой. Он готов. Какая прохладная ночь…

Врач мог бы и сам процедить свое зелье, но предпочел неторопливо пересечь комнату и захлопнуть окно. Вниз он даже не глянул, словно там не человека убивают, а коты сцепились.

– Да будет вам известно, сеньора, что самое большое количество нужного нам вещества находится в почках дерева, а потом – в коре. Тот порошок, что я заварил, представляет собой растолченную кору.

– Это надо выпить? – с сомнением произнесла Инес, глядя на золотисто-бурую, горько пахнущую жидкость.

– Выпить тоже можно, – безмятежно подтвердил Бенеро, – но лучше ввести внутрь, во влагалище, тампон, пропитанный этой жидкостью. Именно так мы и поступим.

– Диего! – раздалось сзади. Мария пыталась приподняться, бестолково шаря руками по простыням. – Диего…

– Я велел дону Диего выйти. Он вернется позже.

Врач возвышался между окном и кроватью каменной глыбой. Чтобы выглянуть во двор, пришлось бы его оттолкнуть.

– Диего вернется позже, – подхватила Инес, ставя плошку с зельем на стол и бросаясь к постели, – он велел тебе быть умницей и слушаться доктора. Ты ведь будешь умницей?

Мариита кивнула. В прозрачных глазах стояли слезы. Вернее, в одном глазу. Вторая слеза не удержалась и покатилась по щеке.

– Я умру, – негромко объявила дурочка, – зачем все это? Я умру. Приведите ко мне Диего, я хочу с ним проститься… А ты возьми себе мои гребни с изумрудами…

– Глупости! – почти взвизгнула Инес. – Мне твои гребни не нужны, а ты будешь жить!

– Нет, – заупрямилась больная. – Меня сейчас заберут… Муж заберет, он ждет… Он не простит! Тут был монах… Позовите монаха, я хочу покаяться… Моя вина, моя большая вина…

Позвать Хайме? После всего?! Нет, котенку нужен другой священник. Тот, который простит и утешит, а не станет тянуть из несчастной дурочки чужую смерть.

– Мариита, монах ушел.

– Он здесь, – прорыдала роженица. – Он сказал… Позови его… Я не хочу умирать без покаяния! Я не хочу в ад…

– Сеньора, идите сюда! – рявкнул от стола Бенеро. – А вы, маркиза, ложитесь и извольте успокоиться! Дон Диего войдет сюда не раньше, чем я ему позволю, а монаху здесь делать нечего.

– Я умираю, – всхлипнула Мария, – я хочу исповедаться!

– Вы рожаете, – отрезал врач, – хоть вы и этого еще толком не начали. Ложитесь, я сказал!

Мария вздрогнула всем телом и опустилась, почти упала на скомканные подушки. Бенеро громко втянул воздух и как ни в чем не бывало уткнулся в свои инструменты. Инес воровато глянула на уставившуюся в потолок подругу и шмыгнула к столу.

– Возьмите в сундуке платок и завяжите голову так, чтоб не выбивались волосы, – не глядя, велел врач.

Инес повиновалась. Белая ткань пахла странно и приятно. Как давно она не надевала белого… Тоненько звякнул о стекло металл – врач ловко подхватил щипчиками белый комок и опустил в плошку с отваром. Странный инструмент в огромной руке казался игрушечным.

– Сеньор, посмотрите, что там, внизу, – торопливо шепнула Инес, косясь на закрытое окно, – я ее отвлеку.

– Внизу фонтан, украшенный мраморным орлом, – и не подумал прервать свое занятие Бенеро. – У нас больше не будет времени для разговора, сеньора. Схватки начнутся практически сразу и будут сильными и крайне болезненными. Очень быстро – в течение часа-двух – они станут ежеминутными. Вы помните, как рожали?

– Да! – Инес со злостью засунула под косынку очередной завиток.

– Вашей подруге придется хуже, чем вам.

– Ей уже хуже! – Инес непроизвольно шагнула к постели, словно намереваясь заслонить Марию. – Она выживет?

– Никогда не задавайте таких вопросов, – прикрикнул Бенеро, – просто делайте, что нужно. Готовы? Берите плошку. Будете подавать тампоны.

Окно наверху замигало. Погасла свеча? Что там? Только бы обошлось. Он согласен на все, только бы с ниньей обошлось!

– Педро, уснул?!

– Справа заходи! Справа!..

Сопящие, белые от луны рожи… Не гончие – трактирные коты, топнешь, разбегутся. Как бы было весело, будь он один, как раньше. Но он не хочет больше одиночества! Его и так было через край.

Крайний слева наудачу ткнул алебардой. Быстро ткнул, то есть для альгвазила быстро, и тут же двое сунулись вперед. По старинке действуют: одни отвлекают, другие пытаются зацепить. За ногу, руку, на худой конец – за шею… Для подвыпивших дебоширов сгодится, но дебоширы не танцуют фламенко, а окошко горит… Мерцает желтым. Звезды и те доступней!

– Сдавайтесь, сеньор!

Как же, сейчас!.. Вежливый поклон, атака, ложный финт… Ловите! Ловят. Двое несутся наперерез, врезаются друг в друга. С грохотом. А вот и сержант. Давно пора! Размахнулся от души и едва не вломил алебардой по шлему соседа.

– Браво, сержант! Браво!

Монах, луна, черные тени, шестеро увальней, бывало и больше! Десять минут, и здесь может быть семь трупов, а что дальше? Куда девать тех, что на улице? Куда нести нинью? Нести… Ее сейчас и тронуть-то нельзя.

Чья-то алебарда суется вперед. На острие – лунный блик. Опять сержант, вот ведь усердие! Остальные прут следом. Это не бой. Это коррида какая-то! Круг дорожки, круг фонтана, круг луны. Круг за кругом по кромке бассейна вместе со звездами. А альгвазилы совсем растерялись. Дрыгаются кто во что горазд, раньше хоть друг на друга смотрели… Если б не Мариита! Не надо было ее слушать, просто взять и увезти… А дверь, вот она, нараспашку, дальше через дом – и на улицу.

Караул у калитки ничего не поймет – не успеет, а вокруг – пустые кварталы. В них черт затеряется, но бежать нельзя. И сдаться нельзя, и убивать… Ничего нельзя, только дурить тупые головы и искать выход. Не для себя, для ниньи и ребенка.

Пара быстрых шагов, резкая остановка, смена направления… Трое, поддавшись на очередной обман, летят вправо, один – влево. Экий ты недоверчивый, а зря! Вот и остались мы с тобой наедине, друг. В очень опасной близости. Для тебя опасной.

Недоверчивый тряхнул алебардой. Решил отогнать прыткого сеньора, да куда там!

– Ты б еще ближе подошел! – Перехватить не успевшее разогнаться древко, хлестануть шпагой по толстым пальцам. Плашмя. Пальцы рубят только мерзавцам.

Нечленораздельный вой, ругань, чужое оружие в руке. Тяжелое, непривычное. Вопящий альгвазил исчезает за спинами товарищей. Этому хватило.

– Вы забыли алебарду! – Замах, сержант с хрюканьем приседает, но ненужный трофей летит на галерею. Там тихо – в доме только Мариита с подругой и врач. Только б он смог…

Пятеро альгвазилов переглядываются, топчутся на месте. Не хотят драться и не могут остановиться. Смешно, но он в той же западне, а монах молчит. Стоит, смотрит и молчит. Не удрал, но и не понукает… Почему?

Некогда думать. Пятерка под вой недоверчивого лезет вперед. С оглядкой, неохотно, но лезет. Впереди сержант. Служебный долг, чтоб его!

– Осторожней, Гомес. Без пролития крови.

Надо же, заговорил! Монах не хочет крови, а чего хочет? Разговора? При альгвазилах не поговоришь, значит…

– Сержант, вы мне надоели!

Это даже не выпад, взмах, но бедняга Гомес поспешно пятится. Ничего, сейчас побежишь!

Шагнуть вперед и застыть, задрав голову. Не к окну, от него будет не оторваться, к луне. Ну, лезете вы или нет? Вот же я, перед вами, зазевался. Такой случай! Есть! Две алебарды нерешительно тянутся к добыче… Ну же! Еще немного… Молодцы! Уход назад и вниз, железные крючья цепляют друг друга. Чтоб расцепиться, оба должны сделать движение вперед, а дурни тянут оружие к себе. Ну, Бог вам в помощь, тащите!

И ведь тащат! Топчутся на месте, сопят, ничего не видят… Особенно один. Педро? Здоровенный кулак сжимает древко. Просто замечательно сжимает, так и стой… Простенький финт, прыжок, удивленные рожи. А теперь наотмашь по чужой лапе. Звучный шлепок, еще более звучный рев. Вот и второй без пальцев. По крайней мере, до вечера! А алебарду – в фонтан.

– Проклятье! – Опомнившийся Гомес летит наперерез, пытаясь подсечь ноги. Ерунда… Перескочим. Но сержант тоже не так прост. Неожиданный перехват, и алебарда в колющем ударе устремляется обратно, целя в бедро. Тело само взвивается вверх, успевая еще и развернуться в воздухе, поджатая нога с силой распрямляется, бьет по древку сверху. Была алебарда, и нету.

Несчастный сержант таращится на обломки. Можно три раза убить… Нет, нельзя, и дело не в Мариите. Альгвазилов убивает только отребье!

До Гомеса наконец дошло, что он в опасной близости от чужой шпаги, да еще с пустыми руками. Прыгает назад, куда там зайцу!

Двое без пальцев, один без оружия… И все равно не бегут. Уцелевшие хоть и пятятся, а алебардами размахивают. И смех и грех!

– Гомес, отправляйтесь за подмогой. – Раздавшийся голос ровен и равнодушен. – Раненых – к врачу, уцелевших – на улицу, к калитке. Чтоб мышь и та не выскочила.

– А вы? – В грубом голосе сразу и облегчение, и тревога. – А вы, прошу простить? С этим, прошу простить…

– Господь хранит слуг своих. Дворянин не тронет монаха.

Мария сжалась в комочек, всхлипнула и притихла. Инес утерла лоб и почти свалилась в кресло, можно подумать, это она рожает, а все ведь только начинается. Неужели когда-нибудь будет утро или хотя бы тишина?

– Еще пара часов, сеньора. – Бенеро не садился уже целую вечность. Стоял над постелью и хмурился.

– Что-то не так?

– Все идет как идет. – Врач взял безвольную руку. Роженица слабо охнула, но ничего не сказала. Она боялась Бенеро, а Инес была рада, что рядом именно он, хотя с Хайме вышло хуже не придумать. Теперь Инья сама не понимала, как решилась на такую чудовищную глупость. Нужно было послать Гьомар за врачом и не выпускать его до прихода Диего. Она бы так и сделала, люби Гьомар Марию и скажи та правду. Дурочка клялась, что она совсем одна до осени. Зачем? Лжи в этом мире и так невпроворот, и одна тянет другую…

– Сеньора, кто такая Гьомар?

– Моя камеристка. Она всегда со мной.

– Ей верите вы или ваш брат?

– Она любит Хайме и не любит Марииту.

– До какой степени не любит? – Взгляд врача стал жестким. Даже жестче, чем у Хайме.

– Не знаю. – Какой глупый ответ, но она в самом деле не знает. Поджатые губы, ворчанье про выскочек и побирушек, что за этим стоит? – Я не думала об этом. Я вообще слишком мало думала… Сеньор, я должна попросить у вас прощения. Моя выдумка подвергла вас опасности.

– Пустое, сеньора. – Врач неожиданно улыбнулся. – Если что меня ей и подвергло, то это рождение в несчастливой стране в несчастливое время. Когда вы ели?

– Не помню, – опешила Инес, – утром…

– Гьомар придется вас накормить. – Брови врача сошлись в одну линию. На кровати слабо вскрикнула и завозилась Мариита. Передышка кончилась. Инес поймала затравленный взгляд. Захотелось закрыть глаза, заткнуть уши и выбежать вон.

– Тебе удобно?

– Нет! – Дрожащий голос, капли пота на висках, ей же больно. Ей очень больно, почему на смену жалости пришло раздражение?

– Поправить подушки?

– Нет!.. Не трогай!.. Ай!.. Я не могу… Инес, я больше не могу.

– Можешь!

– Сеньора права. Вы можете. Закройте глаза, представьте море… Вы видели море?

– Мне больно!.. Дайте мне… Дайте что-нибудь!

– Закройте глаза! Перед вами волны. Они вас поднимают и опускают. Поднимают и опускают… Когда опустят – спите. Слышите? Не кричать, а спать! До следующей волны.

– Но мне больно!..

– Больно. Закройте глаза! Волна пошла вниз.

Закрыла, но из-под ресниц текут слезы. И на лбу испарина… А схватки и впрямь похожи на волны, как она сама не поняла.

– Все равно больно…

– Успокойся.

– Не трогай меня!

– Тебе надо обтереть лицо. Потерпи.

Все монахини ходят за больными, значит, ей монахиней не бывать, лучше в реку вниз головой.

– Тебе легче?

– Нет…

– Ей легче. Видите? У вас есть минут пять. Отдыхайте.

Инес бросилась к окну, и Бенеро ее не остановил. Врач ничего не сказал даже тогда, когда она распахнула створки, впустив в комнату ветер и плеск фонтана. Во дворе никого не было. Ни живых, ни убитых. Белые плиты в лунных лучах, казалось, светились, на них не было ни единого пятнышка.

– Все живы, – тихо сказала Инья. – Бенеро, они все живы…

Стало очень тихо. Инес прижалась лбом к оконной раме и прикрыла глаза. Где-то в доме хлопали двери и топали сапоги – мужчины занимались своими делами. Они казались им такими важными…

Убить прилипшего к двери спальни Диего казалось нетрудным. Он бы вряд ли заметил мелькнувший стилет, но в этой смерти не было смысла. Может, раньше, по горячим следам, Хайме и поставил бы месть впереди пользы, но прошло больше года. Сейчас важней защитить честь Хенильи и в очередной раз обойти Протекту, а для этого нужен не просто преступник, а преступник, говорящий то, что следует. Решать, кто подослал к Орлу Онсии убийц, – Торрихосу, а тот, скорее всего, выберет кого-нибудь из Государственного Совета. Возможно, даже Пленилунью. Новая война с Лоассом обойдется королевству слишком дорого.

Созерцание дверей грозило затянуться, и Хайме уронил на пол огниво. Это подействовало – дон Диего стремительно обернулся, и импарсиал смог наконец как следует разглядеть убийцу, оказавшегося редким красавцем. Гомес строго следовал приказу зажигать во время обыска как можно больше свечей, и приемная сияла, словно во время бала. Только балов в этом доме так и не случилось…

– Вы хотели со мной переговорить, – сделал пробный выпад Диего, – о чем?

– Вы так думаете? – Марию можно понять. Марию, но не дворянина, поднявшего руку на защитника Онсии.

– А разве это не так? Тогда почему здесь нет альгвазилов?

– Они производили слишком много шума и добились слишком ничтожных результатов. Как давно вы знаете маркизу де Хенилья?

Только стрелков для полного счастья и не хватало! Со злости Диего отбил чужой клинок с такой силой, что столкнувшиеся шпаги даже не зазвенели – заорали. Налетчик подался назад, Диего ринулся следом, укрываясь за противником от свалившегося на голову стрелка, и едва не наступил на чью-то руку… Левша… Дьявол, это еще что такое?!

Седой не упустил случая атаковать заглядевшегося на нежданный труп противника, Диего кошкой отпрыгнул к Адалиду.

– Святоша проклятый! – прорычало от дверей. – Я за Хиля… Я тебя за парней своими руками удавлю! Бернардо!.. Живым бери, живым!..

Пучеглазый вояка торопливо попятился, выходя из схватки. Мелькнули кусок постамента, неподвижное тело, поднимавший с пола шпагу монах, но любоваться на него было некогда. Уцелевшие налетчики поперли вперед с удвоенным рвеньем. Невзирая на потери. Троица действовала до отвращения слаженно: двое – оцарапанный и раненый – пытались лишить маневра и подогнать к седому. Гончаки, чтоб их, ну да трое не шестеро! Диего налетел на чудом увернувшегося оцарапанного, проскочил к истукану и, укрывшись за мраморными ляжками, глянул на монаха. Тот ждал Бернардо, нелепо присев и зажав в кулаке эфес, словно палку… Да, такому бойцу либо сбежать, либо на чужой клинок напороться. Проклятье, должен же он помнить хоть что-то! Он же был дворянином.

Из-за Адалида выскочил оцарапанный, сделал резкий выпад, Диего не ответил, отпрянув влево, и вовремя! Седой с раненым уже выкатывались с другой стороны постамента. Шпага отвела клинок седого, его напарника пришлось просто отпихнуть.

Диего не целил локтем в рану, это вышло само собой. Грязная брань, раненый отлетает к покойнику, спотыкается, едва не падает. Оцарапанный прикрывает приятеля, а седой уже очутился с другой стороны и целит в открытый бок. Его придется прикончить, иначе не выбраться. Канальство, прикончить придется всех…

На рожу Бернардо легла тень сомнений, и Хайме чуть ли не услышал мысли своего убийцы – прикончить святошу было просто, но Арбусто велел брать живым. Противно, но что поделать…

«Голубок» с досадой покосился на дерущуюся четверку и занялся делом. Своих намерений он не скрывал, все равно монах в драке ни черта не смыслит. Вояка резко атаковал, занося клинок, и Хайме ответил. Рука сама рванулась вперед, повторяя знакомый прием. Так было на тренировках, так было в Альконье.

Четкая защита перешла в удар, отбросивший шпагу врага в сторону. Перед чужими выпученными глазами блеснуло острие, отбить его Бернардо не успевал, как некогда не успел «белолобый». На клинке вспыхнуло солнце, хрустнул под сапогами гравий, запахло пылью и кровью… Кистевым ударом на обратном движении Хайме рассек кожу на лбу противника, хлынувшая потоком кровь залила глаза. Ослепленный отшатнулся, но больше ничего сделать не успел: прямой удар пришелся «голубку» в грудь, и пол вновь стал полом, а ночь – ночью.

Приходилось спешить. Хайме с силой рванул шпагу, кровавый фонтан превратил монашескую рясу в фартук мясника. Диего и трое противников скакали вокруг белого идола камлающими язычниками, Арбусто, утратив дар речи, сжимал и разжимал кулаки. Передышкой инкверент воспользовался в полной мере, умудрившись сорвать окровавленную рясу и выручив из тела Хиля стилет. Хайме почти хотел, чтоб Арбусто озверел окончательно и схватился за шпагу. Почти, потому что не уснувший до конца разум услужливо напоминал о ранах и о том, что нечастых тренировок для такой зверюги не хватит. Недооценивать врага опасно, иногда смертельно. Что и доказал Бернардо, да смилостивится над ним Господь.

На полу что-то шевельнулось… Левша! Пытается подняться. Выстрел не был смертельным. Пули все-таки дуры, клинок надежней, а упавший может встать и ударить. Незачем рисковать…

– Наранхо, Фелипе! Монах… Ваше дело – монах!

Шпага Хиля пригвоздила недостреленного к полу. Что ж. Не всем дано быть Альфоркой. Хайме поднял шпагу Бернардо, и вовремя – Наранхо и Фелипе не мешкали. Арбусто тоже, но капитан выбрал Диего.

– Вы меня обижаете, сын мой!

– Дьявол! – взвыл дель Бехо, врезаясь в свалку. – Убирайся к дьяволу… Убийца!

Да, святой отец убивает, как благословения раздает… А вот и капитан собственной персоной. Красный как рак и лезет на рожон. Жаль будет, если опомнится. Налетчики против монаха не свидетели, убрал главного, и Протекта подавится…

– Сеньор не убийца? Тогда, может быть, дуэль?

– Много чести!

– Ну, была б она предложена…

Налетчики своей шкурой дорожат, не то что де Ригаско, но как же мешает седой! Пока тут он и эти шавки, остается только плясать. От Адалида к камину, заколоченной двери, окну и назад… Лжеатака, поворот, подпустить, увернуться и снова обманка. Раз за разом. Ухмыляются и ждут честного удара. Его не будет! Только б не сообразили и не спутали порядок. Седой, шавки, капитан… Как на параде, а монах держится. Молодец!.. Вперед, Альконья!

Вот и альков – стол, кресла, тяжелая портьера…

– Капитан, вы так бледны…

Не отвечает, парирует низкий выпад, прет вперед, оттеснив поцарапанного. Пора! Широкое полотнище с треском срывается вниз и валится на седого, грозя захлестнуть и спеленать. Вояка не подкачал – прыгнул назад, что твой козел, сохранив свободу, но оторвавшись от стаи. Теперь – шавки!

– А, канальи! – Диего быком понесся вперед, целясь сразу в обоих, и парочка брызнула в разные стороны, открывая дорогу к вожаку. Тот еще мог отступить, увернуться, уйти в сторону, выгадывая время. Не захотел.

– Ублюдок!

Вряд ли он соображает, что творит, вряд ли он вообще соображает… Сильный встречный удар отшибает шпагу в сторону, но сам Арбусто летит вперед. На холодное острие: Диего успел отдернуть шпагу и направить ее в широкую грудь. Ты не был трусом, капитан. Но и мастером клинка – тоже.

– Дель Бехо убили! – Оцарапанный, какой же он громкий. Замирает на месте седой, хватается за голову раненый, один из противников монаха не выдерживает, оборачивается. И тут же валится на пол с кинжалом в спине.

– Убейте, – хрипит Арбусто, стоя на четвереньках, – убейте их!.. Его…

Рука слепо тычет в сторону монаха и падает. Следом утыкается лицом в пол сам капитан.

– Рауль! – воет оцарапанный. – Рауль!.. Ну их… К… дьяволу.

Раненый молча кивает, его бьет дрожь. Приятель подхватывает его под здоровую руку, волочет прочь.

– Рракальи! – выплевывает седой. Этот не уйдет! Теперь двое на двое. Теперь честно, теперь наконец все честно…

Не захотели ребята стоять до конца, что ж, это их дело. А твое – вот этот мастер. И ведь нипочем не скажешь, что он кого-то потерял. Движения уверенные, глаза не отрываясь следят за кончиком шпаги. И манера двигаться, да уж, видали… В Онсии учителей не так много, похоже, приятель, у нас есть общие знакомые. Жаль, узнать не придется, по крайней мере, на этом свете. Пошел по кругу, правая рука высоко, острие уставилось прямо в глаза. Вот и проверим, кто чего стоит!

Двое закружили по залу, обмениваясь выверенными ударами. Внимание и четкость, все решают они. Нельзя расслабляться, хоть бы и на секунду, нельзя отвлечься на шум второй схватки. В этом мире есть только ты и противник, и вы в этом кружении равны. Усталость гасит быстроту, быстрота сдерживает опыт. Диего все еще быстрей, седой – опытнее. Кто ошибется первым? Или оступится? А может, дело решит победитель второй схватки или последний козырь – знания, которые есть лишь у одного.

Переход вправо, укол, хорошая у тебя защита… Моя не хуже! Похоже, просто так с тобой не справиться. Что ж, придется тебя удивить. Ты один из лучших в Онсии, налетчик, но бывал ли ты в Ромулье? В тамошних фехтовальных залах онсийцы в диковинку. Слишком уж мы гордые, чтобы учиться у чужеземцев, а зря. У Басотто и Монте-Орро есть что перенять… Вот, смотри, я больше не двигаюсь, я устал… Что сделаешь? Не торопишься, молодец! Что ж, продолжаем танец.

Атака в лицо, потом в левый бок, мой ответ, отвод… Отступаю и снова встаю, даже руку опускаю, шпага уже не смотрит тебе в лицо. Ты наступаешь, я отхожу, пячусь все дальше и дальше. Ты забыл про кружение, ты гонишь меня в угол. Ну же… Наконец! Второй удар чуть длиннее, чем нужно, рука вытянулась, ноги отстали. Та самая «потеря дистанции», за которую Монте-Орро мне всю душу вымотал. Я не парирую, я просто колю навстречу, и ты ничего не успеваешь сделать.

На враз побледневшем лице – удивление и досада. Сколько раз ты любовался на чужие трупы, но всему приходит конец, приятель! Вот ты и столкнулся с неожиданностью, которая тебе не по зубам. Длиннорукий ромульянец был бы в восторге… Как же, торопыга-ученик наконец-то усвоил урок. А как там святой отец? Дерется…

Господи, ну и дела: государственный преступник убил двоих, а «слуга Божий» – четверых. Воистину Церковь наша есть воплощение кротости и милосердия.

– Дон Диего, вижу, вы освободились? Тогда будьте любезны докончить…

Ночь колыхалась мертвой зыбью, Мария то затихала, послушно закрыв глаза, то начинала извиваться и стонать, Бенеро подходил, смотрел, что-то говорил, брался за руку, считал удары сердца.

Инес не помнила, сколько раз смачивала губку и проводила ей по лицу, шее, рукам корчащегося существа, из-за которого она потеряла брата и может потерять сына. В перерывах между схватками Инья прислушивалась, но двери не пропускали ни звука, а Бенеро молчал. Он даже не удосужился передать слова Хайме, а ведь брат хотел переговорить именно с ней, иначе не стучал бы условным стуком.

– Сеньора, прошу вас. – Врач отошел к столу, и Инес послушно занялась притихшей Марией, с трудом сдерживая злые слезы. Еще вчера она была вольна выйти замуж, уйти в монастырь, уехать в Ригаско, остаться в столице, это был ее выбор, теперь за нее решат другие. Брат, Торрихос, королева, то есть Фарагуандо. Для всесильного духовника, при жизни прозванного «святым Мартином», разврат и ложь хуже убийств. Потерять все из-за изовравшейся дурочки и ее любовника – это ли не глупость?!

Кое-как взяв себя в руки, Инья поправила подушки и смочила губы Марии каким-то зельем. Роженица больше не отбивалась. И Диего она тоже не звала, и монаха, словно не было ни любви, ни души, только боль, что вычерпывает до дна, не оставляя сил ни на что другое. Даже на жалобы. Это Инес хотелось кричать, бросаться упреками, вспоминать, что в жизни пошло не так.

– Сеньора, можно вас на минуту?

Инес оглянулась. Врач стоял у камина, сосредоточенно разглядывая бронзовую вазу. Инес, не говоря ни слова, отложила губку. Бенеро угодил в эту комнату по ее милости, он был единственным, на кого она не имела права злиться. И все-таки злилась.

– У нас сложности, – объявил врач. Инес промолчала, хотя могла бы сказать много. Все-таки она не разучилась собой владеть – Бенеро ничего не заметил, хотя, возможно, он просто не любил капризов. Как и Карлос. – Самое бо́льшее через час, сеньора, нам понадобится горячая вода.

– Сообщите об этом моему братцу. Он подумает. Часа ему как раз хватит.

– Сеньор инкверент не велел открывать дверь, – предпочел не понять Бенеро, – мне кажется, у него были основания. Как я успел заметить, дон Диего вел бой, и отнюдь не с альгвазилами. Тем не менее вода нам нужна.

– И что? – глупо пробормотала Инья. – Я не понимаю…

– Я тоже, – потер лоб суадит, – но отпирать нельзя. Воду придется греть в камине, к счастью, здесь есть две подходящие вазы. Я разорву простыни, через окно спущусь во двор и наберу воды в фонтане. Вы сможете втянуть ее наверх и заменить меня, пока я ломаю кресла?

– Конечно. – Инес с сомнением оглядела внушительную фигуру собеседника. – Но за водой пойду я. Вас простыни могут не выдержать, и потом… Лучше схватят меня, чем вас. Для всех лучше.

– Вы умеете лазать по окнам? – Бенеро хотел быть уверен, что она сделает то, за что берется.

– Сумею! – Инес вздернула подбородок. – А вот рвать простыни придется вам.

– Сеньорита!.. Сеньорита, откройте… Это я! Да откройте же!

– Гьомар! – взвизгнула Инес и прикрыла рот ладошкой. Колотила в дверь камеристка, но кто стоял за ее спиной?

– Погодите, сударыня. – Бенеро что-то взял со стола и неторопливо направился к двери. – Кто вы и зачем…

– Меня прислал дон Хайме, – прошипело из-за розовых створок, – помочь велел. От сеньориты толку, что от кошки.

– Когда вы видели дона Хайме? – «Нечто» в руке врача оказалось чем-то вроде стилета.

– Да сейчас и видела, – донеслось из приемной. – С сеньором одним… Велел к вам с сеньоритой бежать.

– Вы уверены, что ко мне? Сеньор назвал вам имя?

– Да к вам… Ой, что ж это я?! Запамятовала из-за покойников этих… Валяются тут, а дон Хайме мне перво-наперво имя велел назвать. Иначе, говорит, не пустят. Вы Хон… Хо… Хонабена…

– Можете называть меня Бенеро.

Врач отодвинул засов. Разумеется, неспешно.

Черное небо, звезды, луна… Вечность и спокойствие. Как странно возвращаться к ним после боя. Сонно зашелестели тополя, пролетела летучая мышь. Ночь пахла нардом и поздним жасмином. Неужели в Доньидо бывает так тихо?

– Никого! – Монах на летучих мышей не заглядывался. – Посмотрим, что на улице.

Брат Хуан искал своих альгвазилов, а Диего шел следом. Он честно пытался думать о том, что должен сказать, но мысли намертво прилипли к розовой двери, за которой осталась Мариита. Не во власти мужчины помочь женщине в ее главном труде. Можно только ждать и молиться, только много ли проку от твоих молитв? Не прошло и часа, как ты отправил к праотцам пару себе подобных, а сколько их было всего? Лоассцев, онсийцев, ромульянцев, хаммериан, мундиалитов, тех, кого ты знал, и тех, кого видел первый и последний раз? Донья Смерть танцует фламенко, и ты танцевал вместе с ней… Как ты посмел втянуть в эту пляску другую женщину? Слабую, одинокую, не способную себя защитить?

Если обойдется, он пойдет на все, чтобы Марииту не тронули… Ее? Их! Он опять забыл о ребенке, а ведь не будь его, нинье ничего бы не грозило.

– Дон Диего, – окликнул ушедший вперед брат Хуан, – посмотрите!

Еще один мертвец. Луна гладит надраенную кирасу, на усатой физиономии – непонимание.

– Бедный Гомес! – Монах опустился на колени и умело закрыл мертвые глаза. Лицо альгвазила сразу стало спокойным и значительным. – Вот что делает честность…

– Его убили? – Нет, ты решительно отупел. Такие дыры в горле сами собой не появляются.

– Гомес решил вернуться. – Импарсиалы глупых вопросов не задают и на них не отвечают. – Не сразу. Сначала поверил. Гомес знает… знал Арбусто, наверняка доложил все, как есть, а наш друг выслушал и спровадил альгвазилов в ближайшую таверну. И денег дал – смотрите…

Кошелек с мелочью и три новеньких реала… Для сержанта неплохие деньги.

– У него есть семья?

– Откуда мне знать?! – огрызнулся брат Хуан. – Хотя… Была у него семья! Видите кольцо?

Громко сказано. Не кольцо – колечко, но его не нужно скрывать. Почему Мариита упрямилась? Что ее держало в Доньидо? Ясно, что не богатство и не титул, она их боялась, она вообще всего боялась.

– Его убили совсем недавно. – Монах поднялся и теперь вытирал руки платком. – Остальные наверняка в какой-нибудь таверне у Панголы, а Гомес что-то вспомнил и решил вернуться. Он не был глупцом и трусом не был…

– Вас не затруднит передать кошелек вдове? Мне он вряд ли понадобится.

– Вы собираетесь умереть или уйти в аскезу? – холодно уточнил монах. Вот мы и начали разговор, брат Хуан. Или все-таки Хайме де Реваль?

– Я собираюсь предложить вам сделку. Я скажу все, что вам нужно.

– В обмен на защиту вашей любовницы?

– И вашей сестры.

– У импарсиала нет родичей, а судьба маркизы де Хенилья волнует меня лишь в той мере, в какой бросает тень на имя дона Гонсало. Чтобы ее спасти, одного вас мало.

– Хенилью убил я, Мариита ничего не знала.

– Допустим, но Орла Онсии не может убить любовник его жены. Это оскорбление для всех онсийцев. К несчастью, не считая меня и… герцогини де Ригаско, вас видел врач, четверо здравствующих альгвазилов и, самое малое, трое людей Арбусто. Я не знаю, куда они делись и что и кому успели разболтать, но здесь не место для разговора. Помогите мне отнести Гомеса в дом. Берите за плечи…

– Хорошо.

Тяжелое тело было теплым и гибким. Кажется, только сейчас бравый сержант пытался схватить преступника и остался без алебарды. Больше алебарда бедняге не понадобится. Как и деньги, кольцо, жена… Альгвазилов убивает отребье. И доблестные сеньоры из Протекты.

Монах, держа мертвеца за ноги, пятился назад. Замечательно, должно быть, они выглядят, хоть и не так, как в приемной Хенильи. Альгвазил мог быть еще жив, когда, переводя дыхание, они стояли друг перед другом.

Врагов больше не было, только тела на полу. Потом зашевелился капитан. Он пытался встать, выталкивая из горла какое-то проклятие, но слова сливались в непонятный, хриплый лай.

– Это ваш мертвец, – ледяным голосом произнес брат Хуан. Арбусто-дель-Бехо вновь захрипел. Он мог умереть через несколько часов или дней, а мог выжить. Врач сказал бы точнее. Диего поймал взгляд монаха, кивнул и потянулся за кинжалом…

Гомес дернулся, вырываясь из рук. Не стоит думать, когда несешь труп, и тем более не стоит вспоминать.

– Прошу простить, – извинился монах, перехватывая поудобней обтянутые вытертым сукном колени, – оступился… Проклятье!

– Я держу, – начал Диего и вдруг вспомнил это самое «прошу простить» и чашку со снадобьем у губ Марииты. Тень тополя упала на лицо монаха, закрыла темным плащом покойника. Они были возле самого дома.

– Кладите на ступеньки. Я открою дверь.

Это не первый мертвец в твоей жизни, дон Диего, и не главная твоя потеря, отчего же так муторно и так стыдно? Не перед монахом, перед альгвазилом.

– Я его внесу, только дверь придержите.

Гулкий вестибюль, еще не прогоревшие свечи, доспехи и гербы. У Гомеса нет герба, но он умер честно. Как и жил.

– Сеньор де Реваль, – глупо затевать такой разговор с убитым альгвазилом на руках, – я так и не объяснил, за что убил командора Сургоса и почему ждал пятнадцать лет.

Он ждал пятнадцать лет и только потом убил… Восхитительное начало, впрочем, и место подходящее. Уж лучше сейчас, чем в Сан-Федерико с Торрихосом и фидусьярами, да и свидетель из мертвого Гомеса хоть куда…

– Подождите. – Хайме с силой рванул очередную портьеру, разоряя еще и нижний вестибюль. Дон Диего спокойно принялся помогать; вдвоем они справились быстро. На алом бархате сержант в своей кирасе казался особой королевской крови. – Я вас слушаю.

– Сеньор де Реваль, – Диего подошел почти вплотную, – вы не хотите меня узнать?

– Вас? – Импарсиал честно вгляделся в чужое лицо. – Увы, желания не всегда совпадают с возможностями. Я вас не знаю.

– Вы ошибаетесь. – Убийца Хенильи замолк, словно подбирая слова, но пауза вышла недолгой. – Я – Леон-Диего де Гуальдо. Мы с вами встречались в Туторе-де-ла-Серроха почти семнадцать лет назад. Я был с отцом и дядей, вы – с герцогом де Ригаско. На следующий день вы одолжили мне коня. Это был гнедой трехлетка по кличке Пикаро.

– Вынужден вам поверить, – признал Хайме, не узнавая собственного голоса. Диего усмехнулся, шагнул назад, и все сомнения исчезли. Младший де Гуальдо не так уж и изменился, просто его появление было слишком невероятным, чтобы вспомнить.

– Теперь мы в равных условиях, – заметил убийца, словно не поставил только что весь мир с ног на голову. – Вы будете спрашивать или я буду говорить?

– Что означают ваши слова? – Привычка не выдавать удивления выручила и на этот раз. – Я имею в виду те пятнадцать лет, которые вы якобы ждали.

– Шла война… – Воскресший пожал плечами и присел на корточки спиной к мертвецу.

– И где же вы дожидались мира? В Альконье или, судя по вашим вывертам, в Ромулье?

– Я неудачно выразился, – извинился де Гуальдо, – и не до конца представился. Капитан Диего Монтес к вашим услугам.

– «Пятеро из Байгеле»? – Узел стягивался все туже и все опасней, но грош цена инкверенту, не желающему докопаться до истины.

– Представьте, – взгляд дона Диего стал жестким, – я мог убить Хенилью, когда он обнимал меня на глазах всей армии.

– Тогда вам не удалось бы сбежать.

Гьомар, едва не опрокинув подвернувшуюся под ноги герцогиню, приволокла кипяток, водрузила чан между креслом и постелью и чуть ли не вырвала из рук Инес чистое полотенце.

– Шли бы вы к дону Хайме, сеньорита, – объявила камеристка, – нечего вам на эту, прости Господи, глядеть. Мы с сеньором Бенеро управимся.

– Конечно, сеньора, – рассеянно пробормотал врач, протирая что-то похожее на две поварские ложки для переворачивания мяса в подливе. – Объяснитесь с сеньором инкверентом. Он этого заслуживает.

– Не собираюсь! – огрызнулась герцогиня, отступая от исходящего паром чана. Всем завладела Гьомар. Она и впрямь все делала лучше, не забывая при этом ворчать и причитать. Бенеро новую помощницу принял со всегдашним спокойствием, Мария вряд ли что-то соображала, и Инья стала никому не нужна. Оставалось не мешать, и она не мешала, но выйти к Хайме ее не заставят. Пусть братец сто раз прав, а Мария с любовником кругом виноваты, Хайме повел себя мерзко, хотя она тоже хороша! Нашла, ради кого рисковать будущим Карлоса… Это при покойном Альфонсе смотрели на человека, сейчас видят имя и добродетель, будь она неладна. Хенилья был последним, кто поднялся благодаря делам и славе, теперь не поднимаются, теперь падают, а она споткнулась, и сильно…

Взвизгнули дверные петли, и женщина невольно вздрогнула, но это всего лишь заявился юнец. Тот самый, которому Мария отдала письмо. Надо было оттащить его к окну и расспросить о том, что творится в прихожей, но Инес отчего-то этого не сделала, и парень выскочил вон, держа на вытянутых руках ком грязного белья. Роженица вновь закричала, Бенеро раздраженно повел плечами, Гьомар плеснула горячей воды в откуда-то взявшийся кухонный таз.

Стоя у окна, Инья слышала стоны, бурчание служанки и редкие слова Бенеро. Сколько это продолжалось и сколько еще продлится, женщина не знала, но ночь все еще тянулась. Когда-то Карлос показывал ей созвездия и объяснял, когда они восходят, но годы вымели из памяти небесную науку. Ушло слишком многое, зато набившимся в туфли песком остались мелочи, они заносили память, хороня то, что и было жизнью. Мария коротко вскрикнула – не так, как раньше, что-то по-своему буркнул Бенеро. Он говорил, что часа через полтора начнется. Неужели они истекли? Наконец-то… Инес не звали, но она бросилась к алькову навстречу растущему крику.

Простыни были сброшены на пол. Гьомар придерживала Марии ноги, та корчилась и вопила. Аквамариновые глаза стали красными и круглыми, словно у кролика. Неужели она была такой же? Но она почти не кричала. Не могла из-за Фарагуандо.

«Господь услышал наши молитвы. Род де Ригаско не будет прерван…» Так сказал духовник тогда еще инфанты, едва ли не сутки просидевший в углу комнаты. Она рожала, и все это время Фарагуандо был рядом. Он нес утешение, так потом говорили все. Инес тоже так говорила, но темная фигура под распятием пугала. Как же она хотела, чтоб павлианец вышел, она даже попросила об этом сначала врача, потом мать. Но врач не услышал, а мать испуганно замотала головой. Карлос бы ее понял, и Бенеро. Этот выставит хоть святого, хоть короля, впрочем, у суадитов нет ни тех, ни других.

Инья могла сто раз выйти или отвести взгляд, но зачем-то смотрела, вспоминая то, что шестнадцать лет назад творилось с ней самой. Волны боли, врача-ромульянца, расписанный нюнюфарами потолок, который то опускался, то уходил ввысь, и неожиданный кошачий писк. Она так и не поверила, что это закричал ее сын. Потом Карлос ни разу так не плакал, хотя спокойным его назвать было трудно…

– Ох ты! – вздохнуло рядом. Инес увидела закусившего губу парня и вдруг вспомнила его имя – Пепе. Пепе, уставясь в пол, забормотал молитву, Инес хотела последовать его примеру, но не могла оторвать взгляда от разворошенной постели.

– Тужьтесь, сеньора! Тужьтесь!

– Нет! – У нее не только глаза кролика, у нее кроличий взгляд!

– Тужьтесь!

– Тужься, кому говорят! – визжит Гьомар. Роженица мотает головой, она ничего не слышит и не понимает. Ничего! «Dominus tecum: benedicta tu in mulieribus», – звенит под ухом, и губы сами собой повторяют: «Et benedictus fructus ventris tui…» Неважно, что Мария врала, неважно, кто убил Гонсало, неважно, что думает Хайме, только бы обошлось!

Господи, сделай так, чтобы все обошлось с обоими – и с Мариитой, и с маленьким! Ты же дал мне Карлоса, помоги и этой несчастной дурочке… Она полюбила, а любовь не может быть грехом! Маленький неповинен ни в чем, так подари ему жизнь, Господи, и спаси от Сан-Федерико мать и врача…

– Идет, сеньор! Идет!

Бенеро молчит, но Инес видит измазанный слизью шарик… Шарик поднимается наверх и замирает, можно разглядеть слипшиеся волоски.

– Тужьтесь сеньора. Да тужьтесь же!

– Тужься! Слышишь, что сеньор говорит?! Святая Дева, ну и овца!

– Сеньора, старайтесь!

Не понимает… Даже кричать перестала, и глаза закатились. Неужели конец? После всего?! После того, что для нее сделали?!

– Мария! Да очнись ты! Вспомни Диего! Он ждет… Он же из-за тебя, и Бенеро…

– Диего, – в кроличьих глазах зажигается какая-то искра, – я хочу… Это из-за него!.. Все из-за него! Ай!

– Мария!

– Отставьте, сеньора, – сводит брови врач, – она больше не может. Утомилась.

– Утомилась?!

Не слышит. Смотрит на роженицу, а они с Гьомар смотрят на него.

– Гьомар! – Голос Бенеро был громким и резким. – Давите. Сверху! Вот так, поняли?

– Да, сеньор, – сквозь крик роженицы откликнулась служанка, нажимая обеими руками на верх живота.

Шарик чуть приближается и замирает, как застрявший в печной трубе котенок. По лбу Гьомар течет пот, губы роженицы искусаны в кровь, Бенеро что-то делает, но разве разглядишь…

– Не выродит, – пророчит служанка, – куда ей! Грешница слабосильная…

– Держи ноги, – рявкает Бенеро. – Щипцы, сеньора!

Инес сдувает к раскрытому сундуку. Никаких щипцов там и близко нет, но зачем-то врач разглядывал эти ложки. Инес хватает обе, бросается назад. Бенеро вырывает одну из рук. Значит, она угадала, но кто додумался назвать этот ужас щипцами?!

– Держи! – это не ей, это Гьомар.

Инес замирает, сжимая вторую «ложку». Пепе под ухом в который раз бубнит «Pater noster». Гьомар держит задыхающуюся Марию, что творит Бенеро, можно лишь догадываться. Шаг вправо, и она увидит все, но ноги словно приклеились к ковру, а глаза – к напряженной шее врача. Лучше б Васкес написал разрушающего храм Самсона вот так же, со спины…

– Вторую! – не оборачиваясь, потребовал «Самсон». Инес торопливо сунула в окровавленные пальцы вторую железку. Ковер под ногами качнулся, перед глазами замерцало и тут же погасло, зато по затекшей спине побежали мурашки. Схватившись за горло, Инес следила за чужими руками, копающимися в женском теле, из-под которого расплывалось кровавое пятно. Такое не смоешь…

– …ата, Адонай Элокейну, борэ аолам! – отчетливо произнес врач, на алое выпали темные сгустки, и Инес все-таки зажмурилась, пытаясь молиться, но знакомые с детства слова рассыпались порванными четками, а потом раздался тоненький писк, утонувший в крике Гьомар.

– Сеньор! – служанка таращилась на врача и на то, что он яростно тряс. – Что вы…

Писк повторился. Гьомар осеклась на полуслове и всплеснула руками.

– Возьми, – коротко велел Бенеро, сунув служанке то, что только что тряс, – обмой. Ей нужно тепло.

– Сейчас, сеньор. – Гьомар ринулась вперед, она еще никого так не слушалась. – Пепе, воду давай!

«Надо помочь, – приказала себе Инес, – я должна помочь. Подержать, полить… Карлос кричал громче, но так же…»

Над звездной водой наискось метнулась птица. Не Коломбо – много больше… Хайме попытался проследить полет, но нестерпимый свет вынудил опустить глаза. Сапоги для верховой езды покрывала белая пыль, чудовищный зной разогнал все живое, но ждать было нечего, а прятаться – негде. Хайме смахнул со лба пот, зачем-то вытащил шпагу и побрел вверх по выгоревшему склону, обходя раскаленные камни. Его била дрожь, ноги подкашивались, сердце то отбивало бешеный ритм, то замирало, словно танцор фламенко, но инкверент упрямо поднимался туда, где малиновым костром полыхал одинокий шиповник. Отчего-то было очень важно до него дойти; что будет потом, Хайме не загадывал, просто переставлял налитые свинцом ноги. Путались в засохших вьюнках шпоры, сжимавшая эфес рука горела огнем, но бросить шпагу было столь же невозможно, как остановиться или повернуть.

Хайме поднимался, обходя камни, и камни эти за его спиной становились мертвецами в белых колпаках. Он видел и себя, одиноко ползущего от валуна к валуну, и раскаленные холмы, меж которыми желтоголовицами струились пустые тропы, и застывшее в вековом бреду озеро… Тот, кто смотрел, знал, что это и есть смерть, тот, кто шел, помнил одно – дойти, и он дошел. Его ждали. Из пропыленных зарослей выступили смутные фигуры. Семеро рыцарей в тяжелых латах замерли на склоне, устало опустив руки. Еще трое спустились к доцветающему кусту. Эти были без доспехов: худой пожилой сеньор с острой седой бородкой и двое знатных охотников. Первый слегка хромал и опирался на древко рогатины, второй сжимал в руке пистолет…

– Ну наконец-то, – фыркнул Доблехо. Он был мертв почти семнадцать лет, как и Альфорка, и сеньор Лихана, – вспомнил… С тебя причитается.

– Да, заставил ты себя ждать, – согласился Маноло, – а Карлоса куда дел?

– Карлоса? – не понял Хайме. – Он же… Он должен быть с вами.

– Вот именно, – брюзгливо протянул Доблехо, – но его нет. Так мы идем?

– Вы можете убрать шпагу, – вмешался доселе молчавший Лихана, – за рекой все спокойно, и мы вольны отлучиться. Разумеется, если ваше приглашение остается в силе. Я понимаю, что могли возникнуть определенные обстоятельства…

– Да какие там обстоятельства, – начал Альфорка и внезапно свел брови. – Что это на тебе? С ума сошел?

– Монах! – дернул щекой Доблехо. – Какой уж тут праздник…

– Значит, вы не вступили в полк? – вежливо осведомился дон Луис. – Печально…

– Не смог. – Хайме попробовал вложить шпагу в ножны, но ножен не оказалось.

– Положи ее, – посоветовал Маноло, – и скажи наконец, что на вас с Карлосом нашло? Один пропал, другой в рясе шляется.

Если это рай, что здесь делать самоубийце? А в аду не место спасителям обители. Значит, это предсмертный бред, но шпагу он не положит.

– Я стал монахом, потому что не могу воевать, но это не повод бросать оружие. К сожалению, я умираю и потому не смогу сдержать свое обещание…

– Отговорки, – отмахнулся Доблехо, – причем глупые.

– Смерть – еще бо́льшая глупость, чем монашество, – сверкнул глазами Маноло, – шел бы ты, братец, назад и занялся делом.

– Да, сеньор де Реваль, – согласился Лихана, – умирать следует, лишь когда нет другого выхода, иначе это слабость.

– Если нет другого выхода, это не смерть. – Маноло знакомым жестом погладил пистолет. – У тебя есть другой выход?

– У меня – возможно, у других – нет.

– Решать за других очень опасно, – вздохнул дон Луис, – но, увы, иногда необходимо. Вы уверены, что предусмотрели всё?

– Тебе пора, – вмешался Доблехо, – мы заболтались, а возвращаться всегда труднее. Оставь шпагу, монах.

– Да, дон Хайме, – заторопился и Лихана, – поторопитесь, но не в ущерб осторожности.

– Хорошо, – коротко произнес Хайме, пытаясь повернуться, но клинок путался в ветвях, то ли норовя вырваться, то ли желая задержать хозяина. Несколько малиновых лепестков слетело к ногам спорящих, сверкнуло на стали солнце, вдали, там, где холмы переходят в равнину, проехало двое всадников на мулах. Ночью будет гроза. Тот, кто смотрит, это знал, он многое помнил и еще больше предвидел, но только не исход странной встречи.

– Крест равен мечу, – вздохнул пожилой сеньор, – он не может уйти… И он не может остаться.

– Пока не решит. – Охотник с пистолетом положил руку на плечо полуседого человека в монашеском балахоне. – Кто ты? Хайме де Реваль или уже нет?

– Монах уйдет, – добавил второй охотник, – воин останется.

– Я – это я, – откликнулся тот, кого спрашивали. Чтобы обойти кусты, ему пришлось поднять шпагу. Рука дрожала, но человек шел, переступая через мертвецов, становящихся камнями. Цвел шиповник, болела рука. Он натер ее, когда сбрасывал валуны, чтоб загородить дорогу. Зачем он это делал? Белесый небосклон прорезала черная тень. Коршуны… Они видели, как идут «белолобые», и видели бой. Карлос принял бой, потому что Хенилья опоздал… Нет, не опоздал, он нарочно промедлил, потому и убил де Гуальдо, хотел убить!

Хайме де Реваль бросился назад. На этот раз ноги сами его несли, а вьюны не цеплялись за шпагу.

– Хенилья тут?!

– Нет, он не приходил.

– Но он мертв, как… – как же им сказать, что они мертвы, лежат у той самой дороги, по которой не прошли хаммериане?

– Мы не мертвы, – усмехнулся Альфорка. – Зачем тебе Хенилья?

– Он не пришел, потому что не хотел. Де Гуальдо… Младший де Гуальдо довез письмо, но командор сделал вид, что ничего не было. Он попытался убить гонца, но не вышло. Спустя много лет Леон его нашел. Они дрались, Хенилья налетел на шпагу, но так и не ответил.

– Ответит, – чужой голос и вместе с тем знакомый. Высокая, закованная в сталь фигура выступает вперед. Забрало опущено, латная перчатка сжимает меч, на щите белое солнце и черная птица с алыми отметинами.

– Ответит, – эхом откликается девичий голос. – Найди и спроси. Мы ждем, мы должны знать!

– Спрошу, – обещает Хайме де Реваль друзьям, невидимой девушке, вьющемуся над головой коршуну, и знойное марево оборачивается рябью на воде, шуршат тростники, на серый камень присаживается глазастая стрекоза.

– Скажи Карлосу, – доносится издалека голос Маноло. – Пусть тоже знает…

– Скажу, – обещает Хайме. Он скажет, как бы глупо это ни выглядело. Если успеет. Если позволят… Поднимается ветер, озерные волны мерно бьют в берега и шумят, шумят, шумят…

Плеск воды неустанный и монотонный… Это не волны, это не могут быть волны, больше похоже на родник или на фонтан. Откуда в Альконье фонтан? Откуда в Альконье лилии, ветер и вода? А струи все журчат, негромко, но навязчиво… Если рядом ручей, почему так хочется пить?

– Потому что сухость во рту – следствие совершенной вами глупости, – недовольно объявил фонтан. – Лежите. Особенности вашей раны не позволяют слишком быстро подниматься.

– Зачем вы вернулись? – Хорошо, что можно не вставать, и плохо, что ничего не вышло. Добрыми намерениями выстлан путь в ад, и не только в свой собственный.

– Выпейте. – Вместо ответа Бенеро протянул знакомый стакан с незнакомой жидкостью. – Это тоже яд, но в вашем случае он ослабит действие атлинии. Если б Трацибула отравили не ею, а цикутой, вы бы приняли цикуту?

– Я бы принял то, в чем уверен. – Плеск фонтана и запах лилий усыпляли, но времени на сон не было. Времени не было ни на что – ночь безнадежно кончалась. – Вы здесь один?

– Разумеется, – холодно подтвердил врач. – Насколько я помню, христиане, вне зависимости от того, какой Церкви они принадлежат, почитают самоубийство грехом величайшим и непростимым?

– Как и суадиты, – попробовал усмехнуться инкверент. Бенеро нужно прогнать и сосредоточиться на деле, но если он замолчит, то упадет и уснет. – Если вы тут, то дайте что-нибудь, чтоб я не засыпал.

– Вы приняли все, что нужно, – осчастливил врач, – возбуждающие средства в неумеренных дозах вредны для сердца.

– Я должен прийти в себя, – потребовал Хайме, – а больше, чем мне навредили вы, мне не навредит даже Пленилунья.

– Сонливость скоро пройдет, – пообещал Бенеро. – Можете сесть, только прислонитесь к бассейну.

Хайме сел, голова казалась тяжелой и горячей, словно в нее налили кипящей смолы, сердце продолжало пляску, но мысли начинали потихоньку проясняться. Бенеро пристроился рядом у розового куста, он вряд ли соображал, что натворил. Будь Бенеро христианином, его можно было бы назвать блаженным.

Хайме запрокинул лицо к бледнеющим звездам. Если б не суадит, он бы их не увидел. Если б не суадит, волос, на котором висят слава Хенильи и жизнь Инес, был бы толще.

– Оборотень ушел, зато Колесница в зените. – Кому он это говорит, себе или врачу? – Вы сделали свое дело, а теперь уходите. Мне, в отличие от маркизы де Хенилья, родильная горячка не грозит.

– Несомненно, – не пожелал принять шутку суадит. – Но я хочу увериться, что вам не грозит цикута, мышьяк и иные заболевания подобного рода. Вчера вы взяли с меня клятву, теперь ваша очередь.

– Вчера вы предпочли отправиться на костер, лишь бы не делать того, о чем вас просили, – огрызнулся Хайме, – почему вы отказываете в этом праве другим?

– Потому что жизнь – величайшая из ценностей и величайший из долгов, – отрезал врач. – Нам не дано знать, для чего мы пришли и когда уйдем. Можно предпочесть смерть тому, что еще более неприемлемо, но не оборвать нить жизни, ведь на ней подвешены и другие судьбы.

– Вот именно, – поморщился Хайме. Времени для бегства в смерть или на чужбину почти не осталось, но де Реваль не собирался ни умирать, ни бежать. Есть замыслы, которые осуществляют или сразу, или никогда, у него не вышло. Что ж, примем это как данность и пойдем до конца.

– Я думал о настойке мака, – внезапно произнес Бенеро, – стоял у окна, ждал альгвазилов и думал о синем пузырьке с резной крышкой. Один раз я взял его в руки. Вчера я сожалел, что выплеснул свою смерть в золу, положившись на волю Его. Сегодня я в ужасе от того, что, убив себя, убил бы роженицу и ребенка. Не сочтите за хвастовство, сеньор, но врач-мундиалит был бы бессилен.

А ведь окажись Бенеро не столь упрям, ничего бы не случилось, кроме смерти родами позабывшей свой долг вдовы. Инес спокойно спала бы в своей постели, а он бы негодовал на опозорившую Орла Онсии мерзавку и бегал наперегонки с Арбусто… Хотел бы Хайме де Реваль вновь стать братом Хуаном и ничего не знать ни о Хенилье, ни о собственной сестре? Нет, не хотел бы.

– Вы забыли вашего покорного слугу, без вас я бы тоже отправился к праотцам.

– Я помог вам быстрей прийти в сознание, и только, – свел густые брови суадит. – Не знаю, почему вы не умерли: принятого вами яда хватило бы на троих.

– Предпочитаю действовать наверняка, – усмехнулся Хайме, заставляя себя подняться. Как ни странно, это удалось с первой попытки.

– Врачи и солдаты чаще всех сталкиваются с невозможным. – Суадит внимательно смотрел на собеседника. – Но что есть невозможное, если не высшая воля? Кто из нас вправе ее подменять, определяя, кому жить, а кому – нет? Мне известны случаи, которые я почитал безнадежными, но вопреки моей науке у больных наступало улучшение. Вы страдали припадками падучей после удара по голове?

– Да, – не вдаваясь в подробности, бросил Хайме.

– Вам сказали, что это навсегда, но через два или три года приступы прошли.

– Да, – и после этого он сунулся к Пленилунье, а оказался в Импарции с Коломбо на плече.

– Болезнь не вернется, вернее, она проявляется иначе. Я могу дать вам несколько советов…

Не понимает или не желает понимать, что советы врача ему вряд ли пригодятся?

– Вы лучший врач, чем я монах. – Пора кончать разговор, первый разговор за семнадцать лет, который хочется вести вечно. – Впрочем, я стал импарсиалом потому, что не мог быть солдатом. Мне сломали крылья, я пустил в ход клюв и лапы, но остался коршуном… Сеньор Бенеро, я прошу вас уйти и даю… даю вам слово чести не покушаться на собственную жизнь.

– Нам лучше уйти вместе. – А ты думал, тебе удастся избавиться от блаженного, собиравшегося на костер ради неведомого Диего? – Вы говорили о Миттельрайхе, это достаточно далеко от… от Супериоры.

После искушения смертью – искушение жизнью, и сумасшедший суадит в роли искусителя… Святому Антонию такое и в страшном сне не привиделось бы.

– Миттельрайх хорош для тех, у кого нет своей земли, Бенеро. Я не смогу служить чужим королям и не смогу просто жить. Ваше ремесло пригодится хоть в Витте, хоть в Аль-Дхибе, а я только и умею, что защищать Онсию. В меру сил и здоровья, к сожалению, так что идите к де… к дону Диего и не спорьте с ним. Он знает, что делать.

– Надеюсь, вы тоже знаете. – В голосе врача впервые послышалась неуверенность. – Я смогу передать вашей сестре, что вы ее простили? Не сейчас, позже, когда она уже не сможет вернуться?

Инес… Как же плохо он ее знал, как плохо знал самого себя. Думал, все погасло, а хватило одной искры, и вроде бы налаженная жизнь полыхнула сухой травой. Хайме усмехнулся и покачал головой.

– Почему люди, зная, что хорошо, делают плохо? Так спрашивал один древний мудрец, но почему мы, думая, что делаем хорошо, приносим зло? И как выходит, что, неся зло, мы творим добро? Конечно, скажите Инес все, что хотите. Она вас послушает. Прощайте.

– Как выходит, что, неся зло, мы творим добро? – повторил врач. – Но является ли такое зло злом? Врач не должен говорить о некоторых вещах. Как правило, не должен, но вам я скажу. Ваша воля сильней вашего тела. Не бойтесь того, чего боялся я. Если случится худшее, вы потеряете сознание раньше терпения, а если… ваши собеседники станут упорствовать, вы просто умрете. Быстро и достаточно безболезненно.

– А знаете, вы меня убедили. – Хайме сел на край бассейна и с наслаждением опустил руку в прохладную воду. – По крайней мере, теперь в моей болезни появился смысл. Вы уйдете или нет?

– Я уйду. – Врач поднялся и быстро пошел прочь по белым мраморным плитам, но на пороге все же обернулся. – Б’ацлаха, дон Хайме… До встречи.

Торрихос был суров, чтобы не сказать гневен, Пленилунья сочился сочувствием, как хорошее жаркое – подливой, а Фарагуандо, отрешившись от земного, предоставил поле битвы герцогу и кардиналу. Так бы решил всякий, кто не знал ни первого, ни второго, ни третьего. Хайме знал. Даже окажись у инкверента легендарный Андроктонов[21] щит, он не увидел бы больше. Драконы изготовились к схватке, более того, схватка эта уже началась. Инья, сама того не подозревая, стронула лавину, и одному Господу ведомо, кого та под собой похоронит.

– Отец мой, вы слишком суровы к своим людям, – с легкой укоризной произнес Пленилунья, – брат Хуан пережил страшную ночь, он нездоров и нуждается во враче и отдыхе. Давайте отбросим формальности, выслушаем его первым и отпустим.

– Дух не должен потакать плоти, – отрезал кардинал, осуждающе глядя на смиренного, как надеялся Хайме, монаха. – Брат Хуан, вступая в Святую Импарцию, принял обет и исполнит его.

– Это жестоко, – не согласился герцог. Он бы дорого дал за то, чтобы брат Хуан не услышал чужих показаний прежде, чем даст свои, но инкверент, если он не отстранен от дела, сообщает свои выводы после допроса свидетелей.

– Сын мой, – черные глаза Фарагуандо вперились в лицо Хайме, – ты нуждаешься во враче?

– Я способен исполнить свой долг. – Какая-нибудь из отрав Бенеро сейчас бы пришлась как нельзя кстати, но чего нет, того нет. – Отец мой, речь идет о моей родной сестре… О герцогине де Ригаско.

Духовник Хуаны не признает кровного родства и земных привязанностей, но лучше напомнить ему об Инес самому, чем ждать, когда улучит подходящий момент Пленилунья.

– Мы молимся за вдову Льва Альконьи, – сообщил Фарагуандо. «Святой Мартин» не лжет, как не лжет фидусьяр. Он и впрямь просил Господа за Инью – не за Марию. Маркиза для всемогущего павлианца уже блудница, Инес пока нет, и это хорошо, но где же Коломбо? На окне восседало два папских голубя: первый, с мохнатыми ногами, сопровождает Торрихоса, но откуда взялся второй и зачем? Изображает Коломбо? Может ли кардинал-инкверент заставить чужого фидусьяра подменить отсутствующего или папские голуби не подвластны никому?

– Брату Хуану нужно сесть. – Пленилунья не собирался прекращать заботу о ближних. – Он очень бледен, у него может случиться обморок.

– Садись, сын мой, – процедил сквозь зубы Торрихос, и Хайме с облегчением сел. Глава Протекты был недалек от истины, не хватало и вправду свалиться, подтвердив как свою болезнь, так и необходимость заменить больного здоровым. Говоря по правде, Торрихосу следовало отстранить брата герцогини де Ригаско от следствия если не вчера, то сегодня. Кардинал так бы и поступил, не столкнись в особняке Хенильи Святая Импарция и Протекта.

– Скольких свидетелей мы услышим? – хмуро осведомился Фарагуандо. Духовник Хуаны, по воле королевы замещавший ее в Супериоре, редко вникал в частные дела, хоть и не терпел вмешательств власти светской в процессы еретиков и чернокнижников. За единственным исключением – Фарагуандо ненавидел разврат едва ли не больше Коломбо, и надо же было «Святому Мартину» вернуться из Рэмы именно сегодня…

– Показания альгвазилов не противоречат друг другу, – обрадовал Пленилунья. – Отец мой, я полагал бы правильным заслушать четверых свидетелей, после чего обратиться за разъяснениями к брату Хуану.

– Приступайте во имя Господа, – разрешил Фарагуандо, глядя в окно. Может ли он отличить одного фидусьяра от другого? Если б не глупость с атлинией, Хайме успел бы переговорить с Торрихосом наедине.

Пленилунья глянул в список, который, без сомнения, помнил наизусть.

– Cержант Алькальдии Мигель Санчес.

Помощник Гомеса, которому де Гуальдо первому отбил пальцы. Этот не знает ничего непоправимого и слишком прост, чтобы угождать начальству.

– Святой отец! – При виде Фарагуандо у альгвазила разве что ноги не подкосились, хотя ему бояться как раз нечего. В отличие от брата Хуана и сонма нечестивцев, прелюбодеев и богохульников.

– Повтори свой рассказ, – прервал священный трепет глава Протекты, – говори коротко, если будет нужно, тебя переспросят.

– Слушаюсь, сеньор, – выпалил Санчес, не сводя глаз с живого святого, но лучше бы Хенильей и его женой занялись грешники. И Пленилунья, и Торрихос понимают, что значит для Онсии слава Хенильи, Фарагуандо этого не понять, он видит только грехи и, иногда, добродетель.

– Так что, осмелюсь доложить, – собрался с мыслями Санчес, – сержант Гомес привел нас в особняк, а там – пусто, хоть шаром кати, только и живых, что две сеньоры… В спальне хозяйки закрылись и не отпирали, пока святой отец не пришел.

– Кого он привел? – заботливо спросил Пленилунья.

– Двоих. Парнишку, вроде как хитано, и лекаря. Хитано святой отец велел караулить, видно, натворил паршивец что-то. Мы его заперли, а святой отец с лекарем к хозяйке поднялись. Им-то отворили.

– Брат Хуан и врач долго пробыли в спальне?

– Не шибко. Святой отец вышел и велел двоим идти с ним, а остальным караулить, мы с Алваресом и пошли.

– Куда?

– К Бычьему рынку, в дом один… Хороший, большой… Святой отец снял печати и вошел.

– Дом принадлежал суадиту Йоне бен-Авнеру, – пояснил глава Протекты, хотя его никто не спрашивал. – Бен-Авнер был заподозрен в ереси и отравительстве, взят под стражу и по настоянию Святой Импарции препровожден в монастырь Святого Федерико, хотя есть повод полагать его более отравителем, нежели еретиком.

Если Пленилунья рассчитывал, что Торрихос попадется в ловушку, то он ошибся. Кардинал и не думал опровергать слова герцога, привлекая тем самым внимание к персоне суадита. Фарагуандо тоже промолчал. Казалось, «святого Мартина» больше занимают папские голуби. Неужели он их слышит?!

– Ну, вернулись мы, – покорно продолжил Санчес, – втащили, значит, сундук…

– Какой сундук? – без сомнения, Торрихос снял вопрос с языка герцога.

– Что святой отец велел. Там снадобья всякие были… Тяжелый.

– А книги?

– Не было, – честно сказал альгвазил, – да и на кой они ночью, книги-то… Сеньора-то помирала. Святой отец ее исповедовать хотел, а лекарь заспорил. Дескать, лечить надо, а нам выйти велели.

– А вы?

– Вышли, чего уж там… Алварес с Лопесом сходили глянуть, как хитано. Он смирно сидел. Да, лекарю кипяток был нужен, так Лопес на кухне печь разжег.

– Сколько времени вы ждали?

– Всего ничего. С кухни еще ничего не принесли, а нас позвали. Святой отец велел Гомесу у алькова стать, остальным – у дверей, никого не впускать и не выпускать, а лекарю, если что, помочь. Ну, мы и остались, сержант Гомес в альков пошел, а мы у двери, только не заладилось у них там… Сеньора никак зелье пить не хотела, а уж орала, – Пленилунья кашлянул, и альгвазил осекся на полуслове, – то есть отказывалась она… И всё своего сеньора звала… Диего да Диего, прямо заходилась…

– Ты уверен, что она его именно звала, а не, допустим, опасалась или проклинала?

– Еще бы не уверен, если он возьми да и выскочи. Сержант Гомес велел ему назваться, а он… Он вроде как и не против был, только сперва сеньору свою снадобьем напоил. Мы подождали, иначе б не по-людски было, а он вдруг – в окно. Во двор, значит. Мы за ним, а святой отец, он на галерее был, велел его подождать, ну, мы подождали, только сеньор этот, Диего, все равно не сдался. Говоря по правде, побил он нас, как щенят. Гомесу алебарду сломал, мне и Алваресу пальцы отшиб. Никак мы его взять не могли, тогда святой отец велел дом караулить и подмогу привести.

– Брат Хуан предлагал означенному Диего сдаться? – На лице кардинала читалась с трудом скрываемая скука.

– А то как же… Разобъяснил, что тому ничего не будет, пусть только в Алькальдию придет да назовется, только куда там…

– Почему? – подбросил дров Пленилунья.

– Из-за сеньоры своей. – Альгвазил казался удивленным. – Известное дело… Да и благородный он, с чего ему слушаться? Поносно им шпагу отдавать.

– Оставим пока дона Диего, – мягко сказал Торрихос. – Скажи, сын мой, что случилось потом?

– Ну, Гомес, сержант наш, велел двоим дом караулить, а нам с Алваресом с ним идти, потому как толку от нас никакого. С пальцами-то с отбитыми. Мы только дверь открыли, а там – сеньор Арбусто дель Бехо и с ним одиннадцать человек.

– Одиннадцать? – удивился Торрихос. – Не девять?

– Одиннадцать, – в голосе Санчеса послышалась обида, – я считал, и Гомес тоже. Двое у дверей сразу стали, а сеньор Арбусто велел докладывать, Гомес и доложил. Тогда сеньор капитан сказал, что снимает нас с дежурства и мы можем идти…

– И еще он дал вам денег, – подсказал Торрихос, – и послал вас в таверну.

– Да, отец мой, – уныло согласился сержант, – только он не просто дал, велел выпить за здоровье ее величества и брата Хуана, а один из его людей обещал хорошую таверну нам показать. Ну и показал.

– Вы там до утра оставались?

– Мы – да, а сержант, тот кружку выпил да назад… Этот дон Диего так нас заморочил, что Гомес забыл приказ у капитана взять. Ну, что снял он нас…

– Гомес возвращался? – чуть ли не через силу спросил Торрихос.

– Нет, – Санчес явно не знал, что бедняга-сержант никогда не вернется, – он сказал, что потом домой пойдет… Он не любитель, ну… По тавернам сидеть.

– Ваше высокопреосвященство, вы больше ничего не хотите спросить? – Глава Протекты обращался к Торрихосу, но ответил Фарагуандо.

– Сын мой, – взор «святого Мартина», казалось, прожег беднягу-альгвазила насквозь, – каким недугом страдала маркиза де Хенилья?

– Ваше… Отец мой, – сержант смотрел на духовника Хуаны как на самого Папу, – она… эта.. не болела.. Она… ну… рожать собралась.

– Что говорила герцогиня де Ригаско?

– Да ничего, – захлопал глазами Санчес, – молчала сперва, похоже, на сеньору злилась, что та такое учудила, а потом стала лекарю помогать… Святой отец за служанкой послал, только той еще добраться надо было.

– Ты помнишь, что говорила герцогиня де Ригаско? – прогремел Фарагуандо, словно перед ним был не честный сержант, а сам князь ереси.

– Да мало она говорила, – пробормотал съежившийся альгвазил, – все больше по делу с лекарем. Ох и злилась же она на другую сеньору, хоть и держалась… Только все одно, не выдержала, назвала ее, хозяйку то есть… Плохо назвала, правда, застыдилась потом, молиться стала.

– Впасть в гнев – грех, – веско объявил Фарагуандо, – но грех этот будет отпущен, ибо грехи маркизы де Хенилья вопиют. Господь наш простил блудницу и укорил людей с каменьями. Инес де Ригаско вспомнила об этом и устыдилась гнева своего, облегчив душу молитвой…

– Дон Хайме, как и собирался, готовится к разговору в Святой Импарции. – Бенеро неторопливо сбросил плащ и уселся на массивный табурет черного дерева, как нельзя более ему подходящий. – Он просил о нем не беспокоиться и положиться на здравый смысл дона Диего.

– Спасибо, – поблагодарила Инес, надеясь, что ей удалось сделать это вежливо и равнодушно, но не испытывая в этом никакой уверенности. Легче скрыть в тяжелых платьях восьмимесячную беременность, чем упрятать в вежливость обиду на весь свет. Теперь герцогиня и сама не понимала, с чего вообразила, что с Хайме что-то произошло. С такими, как брат, случается только то, что они считают нужным. Будь они трижды родичи, Хайме бы их не отпустил, не трясись он над честью Гонсало. Сеньор импарсиал мог отправить единственную сестру в Сан-Федерико, но не выставить рогоносцем позарившегося на девчонку старого пня. Еще бы, ведь пень – Орел Онсии, его нельзя ощипывать, да еще у всех на глазах!

Инес со злостью поправила мантилью, позабыв, что та еле дышит. Разумеется, ветхая тряпка не выдержала, герцогиня досадливо отбросила внушительных размеров лоскут и поняла, что суадит все еще здесь и, мало того, смотрит прямо на нее.

– Куда вы нас привели? – Возвращаться к разговору о Хайме, к которому Бенеро относился слишком уж трепетно, Инес не желала.

– Это дом одного врача, – Бенеро слегка улыбнулся, – он добрый мундиалит и верный подданный ее величества.

– Мне он не нравится, – сказала чистую правду Инес, вспомнив красные пухлые губы и сладкий, как дыня, голос, – не хотела бы я, чтоб он меня лечил.

– Вы здоровы, сеньора, вам не нужны услуги врача, тем более того, который вам неприятен. – Ей кажется или глаза Бенеро смеются? – Что до предмета вашего неодобрения, то мы к нему обратились по совету вашего брата.

Ну еще бы! Объявить о нежелании знать, где они, и втихаря отправить к своему доносчику, в этом весь Хайме!

– Где дон Диего? – Бенеро может думать что угодно, но в разговор о Хайме он ее не втянет. – Он когда-нибудь появится?

– О нем спрашивала сеньора Мария? – ответил вопросом на вопрос врач. – Ей лучше дать успокаивающее.

– О нем спрашиваю я! – огрызнулась Инья и тут же поняла, как это глупо. – Мария спит, а Гьомар, похоже, решила зажариться сама и зажарить ребенка.

– Так нужно, – безмятежно объяснил Бенеро, – девочка родилась раньше срока, ей нужно тепло, а матери – сон. И вам тоже. Не волнуйтесь, если дон Хайме не ошибся, дон Диего скоро появится.

– Но вы хоть знаете, куда он пошел?

– Он неподалеку. Сеньора, я вынужден взять свои слова назад. Возможно, вы предпочли бы другого врача, но я вам предписываю настой валерианы и отдых.

– Спать в этом доме я не стану, – отрезала Инес и тут же пожалела о сказанном, потому что глаза и в самом деле слипались, а бояться было нечего. Хайме вел себя омерзительно, но он не хочет, чтоб их нашли, значит, их не найдут.

– Любое вещество может быть как ядом, так и лекарством, – задумчиво произнес Бенеро, – то же может быть отнесено и к чувствам. Упорство весьма полезно, если его применять вовремя и со смыслом. Вы очень похожи на своего брата, сеньора.

– Глупости! – Чуть поколебавшись, Инес содрала остатки мантильи. Бенеро ее простоволосой уже видел, а хозяин слишком мерзок, чтобы обращать на него внимание. – Я похожа на бабку по матери, а Хайме – вылитый отец.

– Я не имел в виду схожесть внешних черт, – рассеянно откликнулся врач. – Ваши сердца отлиты из одного металла, и металл этот назывался бы золотом, не будь он столь тверд.

– Вы еще и поэт? – хмыкнула герцогиня, не зная, как выбраться из дурацкого разговора.

– Я – суадит, сеньора, – напомнил Бенеро, – а это часто одно и то же. Постойте, кажется, сюда идут… Вы спрашивали о доне Диего, он вернулся.

– Вижу! – буркнула Инес. Кутаться в мантилью было поздно. Диего уже был в комнате, причем не один. Любовник Марии крепко держал за локоть гостеприимного хозяина, и тому это явно не нравилось.

– Вы уже вернулись, Бенеро? Очень кстати. – Диего швырнул хозяина на пол, где тот и остался. – Сеньора, вам лучше выйти. Ангелам не следует дышать одним воздухом с Иудой.

Обладатель дынного голоса их предал. Хайме ошибся, она – нет. Осознание собственной правоты грело душу, хотя ошибка могла дорого обойтись.

– Этот добрый мундиалит вас выдал? – Инес была совершенно спокойна. – Я так и думала.

– Только в помыслах и намерениях, сеньора. – Дон Диего сорвал перчатки и бросил в камин. – Ничего не имею против прокаженных, но это… Соберись с мыслями, мразь! Сейчас сеньора выйдет, и поговорим.

– Я не уйду, – объявила Инес и в подтверждение собственных слов уселась поглубже в кресло, – то, что сделал этот человек, касается и меня.

– Дон Карлос вами бы гордился, – заверил Диего и повернулся к так и сидевшему на полу хозяину. – У тебя был выбор, Камоса. Ты мог принять трех женщин и ребенка, а мог прогнать. Ты принял, больше у тебя выбора нет. Дамы и врач останутся у тебя, пока сеньора не оправится, а потом ты нас вывезешь туда, куда мы скажем.

– Как будет угодно сеньорам, – на круглое лицо медленно возвращался румянец, – как будет угодно… Мой дом в вашем распоряжении, но вы пришли так неожиданно… Я даже не знаю, сколько у меня гостей. По просьбе сеньора Бенеро я принял… Не знаю, с кем имею честь…

– Чести ты как раз не имеешь! – перебил Диего. – Меня можешь называть сеньор де Муэна. Я не собирался ночевать в этом доме, но, заметив, как ты выбираешься черным ходом и сворачиваешь в сторону Протекты, изменил свое решение.

– Сеньор ошибается, – голос Камосы по-прежнему был дынным, только дыня изрядно прокисла, – я шел к ранней мессе… молить Господа о здоровье роженицы… Я не хотел никого беспокоить…

– Кроме капитана Арбусто дель Бехо? – усмехнулся «де Муэна». – Не исключено, что ты с ним встретишься, и очень скоро… Сеньора, мне кажется, этот человек – богохульник. Назвать Протекту храмом… Это отвратительно.

Инес обвинить не в чем. Слава Господу, слуг Мария отпустила, проводив Инес до кареты, и откуда только силы взялись? Воистину, страх и бесстрашие творят чудеса. Назад Инья вернулась потайным ходом, ее никто не заметил. И Диего никто не видел, пока тот не выскочил из своей норы. Дело не в нем, а в глупости Марии, вбившей в голову, что ее тайны никто не знает. Камеристки же давным-давно обо всем догадались, и две из них, не сговариваясь, осчастливили великой тайной капитана Арбусто.

Узнав, что маркиза спровадила слуг, покойник, пришпоренный неудачей с поджигателем, закусил удила; но кого он ловил, прелюбодеев или убийцу? Как Диего пришло в голову похитить герцогиню де Ригаско и потребовать никому неведомого суадита? Кто втаскивал покойного Гомеса в дом? Святой дух в сапогах брата Хуана или он сам? Как означенный брат подпустил к вдове Хенильи, пусть и согрешившей, врача-суадита с его зельями? Куда брат Хуан дел свою рясу? Почему послал за камеристкой герцогини де Ригаско, а не за врачом-мундиалитом?

Голова болела не переставая, но Хайме заставил себя слушать свидетеля за свидетелем. Слушать и думать, представляя себя то волком, то гончей, то охотником, задавая себе вопросы и выискивая ответы.

О чем ты говорил с преступником между уходом альгвазилов и появлением Арбусто? Зачем вообще остался с ним наедине? Как выжил в заваленном трупами доме? Почему не позвал на помощь? Куда исчез суадитский врач, чьи следы у фонтана перекрывают следы дерущихся? Кто привел в порядок спальню?

Да, сеньор инкверент, нелегко тебе придется, когда капитан Протекты Рикардо Гальо и сержант Алькальдии Горрион закончат расписывать следы и трупы. Торрихосу можно было рассказать чуть ли не всю правду, Пленилунья и тот мог внять доводам о славе Онсии, но не Фарагуандо.

Для «святого Мартина» мирская слава – тлен и суета, а прелюбодеяние – грех непростимый, хуже коего лишь отступничество. И еще Коломбо… Видел голубь немного, но про сговор с суадитом донесет. И неважно, что не было никакого сговора, то есть ТОГДА не было. Если Фарагуандо слышит фидусьяров, ему хватит и намека…

– Капитан Гальо, вы опознали неизвестных, обнаруженных в особняке маркиза де Хенилья убитыми? За исключением капитана Арбусто дель Бехо и сержанта Алькальдии Гомеса, разумеется, – спокойно осведомился Торрихос.

– Нет, отец мой, – то ли соврал, то ли сказал истинную правду капитан Протекты, – я этих людей никогда не видел.

– Сержант Санчес показал, что капитан Арбусто дель Бехо явился в сопровождении одиннадцати человек, – напомнил кардинал, – кто это мог быть?

– Не знаю, отец мой. – Умный Гальо и не думал объясняться за убиенного товарища. Это сделал Пленилунья.

– Капитан Арбусто дель Бехо покрыл себя славой в войне с хаммерианским Лоассом, – со значением произнес герцог, – у него, как и у всех воевавших, сохранилось немало друзей, готовых прийти ему на помощь в трудную минуту. Однако мы не можем утверждать, что люди, пришедшие с Арбусто дель Бехо, и люди, найденные убитыми в доме, одни и те же лица. Альгвазилы видели спутников Арбусто дель Бехо мельком в темноте и не смогли опознать никого за исключением капитана. Единственный, кто, возможно, развеет сомнения, это брат Хуан. Он находился в доме, когда туда вошел Арбусто дель Бехо, и у него была возможность и время внимательно осмотреть трупы.

Прозрачный поток весело несся по разноцветным камням к обрыву, над которым изгибалась вечная радуга. В детстве Леон видел, как по утрам сквозь нее пролетают птицы, потом узнал, что пробежать под семицветной дугой невозможно, как невозможно дважды войти в одну и ту же воду. Последнее, впрочем, не казалось таким уж очевидным, по крайней мере в Альконье. Утром сравнялось семнадцать лет с того дня, как младший внук тогдашнего хозяина Гуальдо оставил за спиной поющую воду и вместе с отцом и дядей свернул на Тутор-де-ла-Серроха. Отец собирался провести в пыльном городке пару дней, а встретил свою судьбу. Они все ее встретили… На рассвете третьего дня Леон-Диего узнал, что стал главой рода, а ночью его попытались убить.

Дон Диего де Муэна спустился к самой воде и легко вспрыгнул на отшлифованный веками и потоком валун; перескочил на следующий, похожий на спящую корову, а оттуда было рукой подать до сдвоенного островка, заросшего барбарисом, конскими ирисами и похожей на женские волосы травой. В детстве Леон часто приходил сюда за лягушками и рогатыми жуками, а чего он ищет сейчас? Странно было бы ждать, что на островке что-то изменится, если в замке все осталось по-прежнему. Не считая заколоченных дверей в комнаты тех, кто не вернулся.

Его дверь тоже была заколочена, а внутри на брошенном поверх покрывала плаще чутко спало прошлое. Стоило войти, и оно очнулось. Глупо было думать, что Альконья отпустит де Гуальдо, тем более последнего…

Диего провел рукой по лицу и присел на прячущийся в по-весеннему зеленой траве пегий валун. Точно так же он сидел здесь мальчишкой, грезя о далеких странах и городах. Теперь он их знал: утонувший в сиреневых садах Витте, вечная и великая Рэма с ее храмами, роскошная, знаменитая зеркалами и убийцами Рисанья, белый Аль-Каукат, настороженный, но все равно прекрасный Люстьеж… Неужели они в самом деле существовали и он бродил по их улицам, заходил в таверны, хватался за шпагу, целовал женщин? Казалось, это будет длиться вечно, но блудные сыновья должны возвращаться. На этом держится мир, и он вернулся, потому что перестал принадлежать себе.

Дон Диего при желании мог обернуться хоть ромульянским наемником, хоть хитано или тореро, и его бы не узнали все доносчики Протекты, но Марии нужны безопасность и покой, а что может быть надежней Альконьи? В замок чужому не войти, другое дело, что похождениям дона Диего конец – второй раз из фамильной клетки не вырваться.

В кустах завозилась какая-то зверушка, покачнулись усыпанные длинными ягодками ветви. Изящные темно-красные грозди походили на синаитские серьги… «Судьба человека висит на его шее», – говорят в Аль-Каукате и добавляют, что все проходит, а хитано зовут жизнь – дорогой, а смерть – всего лишь поворотом в ночи, за которым начнется новый путь.

Разве оценишь покой, не повидав бури, но не каждый уцелевший согласится стать деревом или цепным псом. В Гадаре Леон слышал о рехнувшихся моряках с разбитого корабля. Бедняг выбросило на остров, похожий на земной рай. Там было все, кроме свободы вернуться. Альконья тоже остров. Не для всех – суадит и герцогиня вольны уйти, и они уйдут. В замке останется хозяин с семьей, слуги и осень. Счастливый конец или конец счастья?

Жаль, нинья боится песен хитано, предпочитая серенады и романсы. Они могут сказать о любви, наверное, могут… О любви понятной и светлой, как утро, как сама Мариита. Теперь она счастлива, только хочет окрестить дочь и пойти с любимым к алтарю, но в Альконье нет ни храма, ни священников…

А ведь ему снилась Альконья все эти семнадцать лет, нечасто, но снилась, и всегда пыльная, выжженная, страшная. Брошенный дом был честен – он не манил, не обещал, не умолял, а пугал. Почему Леону снились раскаленные холмы и безжалостное белое солнце, не потому ли, что наяву он был счастлив, хоть и не думал об этом?

Хайме де Реваль должен был воевать, а Леон де Гуальдо – торчать в горах Альконьи, но Хенилья решил убить гонца, и все изменилось. Неслучившаяся смерть разорвала цепь, так, по крайней мере, казалось. Леон-Диего умер в захолустной гостинице, просто прикончил его не безымянный конюх, а Мигелито. «Ты не можешь вернуться, – сказал вожак, – и ты не можешь остаться. Это не твоя смерть, отдай ее хозяину. Отдай ее командору. Когда сможешь…»

Теперь зашуршало в траве. Диего пригляделся и увидел лягушонка, изумрудного, как молодая листва. Крохотное создание ловко пробиралось между отцветших ирисов к укромной заводи, в глубине которой страусовыми перьями колыхались водоросли. В Рисанье он носил шляпу с такими перьями и назывался сеньором Маэтти, потом это не то чтобы надоело, просто заезжий бездельник, бросая кости, со смешком рассказал: знаменитый Хенилья собрался на старости лет жениться. Кто же знал, что девочка с аквамариновыми глазами затянет в омут и командора, и его будущего убийцу?

Какую бы пьесу о мести и роке сочинил плешивый хозяин театра в Витте, узнай он их историю, но мести не было, просто Альконья взяла свое, как брала всегда. Что ж, дон Диего, живи и будь счастлив в старом замке у водопада. Счастлива же, в конце концов, эта лягушка, пляшущие над заводью стрекозы и Мариита…

Ты мечтал, чтобы нинья принадлежала лишь тебе, хотел защитить ее от всех бед, подхватить на руки, унести за край света, туда, где будете только вы? Мечта исполнилась, вы вместе. Одни. Навсегда.

– Вот он, Гуальдо, сеньор. Замок то есть… Нашелся! – сообщил обалдевший от собственного успеха туторский проводник. Хайме кивнул, разглядывая оседлавшую двуглавую гору крепость, чем-то напоминавшую замок петрианцев на Сциллосе. Та же мощь и вместе с тем легкость, то же единение с окрестными горами, словно эти стены и башни не возведены смертными, а созданы тем, кто творил землю и небо, жизнь и смерть…

– Мост опущен, – пробормотал проводник, опасливо глядя вверх, – в замке они, значит… Хозяева которые.

– Едем! – велел главный импарсиал Муэны, с трудом отрывая взгляд от странной крепости. Караковый Нуэс охотно зашагал вперед. Он предвидел отдых и ничуть не боялся, да и что дурного могло таиться в затерявшемся в горах замке? Это в столицах жди подлости от собственной тени, а чем дальше от корон и крестов, тем легче дышится.

– Вы только, сеньор, если что, скажите, что я говорил, – заныл туторец. Корысть все же великая вещь, она способна победить страх так же, как и любовь, но, урвав вожделенный кусок, становится осторожней оленя.

– Мне нужно в замок, – отрезал Хайме, вспоминая странные взгляды и намеки на то, что замка де Гуальдо на самом деле, может, и нет. А если и есть, то он пустует лет сто… То есть не сто, конечно, но как последнего сеньора с сыновьями «белолобые» убили, так и не живут там, а слуги бывшие врут, что из замка они. Не хотят налоги за себя платить, вот и твердят про сеньоров, а откуда им взяться, сеньорам-то, если семеро в холмах полегло, а восьмой как сквозь землю провалился… Ну, не сам, конечно, провалился, помог кто-то, а кто, откуда нам знать, мы люди маленькие, да и давно это было. А про хозяек лучше не спрашивайте, потому как не видел их никто и никогда. Сеньоры, те раньше в город наезжали, было дело, да только без женщин… Кто знает, на ком эти де Гуальдо женились… Да не и женились они вовсе! Жили во грехе с мужи́чками да хитанами, им-то что, к ним ходу нет, будь ты хоть монах, хоть король. Что хотят, то и воротят, то бишь воротили, потому как, сеньор, нет их больше, сгинули, а замок искать – только время зря тратить и душу губить.

Пытались тут такие, из Сургоса. Раз пять, не меньше – бывший командор присылал. Неделями по горам блуждали, ни с чем возвращались. Да не неделями, месяцами, а потом кто-то или ногу сломает, или голову разобьет, а может, и вовсе утонет или сгинет, ровно и не бывало… Альконья, она такая, лучше с торной дороги не сворачивать, а всего умней вовсе туда не соваться!

Тропа заканчивалась, переходя в казавшийся надежным мост, в свою очередь упиравшийся в распахнутые настежь ворота. Похоже, в Гуальдо никого не боялись. Нуэс мотнул головой и попытался перейти на рысь. Хайме оглянулся на туторца, тот угрюмо сдерживал порывавшуюся бежать к замку лошадку.

– Что такое? – нахмурился Хайме. – Ты едешь или нет?

– Нет, сеньор. Не было такого уговору, чтобы внутрь на ночь глядя соваться.

– Твое дело. – Если замок пуст, он как-нибудь переночует, а если Диего укрылся в родовом гнезде, лишний свидетель им ни к чему. – Деньги ты получил, мы в расчете.

– Оно так, – подтвердил проводник, – только непростое это место, может, и не дурное, только мало ли… Голова у всех одна, а душа тем более. Поглядели да повернули, пока светло. Реку перейдем да заночуем у новых крестов, все безопасней…

– Моей душе ничего не грозит, – усмехнулся Хайме, – а ты поезжай. Я за себя как-нибудь отвечу.

– Как сеньору угодно. Мое дело сторона.

Туторец хлестанул явно недовольную таким оборотом кобылку и исчез в сумерках. Знал бы он, что седой сеньор со шрамом, которого он за два реала подрядился довести до Гуальдо, не кто иной, как глава Муэнского трибунала, удравший из Сургоса как раз в день Пречистой Девы Муэнской! Означенный глава усмехнулся и поправил седельную сумку, в которой засел соизволивший скрыть свое присутствие Коломбо.

Хайме так и не понял, что накатило на фидусьяра и где его носило в ночь убийства Арбусто. Папский голубь вел себя на удивление смирно, а в ответ на все расспросы нес тоскливую чушь про падший мир и зло, в котором кто-то погряз. Хайме не вытерпел и отступился, а на подъезде к Муэне Коломбо забрался импарсиалу за пазуху. Вечером, с отвращением обозрев изгаженную рясу, святой отец признал, что мир таки погряз, и потребовал холщовую сумку, в которую Коломбо и забился. Голубь выбирался наружу только на церемониях, и то под угрозой вытряхивания. Когда первое удивление миновало, Хайме от всей души возблагодарил неведомое зло и замыслил бегство, благо слова Бенеро подтвердились. Припадки не вернулись, ни когда Хайме рискнул сесть на коня, ни когда, ссылаясь на спешку, преодолел весь путь от Доньидо до Сургоса верхом. Отвыкшее от седла тело побунтовало и подчинилось, и в жизнь импарсиала вернулись цокот подков и ветер в лицо. И еще к нему вернулась радость, тем более неуместная, что ничего хорошего в Онсии не происходило.

– Хайме! – Де Гуальдо выскочил навстречу гостю раньше слуг. – Здесь?! Браво!

– Прости, не предупредил. – Де Реваль прижал палец к губам, и Леон быстро кивнул. – Куда поставить лошадь?

– Куда хочешь, – засмеялся хозяин, – места хватит. Фарабундо!

– Тут я! – Белоголовый великан уже возвышался в проеме ворот. Он мало изменился, до странности мало.

– Смотри, кто приехал! Узнаешь?

– Сеньор де Реваль, – с ходу решил слуга, – больше некому.

– Возьми жеребца, – велел Диего. – Как его зовут?

– Нуэс. – Хайме поколебался и протянул Фарабундо мешок. – Отнеси в мою комнату, только не развязывай. Там… птица. Я так тебя и не поблагодарил…

– Не за что, сеньор. – Гигант улыбнулся не как слуга, как друг. – Кто-то ведь должен был уцелеть, как же иначе? Давайте мешок. Не бойтесь, не улетит.

Диего с ужасно озабоченным видом увел Бенеро к Мариите, которая внезапно почувствовала странную слабость и головокружение. Как бы не так! Если Мария что и чувствовала, так это боязнь показаться на глаза мужчине, который видел ее без корсета. Застигнутая появлением брата у подруги Инес знала это твердо, но ничего более умного Диего сочинить не успел. Бенеро с безмятежным видом, за который хотелось придушить, выслушал сбивчивое описание коварного недуга и неторопливо вышел вслед за озабоченным любовником. Брат и сестра остались вдвоем.

– Где твой голубь? – холодно спросила Инес. – Ты оставил Святую Импарцию?

– Напротив, – пожал плечами Хайме, – я назначен главой Священного Трибунала Муэны, а Коломбо в моей комнате. Он устал.

– Священный Трибунал? – с вежливым любопытством переспросила Инья. – Никогда не слышала. Что это такое?

– Священный Трибунал Онсии во главе с Верховным Импарсиалом создан его святейшеством по представлению онсийской короны, – охотно объяснил брат. – Но, будучи учрежден Папой, во всех своих действиях подотчетен лишь ее величеству. Иными словами, никому.

– И Фарагуандо на это согласился? – Господи, как же далеки все эти трибуналы от старого замка у реки, далеки, никому не нужны и не страшны.

– Разумеется, согласился, – пожал плечами Хайме, – ведь он и есть Верховный Импарсиал и в таковом качестве назначает провинциальных судей из числа импарсиалов. Мне досталась Муэна со всеми ее «белолобыми», теперь я засяду в Сургосе, выслеживая истинных хаммериан и не давая гонять мнимых. Кстати, да будет тебе известно, за тебя молится вся Онсия со «святым Мартином» во главе. И она же ловит развратницу Марию с любовником и отравителем.

– Когда я смогу вернуться? – не сочла нужным вдаваться в подробности Инес. Она никогда не любила слушать о неприятном, Хайме, впрочем, тоже.

– Не раньше чем дона Диего с маркизой или хотя бы Бенеро увидят в Миттельрайхе или Аббенине. Камоса знает, что ты не заложница?

– Нет, – с непонятным удовлетворением произнесла сестра, – видел бы ты, как он трясся, когда Диего его схватил, зато потом… Он мечтает вернуть меня королеве и получить дворянство.

– Разумеется, – усмехнулся Хайме, – ведь деньги у него уже есть. Донос на Бенеро не первый его подвиг во славу веры.

– А что этот Камоса узнал про сеньора Бенеро? – Инес равнодушно поправила позабывшие о мантилье волосы. – Они ведь едва кланялись.

– Ты можешь спросить у него самого, – сощурился братец, – я ознакомил сеньора Бенеро со всеми обвинениями.

– Не хочу быть любопытной, – отрезала Инес.

– Разве? – удивился Хайме. – Не подумал бы. Бенеро был виновен в одном – у него водились деньги. Деньги, книги и знатные пациенты, на которых точили зубы как доносчики, так и Пленилунья. Не сам, разумеется, но Государственный Совет желал наследовать еретикам и чернокнижникам, а Импарция мешала. Впрочем, Бенеро я бы Пленилунье отдал, сей достойный суадит слишком упрям, чтобы прислушаться к моим советам, а ломать из-за него шею я не собирался.

– Ты ее собрался ломать из-за Хенильи. – Как непривычно видеть брата без петрианского балахона и голубя, но это ничего не значит. Импарсиал остается импарсиалом даже во сне. – Из-за мерзавца, пославшего всех вас на смерть!

– А, так ты уже знаешь? Я был лучшего мнения, скажем так, о доне Диего.

– Он должен был сказать! Мария так мучилась, что все вышло из-за нее. Мы с Диего едва ее убедили, что она не виновата. Хенилью убила его собственная подлость, жаль, не только его! Девочка выходила замуж за Орла Онсии, а не за стервятника…

– Любопытная точка зрения. – Взгляд Хайме стал еще пристальней. – Готов поклясться, что первый тезис принадлежит Бенеро, а второй – тебе.

– Да, – вздернула подбородок Инья, – ты можешь сколько угодно носиться с честью Онсии, Гонсало от этого лучше не станет. В конце концов, Карлос погиб из-за этой мрази!

– Теперь ты вспомнила Карлоса… Мило.

– Что?

– Нет, ничего, продолжай. Ты говорила о доне Гонсало, о подвигах нашего Диего и твоих заодно. Надо отдать тебе должное, со времен Хасинты ни одна дама не поднимала такой бури.

Хасинта… Невеста Педро Хитроумного, сбежавшая из-под венца и последовавшая за изгнанным Адалидом. Кто же думал, что осужденный вернется королем? Уж во всяком случае не влюбленная в чужого мужа красотка! Хасинта вообще не думала, как и Мария, и она сама. Родичи Хасинты поплатились за ее любовь головой, а за любовь Марии могли заплатить сын и Хайме…

– Мы не о том говорим. – Как бы они ни ссорились, Хайме – ее единственный брат. Карлос будет воевать, Мария с Диего останутся в своем замке, Бенеро уедет в Миттельрайх. Все кончится, и она останется одна. – Сеньор Бенеро считает, что я тебя предала. Нужно было сказать тебе правду с самого начала, но я не могла. Ты бы защищал память Хенильи, а если нет, стал бы преступником… Лучше было тебя обмануть. Какой с обманутого спрос, если во всем виновата я.

– Нет, – затряс головой Хайме, – Бенеро все-таки чернокнижник! Не спорю, вернуть с того света и наставить на путь истинный может и ангел, но заставить тебя извиняться… Инья, послушай, я на тебя и впрямь был зол, я и теперь зол, но буду честен – скажи ты мне правду, Марию уже ничто бы не спасло. Дело не во мне – импарсиалы не имеют тайн от Импарции. Не могут иметь. Прости, я и так сказал тебе слишком много.

– Много?! – Инья аж задохнулась от возмущения. – Да ты мне ничего не сказал!

– Хочешь знать больше? – неожиданно мягко произнес Хайме. – Поверь мне, не стоит.

Ответить Инес не успела. Через порог шагнул худой дворянин с седой бородкой.

– Сеньора, примите мои извинения. – Незнакомец поклонился со старомодной учтивостью. У него было приятное усталое лицо и очень спокойные глаза. – Дон Хайме, я вынужден напомнить вам о ваших же словах. Вас ждут.

Нельзя сказать, что Хайме вовсе не испугался, но не спрашивать же Лихану при Инье, не мертв ли он. Хватит с сестры… странного.

– К вашим услугам, дон Луис. Простите, не ожидал вас здесь встретить.

– Это вы простите нашу настойчивость. – Лихана, покойный ли, живой ли, не утратил ни вежливости, ни спокойствия. – Новости, которые вы сообщили в прошлый раз, нельзя оставить без последствий.

Прошлый раз? Что он имеет в виду – бой у дороги или так и не перешедший в смерть бред?

– Прости, Инес, я должен идти.

– Мы не договорили. Сеньор…

– Дон Луис, – в ответ на вопросительный взгляд подсказал Хайме, и гость вновь церемонно поклонился. Он помнил свое имя, у него была тень, он не шарахался от монахов, и импарсиал почти поверил, что муэнец жив. Увы, за семнадцать лет нельзя не измениться, а дон Луис не только не постарел, но даже не сменил платья. Если он семнадцать лет назад был человеком, то он умер, а если не был?

– Сеньора, мне, право, жаль. – Седоватая бородка виновато качнулась. – Но я не знаю, когда мы покончим с делами.

– Если ты задержишься, я проведаю Марию и лягу спать, – объявила Инес. Сестре и в голову не приходило, что она говорит с покойным, на надгробии которого уже семнадцать лет как греются желтоголовицы. Знает ли про Лихану Диего или странности родового гнезда для него остаются тайной? Беглецы здесь вторую неделю, и ничего с ними не случилось. Нуэс на въезде не упрямился, Коломбо тоже молчал, а ведь как вопил у дома Хенильи…

– Нужно спешить, – озабоченно объявил дон Луис. Точно так же он хмурился, считая на переправе «белолобых».

– Значит, поспешим. – Хайме поцеловал Инес в щеку, и сестра удивленно распахнула глаза – не ожидала от него подобной выходки. Да уж, отучил он родственников за эти годы от нежностей. Возможно, зря. Выходя, Хайме чувствовал спиной встревоженный взгляд, но оборачиваться было поздно во всех смыслах.

Пожилой муэнец молча шагал рядом, косые вечерние лучи падали из древних стрельчатых окон, и рядом с импарсиалом и мертвецом равнодушно брели их тени. У лестницы мертвец остановился.

– Сеньор де Реваль, – произнес он извиняющимся тоном, – боюсь, я должен просить вас снять крест.

– Значит, вы все же мертвы? – с непонятным облегчением уточнил Хайме.

– Нет, – не согласился с очевидным дон Луис, – но сейчас важно не это. Обычный путь верхом слишком долог.

– Неужели вы предложите мне метлу или черного козла? – Неисповедим путь мысли человеческой. Появление покойного сеньора Хайме воспринял почти спокойно, но сама мысль о том, что колдовские полеты, о которых твердят охотники за ведьмами, – правда, была импарсиалу отвратительна.

– Что вы! – Лихана досадливо поморщился. – Все гораздо проще и естественней. Позвольте вас позвать, и вы все поймете.

– Действительно, очень просто. – Ночуя в странном замке, не удивляйся ничему и тем паче не выказывай удивления. – Где я должен оставить крест?

– Все равно, – пожал плечами дон Луис. – Хотите зайти к себе?

– Не имеет смысла. – Как бы ни присмирел Коломбо, показаться ему без креста и в обществе то ли призрака, то ли чего-то еще более противоестественного – это слишком. – Вам повезло, что я приехал в светском платье, но каким образом крест мешает расслышать зов? Он может защитить от порождений зла, по крайней мере, об этом немало сказано, но сделать глухим?

– Разве слышен ветер и шум листвы, когда играет гитара? – покачал головой Лихана. – Вы не спрашиваете, но я должен вам сказать. Мы все испытываем к вам самые теплые чувства, и тем не менее эта ночь может быть для вас опасна.

– Я догадался, – улыбнулся Хайме, – а для вас?

– Весьма вероятно, – со своим всегдашним спокойствием ответил дон Луис. – У войны не одно эхо, сеньор де Реваль, и не одна тень. Мы говорили о чем-то похожем, но вы были тогда слишком молоды…

– Это прошло, – с каким-то удивлением откликнулся Хайме и вдруг замер, как громом пораженный собственным легкомыслием. – Дон Луис, я вынужден остаться. – Лучше прослыть трусом, чем стать невольным убийцей. – Я уехал, сославшись на обет провести день Пречистой Девы Муэнской в одинокой молитве на месте гибели Карлоса де Ригаско. Если я не вернусь, начнутся поиски виноватых, а в Муэне слишком многие имеют родичей по ту сторону гор и толстые кошельки.

– Вы и впрямь повзрослели, дон Хайме. – Глаза Лиханы стали еще грустнее. – Отвечать за других всегда трудней, чем за себя, но не бойтесь. В вашем исчезновении увидят знак вашей святости. В Альконье поставят храм, только и всего.

– Откуда вы можете это знать?

– Это – могу. Ваш… вечный спутник однажды уже сказал то, чего не было. Он сделает это снова. Эта ночь опасна лишь для вас.

– Вы меня успокоили. – Мертвый сеньор что-то знает о фидусьярах. Что-то, неведомое живым, даже знает, что Коломбо наврал. Похоже, они как-то связаны. В Рэме от подобных новостей лишатся чувств… Спросить? Пожалуй, но позже. Если удастся вернуться, он постарается разузнать и об этом, а мертвый и так сподобится местных тайн…

Хайме улыбнулся, дон Луис остался серьезен. Галерея сменилась лестницей, затем другой галереей, солнце ушло, а с ним исчезли и тени. Значит, они оказались в восточной части башни. Лихана неспешно открыл потайную дверь, за ней лежала полутемная лестница.

– Я счел неудобным спрашивать вас в присутствии герцогини де Ригаско. – Панели за их спинами сошлись накрепко, но муэнец все равно понизил голос. – Вы обещали рассказать дону Карлосу о поступке командора Хенильи. Вам это удалось?

Если б он знал… Перед отъездом он был допущен в дворцовый храм, где лежали оба – Лев Альконьи и Орел Онсии. Убитый и убийца, увенчанные одной славой и удостоенные одной чести. Никого не удивило, что брат герцогини де Ригаско пришел помолиться на могиле родича и отдать дань уважения великому Хенилье. Если б кто-нибудь слышал эти молитвы, свежеиспеченный глава Муэнского трибунала оказался бы в подвале Сан-Федерико, но мысли скрыты даже от фидусьяров.

– Я не знаю, что слышат мертвые, – задумчиво произнес Хайме. – Я был у гробницы Карлоса в церкви Святого Альфонса, я хотел, чтобы он знал правду, вот и все, что я могу сказать.

– Вы ничего не сказали?

– Со мной был не только, как вы выразились, вечный спутник, но и несколько монахов-павлианцев.

– Этого следовало ожидать, – кивнул головой муэнец. – Что ж, вы сделали все, что могли. Подумайте еще раз. Вы не обязаны идти со мной. Я не утверждаю, что вы не вернетесь, но вы можете не вернуться.

– Значит, не вернусь.

– Вы должны снять крест, – напомнил Лихана.

– Я оставлю его здесь, под зеркалом. – Он не обязан, но он пойдет. В том числе и потому, что может остаться. – Если что-то случится, вы сможете отдать его Инес?

– Я приведу ее сюда, и она его возьмет, – пообещал Лихана и, слегка подумав, добавил: – Если меня больше не будет, это сделает кто-то другой. У вас будут другие распоряжения?

– Нет.

Хайме шагнул к старинному стеклу и замер, потому что резная темная рама обрамляла нечто немыслимое. Себя Хайме не увидел, хотя дон Луис честно глядел из смутных глубин. Позади пожилого сеньора виднелось распахнутое окно. Импарсиал торопливо обернулся – Лихана стоял у глухой стены, на которой в обрамлении древнего оружия висел видавший виды щит с коршуном и солнцем.

– Зеркало видит то, что зовет, и тех, кто, по вашим меркам, не жив. – Муэнец подошел ближе и пригладил бородку. – Вы все еще согласны?

– Да. – Хайме положил теплое серебро на блестящий, ни пылинки, стол рядом с высоким кувшином. – Я готов.

Он был в белоснежных, богато украшенных доспехах и держался неестественно прямо – казалось, у него нестерпимо болит голова. Диего не сразу сообразил, кто перед ним. Слишком уж далек был каменистый сонный берег от залитой кровью приемной, которую украшала статуя Адалида. Теперь истукан неведомым образом ожил и еще более немыслимым образом оказался в Альконье! Де Гуальдо сам не понял, как его рука легла на эфес, словно сталь могла остановить камень, а мраморный воитель приближался неспешно и неотвратимо, будто шагал в эскорте завладевающей этим миром ночи.

В густеющем сумраке раздавались лишь звуки шагов. Не бил по ногам широкий меч, не колыхались перья на шлеме, не морщилась кожа сапог, не звенели шпоры. Эта шагающая неподвижность почти что завораживала…

Белая стопа опустилась на лежавший в траве камень, раздался резкий скрежет. Пришелец застыл, все так же прямо держа голову, затем на шаг отступил. Мраморный сапог описал полукруг, сдвигая с дороги досадную помеху, и похожий на тыкву булыжник, покинув насиженное место, покатился к воде. Раздался плеск.

– Вернуться – это бывает. – Первым очнулся похожий на королевскую куницу южанин. – Сам такой. Но вернуться истуканом… Узнаю́ Гонсало.

– Ты не изменился, – огрызнулся другой, кажется, Себастьян, – так с чего меняться Хенилье? Скажи лучше, что делать станем?

Это не Адалид, а командор! Это и не мог быть Адалид. Победителю синаитов нечего делить с защитниками Муэны, а вот Орлу Онсии хорошо бы объясниться, но, будь оно все проклято, почему статуя? Ведь другие вернулись людьми?!

– Это я его призвал. – Хайме де Реваль был еще спокойней Лиханы. – Только сейчас вспомнил. Значит, это мое дело.

– Его позвала Альконья, – покачал головой дон Луис, – как и вас, и Диего. Сегодня семнадцать лет. Сегодня мы должны узнать…

Они перешептывались, а мраморный гость приближался все тем же парадным шагом. Вот он миновал треугольный камень, вот перешел сонный ручей, безжалостно проломив тростники. Теперь Адалид был совсем рядом. В особняке он не казался таким уж огромным, но тогда истукан смирно торчал на своем цоколе, а у его подножия умирали.

– У него на кирасе крест, – негромко сказал де Реваль, – и тем не менее он здесь… Дон Луис, выходит, это возможно?

– Как видите, – пожал плечами Лихана, – хотя этот крест вряд ли был освящен… Мы слишком мало знаем.

– Скоро узнаем больше, – пообещал южанин. – Дьявольщина, как же мне не хватает пистолетов!

– Тут нужна пушка, – уточнил Себастьян, – но ее тоже нет.

Де Реваль слегка шевельнулся, и Диего понял, что тот сейчас сделает. Воин всегда опередит монаха, и де Гуальдо опередил.

– Ты так и не ответил на мой вопрос, командор, – бросил он в мраморное лицо, – почему ты меня отравил?

Тяжелая нога, уже занесенная для шага, вернулась назад, утонув по щиколотку во влажном гравии. Статуя неспешно наклонила голову, глядя на заговорившего с ней человека. Глаза у нее, как и прежде, были выпуклыми и белыми, но в них прорезались точки слепящего света – зрачки.

– Пользуясь данным мне Святой Импарцией правом, – прогремело сверху, – я называю своих личных врагов. Главными из них являются глава Закрытого трибунала герцог де Пленилунья и восемь членов Государственного Совета, находящиеся на его стороне. Они ненавидят меня за милости, которых мои государи удостоили меня, простого идальго по рождению, за мою завоеванную в бою славу и за любовь, которую питали ко мне мои солдаты и простонародье. В услужении у моих врагов немало людей, ставящих свое благополучие превыше блага Онсии. Их я назвать поименно не могу, равно как и тех титулованных ничтожеств и бездарных генералов, которым не дают покоя мои победы. Кроме них я должен назвать некоего Диего де Муэна, соблазнившего мою жену и предательски убившего меня в собственном доме. Все, что скажут обо мне эти люди, они скажут с целью опорочить мое честное имя.

– При жизни ты молчал, но не лгал, – почти с нежностью произнес Диего, пытаясь поймать глазами два луча, в которые превратился взгляд Хенильи. – Неужели камень трусливей куска мяса?

– Я прошу Святую Импарцию оградить меня от нападок богохульника и прелюбодея, – каменный голос был глух и ровен, – я явился сюда согласно полученному распоряжению, дабы отвести возведенную на меня напраслину, но я не согласен выслушивать оскорбления. Я честно служил Господу и моим государям, но я – дворянин. Если Святая Импарция не положит конец инсинуациям, я смогу отстоять свою честь с мечом в руке.

– У тебя была честь, когда я тебя убил. – Если истукан ответит ударом, придется прыгать и уповать на фламенко. – Теперь у тебя чести нет, причем дважды. Как у лжеца и рогоносца.

– Я жду решения Святой Импарции. – Блестящая от лунного света рука медленно потянулась к мечу. Так ли медлителен он будет, когда обнажит клинок, и каков он, меч изваяния?

– Дон Диего, прошу вас отойти. – Голос де Реваля тоже был каменным. – Святая Импарция выслушает вас, когда сочтет нужным.

Хорошо, что Хенилья стал каменным, иначе Хайме, чего доброго, забыл бы, что командор мертв, настолько он был самим собой. Хотя чего удивляться – Альфорку, Доблехо, Лихану смерть тоже не изменила.

– Гонсало де Хенилья, – потребовал импарсиал, словно за его спиной были нотариус с врачом, а не трое покойников и непонятный дон Диего, – против вас выдвинуты серьезные обвинения. Вы должны под присягой дать обязательство повиноваться Святой Импарции, правдиво ответить на все ее вопросы и сообщить все, что вам известно о еретиках и ереси, а также о любых иных преступлениях, совершенных против мундиалитской церкви и короны, после чего с кротостью принять любое наложенное на вас наказание. Вы готовы?

Мраморный Гонсало не колебался.

– Клянусь Господом и своей честью, – пророкотал он, глядя сверху вниз на главу Муэнского трибунала. Хайме де Реваль знал Орла Онсии пятнадцать лет, а де Гуальдо видел всего трижды. Один из двоих лгал. В ночь неслучившейся смерти Хайме поверил Диего, сейчас он не был уверен ни в чем.

– Как вам уже известно, вы обвиняетесь в государственной измене и попытке убийства. – Слова сами складывались в холодные, длинные фразы, словно допрос монументов был для инкверента обычным делом. – Будучи оповещены о вторжении в пределы Онсии значительного отряда хаммериан, вы скрыли это от вверенного вам гарнизона, для чего предприняли попытку убийства гонца. Содеянное повлекло за собой гибель герцога де Ригаско и присутствующих здесь маркиза Альфорки, капитана Доблехо и сеньора Лиханы, а также семейства де Гуальдо и значительного числа добрых онсийцев и хитано, лишь чудом не приведя к разрушению обители Пречистой Девы Муэнской и истреблению монахинь и паломниц. Что вы можете сказать в свое оправдание?

– Ничего, – упало с каменных губ, – ведь я невиновен. Мои враги и враги Онсии мстят мне и после смерти.

– Найденные следы указывают на то, что гонца привезли со стороны Сургоса и бросили в холмах.

– Ложь. Гонец до Сургоса не доехал.

– Кто может подтвердить ваши слова?

– Те, кто был со мной в тот день и не видел никакого гонца.

– Назовите их.

– Это были солдаты. Я не помню имен и не знаю, где они сейчас.

– Орел Онсии забыл тех, с кем принял первый бой? – Маноло стоял рядом с Хайме, чуть задрав голову. Он ждал ответа, ответа не было.

– Отвечайте.

– На что?

– Вы не слышали вопроса?

– Нет.

Еще одна ложь или Хенилья видит лишь их с Диего?

– Вы забыли солдат, с которыми приняли первый бой? – повторил Хайме.

– Смерть стирает многое, святой отец…

– Я найду этих людей, а также того, кто видел упомянутые следы. Он еще жив.

– Этот человек либо мой враг, либо враг Онсии.

Кто-то тронул его за плечо, и Хайме с досадой обернулся. Лихана указал взглядом в сторону. Если статуя не слышит мертвых, отходить глупо, но в этом мире всегда есть место лжи. Лучше не рисковать.

– Вы что-то хотели? – Если мрамор не обладает кошачьим слухом, их не расслышать, пусть даже Гонсало врет.

– Дон Хайме, у вас нет времени искать свидетелей. Все решает эта ночь.

– Найти спустя семнадцать лет свидетелей непросто, но за год я их найду. Где семнадцать лет, там и восемнадцать.

– Обвинитель отвечает за свои слова, а судья должен решить дело в срок, иначе он будет наказан. Вы – судья. Мы, четверо, обвинители.

– Мы не в Миттельрайхе, – нашел в себе силу улыбнуться Хайме, уже зная, что услышит в ответ.

– Это закон Альконьи, – не принял шутки дон Луис, – мы поддержали обвинение Диего, вы призвали Хенилью на суд. До рассвета мы должны доказать свою правоту, иначе нас просто не станет. Что в этом случае ждет Диего и вас, не знаю, но к живым вам не вернуться. Разве что вы примете сторону победившего. Возможно, это вас спасет.

– Что ж, – наморщил лоб Хайме, – будем исходить из этого. У дона Гонсало был доверенный слуга и конюх. Он взялся поводить Пикаро, а потом пытался убить Диего. Вы случайно не знаете, как его звали?

– Хулио Перес, – шепнул подошедший Диего, – но это все, что я знаю. К несчастью, конюх ничего не скажет. Мигелито его убил у меня на глазах.

– Дон Луис, правильно ли я понял, что этой ночью я могу спрашивать мертвых?

– Если они принадлежат Альконье…

Первыми появились «белолобые» – то ли вышли из тростника, то ли отделились от окутавшей озеро дымки. Хмурый высокий человек в залитом кровью камзоле и паренек лет семнадцати с цветком шиповника на груди казались существами из плоти и крови и все же чем-то неуловимо отличались от обвинителей.

– Этот был у них главным. Я не смог его убить, – с сожалением проговорил тот, кого все называли Маноло. – А паренек – мой.

– Папистский идол! – прошипел старший, глядя на белого командора. – Отправляйся назад в преисподнюю!

– Зачем вы перешли реку? – Рядом с Хенильей Хайме выглядел как стилет рядом с мечом.

– По воле Господа и маршала смести с лица земли папистское гнездо, – не стал запираться хаммерианин. Он ненавидел тех, к кому пришел, но не желал молчать.

– Какое именно? – невозмутимо уточнил де Реваль. Воистину импарсиал допросит хоть покойника, хоть булыжник…

– Монастырь в старой Муэне, – бросил лоассец. Будь он поболе раза в два и мраморный, вышел бы истукан не хуже Хенильи.

– Что бы вы сделали с монахинями и паломницами, если б дошли?

– То же, что с проклятой ромульянкой…

– Со вдовствующей королевой Лоасса Анунциатой? – уточнил Хайме. – Или с ее дочерью?

– Со старухой.

Пятьсот опытных солдат, избивающие женщин… Кровав же их бог, но эти уже никого не убьют.

– Вы находились в сговоре с командором Сургоса?

«Белолобые» уставились на Хайме как на помешанного. Командор удовлетворенно опустил и поднял голову в старинном шлеме. Кивнул.

– Почему вы не дошли? – вернулся к допросу импарсиал.

– Нас предали.

И их тоже? Похоже, в наше веселое время все предают всех.

– Кто же?

– Луи Бутор и его шлюха. Король Лоасса – Иуда. Он думал, что замел следы, но Господь поднял меня из могилы, чтобы я сказал: Луи Бутор послал нас на смерть. Предатель дал знать папистам, и они под видом охотников встретили нас в холмах. Мы потеряли людей и время… долг не дал нам отступить, мы смели вражеский заслон и двинулись вперед, но у монастыря нас ждала армия.

– Почему вы обвиняете своего короля?

– С нами был его друг, граф Крапу. В последнем бою он ударил меня в спину и бежал. Младшие офицеры погибли раньше. Солдаты остались одни. Уцелело семеро. Я был без сознания, но еще жив. Меня убили на месте первой схватки. Крапу знал, что уцелевшие будут отходить старой дорогой. Он нас ждал, он и два десятка…

– У каждого свои иуды, – вмешался Маноло, – но остановили вас обычные охотники.

– Ложь.

– Неужели вы меня не узнаете? Вспоминайте. Вы стояли на обочине и смотрели, как добивают бойцов в латах, я вышел из кустов. Один. Я шел вас убить…

– Сгинь! – Рука лоассца дернулась прикрыть глаза. – Наваждение Сатаны, это не можешь быть ты!

– Это он, господин полковник, – внезапно сказал младший, – я вспомнил. Жак выстрелил в него и попал, а он все равно… Я не помню, что было дальше, но это он!

– Кара, – прошептал господин полковник, – это кара за то, что я подвел маршала… Не знать, где козни Сатаны, а где – истина. Не знать вечно…

– Господин полковник! – закричал парень. – Вы сделали все, что возможно, вы не виноваты…

– Я не исполнил приказ, – безнадежно сказал офицер, – я виновен, но, Господи, за что ты караешь малыша Роже? И он, и его отец служили тебе, возьми же его к себе…

«Белолобых» никто не звал. Они явились сами, потому что не знали покоя, а может, еще почему-то. Это было бы интересно… Это и будет интересно, если у главы Муэнского трибунала наступит утро, и все равно память импарсиала губкой вбирала чужие имена и обиды. Возможно, они станут лишним грузом в его неупокоенной смерти, а возможно – уздой для Бутора, и крепкой уздой. Хайме внимательно слушал про графа Крапу, не забывая поглядывать на возвышавшегося над живыми и мертвыми Хенилью. Мраморное лицо под поднятым забралом оставалось бесстрастным, но импарсиал мог поклясться, что командор доволен и уверен в себе. Он не боялся утра, он вообще ничего не боялся.

– Дон Гонсало! О Господи… – Откуда появился человек в темной куртке, Хайме заметить не успел, но стоявший рядом Диего прошептал:

– Перес! – И Хайме разом стало не до лоасских интриг.

Альконья выпускала жертву за жертвой, чтобы с рассветом вновь пожрать. Возможно, с прибылью.

– Хулио Перес! – резко бросил импарсиал застывшему перед статуей мертвецу. – Именем Священного Трибунала Муэны ты вызван свидетелем по делу Гонсало де Хенилья. Только что ты в присутствии свидетелей подтвердил свое знакомство с упомянутым Хенильей.

– Я был ординарцем дона Гонсало. – Лоасский полковник знает, что мертв, мальчишка, похоже, нет, а Перес?

– Ты был при командоре Муэны в тот день, когда пришли хаммериане?

Увидит Гонсало бывшего подручного или нет? Не увидел, но это ничего не значит. Орел Онсии никогда не забывал, кому и что говорит, потому его и считали правдивым. Хайме тоже считал. До недавнего времени.

– Я был с командором, сеньор. Как и всегда. – Перес смотрел не на Хайме, а на статую, но в этом ничего удивительного не было, тем паче Хенилья зашевелился.

– Я явился по первому требованию Священного Трибунала, – изрек он, – но я не привык ждать. Пусть мне предъявят доказательства моей вины, настоящие доказательства, а не лживые вымыслы убийцы и распутника.

Командор знал толк в допросах и лет десять назад превратил бы Хайме из судьи в ответчика, но сейчас коса нашла на камень. Или камень на косу?

– Вашим ординарцем в Сургосе был Хулио Перес? – деловито уточнил импарсиал, пропустив мимо ушей претензию.

– Да, – сменил тон командор. – Я вспоминаю это имя и этого человека. Это был честный солдат.

– Он здесь.

– Этого не может быть. Он убит.

– Кем?

– Неизвестно. По моему приказу Перес пошел справиться о здоровье сеньора де Реваля и не вернулся. Подозрения пали на хитано, но допросить их не удалось. Адуар внезапно покинул Сургос, а я готовился к Лоасскому маршу и не мог уделить расследованию должного внимания, хоть и сожалел о Пересе. Очень сожалел.

– Что ж… – Хайме перевел взгляд на бывшего ординарца. – Кто тебя убил?

Безумное дело, безумные вопросы, безумная ночь…

– Вожак хитано, – не стал скрытничать Перес, – его зовут Мигелито.

– Почему?

– Я видел, как он выскользнул из одной комнаты в гостинице, только и всего. Я не ожидал удара, ведь хитано дрались вместе с нами.

– Ты не путаешь?

– Нет, сеньор.

– Дон Диего, вы подтверждаете, что этого человека убил Мигелито?

– Он мне так сказал.

– Что видели вы?

– Перес вошел в комнату, где лежал я, и вынул нож. Мигелито был со мной, но его скрывал полог. Он отобрал нож и вывел убийцу из комнаты. Потом вернулся за мной и сказал, что тот мертв.

– Перес, почему ты хотел убить этого человека?

– Сеньор, я никогда его не видел!

– Видел, только он был младше на семнадцать лет. Его имя Леон-Диего де Гуальдо. Теперь вспомнил?

– Я слышал, что он вез письмо командору и расшибся.

– И это все?

– Да, сеньор.

– Ты не видел, как он приехал, и не брался поводить его коня?

– Нет, сеньор. К дону Гонсало в тот день не приезжал никто.

– Ты был не только ординарцем, но и конюхом?

– Да, сеньор.

– Ты любишь лошадей?

– Да, сеньор. – Показалось или голос слегка дрогнул? Как бы то ни было, это единственная возможность загнать лжеца в угол. Если только Перес лжец…

– Что бы ты сказал о конюхе, покалечившем коня? Намеренно покалечившем. Лошадь долго бежала, конюх взялся ее обиходить, а вместо этого отвел в холмы, перебил ногу и бросил. Она пыталась встать и звала, но рядом не было никого, кроме мертвого хозяина. Его тоже убили, но сразу, а конь должен был умирать долго. Что ты думаешь об этом человеке, Хулио Перес?

– Это… Это безбожно, сеньор!

– Да, – согласился Хайме, – это безбожно. Человек грешен, конь – нет. Значит, ты любил лошадей? Так отвечай за то, что предал и их. Пикаро!

Де Реваль не был уверен, что у него получится, но Пикаро пришел. Он тоже помнил и тоже хотел знать. Оседланный конь показался из-за камней и, ковыляя на трех ногах, побрел к Пересу, а тот… Тот сперва замер, не веря своим глазам, а потом бросился к скалам, но на его пути стоял гнедой жеребец с белой отметиной. Конюх шарахнулся к озеру, вода откликнулась болезненным ржаньем. Пикаро выбрался на берег, и, не отряхиваясь, по колено в тумане потащился навстречу дрожащему человеку. Хайме узнал подаренное отцом синаитское седло, потом его вернули в Реваль, но теперь оно кое-как болталось на мертвой лошади. Конь не скалился, не прижимал ушей, просто раз за разом выступая из ночного марева, ковылял навстречу тому, кто его погубил. Кони не лгут, кони помнят… Люди тоже помнят.

Перес затравленно оглянулся и кинулся к статуе, но на пути у него вновь оказался Пикаро. Жеребец пытался поджать изувеченную ногу, а из темных блестящих глаз вытекала слеза за слезой.

– Ты признаешь свою вину, Хулио Перес? – крикнул Хайме, чувствуя, что задыхается. – Ты покалечил коня? Ты приходил убить всадника?

– Да! – заорал бывший конюх в плачущую гнедую морду. – Да! Это я… Я тебя покалечил. Я не хотел! Мне приказали… Дон Гонсало приказал… Так было надо… Уйди… Во имя Господа!

Диего не лгал и не бредил – гонец добрался до Сургоса, отдал повод конюху Хенильи и поднялся к командору. Чтобы вновь оказаться в раскаленных холмах.

– Что тебе приказал Гонсало де Хенилья? – спросил Хайме убийцу. – Я имею в виду оба приказа, ведь ты был должен убить дважды.

– Оставьте этого несчастного! – пророкотало сзади. Мраморный Хенилья стоял все в той же позе, если не считать скрещенных на груди рук. – Гонца отравил я, и я же приказал сделать так, чтобы смерть приняли за несчастный случай. Я сделал это ради блага Онсии и торжества нашей веры, и война подтвердила мой выбор. Для достижения святой цели допустимо многое, брат Хуан подтвердит мои слова от имени Святой Импарции. Не правда ли?

Командор сознался, но Диего и без его слов знал, что это он. Не знал – почему.

– Ради блага Онсии вы едва не впустили хаммериан в обитель Пречистой Девы Муэнской? – Лихана казался растерянным, но едва ли не сильнее всех был потрясен все еще не сгинувший «белолобый». Полковник воззрился на Хенилью как на самого Сатану. Он был прав.

– Дьявольщина, – пробормотал Альфорка, – вот ведь дьявольщина…

Доблехо молчал, сжав кулаки, Перес, опустив голову, стоял перед изувеченным Пикаро, дон Луис теребил бородку. Светила луна, и на озере лежала серебряная полоса, словно мост, по которому не пройти.

– Гонсало де Хенилья, – ровным голосом произнес де Реваль, – означает ли сказанное вами, что вы лгали, утверждая, что видите лишь меня и Диего де Гуальдо?

– Я не счел нужным видеть остальных, – громыхнула статуя, – они того не сто́ят.

– Тем не менее вы в присутствии свидетелей признали, что предъявленные вам обвинения справедливы.

– Нет, – отрезал Хенилья, – я счел возможным подтвердить то, что под пыткой выдал слуга, но не считаю сделанное преступлением, хотя в то время я и сожалел о гонце, а о лошади сожалею и теперь. Тем не менее это было необходимо. Жертвуя малым во имя великой цели, мы поступаем правильно и разумно.

– Так почему ты не сказал об этом королю, своим солдатам, монахиням, наконец?! – взорвался Альфорка, а Лихана грустно кивнул головой.

– Брат Хуан, – командор всем корпусом развернулся к Хайме, тяжело вздохнул, оседая, гравий, – я готов ответить на ваши вопросы. Я даже рад, что Святая Импарция будет знать все. Вы заслужили правду, ценой жизни скрывая то, что осчастливило бы врагов Онсии. Я поступил бы недостойно, не явившись на ваш вызов, и я прощаю вам некоторую горячность. Вы были одурманены, к тому же услышанное касалось вас лично.

– Да, – подтвердил де Реваль, – это касалось меня лично, но не вам говорить о прощении.

– Моя совесть чиста. – Два светлых луча полоснули по истоптанному берегу. Откуда в предателе этот свет? Этот свет и эта уверенность?! – Я жил во славу Господа и моего короля, слышите, вы? Ничтожества, призвавшие на помощь полудохлых ублюдочных божков! Как же я счастлив, что могу бросить вам в лицо правду…

– При жизни ты предпочитал ее скрывать. – Глаза статуи слепили, но коршуны могут смотреть на солнце, а на гербе де Гуальдо было и первое, и второе. – Ты боялся за свою славу, Хенилья. Ведь она была грязной и краденой, а тебе нужны были блистающие доспехи, титулы, земли, молодая жена…

– Дон Диего! – прикрикнул Хайме. – Замолчите. Дон Гонсало, почему вы пошли на преступление?

– Почему? – Мраморные губы медленно раздвинулись в улыбке, черные складки на лице стали жестче и безжалостней. Еще безжалостней. – Извольте, брат Хуан, я отвечу, хотя не сомневаюсь, что вы и сами догадались. Вы, в отличие от тех, кто рядом с вами, умны. Сейчас умны, но семнадцать лет назад вы подражали своему родичу и повторяли глупые шутки его офицеров. Как вы называли меня тогда?

– К чему это? – не понял Лихана, но командор говорил только с импарсиалом.

– Вы называли меня старым занудой, – проревел истукан в ночное небо, – вы не желали меня слушать! Ваши головы были заняты пирушками, охотой и женщинами, вы не видели, что на пороге война, и вы к ней не готовились! Нет, вы могли глупо и красиво сдохнуть, но не победить, а я знал, как надо! Я предупреждал, говорил, писал, бился головой об стену, а меня сплавили в захолустный гарнизон командором!

Еще бы, ведь последняя глупость в устах любого пустоголового гранда заслуживает внимания, а провинциал без протекции может лишь чушь молоть! Молодые недоумки злились, когда я делал из них солдат и заставлял служить, а не шляться по девкам. Я превратил гарнизон Сургоса в образцовый, но кто это заметил?! Никто… Король верил мирному договору, гранды валяли дурака, а армия погибала без единого выстрела. Я видел, что Онсия идет ко дну, я знал, как ее спасти, но не мог ничего!

Вы слышали, что говорили «белолобые»? Им была нужна война, и они ее получили, но по моим нотам! Да, я мог выбить эту мразь еще в горах, но что бы это дало? Героем опять стал бы гранд и родич короля в придачу. Конечно, ведь это он нашел врага и полез бы впереди всех со шпагой, а я опять был бы никем… Вьючным мулом!

Чтобы разбудить короля и Онсию, нужна была встряска. И такой встряской стал бы разгром монастыря, уничтожение налетчиков и бросок на Виорн. И что в сравнении с этим младший сын горного бирюка и толпа баб, которые не стоят доброго слова, что лишний раз доказала Мария! Эту цену было можно и нужно заплатить за величие Онсии, и я ее заплатил.

Кто же знал, что хитано найдут гонца раньше времени? Я как чуял, хотел избавиться от проклятого адуара, но наши дворяне не могут без хитанских шлюх и фламенко… Губернатор намекнул мне, что адуар под его защитой, и я это проглотил… Я сорок лет глотал поучения и оскорбления дураков и ничтожеств, меня соизволили услышать, только когда я швырнул к ногам короля ключи от Виорна. Мне дали армию, но посадили на шею напыщенного осла, который знал свою родословную от Газдрубала и ни дьявола не понимал в том, что ему поручено…

– И он весьма своевременно упал с лошади и разбился, – закончил за Хенилью импарсиал. – Это было большой удачей для Онсии. Еще одной большой удачей…

– К черту того, кто прикончил де Фару, – рванулся вперед Альфорка, – но мы… Мы не для того умирали, чтобы эта каналья взгромоздилась на белую лошадь.

– Как оказалось, именно для того, – поджал губы Себастьян, – и еще для того, чтобы уцелело тысячи полторы женщин.

– И возблагодарили за спасение Орла Онсии, – хохотнул Мануэль. – Стервятник ему больше подходит!

– Тем более что монастырь спас капитан Бертильо, поднявший гарнизон без приказа, – холодно уточнил Лихана. – Вы сделали то, в чем обвиняете других, Хенилья, – присвоили чужие заслуги.

– Молчать! – каменная туша подалась вперед.

Нет, Лихана не отступил, просто не всем дано в упор смотреть на солнце.

– Он одержим, – прошипел хаммерианин, – одержим сатанинской гордыней, а мы… Мы стали его орудием.

Истукан беззвучно сжал эфес древнего меча, нависая над Альфоркой. Он и при жизни был выше многих, теперь же стал огромным.

– Я знаю про вас все, – рокотал командор. – Ваша слава – случайность, везение, доставшееся балбесам. Уцелей вы, и где б вы были сейчас? По Лихане с его делишками плакала Супериора, Альфорку прикончили бы в какой-нибудь драке, Доблехо женился б на деньгах, а ваш Ригаско до сих пор бы махал шпагой, изменял жене и загораживал своим титулом дорогу тем, кто не имел счастья родиться в короне. Ваш обожаемый гранд лез туда, куда никто не просил, и только мешал, но его слушали. Его, а не меня, хотя я понимал в сто раз больше титулованного болвана! Великий герой! Как же… Не видевший дальше своего носа полковник, сбежавший от беременной жены поохотиться. Что бы от вас всех осталось, кроме надгробий, если б не я? Если вас и вспомнят, то рядом с именем Хенильи!

– Хватит! – На самом деле, хватит. Говорите, человек не справится с камнем? Справится, если он – человек, а камень – падаль! – Тех, кто не может ответить, оскорбляют только трусы и завистники. Ты – завистливая дрянь, Хенилья, в этом твоя беда. И не только твоя. Я рад, что избавил от тебя Онсию, постараюсь избавить ее и от твоей славы. Она воняет падалью.

– Другой славы нет, – глаза командора разгорались все ярче, – и быть не может. Брат Хуан это подтвердил, скрыв твой донос. Святая Импарция и впредь заткнет пасть всем, кто поднимет руку на мою славу, а мертвым, отринувшим святой крест, дорога в золу! Я мог бы раздавить тебя, как червя, но я хочу увидеть тебя на костре. Тебя и шлюху, которую я поднял из грязи…

Бой против того, кто уступает в мастерстве, но превосходит в силе и в придачу неуязвим… А ты уязвим и знаешь, что живешь ровно столько, сколько способен сражаться… Безнадежно? Что ж, в этом даже есть своя прелесть. Бой длиною во всю оставшуюся жизнь – для этого стоило раз за разом выживать.

– Ты слишком много говоришь, – сощурился Диего. – Защищайся, тварь булыжная, я жду! – Гнев отступил, вернее, из огня стал льдом, до предела растянув оставшиеся до схватки мгновенья. Человек против изваяния – это занятно может получиться… Командор выше раза в два, но и бык сильней матадора. Сила и тяжесть – это еще не победа. Особенно у большой воды.

Диего больше не злился. Он рассчитывал. Для схватки с противником, столь явно превосходящим в силе и весе, есть неплохой способ. Вцепиться в клинок гиганта, превратив его в точку опоры или в ось вращения, а дальше да поможет тебе фламенко, дон Диего Муэнский! Так пляшет в луче солнца пылинка. Так спляшем и мы.

Истукан тяжело развернулся и шагнул… назад.

– Наша дуэль кончена, – отрезал он, – в вашем мире мне судей нет. Если я и бросил бы кому-нибудь вызов, то лишь де Ригаско. Родич короля мог избавить меня от гарнизона, я просил его об этом, он не вмешался.

– Хайме, – вдруг спросил Альфорка, – ты правда покрывал этого ублюдка? Зачем?!

– Ради Онсии, – твердо произнес импарсиал, окончательно затоптавший в себе человека. – Все и так ползет, как гнилое полотно. Правда про Хенилью обернется враньем про других. Смотреть в грязь проще, чем на солнце. Обязательно кто-нибудь скажет: если Орел Онсии оказался таким, то и Лев Альконьи не лучше, а потом и до Адалида с Сальвадором доберутся. Дескать, не было ни подвигов, ни славы, ни совести, одна сплошная подлость, а кому подхватить, найдется, всегда находилось… Нет, Маноло, мы не можем себе позволить унижать свои победы.

– Вот ваш приговор, – в голосе истукана гремело торжество. – Я возвращаюсь со спокойной душой. Слава Онсии в надежных руках.

– Не уверен, дон Гонсало, – покачал седой головой де Реваль. – Рука де Гуальдо, увы, надежней моей, но я, как родич герцога де Ригаско, принимаю ваш вызов. Ваша слава, к несчастью, теперь и наша, но сами вы ее не сто́ите. Вы подлец, Хенилья, и вы оскорбили не только Карлоса…

– Глупец, – припечатал командор, в ответ Хайме де Реваль слегка пожал плечами. Банальность, что подлецом быть хуже, произнес не он, а Альфорка. Если Хенилья прав, для стрелка эта ночь – последняя, но не может же истукан быть прав во всем, и потом… Потом – остановить «белолобых» казалось столь же невозможным, но ведь они не прошли!

– Спятил? – прошипел и подоспевший Доблехо. Капитан с бывшим командором оказались на удивление единодушны, и Хайме не ответил. Зачем? Пустые разговоры уместны в таверне, до которой они так и не добрались. А жаль.

Диего тоже подошел. Этот, слава Господу, сам был достаточно сумасшедшим, вот и обошелся без дурацких вопросов. Просто топнул ногой, проверяя грунт.

– Береги дыхание, – посоветовал он, – и держись поближе к озеру. Наш красавец вряд ли умеет плавать, а скоростью он и при жизни не блистал. Зато вынослив, зараза…

– Спасибо, – поблагодарил Хайме, доставая шпагу, которая, скорее всего, окажется бесполезной. Об озере он уже думал. И о том, что, став камнем, Хенилья не стал ни быстрее, ни легче, ни глупее.

Громко, вызывающе заржал Пикаро, и словно в ответ командор потянулся за мечом. Широкий клинок сверкнул тусклой слепой белизной. Хайме с непонятной отстраненностью подумал, что скульптор при всей своей дотошности не мог вложить в мраморные ножны мраморный же лепесток длиной в рост человека. Его создала та же сила, что напитала глаза Хенильи горним светом, но рассуждать о ее природе было некогда.

– К бою! – В рыке командора сплелись восторг и торжество. – Во славу Онсии!

– За славу Онсии, – эхом откликнулся Хайме, толком не расслышав собственных слов. Что поделать: если нельзя не драться, приходится драться. Тоже банальность, но на этой банальности мир держится не первый век. И неплохо держится.

Белая громадина двинулась вперед размеренным торжественным шагом, стоять на месте становилось неприличным, и Хайме пошел навстречу, твердо зная, что не побежит и не сдастся.

Услужливая луна заливала Альконью холодным слепящим светом, превращая Лаго-де-лас-Онсас в зеркало, а прибрежную полосу – в причудливую раму. От воды тянуло свежестью, с темного неба, догоняя друг друга, скатывались звезды. Умирая, лето тонет в цветах и звездопадах. Это люди захлебываются кровью и ненавистью. Даже после смерти…

Командор развернулся, обходя гряду валунов, и Хайме поймал себя на том, что предугадывает движения противника. Уже неплохо! Нет, сеньоры, Хайме де Реваль не спятил. Его ноги не вязнут в земле, он не думает, как и куда ступить, и сможет подняться, даже скатившись с обрыва, а вот мрамор не самый прочный из камней, хоть и прочнее плоти человеческой.

До схватки оставалось не больше десятка шагов, обычных, человеческих, когда за плечом Хенильи шевельнулось что-то темное и блестящее. Что именно, де Реваль не понял – глаза, как это часто бывает, оказались расторопнее разума.

– Стойте! – долетевший с ветром забытый голос заставил вздрогнуть. – Хайме, сколько раз тебе говорить: не беги впереди коня!

Белый исполин замер, словно напоровшись на невидимую стену. Тоже узнал?

– Господь не унизил меня подделкой победы, – протрубил он, поворачиваясь к Хайме спиной. Пришелец промолчал. Теперь звезды падали россыпью, будто кто-то пригоршнями швырял крупный жемчуг. В сгустившейся тишине громовыми раскатами раздавались шаги. Две фигуры, светлая и темная, сходились молча и неспешно. Хайме видел прямую белую спину одного и знакомый поджарый силуэт другого. Его величество Альфонс повелел изобразить Льва Альконьи таким, каким тот был при жизни. Не архангелом Михаилом, не Адалидом и не Сальвадором, а герцогом де Ригаско, и скульптор-ромульянец постарался на славу, не забыв даже шрам над бровью…

Первым пришел в себя Доблехо.

– Похоже, ты не будешь драться, – шепнул он. – Карлос всегда отвечал за себя сам.

Де Ригаско опять явился, когда его не звали, опять все стянул на себя, но на сей раз Хенилья был доволен. Еще бы, ведь Ригаско мог так и остаться рядом с ним навеки. В королевском храме, в хрониках, в песнях и молитвах, наконец… Вот с этой своей вечной ухмылочкой, которую дон Гонсало всегда ненавидел. Баловень судьбы, герцог был обласкан и после смерти. По Льву Альконьи двор носил траур, по Орлу Онсии – нет. Две выигранные войны, новая провинция, два десятка выданных Папе еретиков во главе с маршалом Танти оказались дешевле бессмысленной драки…

Подвернувшийся под ногу валун напомнил о том, что земля не просто осталась землей, она стала коварной. Нет, полководец не упал, но пошатнулся, к вящей радости карликов, все еще пребывавших под впечатлением от явления оживших исполинов.

Эти гранды цепляются друг за друга, как обезьяны. Молодой де Реваль и тот не смог перешагнуть через дурацкую спесь, а ведь не окажись здесь Альфорки с Доблехо, импарсиал остался бы на стороне разума. И останется, когда его кумир получит урок. Первый и последний, но победа не будет легкой. Только полный невежда считает, что шпага против меча бессильна, а Ригаско при жизни считался отменным бойцом… Вот кто бы прикончил этого де Гуальдо. А потом соблазнил бы твою жену и украл твои победы!

Дорогу преградил ручей. Мелкий и неширокий, он скакал по блестящим от лунного света камням. Его бы перешел и ребенок, но сапоги, и без того утопавшие в каменистом грунте, провалились в мокрый песок выше щиколоток. Мраморное тело в который раз напоминало: то, к чему ты привык при жизни, отныне невозможно, а столпившиеся на берегу глупцы желают победы Ригаско. Все, кроме болтуна Переса! Они будут разочарованы, но бронзовый, черт его побери, не прост, а этот гравий хватает за ноги не хуже трясины! Нужно найти для боя приличное место… Вон ту площадку между деревьями!

Ригаско придерживался того же мнения. Застыв выше по течению все того же ручья, он сосредоточенно огляделся и неловко выбросил вперед руку, указывая в сторону разлохмаченных дубов. Хенилья неспешно кивнул. Глядя на противника, он смотрел на себя. Те же неловкость, медлительность, тяжеловесность, но это пройдет. Нужно только помнить, что ты не человек, и трудности обернутся преимуществом. Рано или поздно бронзовый войдет в раж, зарвется, упадет и больше не встанет. Он всегда был азартным и никогда не оглядывался. Хенилья вдосталь насмотрелся на таких… Они редко доживают до тридцати и губят больше солдат, чем вражеские стратеги. И они же купаются в море славы, к которой другим пробиваться годами. Но к дьяволу этих недоумков, не до них! Гравий и земля легко держат человека, но проседают под камнем, да и само тело не спешит повиноваться: трудно поддерживать равновесие, трудно рассчитывать силу, трудно остановиться и повернуться. Походка становится неловкой, каждый шаг требует внимания, а ведь скоро дойдет до оружия! У Ригаско шпага, к которой он привык, а к мечу еще нужно приспособиться…

Грунт стал тверже, то и дело приходилось переступать через спящие валуны. Изломанные тени накрыли тропу черной сетью, до облюбованной площадки осталось шагов двадцать, а бронзовый запаздывал, ему только предстояло перейти ручей и миновать темные заросли. Это было кстати, потому что идти в бой с незнакомым оружием – больше чем глупость.

Полководец выбросил из головы все, кроме главного, а главным было подчинить новую плоть, и у него получилось. Мраморные ноги больше не спотыкались, послушно неся огромное тело к роще. Воля и разум способны на многое. Они выиграют войну, откроют Новый Свет, но не поставят на место титулованных ублюдков и не отучат женщин от предательств!

Белый меч, описав дугу, с грохотом опустился на упавший ствол. Мертвое дерево развалилось на куски, а на широком клинке не осталось ни зазубрины. Дон Гонсало со всей мощи рубанул припавшую к земле глыбу. Всполошенными светляками брызнули искры. Голубые, словно утренняя пастушеская звезда, они льнули к породившему их мечу. Это было чудо, но уповать на чудеса Хенилья не привык. Мраморный сапог трижды ударил по горбатому валуну, прежде чем полководец окончательно уверился: драгоценный ромульянский мрамор не уступает крепостью граниту! Небеса оказались справедливей пап и королей, даровав Орлу Онсии не только вторую жизнь, но и неуязвимость!

Последний пробный удар обрушился на вцепившееся в камни деревце. Белый клинок срезал ствол толщиной в руку, словно косой, и понесся дальше. Мраморный исполин пошатнулся и, как смог быстро, отступил в тень. Входить в образованный деревьями и берегом круг прежде Ригаско он не собирался. Гонсало де Хенилья и так слишком часто ожидал титулованных ничтожеств, теперь очередь бронзового. И неважно, что ожидание будет недолгим…

Инес отложила гребни и уставилась в зеркало, подперев кулаками щеки. Сотворенное Бенеро зелье смылось, как он и обещал, почти без остатка, разве что волосы теперь отливали не золотом, а пеплом, но ничего плохого в этом не было. Плохо было то, что Хайме ушел непонятно с кем и не вернулся. Инес спросила служанку, кто этот пожилой сеньор с бородкой и где он живет, та замялась, а потом сказала, что не знает. То же самое сказали и высокий белобрысый слуга, и конюх, без возражений показавший ей коня Хайме и поклявшийся, что все лошади на конюшне и из замка никто на ночь глядя не уезжал. Пришлось вернуться к себе и смотреть, как на темнеющем небе проступает лунный диск.

Семнадцать лет назад она тоже смотрела в окно и думала, что скажет Карлосу, когда тот соизволит вернуться. Это в книгах и песнях гибель близких чуют на расстоянии, а в жизни смерть приходит вместе с гонцом. Она уже несколько часов была вдовой, но ничего не знала и не чувствовала, только злилась на мужа за непонятный и поспешный отъезд. Бласко ничего толком не объяснил, сказал только, что герцог де Ригаско велел ехать. Она стала спорить, и аббатиса напомнила, что долг жены – повиноваться воле супруга. Она-то про лоассцев знала, но молчала, уповая на Хенилью и Пречистую Деву, а спас всех Карлос…

В приоткрывшуюся дверь просунула нос служанка, спросила, не пора ли стелить. Инья замотала головой: после отъезда сына она засыпала с трудом, а лежать, смотреть в темноту и вспоминать было больно. Женщина послушно вышла. От Гьомар так просто было бы не избавиться, но камеристка, по доброй воле превратившаяся в няньку, не отходила от малышки. Инес это устраивало – навязчивая опека Гьомар ее и раньше бесила, а в последний год стала просто невыносимой.

Герцогиня провела пальцами по бровям и вышла, сама не зная куда. Церкви в Гуальдо не было, а горный вечерний холод отбивал охоту к прогулкам по стенам. Герцогиня немного постояла в коридоре, борясь с желанием потолковать с Бенеро, и отправилась навестить хозяйку. Та еще не спала и была одна.

Родильная горячка обошла бывшую маркизу стороной, а покой и присутствие Диего сотворили чудо. Мариита больше ничего не боялась и ничего не хотела. Замок, в который никто не приедет, и любовник, который никуда не уйдет, стали ее счастьем. При виде гостьи молодая мать улыбнулась и отложила цепочку из собственных волос, которую плела для Диего.

– Сеньор Бенеро уже ушел, – сообщила она. – Почему он хочет уехать? Скажи ему, чтоб остался, здесь так хорошо.

– Это его дело, – пожала плечами герцогиня, – если он считает тебя здоровой…

– Врач мне больше не нужен, – заверила Мария, – и маленькой тоже. Правда, что приехал твой брат?

– Да. – Приехал и сразу куда-то исчез. Нашел время!

– Как же это чудесно… Он обвенчает нас с Диего и окрестит маленькую, мы ведь не можем появляться в городе.

– Конечно, он все сделает. Мариита, кто этот высокий пожилой сеньор с седой бородкой? Он тоже гостит в замке.

– Нет. – Аквамариновые глаза широко распахнулись. – В замке нет гостей, ты же знаешь.

– А где Диего?

– Ушел. Его позвал Фарабундо.

– Давно?

– Еще светло было. Ему нужно было по делам…

– Ты не знаешь, где он?

– Нет. Инес, что с тобой?

– Мне не нравится, что его нет. – А еще меньше ей нравятся непонятный гость, белобрысый Фарабундо и куда-то умчавшийся братец.

– Не волнуйся, – безмятежно протянула бывшая маркиза, – Диего никогда меня не оставит. Если он ушел, значит, так нужно.

– Без сомнения, – согласилась Инес, целуя безмозглую голубицу в щеку, – спокойной ночи, Мариита.

– Ты уже уходишь?

– Поговорю с… Бенеро. Ты права, ему лучше остаться здесь.

– Конечно, у нас его никто не тронет.

И он сойдет с ума от скуки. Смогла бы она день за днем глядеть на Карлоса и плести для него цепочки и браслеты? Смог бы Карлос взирать целыми днями на изводящую свои волосы супругу? Будь она мужчиной, она бы точно сбежала, но куда все же делся Хайме?

Ноги сами принесли Инью к комнате брата. Двери в Гуальдо не запирались, и герцогиня шагнула за порог, едва не налетев на внушительный сундук. Внутри, как и следовало ожидать, было пусто и тихо. Мирно горела ночная масляная лампа, на огромном, впору утонуть, кресле валялся тощий холщовый мешок, второй, побольше, лежал на полу. Инес зачем-то обошла комнату и собралась еще раз расспросить белобрысого Фарабундо, но мешок на кресле зашевелился и подпрыгнул.

– Этот замок исполнен скверны и мерзости, – раздалось в голове, – только одержимый или безумный мог войти сюда по доброй воле.

Инес ошалело затрясла головой, но чистый серебряный голос продолжал вещать о скверне, ереси и карах Господних. Герцогиня заткнула уши – не помогло. Неведомый проповедник и не думал замолкать.

– Ты глупа, как и все дочери Евы, – сообщил он, – но ты хотя бы добродетельна. За тебя молятся во всех храмах Онсии по приказу самого Фарагуандо. Нам нужна твоя помощь, иначе случится непоправимое.

– Кто ты? – взвизгнула Инес, а руки уже развязывали трепещущий мешок, из которого вывалился изрядно помятый голубь. Дохнуло курятником.

– Мы удерживаем твоего брата на пути истинном, – прозвенело в мозгу, – на нас печать благодати, мы принадлежим Святому Престолу, и твой долг – повиноваться!

Глава Священного Трибунала Муэны обезумел и пошел навстречу Злу. Его душа погибает вместе с его телом, но не это самое страшное. Выход из вертепа, из гнусной обители демонов, из бесовского прибежища, в которое нас ввергли, стерегут порождения Сатаны. Если ты не отыщешь обезумевшего и не вернешь его, мы не сможем вернуться в святую обитель, а ты да будешь за это проклята наравне с еретиками и богохульниками…

Диего почти бежал, и все равно мраморный истукан маячил далеко впереди. Бросившийся за командором первым Хайме безнадежно отстал, об остальных де Гуальдо не задумывался. Его словно что-то волокло к месту будущей схватки, туда, где у самой кромки воды темнели деревья и камни. Там сходились пути оживших исполинов, там решалось что-то немыслимо важное, но что именно, Диего не знал. Зато эта ночь раз и навсегда решила – Хенилья заслуживал смерти, но не от шпаги. Жаль, на берегу Лаго-де-лас-Онсас не было палачей…

Последний из де Гуальдо, не отрывая ненавидящего взгляда от белой спины, перескочил ручей. Он не таился, но сводящим счеты памятникам было не до людских глаз. Бронзовый уже ждал, держа руку на эфесе, мраморный задержался, пробуя оружие, но вот появился и он. Чудовищная пара замерла, скрестив взгляды, словно клинки. Глаза бронзового горели расплавленным золотом, мраморный стоял спиной, но Диего не забыл бьющие из-под широких бровей полуденные лучи.

Враги молчали. Или говорили на языке, недоступном смертным. Наконец белый взмахнул мечом и, пригнувшись, набирающей разгон лавиной проскочил мимо отшатнувшегося темного. Он еще не остановился, когда бронзовый, тяжело развернувшись, атаковал сам, но тоже не рассчитал, с трудом удержавшись на непослушных ногах. Второй замах вышел не лучше, оружие вновь потянуло хозяев за собой. Белый клинок и темная шпага крушили ветки, чиркали по земле, задевали гранитные глыбы, но ни разу не столкнулись друг с другом. Битва не складывалась. Воскресшие воители, шатаясь, словно пьяные, топтались по площадке, то и дело спотыкаясь о валуны. Не было ни привычных атак, ни защиты. Только шараханья, неуклюжие взмахи клинками и столь же неуклюжие шаги и пробежки. Остервенело хрустел гравий, глухим стуком отзывались задетые глыбы, а грохот огромных сапог сделал бы честь забойщикам свай. Камень зло врезался в камень, застонал сбитый бронзовым плечом ствол, отпрянувший командор едва не боднул прибрежную скалу и отлетел к несчастным деревьям, где и замер в позе пьяного монаха.

Рядом кто-то тяжело задышал, и Диего оторвался от беснующихся монстров. Хайме все-таки доковылял до площадки и теперь ловил ртом воздух.

– А ты, знаешь ли, не очень и рисковал, – выдавил из себя смешок де Гуальдо, – Гонсало пока воюет с собственным мечом.

– Они… приноравливаются, – пролаял Хайме, растягивая ворот, – с их-то опытом…

Диего кивнул, он и сам видел, что первый пыл пошел на убыль. Опытные воины, не преуспев в атаках, сбавили прыть, на глазах приспосабливаясь к новой плоти. Приседая поглубже и широко ставя ноги, они наново пробовали свои тела, обретая не то чтобы сноровку, но хотя бы четкость движений.

– Мрамор легче бронзы, – прошептал монах, – но по ним не скажешь…

– Покойник при жизни двигался не очень, – припомнил Диего, – силой брал, а второй?

– Ты бы с ним сразу не справился, – откликнулся Хайме. – Стой!.. сходятся!

Даже приличные булыжники под сапогами командора уходили глубоко в грунт, а там, где их не случалось, гигантские ноги вязли в земле, как в болоте. Бронзовый двигался чуть легче, а может, Диего этого очень хотелось.

– Дьявол!

Тяжеленный меч обрушился вниз в страшном рубящем ударе. Человека развалило бы на две половины вместе с конем, но человек мог увернуться, а бронзовый не успел. Нет, старые навыки не подвели, подкачало новое тело, не успевшее исполнить приказ. Белый клинок догнал темное плечо, раздался звон, словно с башни на плиты двора рухнул колокол. Де Ригаско согнулся под тяжестью удара и сразу же выпрямился, ответив точным колющим ударом. Клинок устремился в живот нависшего над герцогом монстра, глухо вскрикнул камень, в месте удара полыхнуло, и больше не случилось ничего…

Сквозь гаснущие на лету искры Диего видел, как бойцы разворачиваются, изготавливаясь к новой схватке. Хенилья опять атаковал первым, с широкого замаха. Бронзовый парировал косой удар шпагой, вернее, попытался парировать… Мощь атаки была такова, что защиту снесло напрочь, а де Ригаско отшвырнуло назад. Он бы упал, если б не подвернувшийся дуб, но вреда бронзовому герцогу чудовищная атака не нанесла. Напротив, разошедшийся исполин прыгнул на врага, целясь в лицо под шлемом. Увернуться командор не успел, но мрамор отделался отвратительным скрежетом. Мимоходом своротив очередной куст, Хенилья со всей силы обрушился на врага, Ригаско ушел в сторону, умудрившись достать белое горло. Командор, даже не покачнувшись, ответил ударом в бедро.

Атака следовала за атакой, противники в туче искр с упоением наносили друг другу удары, но мрамор не крошился, а бронза не кололась. Будь противники из плоти и крови, все давно бы закончилось, но камень и металл стоили друг друга.

Вряд ли Бенеро был рад неурочному визиту, но открыл он сразу. Врач еще не ложился, на столе горели свечи, рядом лежали какие-то бумаги и перо…

– Вы, наверное, удивлены, – начала Инес и осеклась, не зная, как в двух словах объяснить про Хайме, непонятного гостя, голубя…

– Врачи не удивляются, – успокоил Бенеро, – тем более если они еще и суадиты. Я вам нужен, сеньора?

– Да, – без колебания подтвердила Инес. – Хайме пропал, Диего – тоже, а Мариита… плетет цепочки.

– А слуги?

– Или не знают, или не говорят. А этот… – Как же объяснить, что за тварь у нее на плече? – Голубь Хайме говорит, что происходит что-то скверное…

– Тайна Святой Импарции священна, – затрепыхался Коломбо, – не смей доверять ее суадиту… Это проклятое племя! Даже князья Церкви, даже мундиалитские владыки пребывают в неведении, а ты хочешь довериться…

– Тебя не спрашивают, – прошипела Инес. – Сеньор, простите, это я не вам.

– Это очень приятно. – Бенеро слегка поклонился. – Сеньора, все ваши сведения почерпнуты у… данной птицы или вы что-то видели лично?

– Я видела того, кто увел Хайме, он мне понравился. Эдакий провинциальный дворянин, уже немолодой, Хайме называл его доном Луисом… Он так извинялся за навязчивость, а потом они ушли вдвоем, сказали, на всю ночь. Но все лошади на месте.

– Дон Хайме был рад? Удивлен? Встревожен?

– Не знаю… С ним никогда ничего не поймешь.

– Хватит пустых разговоров, – встопорщился голубь, и Инес с непривычки вздрогнула. – Суадит отвлекает тебя, глупая женщина, а глава Священного Трибунала Муэны погрязает во зле! Поторопись, или будешь вовеки проклята…

– Ну так скажи, где он, – огрызнулась Инья. – Он хочет, чтобы мы поторопились. Говорит, Хайме погрязает во зле…

– Не думаю. – Врач сосредоточенно свел брови, словно отмерял какую-нибудь настойку. – Что вам известно, сеньора? Кроме того, что связанная с вашим братом птица встревожена.

– Суадит в нашем лице оскорбляет Святой Престол! – Несмотря на мелодичность, раздавшийся в мозгу Инес вопль был исполнен величайшей склочности. – Богохульник и нечестивец, да падет на него …

– Помолчи, – нахмурилась Инес, – не в Сан-Федерико! И что плохого в том, что сеньор назвал тебя птицей?

– Я вам потом объясню, – пообещал Бенеро, – я читал о подобных созданиях. Соломоновы змеи, кошки фараонов, возможно, зигские волки – все они имеют сходную природу. Видимо, туда же следует отнести и папских голубей.

– Кощунник! Мы – воплощение благодати и отражение одной из ипостасей Его!

– Ты – воплощение глупости, – не выдержала Инья. – Как мы можем что-то делать, если ты все время мешаешь?

– Господь тебя накажет, злоязыкая женщина, – пригрозил голубь, но с плеча не слетел.

– Постарайтесь его не слушать, – посоветовал Бенеро. – Нам и впрямь нужно отыскать дона Хайме. Вчера был день Пречистой Девы Муэнской, в который семнадцать лет назад погиб ваш супруг. Я не ошибаюсь?

– Не ошибаетесь. – Как же шумел тогда в ветвях тополя поднявшийся к утру ветер, срывая листья и умирающие звезды. Сегодня ветра нет, а звезды все равно падают. Что поделать, исход лета…

– Дон Диего и дон Хайме тогда уцелели. – Врач говорил негромко, словно с самим собою. – Рискну предположить, что годовщина гибели остальных вынудила уцелевших на какие-то действия.

– Но тогда бы они ушли вместе! – почти закричала Инес. – Сеньор Бенеро, я вспомнила! Одного из погибших звали дон Луис… дон Луис Лихана. Но не мог же он засветло прийти и увести Хайме!

– Мог, если дух его был не слишком крепок и не исполнен отвращения к падшим и нераскаявшимся…

– Я знаю лишь то, что ничего не знаю, – пробормотал Бенеро, – но, если лошади здесь, нам остается одно: обыскать замок. По крайней мере, вы знаете, через какую дверь они ушли.

Карлос уверился, что жив, в то мгновенье, когда, по привычке схватившись за шпагу, обнаружил, что она отделяема, хоть и была отлита вместе с одеждой и телом. Радость смешалась с отчаянным нежеланием новой смерти, и тут же стало не до них.

Осиянная вечным светом громадина нависала чуть ли не над головой, и как же она была уверена в своем праве и в том, что кругом права. Такую подлость за один раз не убить, а убить надо… Ты за этим и пришел, дон Карлос, так бей! Белая туша занесла сверкающий меч, Карлос шевельнул кистью, словно готовясь парировать, каменная рука пошла вниз, а дальше все просто. Шпага скользнула по мечу, как струйка воды, и вот уже она, изукрашенная крестом и розами грудь. На доспехи плевать, это то же тело, но и тело – те же доспехи. Бронзовый клинок отлетел от сияющей кирасы, огромная, с хороший ствол, мраморная рука начала подниматься для нового удара. Карлос замер, ожидая начала ее падения, и слегка отклонился. Белая полоса, встретив пустоту, понеслась к земле, увлекая за собой руку и все тело. Хенилья клюнул носом, но удержался на ногах, замерев над скальным обломком. Этого хватило, чтоб ударить в бок, но окутавшийся искрами клинок отскочил от заговоренной твари, в который раз подведя хозяина. Что толку пробиться сквозь защиту, если у тебя в руках деревяшка, сосулька, соломинка?

Карлос выставил шпагу. На сей раз клинки столкнулись и скрылись в огненной россыпи. Будь в руке Карлоса обычная сталь, сейчас он бы сжимал обломок, а белая полоса вновь рассекает воздух, половина немалого куста валится к ногам осатаневшего Хенильи. Меч столь же бесполезен, что и шпага. Бывший командор в ярости топает ногой, увязая в щебне, вырывается, осенним кабаном ломится сквозь заросли. Искаженная гневом маска, полные света глаза, меч и крест…

– Умри! Навсегда…

– С тобой вместе!

Не бьется сердце, не стучит в висках кровь, но невозможность поразить врага тем, что для этого предназначено, приводит в бешенство. Темное золото и белизна вновь несутся друг к другу, яростный звон тонет в вое очнувшегося ветра, шуме деревьев, дальнем, тревожном рокоте.

– К дьяволу! – Хенилья отшвыривает ненужное оружие; не долетев до воды пары шагов, меч валится на гальку дохлой рыбиной. Теперь Гонсало наступает, широко расставив руки… Что ж, прощай, шпага. Золотой клинок с обиженным стоном падает на камни. Прости, ты свое отслужил.

Если клинки бессильны, остается стать оружием самому, хоть и непонятно, чем руки лучше брошенных меча и шпаги. А белая туша уже рядом. Исчезает за мраморным плечом побледневшая луна, гром в дальних горах рокочет все навязчивей, и все сильней разгорается в душе ярость, толкая схватить, сокрушить, сломать…

– Я тебя ненавижу! – ревет белый гигант и тянется вперед. – Ненавижу! Будь ты проклят, счастливчик…

Нужно уклоняться, уходить и нападать самому. Нужно как-то свалить эту огромную тушу, и неважно, что будет потом. Главное – сражаться и выстоять столько, сколько нужно. Как у Сан-Марио, как у безымянного холма… Ты тогда думал, что сделал все, что мог, и теперь свободен, но остался вот этот, белоглазый… Ты не можешь ему уступить, не можешь устать, опустить руки, сдаться, потому что за твоей спиной те, кого, кроме тебя, прикрыть некому. Потому что перед тобой то, что должно быть уничтожено. Белая тварь не должна победить, и она не победит, а дальше – неважно, дальше пойдут другие… Те, кто жив.

Теперь враги сошлись вплотную. Неуклюже и неотвратимо мраморный надвигался на бронзового, но тот раз за разом уворачивался от разведенных каменных рук. Или уже не каменных? Камень не гнется, он трескается, но на сияющем белом теле нет ни царапины! Неуязвимый монстр в древних доспехах… Это слишком даже для импарсиала!

Слова молитвы так и рвались наружу, но Хайме сжал зубы: на груди Хенильи отчетливо проступал крест, а тело обволакивал тот самый нездешний свет, из которого вылетел Коломбо. Если небесам угодно сотворенное командором, к ним лучше не взывать…

Карлос вновь отступил, знакомо махнув рукой, словно на что-то решившись. Хенилья остановился, по-бычьи наклонив голову в шлеме, и топнул ногой. То ли от ярости, то ли проверял надежность грунта. Де Ригаско ждал, чуть выставив вперед правую ногу.

– Ты выдохся, выскочка? – Голос Карлоса почти не изменился, разве что стал звонче, но живое лицо никогда не дышало такой ненавистью.

– Ты… Сейчас ты наконец… сдохнешь! – Хенилья с ревом понесся вперед, и Хайме почувствовал, как дрожит под ногами земля. На этот раз Карлос не уклонялся, напротив. Раздался грохот, гигантские тела окутало двуцветное пламя, но на ногах враги удержались, вернее, удержали друг друга. Схватившись чуть ли не в обнимку, полковник и полководец застыли чудовищным изваянием. Исходящая от них ненависть захлестывала невидимыми волнами; казалось, в беззвучном реве заходится сама Альконья, и при этом было немыслимо, нестерпимо тихо: хриплое дыхание, стук сердец, слипшиеся волосы – это для людей.

Монстры давили друг друга молча и безжалостно. Белый исполин нависал над своим темным соперником, все сильнее склоняясь вперед в неистовом желании сбить с ног, расплющить, втоптать в землю. Стройный Карлос не мог сдвинуть мощного командора, но не отступал ни на шаг, медленно увязая в прибрежной гальке. Двое гигантов все сильней сжимали друг друга. Бронзовый больше не пытался подняться, напротив, он, не разжимая рук, оседал все ниже, тянул командора на себя, пока тяжесть мраморного тела вкупе с его усилиями не сделали свое дело. Не выпуская врага, Хенилья рухнул на землю, но так и не разжал рук. Двуглавый монстр, в котором не оставалось ничего человеческого, грохоча по булыжникам, покатился к озеру, подминая кустарник и выворачивая целые пласты земли.

– Господи! – выдохнул бледный как мел Диего. Хайме не мог и этого. Мысли мешались и гасли, словно окружившие сцепившихся гигантов искры. Происходящее было чудовищным, неправильным, извращенным, и вместе с тем в нем чувствовался смысл. Смысл, который во что бы то ни стало следовало разгадать.

– А-а-а-а-а… – проревела бесформенная корчащаяся груда, но в выворачивающем душу реве слышались удивление и боль. – Ненавижу!..

– Дьявол!

Двуцветный ком шарахнулся от воды, распадаясь надвое, и светлое заслонило темное. Оно корчилось, пытаясь подняться, но чудовищный вес прижимал к мокрым камням. Белые пальцы скребли берег, мелкие камешки картечью летели во все стороны. Раз за разом командор пытался подняться, как пытается выбраться из лужи пьяный, и раз за разом тыкался лицом в гальку. Ниже, у самой воды барахтался Карлос. Ему удалось встать на четвереньки первому, и герцог пополз вверх по берегу, обходя рычащего полководца по широкой дуге. На потемневшей бронзе расплавленным золотом горели царапины, но и мрамор больше не был гладким. Камни Лаго-де-лас-Онсас сделали больше меча и шпаги.

Коломбо начал вопить, едва Бенеро приоткрыл дверь на какую-то лестницу, и вопил не переставая, пока они шли путаными переходами. Инес боялась, что голубь улетит, но тот сперва цеплялся коготками за бархат, а потом бесцеремонно полез за корсаж верхнего платья. Инья стерпела, потому что вопли и жалобы на шедшее этим путем Зло были единственным маяком в лабиринте лестниц и необитаемых галерей. Замок оказался неожиданно огромным и роскошным, просто в большей его части никто не жил. На стенах сонно мерцали зеркала в темных рамах, свеча в руках Бенеро выхватывала то развешанное на стенах оружие, то гобелены с охотниками и воинами, то причудливую резьбу. Пару раз Инес спотыкалась и наконец повисла на руке у врача. Тот словно бы и не заметил.

Возле какого-то тупика Коломбо вовсе обезумел, и Бенеро остановился. Велев Инес отойти, врач принялся водить пальцами по резной охотничьей сценке. Герцогиня следила за руками спутника, но так и не поняла, что тот нажал. Скрипнуло, и в открывшуюся щель потянуло влажным ветром, словно впереди была большая вода.

– Там Зло! – уже привычно забился в вырезе платья голубь. – Зло и мерзость… Не туда… Не смей туда!.. Хуан отрекся от Господа, чтоб предаться бесовским игрищам и разврату. Мы покидаем его!

— Ты, кажется, хотел, чтобы я нашла Хайме? – холодно осведомилась герцогиня, придерживая разошедшегося голубя и пригибая голову, чтобы пройти.

– Да смилостивится над ним Господь! – Горячий бьющийся комок на груди страшно мешал. – Остановись, женщина!.. Оставь его… Он канул во Зло… Но ты… На тебе благодать, за тебя молится сам Фарагуандо… Уезжаем… Немедленно… В Рэму… Мы приказываем именем святого Павла! Спасая нас, ты спасаешься для жизни вечной… Лучше младший импарсиал… Любой… Чем… это… эти… хищники… В Рэму, пока темно… Пока их нет…

– Сеньора, – низкий голос врача ворвался в серебристый визг, как лис в птичник, – вам не знаком этот крест? У зеркала…

– Крест Хайме. – Инес торопливо схватила серебряную вещицу, не зная, что и думать. За корсажем бушевал Коломбо, требуя отвергнуть отступника и скакать к Святейшему Престолу, а герцогиня бездумно придерживала одной рукой разошедшееся кружево и глотала слезы. Хайме оставил бы крест только мертвым… Только!

– Сеньора, – тяжелая рука легла на плечо, – придите в себя. Сеньора!

– Что?

– Посмотритесь в зеркало.

– Не все ли равно… Вы меня уже видели без мантильи.

– Риб’оно шель аолам… Сеньора, да смотрите же!

Она подчинилась, но увидела лишь голубиную голову с разинутым клювом и парящую в пустоте свечу. Державший ее врач исчез, исчезла и она сама. Едва сдержав крик, Инес обернулась. Бенеро был рядом. Снова взглянула в зеркало – там по-прежнему бился голубь, дрожал язычок пламени, рвался в распахнутое окно лунный свет…

– Окно в зеркале, – подсказал Бенеро, – смотрите в окно.

Инес посмотрела и увидела серебряную от луны воду и две застывшие друг против друга фигуры – светлую и темную. Они просто стояли, но Инье вдруг захотелось вцепиться в Бенеро и закричать от подступившего к горлу ужаса, потому что светлый был мраморным Адалидом из дома Хенильи, а темный – бронзовым Карлосом, где-то потерявшим шпагу… По лицу и рукам мужа пробегали золотистые волны, но они не могли скрыть царапин и вмятин. Карлос слегка шевельнулся, и Адалид обрушил на него удар кулака. Полыхнуло. Карлос в ореоле золотых искр отлетел к надломленному дереву, но не упал. Широко расставив ноги, он огляделся, что-то выискивая, шагнул в сторону, нагнулся и, ухватив немалый валун, швырнул его в мраморного полководца. Тот отшатнулся. Удар оказался чувствительным, по белому побежали голубоватые сполохи…

– Господи, что они не поделили?!

– Темный одержим, – метнулось в ушах, – на победителе синаитов благодать…

– Это не так, – выдохнула Инья, глядя, как Лев Альконьи доламывает какое-то дерево. – Карлос преклонялся перед Адалидом.

– Князь Тьмы силен, – начал голубь и вдруг вспомнил: – В Рэму! Пока не поздно, женщина, в Рэму…

– Мы не знали Адалида, – негромко произнес врач, – но вы знали своего мужа. Почему он дерется, сеньора?

– Не знаю!

Перехватив деревце как дубину, Карлос ринулся на врага. Удар по ноге, тычок в живот, в бок… Победитель синаитов пятится, спотыкается, снова отступает… Гирлянды роз на избитой кирасе, старинный шлем с обломанными перьями, оскаленный от ненависти рот…

– Все ясно! – с удовлетворением произносит врач, словно речь идет о каком-нибудь воспалении. – Это не Адалид, сеньора. Это Хенилья.

– Замолчи, суадит!..

Хенилья? В самом деле… Хенилья, чудом не убивший Диего и едва не опоздавший к монастырю, просто она раньше не смотрела на лицо… Теперь все понятно… Все, кроме одного – сошла она с ума или спит и видит, как дон Гонсало принимает удар на руку, а потом прихватывает ствол второй рукой? Двое рвут бедное деревце друг у друга, оно не выдерживает и разламывается, а противники отлетают в разные стороны…

– Закрывший собой женщин не может быть злом, – твердо сказал Бенеро, – готовый ими пожертвовать не может быть ничем иным. Наши веры рознятся во многом, сеньора, но Он не мог отринуть вашего мужа и дать силы Хенилье…

– Адалид богоугоден, – отражение голубя в зеркале нелепо дернулось, – в Рэму, женщина… Время на исходе…

– Простите, сеньора.

Рука врача метнулась к белой птице, полыхнуло полуденным светом, и Бенеро отшатнулся, прикрыв глаза рукой.

– Так будет с каждым, кто…

– Сеньор Бенеро, – выкрикнула Инес сквозь голубиные вопли, – что с вами?! Бенеро…

– Все хорошо, сеньора, – твердо сказал врач, – дело обстоит так, как я и предполагал, а теперь вам придется кое-что сделать, но быстро. Очень быстро. Это единственное, чем мы можем помочь вашему мужу и вашему брату. Вы готовы?

– Да.

– Возьмите эту тварь. Вот так, хорошо… А теперь швыряйте его в зеркало. Со всей силы.

Инес швырнула.

Звон разбитого стекла прозвучал неожиданно и нелепо, и сразу же вскрикнула женщина. Инес!

Хайме стремительно обернулся. Сквозь дождь тающих на глазах зеркальных осколков несся ослепительный комочек света. Такое де Реваль уже видел. Когда, став братом Хуаном, стоял под куполом собора Святого Павла, ожидая, примет его Святая Импарция или нет. Приняла…

– Разбилось, – издалека печально сказала Инес, и кто-то ей ответил:

– Не надо жалеть.

– Не надо жалеть, – эхом откликнулся Диего. Сверкающий сгусток вырос, теряя сиянье и обретая все бо́льшее сходство с голубем, он мчался к застывшим перед новой схваткой врагам. Неужели Хенилья и впрямь избран, но почему, Господи?! Почему, ведь ты же отринул предавшего за серебро, чем же лучше предавший за мирскую славу?!

Белоснежный, как две капли воды похожий на Коломбо голубь изо всех сил несся к белому колоссу, но тот был слишком занят горбатым валуном, чтобы заметить горнего вестника. Обретя на мгновенье сходство с Дамантовым «Гигантом, мечущим камень», полководец резко распрямился, метнув глыбу в отпрянувшего Карлоса. Не ожидавший этого голубь не успел отвернуть и вместо того, чтобы усесться на мраморное плечо, с маху врезался в украшенную крестом и гирляндами роз кирасу. Ослепительно полыхнуло и тут же погасло. Ошалевший от неожиданности голубь метнулся в сторону, унося на крыльях полуденные отблески. Обычная птица, получив такой удар, валялась бы под ногами озверевших исполинов, папский голубь всего лишь испугался. В отличие от Карлоса, не преминувшего броситься на чуть замешкавшегося противника.

Удар бронзовой ноги по мраморной, тычок обломком дерева в каменную грудь, чудовищный, доселе неслыханный вой и треск, словно обрушился пласт штукатурки…

О том, что Хайме вернулся вместе с Диего, Инес узнала от служанки, имевшей глупость осведомиться, хорошо ли сеньора спала. Проглотившая под бдительным оком Бенеро какое-то зелье, разом покончившее с нерушимым решением дождаться брата или хотя бы известий о нем, Инес зевнула и пожаловалась на странный сон.

Обитательница Гуальдо не колебалась.

– Это все звезды, – уверенно объявила она, – когда они сыплются, в головах все мешается… В полнолуние, конечно, тоже бесятся, не без того, но куда там до исхода лета! Вот и сеньор с гостем со своим до утра проколобродили.

– С каким гостем? – чужим голосом спросила Инес.

– С тем, что ввечеру заявился, – охотно объяснила служанка, сгребая со стула испакощенное Коломбо платье, – седой на полголовы, но вроде не старый. Сеньор, тот сразу к сеньоре шмыгнул, а второй с голубем на башне дурачился, с белым… Красавчик, хоть сейчас в паштет! И где только сеньор такого сыскал? В Гуальдо отродясь птиц не держали, не куриное это место!

Зайти и сказать сестре, что жив и здоров, Хайме, разумеется, в голову не пришло, ну и пусть воркует со своей птичкой. Белый поганец наверняка злится за вчерашнее.

Прямо спросить у брата о Карлосе было не только страшно, но и отчего-то стыдно, к тому же пожилой сеньор, голубиные вопли и разбившееся зеркало могли оказаться сном, что нашептали звездные дожди. Так, по крайней мере, утверждал разум, и герцогиня отправилась к Бенеро. Если она всю ночь проспала, врач ни о чем не спросит и ничего не скажет, а если нет?

Все повторилось. Короткий стук, распахнутая дверь, человек на пороге, разбросанные по столу бумаги…

– Доброе утро, сеньора. – Удивления на лице Бенеро не было, да и умеет ли он вообще удивляться?

– Дон Диего и Хайме вернулись, – вместо приветствия сообщила Инес. – Хайме был со своим голубем.

– Видимо, сеньор голубь разочаровался в сеньоре Хенилье и вернулся к дону Хайме, – предположил Бенеро, и Инес поняла, что все случилось на самом деле.

– А Карлос? – зачем-то спросила она, хотя Бенеро видел не больше ее. – То есть вторая статуя… Бронзовая.

В окно било утреннее солнце, а перед глазами стоял темный берег и две чудовищные фигуры… Живой Карлос никогда не был страшным, а может, дело в том, что она не видела его на войне. И войны она тоже не видела. И не хочет видеть!

– Правда имеет обыкновение прорастать сквозь ложь, сеньора. Рано или поздно. – Врач слегка выдвинул одно из кресел, и Инес послушно села, не зная, что и думать, не то что говорить. Бенеро спокойно устроился у стола и закрыл крышку чернильницы. – Здравый смысл подсказывает, что ваш супруг победил и теперь спокоен. Спросите у брата, он может сказать вам больше.

– Если он там был…

– Я видел дона Хайме рядом с доном Диего. Вы были слишком захвачены поединком, иначе бы заметили обоих.

Нуэс перешел мост первым, и со стены на прощание махнули голубым шарфом. Мариита в бирюзовом платье и рядом – неподвижный Диего, так и не ставший для Хайме Леоном де Гуальдо. Безумная ночь в особняке Хенильи и еще более безумная на озере напрочь заслонили мимолетную давнюю встречу. Диего, тот сумел разглядеть в монахе прежнего дворянина, но ему проще – открыто поднимать шпагу на Протекту импарсиалам и впрямь несвойственно. Как и разъезжать по холмам в обществе беглого суадита и еще более беглой сестры.

Хайме остановил коня и обернулся, то ли прощаясь с замком у радуги, то ли поджидая задерживающийся караван. Стали бы они с младшим де Гуальдо друзьями, не разменяй их Хенилья на будущие титулы, или один так и остался бы глупым герцогским шурином, а второй – застрял в своей Альконье?

Тощий холщовый мешок у седла трепыхнулся, но дальше этого не пошло. Коломбо упорно отмалчивался и еще более упорно лез поближе к спутнику. Любопытно, может ли фидусьяр рехнуться со страха и на что он вообще способен? Белоперый доносчик преподнес сюрприз в самый неожиданный момент, и явно не по свой воле. Хотел спрятаться за Хенилью и лишил того креста и с ним защиты… Если Бенеро не ошибается и папские голуби сродни фараоновым кошкам, то что за силы стоят за Рэмой? За древними синаитскими владыками? За Альконьей с ее зовом и живыми мертвецами? Вопросов становилось все больше, разгадок – все меньше, и эти разгадки совсем недавно казались невозможными.

– Мы поругались с Гьомар, – сообщила подъехавшая наконец Инья. Сестра вновь стала чернобровой и черноволосой, но это ее не портило. – Она причитает по малышке, словно бросает ее не с родителями, а с волками. Я сказала ей, чтоб оставалась, так она обиделась и полезла на мула. Чуть не свалилась, хорошо, Фарабундо подсадил.

– Если бы Гьомар осталась, она б до скончания лет оплакивала бы тебя, – прощальные нежности к добру не приводят, пусть не жалеет о том, что отбросила, хотя сына ей не забыть, даже если будут другие дети, – а виноваты были бы Диего с Марией, ну и со временем твоя крестница.

– А так во всем виновата я, – вздохнула сестра. – Ну что Гьомар делать в Миттельрайхе?

– То же, что и в Гуальдо, – голосом импарсиала произнес Хайме, – не правда ли, Бенеро?

– Глупости, – вспыхнула Инья, и глава Муэнского трибунала с чувством выполненного долга послал Нуэса вперед, предоставив то ли жениху с невестой, то ли уже супругам ворковать подальше от голубиных ушей. Спать, спасибо Бенеро, не хотелось и не захочется до Сургоса, где самые ретивые наверняка уже начали поиски. Ничего, уймутся, но часовню у озера ставить придется.

Еще бы! Спаситель обители Пречистой Девы Муэнской в праздничную ночь покидает столичный храм и объявляется в Альконье. Такое чудо придется объяснять не в Сургосе, а в Доньидо, если не в Рэме, но сперва хорошо бы разузнать, что творится в особняке Хенильи и на его могиле. Если пропал лишь Адалид, все еще может обойтись, хуже, если с гробницы исчез крест…

– Зло!.. – отчаянно прокричало в мозгу. – Страшное Зло!.. Оно близится… Оно ближе льва рыкающего…

Хайме притиснул к бедру разволновавшийся мешок. Было и жалко, и противно. И еще страшно, потому что в Доньидо Коломбо бросится доносить, и ни святой, ни дьявол не предскажут, что и когда придет в голубиные мозги. Птичье вранье может как помочь, так и убить. Правда, впрочем, тоже.

– Скорее! – требовал обалдевший от ужаса фидусьяр. – Отсюда… В Рэму!..

Крупная черная птица камнем упала в сухую траву возле самой дороги и неторопливо взмыла вверх, сжимая в когтях какое-то существо. Хайме невольно придержал коня, провожая взглядом удаляющегося коршуна. Папским голубям не страшны ни звери, ни люди, ни огонь с водой, но Коломбо сам не свой от страха с той самой ночи…

– Хозяин, – сбежавший от Гьомар Фарабундо тоже глядел в небо, – наказал…

– Кого? – не понял Хайме. Великан пожал плечами.

– Кто ж знает… Дрянь какую-то вроде вашего, вчерашнего. Альконья, она не всякого отпустит, потому сюда и боятся соваться, а уж умирать или убивать и вовсе… Разве что нельзя иначе.

– Вот как? – протянул Хайме, вспоминая перекошенное от ужаса лицо Камосы. – И что ты еще знаешь?

– Ничего, – отрезал Фарабундо, с отвращением рассматривая мешок. – Вы как, сеньор, к озеру едете или раньше свернете? На Сургос в смысле?

– Раньше.

К Лаго-де-лас-Онсас он еще вернется. Заглянет в сонное зеркало, отыщет бронзового Карлоса и мраморные обломки, но сейчас нужно спешить. Кто первый доложит о чуде, тот и будет прав.

– Мы покидаем демонские угодья, да будут они прокляты! – В голосе Коломбо слышалось торжество. Что ж, некоторые умудряются торжествовать и сидя в мешке. – Нас ждет серьезный разговор, импарсиал, но, разумеется, не здесь. Я готов не упоминать…

– Дон Хайме, – глаза Фарабундо стали узкими и злыми, – я повезу вашу поклажу до поворота на Сургос.

Инес не понимала, медленно идут лошади или слишком быстро, и еще меньше понимала, чего же она хочет. Радость от того, что она вырвалась из казавшейся каменной скорлупы, то распускала крылья, то норовила забиться за пазуху, как голубь Хайме.

Попытайся брат ее удержать, Инес бы дралась за свою свободу, но Хайме принял выбор сестры с полным равнодушием, и пока еще не бывшей герцогине стало страшно. Издалека дом в Доньидо, дворцовые залы, монастырский полумрак казались не только склепом, но и убежищем. Там ей ничто не грозило, пока она не совершила то ли величайшую в своей жизни глупость, то ли наоборот. Инес не сразу сообразила, что она натворила своей запиской. Нужно было бежать, ублаготворять Гьомар, успокаивать Марию, приглядывать за Камосой, красить брови и добывать молоко, наконец. Она очнулась только в Гуальдо. В замке было спокойно и безопасно, еще спокойней, чем в столице, куда она могла вернуться. Все пошло бы по-прежнему, только Камоса получил бы свое дворянство, а Бенеро навсегда исчез в холодном Миттельрайхе.

Когда она осознала, почему ноги раз за разом несли ее к двери врача? Когда они стояли у разбитого зеркала? Наверное. А Бенеро было не до сеньоры – он рассуждал о сходстве папских голубей с какими-то тварями, гадал, что на самом деле разбило стекло, и сравнивал Альконью с каким-то Рас-Теваном. О спутнице он вспомнил, лишь захотев узнать, часто ли говорил Хайме словно бы сам с собой и где в это время был его голубь. Инес сказала и ушла. Она даже выпила зелье, которое ей с невозмутимым видом занес врач, и, пока оно не подействовало, думала, нет, не о папской твари и не о бронзовом Карлосе, а о равнодушном суадите, который должен уехать.

Благородные гранды, добивавшиеся благосклонности вдовы Льва Альконьи, присылали цветы, стихи и музыкантов, становились на колени, говоря о прекрасных очах и горящих сердцах, и как же они были не нужны! А вот нужна ли она Бенеро или врач просто не в силах оттолкнуть тех, кто на нем повисает? И что с ней будет в Миттельрайхе, если она уже в октябре начинает мерзнуть?

Нет, нужно, пока не поздно, очнуться и вернуться. Не в Доньидо – в Гуальдо. Диего и Мария обрадуются, Гьомар тоже будет счастлива – обе Инес, большая и маленькая, останутся при ней. Хайме станет к ним приезжать, потом привезет к ней сына, а она будет ждать, молиться у статуи мужа, гулять над водопадом. Это лучше покровительства Фарагуандо и ухаживания вельмож, но все равно плохо…

– Сеньора чем-то недовольна? – с всегдашним спокойствием осведомился Бенеро, о котором Инес как-то забыла. Вот ведь глупость – думать о человеке и не помнить, что он рядом.

– Из-за какой-то твари я не могу поговорить с братом, – наспех соврала Инья, но понимания не встретила.

– Дон Хайме, видимо, считает иначе, – заметил Бенеро, – хотя тварь во внимание принимать все равно придется.

Брат и впрямь ждал их, сдерживая коня. В дорожной одежде, со шпагой и кинжалом он походил на офицера, а не на монаха. Хайме так хотел стать военным. Как Карлос.

– Ты похож на отставного капитана, – не выдержала Инес. Если она не отступит, то Хайме ей больше не видать, как и сына.

– Отставные вояки в глаза не бросаются, – то ли пошутил, то ли извинился Хайме. – Дела мы обсудили, но это не повод молчать последние полчаса, тем паче Фарабундо взялся подвезти Коломбо и тот не возражал.

– Любопытно, – оживился Бенеро, – мне дотронуться до вашей птицы не удалось.

– Вы, Бенеро, хоть и зло, но меньшее, – пожал худыми плечами братец, – суадитов Коломбо не боится, а вот Фарабундо для него почему-то страшен. Хотел бы я знать почему.

– Если Фарабундо – простой слуга-мундиалит, моя изначальная концепция ошибочна, – признал врач, – но, весьма вероятно, мы упускаем нечто важное.

– Фарабундо заправлял в Гуальдо, пока не вернулся Диего, – как могла, поддержала разговор Инес. – Мариита говорила, он привез и похоронил родичей Диего.

– У Диего спрашивать бесполезно. Он во всей здешней чертовщине понимает меньше меня, – возмутился Хайме. – Похоже, Гуальдо просто сидели в своем замке и гоняли охотников, а зачем, сами не знали. Придется расспрашивать муэнцев, хотя вряд ли они будут со мной откровенны.

– Я бы на их месте молчал, – задумчиво произнес Бенеро.

– Что самое печальное, я бы тоже, – фыркнул Хайме. – Попробую выпросить у Диего Фарабундо, когда он вернется.

– Хочешь приставить его к Коломбо? – чужим голосом спросила Инья, чувствуя, что еще немного, и она повернет в Гуальдо, чтобы всю жизнь проклинать свою трусость. А жених и братец самозабвенно рылись в местных сказках, словно через полчаса им не предстояло разойтись навсегда.

– Я готов записать то, что может представлять для вас интерес, – хмурился Бенеро, – но пересказы синаитских и суадитских текстов по нынешним временам опасны даже импарсиалам.

– Если выискивать в них семена зла, они могут спокойно лежать на столе. – В юности Хайме расцветал при виде коней и оружия, сейчас его тянули бумаги.

– Я поговорю с Фарабундо, – бросила герцогиня.

Бенеро кивнул, Хайме не расслышал. Инес хлестнула лошадь, она сама не знала, чего ждала, но слушать о том, что при всей своей важности не касалось главного, не было сил. Крапчатая кобыла безропотно перешла в галоп, догоняя белокурого великана. Горячий ветер хлестанул по щекам, стук копыт напоминал о неизбежности разлуки, только с кем?

– Донья Инес? – Слава Господу, Фарабундо хотя бы умеет удивляться. – Что-то с Гьомар?

– Нет, – Инья провела рукой по лицу, – я хочу спросить… Я не поняла, что вы сказали Хайме.

– Я взял его поклажу, – кулак гиганта выразительно ткнул серый мешок, – и еще я говорил про здешних коршунов. Крестьяне болтают, что канальям лучше здесь не умирать, иначе им не видать даже пекла. Альконья их поднимет и отдаст хозяевам, чтоб их не было нигде. И поделом. А бывает, что играть начнет, как кошка с мышью. То убьет, то вернет, а конец – один. Съел, и нету… Глядите-ка! Это еще кто?

Эскортируемого Фарабундо человека Хайме определенно раньше видел, но обычно безотказная память на сей раз скрыла имя и обстоятельства знакомства. Обстоятельства же нынешней встречи, равно как внешний вид главы Священного Трибунала Муэны и, особенно, его спутники, тем более должны быть скрыты. Любой ценой.

– Вы несколько изменились со времени… гм, нашего свидания, – неторопливо произнес Хайме, равнодушно разглядывая загорелое наглое лицо.

– А вы нет, святой отец. – Знакомый незнакомец ухмыльнулся и тут же вновь стал серьезен. – Я обещал отыскать вас и вручить вам письмо, после чего намерен исчезнуть. Больше я такими картами не играю.

– Хорошо, я прочту!

Непонятный курьер вытащил из-за пазухи пакет и потянулся к Хайме, на мгновенье застыв вполоборота с согнутой в локте рукой. Этого хватило – импарсиал узнал своего последнего противника, так и не скрестившего шпагу с де Гуальдо.

– Не думал, что еще раз вас увижу, – теперь де Реваль был предельно искренен, – вы так быстро ушли.

– Что поделать, святой отец, – в глазах приятеля Арбусто мелькнуло нечто странное, – в последней воле что-то есть, нас так и тянет ее исполнить. Если я поклянусь никогда не возвращаться в Онсию и стать немее всех рыб этого мира, вы оставите мне жизнь еще разок?

Вместо ответа Хайме разорвал пакет и едва не свалился с Нуэса, увидев второй конверт, запечатанный личными печатями Пленилуньи. Когда-то молоденький инкверент едва не свихнулся, разбираясь с хитростями Протекты, одной из которых были герцогские печати. На первый взгляд одинаковые оттиски отличались неприметными мелочами, и каждая имела смысл. Обычно Пленилунья обходился одной печатью, в особо важных случаях в ход шли две. Документа, запечатанного трижды, Хайме не видел. До сегодняшнего дня.

«Брат Хуан, я понимаю Ваше удивление, но сейчас оно сменится несколько иными чувствами. – Почерк герцога не изменился, мелкие четкие буквы по-прежнему жались друг к другу, словно Пленилунье было жаль бумаги. – Надеюсь, Вы узнали гонца, с которым однажды обошлись весьма любезно. Он надежен настолько, насколько может быть надежен человек. Курьер полагает, что я обречен. Возможно, он и прав, теперь это неважно. Не буду распространяться, как мне, смиренному послушнику-павлианцу, удалось покинуть обитель. Будучи далек от мирской суеты, Фарагуандо, хоть и склонен выслушивать доносы, не знаком даже с началами того искусства, которым владеем мы с Вами. К тому же Верховный Импарсиал благоволит ко мне как к первому адепту, обращенному им лично. Будучи ниспровергнут и лишен мирской власти, я, по его мнению, могу быть спасен.

Вы, однако, пользуетесь благорасположением „святого Мартина“ в значительно большей степени, ибо сподобились видеть чудо, скромно и разумно об этом умолчав, а также являетесь братом добродетельной герцогини де Ригаско, к которой Фарагуандо питает особо отеческие чувства. Я отдаю себе полный отчет в том, что Вы способны перевести меня из кельи послушника в подвалы Сан-Федерико, в то время как я бессилен причинить Вам вред. Возможно, позднее Вы уверитесь в том, что я и не желаю этого, а теперь, если Вы стоите, сядьте, но перед этим заприте двери».

Что ж, совет Пленилуньи достоин того, чтобы его исполнить.

– Фарабундо, проводи нашего гостя…

– Лиопес, – спокойно подсказал тот, – капитан Алехо Лиопес.

– Проводи капитана Лиопеса к мулам и проверь заодно мою поклажу.

Великан ловко ухватил уздечку чужого коня. Лиопес не возражал. Двое рысцой двинулись к сгрудившимся на дороге мулам. Можно было возвращаться к письму, но Хайме зачем-то глянул в небо, где выписывал круги одинокий коршун. Возможно, тот самый, что охотился у дороги. Какое-то время де Реваль, оттягивая прочтение, наблюдал за черным хищником, потом собрался с силами.

«Начну с того, что война, которую я вел со Святой Импарцией, утратила смысл, — писал сморщенный герцог.– Обе стороны проиграли, но больше всех проиграла Онсия, а если задуматься, то и Рэма, но сперва о Торрихосе. В свое время я приложил немало усилий, чтобы его уничтожить, но безуспешно. Мартину де Фарагуандо это удалось. Считается, что кардинала-инкверента настигла скоропостижная смерть во время молитвы, в Сан-Федерико шепчутся, что он был отравлен, я же уверен, что Торрихос в минуту слабости добровольно принял яд…»

У Торрихоса, и минута слабости? У Торрихоса?! Хайме смотрел на равнодушный листок и ничего не видел, вернее – видел. Себя, девятнадцатилетнего, стоящего перед тогда еще инкверентом.

– Вы обдумали свое решение, де Реваль?

– Да, сеньор… отец мой!

– Вы так молоды и решили уйти от мира? Почему?

– Я хочу делать хоть что-то, но армия для меня закрыта, а Протекте я не нужен. Идет война, святой отец, а у меня свои счеты с «белолобыми»… То есть с еретиками. Я не могу оставаться в стороне.

– Значит, не останетесь. Вы говорили с герцогом де Пленилунья?

– Да. Он сказал, что сожалеет о моей болезни.

– Вы были с ним столь же откровенны, что и со мной?

– Я был с ним более откровенен.

– Более?

– Да. Я заговорил с ним о бел… о хаммерианах. Я решил поступить на службу в Протекту, когда болел. Мне было нечего делать, и я прочел Хаммера…

– Вы сумели выздороветь, читая Хаммера? У вас железное здоровье, а Пленилунья меня разочаровал. Учтите, это первая тайна, которую я вам доверяю. Вы выдержите дорогу до Рэмы? Вступить в орден вы можете и здесь, но ведь вам нужен не мир, но меч, не так ли?

Что бы с ним сталось, не встреть он Торрихоса? Сейчас уже неважно, главное, кардинала-инкверента больше нет. «Минута слабости»? Есть вещи невозможные, и это одна из них.

«…я же уверен, что Торрихос в минуту слабости добровольно принял яд, — настаивал Пленилунья, – не желая участвовать в захлестывающем Онсию безумии и не видя возможности его остановить. На эту же чашу весов падает вина Святой Импарции в целом, последние годы подтачивавшей светскую власть. Да будет вам известно, отец мой, что монархии в Онсии больше нет. Ее величество лишь подписывает то, что приказывает ее духовник. Онсией правит фанатик, для которого благо государства и даже собственная жизнь не имеют никакой ценности…»

Намного ли Пленилунья переживет своего вечного соперника? И скоро ли около «святого Мартина» появится тот, кто сумеет запрячь бурю? Торрихос ошибался, способствуя возвышению Фарагуандо, но он тем более не сбежал бы в небытие, а стал бы исправлять свою ошибку и, вероятно, исправил бы. Его высокопреосвященство или убили, или он, что бы ни считал его бывший враг, умер сам. У кардинала было сердце, и оно не выдержало. Это бывает даже с теми, кого не представить мертвым, но как жаль, что им не удалось, нет, не попрощаться, переговорить наедине.

Торрихос видел голубя Фарагуандо… Он знал, что тот приобщен к таинствам, но новые полномочия «святого Мартина» прогремели громом среди ясного неба. Его высокопреосвященство застали врасплох в том числе и потому, что Инья швырнула факел в пороховой склад. Хайме поискал взглядом сестру. Инес и Бенеро бок о бок смотрели на него и ждали. Он не станет им врать, а сейчас дочитает письмо, хотя легче перечесть Хаммера со всеми комментариями.

«Первым распоряжением Священного Трибунала, собравшегося после вашего отъезда, стал приказ, повелевающий светским властям в течение пятнадцати дней уничтожить все цирки и истребить всех боевых быков…»

Пленилунья наконец справился с несвойственными ему чувствами и теперь писал, как говорил, сухо и четко. Письмо было чудовищно подробным, но Хайме прочел его трижды, опустив лишь начало. Он его и так запомнил. Дословно.

Бенеро, едва заметно шевельнув поводьями, придвинулся к Инес, и та внезапно поняла, как непроходимо глупа была со своими опасениями. Этот мир может рушиться, а может, уже рухнул, но они с Бенеро будут вместе.

– Спокойно, сеньора, – шепнул врач, – вам предстоит подавать щипцы, про остальное забудьте.

– Я подам, – заверила Инес, глядя, как брат медленно сворачивает письмо. Сзади раздался звон – застоявшийся мул тряс своими колокольчиками. Палило солнце, недовольно поджимала губы Гьомар, о чем-то перешептывались трое горцев из Гуальдо. Неужели придется возвращаться?

– Вы уезжаете вовремя, – очень спокойно сказал Хайме и погладил лошадь, – не стоит видеть то, что нельзя изменить.

– Это выводы, – хриплым голосом откликнулся врач, – я хочу знать, на основании чего они сделаны?

– Я тоже хочу, – вздернула подбородок Инес, – я должна знать, где тебя оставляю.

– В Онсии, которой правит Фарагуандо, – мерным голосом сообщил Хайме. – Он, как вы знаете, почти святой, а вокруг слишком много греха. Торрихос не вынес греховного бремени и скончался, Пленилунья готовится вступить в орден Святого Павла, а капитан Лиопес покидает излишне, по его мнению, благочестивую страну. Когда он выезжал, в Доньидо зачитывали указ, предписывавший всем необращенным суадитам и синаитам в трехмесячный срок принять мундиалитскую веру или же покинуть Онсию. В последнем случае их имущество подлежит конфискации в пользу онсийской короны, но вам, сеньор, это не грозит, ваша собственность уже под арестом.

– Мне хорошо заплатили в Гуальдо, – пожал плечами Бенеро, – а мое ремесло прокормит не только мою сеньору. Дон Хайме, поверьте врачу: у вас больше нет выбора. Лучше потерять руку, чем жизнь, и лучше потерять жизнь, чем совесть. Вы либо станете сообщником творящегося беззакония, либо погибнете, пытаясь остановить лавину. Первое вас уничтожит так же, как и второе. В мире нет ничего случайного. Вы неспроста получили это письмо здесь и сейчас. Едемте с нами.

– Едем! – Инес сделала то, чего не позволяла себе уже лет десять, – схватила брата за руку. – Ты жил даже меньше меня… Мы начнем все сначала! Увидишь, как нам будет хорошо.

– Ты так думаешь? – Хайме неторопливо отнял руку, стянул зубами перчатку и неожиданно провел пальцами по щеке сестры. – Не забудь смыть краску, когда перейдете Салмесс. Север любит золото.

– Ты остаешься? – Горло перехватило, но слезы так и не пришли. – Не надо, Хайме! Ты им ничего не должен.

– Должен. Онсии и Господу, даже если им это безразлично. – Горячие пальцы еще раз скользнули по щеке, но говорил Хайме не с ней, а с Бенеро. – Я надеюсь, она будет счастлива. Сеньор Бенеро, я должен вам сказать, что теперь за нее отвечаете вы.

– А я должен ответить, что сделаю для Инес все, что в моих силах. Мы уже однажды прощались, дон Хайме. Мне нечего добавить. Жаль, нам не удалось договорить о том, почему люди, зная, что хорошо, делают плохо. Желаю вам не принести из добрых побуждений зла. Это случается слишком часто.

– Я знаю, что путь в ад вымощен благими намерениями, но туда ведут и другие дороги. Вымощенные чистыми перчатками и белыми одеждами. И потом, что мне делать в волчьем логове? Выть на луну? Вы будете лечить и учить, а я не умею ни того, ни другого. И еще я не умею служить другой стране. И не хочу.

– У вас есть родина, – кивнул Бенеро. – Сейчас это страшней, чем если бы ее не было. Я запишу то, что обещал. Куда мне отослать рукопись?

– За ней придут.

Врач и импарсиал говорили о чем-то, понятном лишь им двоим. Инес это не обижало, просто ей было очень больно, но сомнения исчезли. Она выбрала, как выбрал Хайме. Брат остается, она уезжает.

– Улыбнись, – внезапно потребовал Хайме. – Я хочу запомнить… И дай мне свой шарф, что ли… Спасибо…

Он еще был здесь, и его уже не было.

– Б’ацлаха, брат мой, – тихо сказал Бенеро. Хайме не ответил. Просто взмахнул рукой, подзывая Фарабундо и гонца.

Хватит. Нужно ехать, иначе Инес его уговорит, особенно вместе с Бенеро, ведь он хочет того же. Все бросить и уехать хоть в Миттельрайх, хоть в Лоуэлл, хоть в Новый Свет. Он почти здоров, может ездить верхом, пить вино и убивать. Можно начать жизнь сначала и даже влюбиться не хуже Диего…

– Я еду. Фарабундо, мешок.

– Вот он, сеньор.

– Капитан Лиопес, вы передали письмо. Что вы намерены делать теперь?

Гонец нахлобучил поглубже видавшую виды шляпу и пожал плечами.

– Мир велик, святой отец, хоть и не так, как хотелось бы.

– В таком случае, вы едете со мной.

– В Сургос? – Удивленным капитан не казался, скорее довольным.

– В Рэму. Мне нужен надежный попутчик. – Генерал Импарции, к счастью, не святой, и он ценил Торрихоса. Если кто и остановит Фарагуандо, то это он, а Коломбо… Черт с ним! Пусть думает, что его взяла…

– В Рэму! – словно в ответ прозвенело в голове. – В Рэму… Немедленно!

– Надежный попутчик? – переспросил посланец Пленилуньи. – Странное у вас мнение о надежности, святой отец.

– Возможно, но вы привезли письмо. И вы чего-то ждали. Полагаю, моего предложения.

– Да, – признался Алехо Лиопес, – ждал. Хоть и не надеялся дождаться.

– Мы едем в Рэму, — неистовствовал мешок. – К Папе… Он узнает о ниспровержении еретика и самозванца и о том, что Доньидо погряз во грехе. Я видел!..

– Мы все видели, – не выдержал Хайме. – Сеньор Бенеро, предъявленные вам обвинения были ложными. Основной свидетель признал, что оклеветал вас из зависти. Вы свободны, однако, согласно указу ее величества, вы должны либо принять христианство, либо покинуть пределы Онсии. В последнем случае вы лишаетесь всего вашего имущества.

– Я подчиняюсь силе и покидаю Онсию, – отчетливо произнес Бенеро, слава Господу, он понял все! – Этот указ и ему подобные еще принесут немало зла.

– Суадит не может осуждать ее величество, – разволновался Коломбо, – это решение единственно возможное! Спасение души важней жизни человеческого тела и тем более сохранения имущества! Отрицание церковного авторитета является мятежом также и против монаршей власти и угрожает…

– Герцогиня де Ригаско, – под голубиную воркотню отрезал импарсиал, – вы вольны поступать, как вам вздумается, но я отрекаюсь от вас, да и что значит кровное родство в сравнении со… спасением души. Прощайте.

В глазах Инес плеснулись боль и непонимание, но она не успела ничего сказать.

– Вы сказали все, сеньор, – оттеснил возлюбленную Бенеро, – следуйте вашим путем, как мы следуем своим. Ше даркеха тийе кала…

– Едемте, Лиопес! – бросил через плечо Хайме.

Пусть они будут счастливы в Миттельрайхе. Пусть хоть кто-нибудь в это проклятое время будет счастлив, не замостит дорогу в ад благими намерениями, не швырнет в канаву совесть, не сойдет с ума…

Де Реваль не знал, кто первый тронулся с места – они с капитаном или Инес. Наверное, все-таки они, а сестра смотрит им вслед, и поэтому по спине ползут мурашки. Бенеро объяснит, почему его последние слова были злыми, а может, она сама поняла. Сестра говорила с Коломбо, и она умна, но он раньше этого не замечал.

– Я согласен закрыть глаза на некоторые подробности твоего путешествия и не упоминать о прегрешениях твоей сестры, — навязчивый звонкий голос больше не был испуганным,– но в дальнейшем ты будешь руководствоваться моими указаниями. К пятидесяти годам ты должен стать главой Священного Трибунала Онсии, а еще лучше – генералом Святой Импарции. Когда же престол святого Павла опустеет, а его святейшество старше тебя на тридцать четыре года, твой долг – занять его и искоренить…

Что-то чиркнуло у самого лица, заслоняя солнце. В левое плечо вцепились когти.

– Я отправляюсь с вами, – хрипловатый спокойный голос разбил речь Коломбо, словно блюдце.

– Ты? – не понял Хайме. – Кто ты?

– Я вам нужен, дон Хайме, – голос был незнаком, голос, но не манера говорить, – без меня вы не удержите в повиновении вашу птицу, а она способна причинить много зла. И не только вам.

– Дон Луис?!

– Голубь в когтях коршуна, дон Хайме, всего лишь голубь в когтях коршуна, а ваш фидусьяр труслив. Он сделал то, что ему приказали, и сделает снова. Если рядом будут когти.

Фидусьяр не покидает слугу Господа, фидусьяр не боится, фидусьяр не может лгать… Так думали больше тысячи лет, с того мгновенья, когда первый папский голубь опустился на плечо наместника святого Павла. Но птицы не святее людей, просто у них была власть и не было врагов. А Коломбо не повезло. Совсем как Камосе. Такая простая разгадка, даже грустно…

– Дон Луис, если это вы… Семнадцать лет назад вы уже были… таким?

– Нет, дон Хайме, не был. Таким я очнулся в небе, но в Гуальдо я человек. И ночью на берегу Лаго-де-лас-Онсас, и у холма нашей смерти…

– Зло! – взвизгнуло в голове. – Страшное, извращенное Зло… Простите меня, дон Хайме!

Точно, Камоса, только крылатый. Коршун велел соврать «святому Мартину», и Коломбо соврал, хотя дон Луис вряд ли приплел к делу суадитов. Скорее всего, просто приказал обелить брата Хуана. Остальное – плод голубиных мозгов, к сожаленью, упавший на благодатную почву.

– Дон Луис, за помощь с Супериорой мне благодарить вас?

– В столице был Карлос. Альконья его звала, но тело его лежит под крестом.

Что бы сказали о здешних коршунах Фарагуандо и рэмские богословы? Если голуби – слуги Святого Престола, то коршуны – приспешники Сатаны? Коломбо в ужасе, но как видеть слуг Сатаны в тех, с кем ты спина к спине защищал людей и святыню?

– Альконья враждебна кресту? – Ответит или нет? Впрочем, молчание тоже ответ.

– Скорее, чужда. Альконья старше нашей с вами веры, дон Хайме, много старше. Иногда мы с высоты видим в озере башни и знамя с золотой птицей. Его забыли задолго до Газдрубалов…

– Вы?

– Те, кто погиб на дороге. Дон Мануэль, дон Себастьян, я, де Гуальдо, хитано, стрелки…

– На берегу их не было, – напомнил Хайме, глядя на черные точки в наполненной светом чаше. Откуда они взялись, ведь только что небо было пустым.

– Другие спокойны, – откликнулся Лихана, – они уже почти птицы, как и те, кто ушел раньше… Их много, но они забыли, кем они были, или хотят забыть. В небе мы вместе, но ночь им уже не нужна. Им хватает дня, солнца и крыльев.

– А вам нет?

– Как и вам, дон Хайме. Вы не смогли просто жить, когда ваши раны позволили вам встать. И мы не можем. Это трудно объяснить, но когда-нибудь вы поймете, ведь вы – один из нас. Когда вы пришли к нам, вы умирали, как и Диего, когда его бросили в холмах.

Конечно же! Бенеро говорил, что выпитой атлинии хватило бы на троих…

– У вас будет выбор между Альконьей и крестом, – прервал молчание Лихана, – у дона Карлоса он был.

– Я видел мертвого коршуна у ног Мигелито, – заговорил о другом Хайме, – вы все-таки смертны?

– Мы живем, пока живет Альконья и пока она этого хочет. Тот мертвый был стариком… Он устал, и его отпустили в обмен на кого-то из нас. Над ним три дня кружила стая, но мы не понимаем их язык.

– Дон Луис, что такое Альконья?

– Я знаю о ней не больше, чем птицы о небе.

– А что знают птицы о небе? – спросил Хайме, невольно запрокидывая голову.

– Что оно есть и предназначено для полета и солнца. Или звезд и луны, если ты сова или соловей. Дон Хайме, мы уже на границе. Я не оставлю вас и не забуду, зачем я с вами, но за пределами Альконьи вы меня не услышите.

– Вы не сможете говорить?

– Я смогу слышать, я смогу думать. Тот, кто провожал молодого Гуальдо, устал и вернулся, но мы вас не оставим.

– Дон Луис, вы не обязаны меня сопровождать.

– Я не скажу ничего, что навредит дону Хайме, – завопил Коломбо, – ничего… Даже про суадита!.. Не надо за мной следить! Я же все сделал правильно с Арбусто!

Черная птица, не ответив, взмыла в небо. Белая замолчала. За сухим руслом лежала Муэна. Она была такой же, как позавчера, как семнадцать лет назад, – выгоревшие, окутанные мутным маревом холмы, слепое белое солнце и пыль, пыль, пыль… На мгновение Хайме почудился тоненький девичий силуэт на обочине, но это было всего лишь памятью, которая сплелась с жарой и разлукой. И все-таки Хайме окликнул спутника:

– Дон Алехо, посмотрите вон туда. Вы ничего не видите?

– Мулы, – со знанием дела кивнул капитан, – и много. Лучше завязать лицо от пыли. У вас есть платок?

– Есть.

Шарф Инес. Повод лишний раз тронуть серебристый шелк. И еще раз взглянуть вверх, на словно бы повисшую над иссякшим потоком стаю. Маноло, Себастьян, горцы, хитано… Когда-нибудь он к ним вернется. Или не вернется, а отправится по вымощенной ошибками и благими намерениями дороге в преисподнюю, но так ли это важно, если другим не придется выбирать между жизнью и совестью? Если эти другие даже не узнают о выборе какого-то монаха, а просто будут жить.

Тропа влилась в словно присыпанную дешевой мукой дорогу. Ветра не чувствовалось, даже самого жалкого. Поднятая копытами пыль превращала путников, кем бы они ни были, в серых мельников. Что поделать, на дорогах в августе все кони сивы, а все всадники – седы… Но не все седы дважды.

Темноволосый офицер обернулся к сопровождавшему его горцу, что-то сказал и ловко спрыгнул на землю. Горец спешился следом, он был выше и заметно старше спутника. Гости двинулись вперед, но через пару шагов младший замер и перекрестился, старший тоже остановился. Он держался сзади, словно не желая мешать.

Ждать долго не пришлось. Офицер упрямо тряхнул головой и быстро пошел вперед. Он был сном, как и горец, и перебиравшие ногами лошади, это Спящий знал точно, потому что видел озеро. Он всегда видел во сне озеро: то серебряное от луны, то багровое от заката и почти никогда – освещенное солнцем.

Иногда ему снились люди, но чаще берега оставались пустынными, только менялся цвет неба и воды. Спящий любил свои сны, но любил и пробуждения, когда озеро стремительно уходило вниз, тело становилось крылатым, а земля – далекой и плоской. Он знал, что жизнь – это солнце и полет, сон – берег озера, а смерть – каменная клетка и долетающее сквозь нее бормотанье. И еще он помнил, что кроме снов и полета было что-то еще…

– До сих пор не могу поверить! – Молодой человек глядел Спящему прямо в лицо. – Все знаю, а не могу. Здравствуй, отец!

Отец? Чей? Взволнованное молодое лицо и в самом деле казалось знакомым. Человек подошел еще ближе, протянул руку, коснувшись Спящего, но это был сон, и тот ничего не почувствовал.

– Я его помню, – офицер говорил, не оборачиваясь, он не мог видеть подошедшего спутника, зато его видел Спящий, и не в первый раз. Беловолосый силач ему снился чаще других. Горец, женщина с пепельными волосами и маленькая девочка. Порой с ними бывал мужчина с повадками воина и упрямым взглядом. Когда воин появлялся один, сон становился тревожным, словно перед грозой.

– Я был совсем маленьким, но я помню, – повторил странный гость. – Мне говорили: «Мы пойдем к отцу», и я знал, что мама будет стоять на коленях. Для меня идти к отцу означало церковь. Потом Гьомар сказала, что стоять на коленях можно в любой церкви, а отец лежит в королевской. Я не понимал, почему он лежит, если он стоит. Мне объяснил дядя Хайме. Он ведь был с отцом, с вами, и выжил…

– Дон Хайме дрался не хуже прочих, – произнес горец, и Спящий понял, что слышал это имя прежде.

– Дядя мечтал стать офицером, – негромко откликнулся юноша, – помешала рана. Я ношу шпагу за него и за отца, но лоассцы… Война, Фарабундо, еще не самое страшное! Если б отец не погиб, он бы дошел до королевы, он бы объяснил…

Горец опустил голову. Не понял? Спящий тоже не понимал, но королеву он вспомнил. Она была такой молодой и все время оглядывалась, словно кого-то искала. Однажды он подвел ее к креслу и встал рядом. Королева смотрела куда-то вниз и улыбалась, но что было внизу? Что там вообще было?

– Я должен идти, – в голосе офицера слышалась горечь, – должен вернуться в полк, но я не хочу воевать за Саграду!

– Ты не хочешь уходить? – проснулось озеро. – Ты можешь остаться…

– Гуальдо вас принял, – подтвердил Фарабундо. Его руки были пусты, но Спящий словно бы видел в них дубину. – Хозяева рады будут. Скоро ночь… Одним словом, ТА ночь…

– Я помню. Я родился через полгода после их смерти. Невеселое будет у меня совершеннолетие, отец, но ты бы не прятался. И я не стану. Всегда можно что-то сделать, даже если нельзя. Нет, Фарабундо, я не останусь. Не могу. Я – де Ригаско, значит, я должен.

– Кому? – спросили Фарабундо и озеро.

– Не знаю, – де Ригаско сосредоточенно свел брови, – наверное, всем… Отцу, тем, кто был с ним, друзьям, солдатам, дяде…

Он тоже был должен… Хитане, что стояла у дороги с цветком в волосах. Он спросил, а девушка ответила. Она пришла из-за перевала, где правит та, что вечно косит. Он подарил ей кольцо за цветок… Нет, это она бросила ему цветок. Хитана хотела оседлать коня, ведь его ждали… ждала… У той, второй, были голубые глаза и светлые волосы, она испугалась цветка, а он оставил ее и ушел. Чтобы прогнать ту, что косит. Цвел шиповник, катились вниз камни. Рядом кто-то стоял… Хайме! Он тоже был там. Вместе с Фарабундо и другими. Они смотрели вниз на дорогу, хотя могли уйти… Они были должны.

С высоты, с истинной высоты он бы заметил чужаков раньше, но тогда Спящий не знал полета, как и те, кто был с ним. Они стояли в зарослях торчевника и ждали, а в выгоревшем небе кружили хозяева. Они тоже ждали, а потом полилась кровь. Сперва чужая…

– Я помню! – отчетливо сказал Спящий и поднялся. – Я все помню…

Теплая волна лениво лизнула разноцветную гальку, заплясало на бронзовом клинке предвечернее солнце, сухо прошелестела испуганная желтоголовица и исчезла под осколком мрамора. Гости ушли, а он и не заметил.

– Я его видел, – негромко произнес Спящий, – готов поклясться, что я его видел… Зачем он приходил?..

– Разве ты не узнал? – спросило озеро. – У него твои глаза…

На лицевой стороне жетона сжимал в клюве оливковую ветвь голубь. Мастер сделал все возможное и невозможное, с великим тщанием изобразив малейшие подробности вплоть до коготков на лапках и прожилок на крохотных листочках. Двенадцать серебряных кружков, ожидая хозяев, празднично поблескивали на столе. Вечером семь перекочуют к членам Совета Общества Пречистой Девы. Нового монашеского ордена, наконец признанного папской буллой Regimini militantis ecclesiae.

– Ты не должен останавливаться, — потребовал Коломбо, внимательно разглядывая голубя на жетоне. – Генерал ордена – это неплохо, но орден слишком мал! Шесть десятков адептов – это несерьезно! У тебя даже нет собственного монастыря… И что это за темные перья в хвосте? У меня нет ни единого черного пера. Ни единого! Эту медаль следует заменить… За счет испортившего ее ювелира.

– Зачерненные перья создают объем, – рассеянно объяснил Хайме, пытаясь отбиться от наплывающих воспоминаний, – иначе ты будешь казаться плоским. То есть не ты, а символ ордена.

– Я – фидусьяр генерала ордена, – напыжился голубь, – значит, это могу быть только я. И рисовал ювелир меня. Целых два дня.

– Хорошо, ты, – пожал плечами Хайме и перевернул жетон. На тыльной стороне кружил внушительный коршун. Надпись под голубем гласила «Кротостью…», а над коршуном – «…и убеждением!» Читать фидусьяр не умел, но ему хватило рисунка. Коломбо отвернулся и спрятал голову под крыло. Возмутился и обиделся.

Раньше бы на кощунника обрушился ливень угроз и поучений, но с тех пор, как Хайме обрел второго спутника, Коломбо предпочитал злиться молча. Дон Луис напоминал о себе, лишь когда того требовало дело, но фидусьяр чуял коршуна даже сквозь стены и крыши. Первое время голубь то и дело впадал в панику, пытаясь забиться за пазуху или требуя свой мешок. Потом привык и даже научился извлекать удовольствие из своего положения. Возвращаться на голубятню Святого Павла, чтобы затем перейти к какому-нибудь младшему дознавателю, Коломбо не хотелось отчаянно, а после первой же аудиенции его святейшества фидусьяр пришел к выводу, что все не так уж и плохо. О коршуне не знал никто, зато спутника, обласканного Папой онсийца видела вся Рэма. Коломбо пыжился, взмахивал крыльями, урчал и в эти мгновенья прямо-таки лучился довольством. Впору позавидовать. Увы, Хайме внимания к его персоне и знаков расположения сильных мира сего для счастья было мало.

Ничто не скрипнуло и не шелохнулось, но бывший импарсиал быстро поднялся и шагнул к двери. Знакомый стук раздался почти сразу: капитан Лиопес, давно ставший для Хайме Алехо, явился раньше, чем собирался. Впрочем, порученное ему дело на сей раз было пустяковым.

– Все готово, – с довольным видом объявил бывший браво. – Дон Хайме, вы опять смотрели сквозь стены? Здравствуй, птица.

Лиопеса Коломбо расслышал. Нанесенные оскорбления требовали отмщения и находили его в виде нежности к посторонним. Голубь радостно заворковал, распустил хвост, в котором не было ни единого темного пера, и взлетел на плечо капитана. Увы, Лиопес не только не понимал фидусьяра, но даже не знал, что тот мыслит или что-то вроде этого. Куда больше его волновала чистота костюма.

– Ты не на птичьем дворе, – напомнил голубю Хайме, усугубляя обиду. Коломбо промолчал. Генерал ордена усмехнулся и кивком указал гостю на жетоны:

– Взгляни. Один твой.

– Бонавентура? – узнал руку мастера Алехо. – Хороши… Особенно когтистый. Жаль, на оборотной стороне. Такого бы на кинжал!

– Бонавентура принимает разные заказы. – Хайме неторопливо развязал кошелек. С Лиопесом можно говорить обо всем. Кроме того, что понимает лишь Бенеро. – Сколько я тебе должен?

– Ужин обошелся в двенадцать золотых. С учетом куанти урожая семидесятого года – недорого.

– Скорее дешево, – уточнил де Реваль, отсчитывая монеты, и неожиданно добавил: – Я дал этот обет ровно двадцать один год назад.

– Вы ждали столько лет? – удивился Алехо. – Странно, обычно ваши обещания исполняются быстрее. Дали слово, что Бутор сцепится с лоуэллским ведьмоловом, и они второй год никак не расцепятся.

– Действительно, – согласился де Реваль.

Знали бы не нашедший покоя лоасский полковник и его адъютант, что смиренный петрианец с помощью вылезшей из могилы тайны подарит передышку всему мундиалитскому миру и добьется признания Папы. И все бы хорошо, только Онсии от чужих войн ни тяжелее, ни легче. Когда страну грызут снаружи, костры внутри чаще всего гаснут, но Фарагуандо отвечает охотой на еретиков как на лоасские притязания, так и на вырванные у Бутора уступки.

– Вы снова думаете, – Алехо, не пересчитывая, ссыпал монеты в кошелек, – а ведь думать – грех! Так учит нас «святой Мартин».

– Я не думаю, – почти не соврал Хайме, – я вспоминаю. Как готовился вступить в полк Карлоса де Ригаско и на радостях пригласил на ужин всех, кто был рядом. Ужин не состоялся, потому что все погибли. Кроме меня и младшего де Гуальдо. А теперь я даю ужин своим офицерам. Ужин перед войной…

Коломбо недовольно завозился, и Лиопес рассеянно погладил белые перья. Обычно фидусьяр не признавал фамильярностей, но сейчас он был слишком обижен. Голубь кокетливо заурчал. При всех своих способностях и тайнах он был безнадежно глуп.

– Вы не полковник, дон Хайме, – Алехо понимал больше, чем говорил, – вы – генерал. Я вам до вечера нужен?

– Нет.

– Тогда наведаюсь на старую квартиру.

Лиопес аккуратно пересадил все еще воркующего Коломбо на окно и исчез. Хайме взглянул на часы. До «полкового ужина» было еще далеко. Можно заняться делами, но должен же этот день хоть чем-то отличаться от других! Генерал ордена Пречистой Девы аккуратно выложил в ряд оставшиеся одиннадцать жетонов, чередуя голубей и коршунов, достал бумагу, очинил перо и зажег свечи. Не потому, что стемнело, просто живой огонь будит память…

– Император ждет, – объявил рябоватый офицер в черном с оранжевой оторочкой мундире, и двое живо напомнивших Фарабундо белобрысых гигантов раздвинули алебарды..

Инес быстро глянула на Бенеро, тот невозмутимо взял супругу под локоть и провел меж солдат. Освещенная всего двумя светильниками приемная была пуста и потому казалась огромной. За тяжелыми портьерами виднелась открытая дверь, над которой красные длинноногие волки вздымали щит со своим коронованным собратом и луной. Под щитом возлежала огромная собака. Почуяв чужаков, она подняла тяжелую, почти драконью голову и глухо зарычала.

– Впусти, – пророкотало из комнаты, – лежать, Шварциг. Лежать!

Пес послушно уронил голову на лапы, но рычать не прекратил. Инес захотелось ухватиться за мужа, но не уподобляться же Мариите, и потом собака – это только начало. Если повелитель Миттельрайха снисходит до городского лекаря, готовься к неожиданностям.

– Входите, – велел все тот же голос, и они вошли. Герхард Ротбарт стоял у окна, глядя в неяркое небо. Заслышав шаги, он неторопливо повернулся. Знаменитая, не тронутая годами рыжина в сочетании с почти черными бровями и бородой придавала императору варварский вид, да Ротбарты и были варварами. Удачливыми, умными и жестокими. И еще они умели помнить, потому что на массивном письменном столе красовался бюст рэмского патриция, а с полотна над камином грозил мечом рыжий великан в плаще из волчьих шкур.

– Именно так, – перехватил взгляд Инес Герхард, – Константин Одинокий и Вольфганг Ротбарт. По мнению латинян – враги, а по-моему – истинные создатели Миттельрайха. Волку легче иметь дело с волком, а не со стаей собак, кошек и мышей. Вы так не думаете, герр Йонас?

– Я не волк, – со своим всегдашним спокойствием сообщил Бенеро.

– Но и не ягненок. – Император ухмыльнулся и положил достойную предка ручищу на переплетенный в кожу том. – Если я спрошу вас, кто вы, вы ответите «человек». Я прав?

– Да, ваше величество. – Глаза мужа уперлись в раскрытую книгу, и Инес узнала «Диалоги» Перниона.

– Отлично. Про себя я тоже знаю все. Меня интересует мнение вашей супруги об Иоанне Онцийской и ее «святом Мартине». Что он за зверь?

Дубовый пол под ногами Инес стал вязким, но женщина сумела взять себя в руки. Даже не взглянув на Бенеро, она вышла вперед. Чужой лающий язык все еще давался с трудом, но тут уж ничего не поделаешь.

– Ваше величество, я ничего не знаю о королеве Иоанне.

– Я неправильно задал вопрос. – Герхард беззлобно отпихнул собаку. – Оставь, Шварциг… Не до тебя! Мне следовало спросить не жену аббенинского лекаря, а герцогиню де Ригаско. Должен признать, в жизни вы намного милее, чем на иконах.

– Как вы узнали? – Отказываться глупо, остается стоять и смотреть в глаза.

– Не я, – император откровенно забавлялся, – молодой фон Лемке. Он заметит хорошенькую женщину даже в доме врача. Вам не повезло, герцогиня, или, наоборот, повезло. Волокита только что вернулся из путешествия по землям мундиалитов. Онцийские художники в угоду Верховному Импарциалу четвертый год пишут с вас Пречистую зеньору. Лемке пошутил, что настоящая Зеньора живет в Витте. Я услышал и решил узнать больше. Я никогда не верил сказке о каменном госте, утянувшем в ад вдову с любовником, и о другой вдове, за добродетель введенной бронзовым супругом в рай.

– Тем не менее я в раю, – отрезала Инес, – потому что я счастлива.

– Отлично, зеньора. Витте называли по-разному, но вы первая уподобили мой город царствию небесному. Так что вы думаете о своей королеве? О своей бывшей королеве.

– Она несчастна. – Инья ответила прежде, чем подумала, и тут же поняла, что права. Хуана с ее горячими огромными глазами и ночными кошмарами была именно несчастна.

– Несчастная королева и несчастная страна. Страдания заразны, особенно если страдает монарх, – посочувствовал Ротбарт и сел, чем не замедлил воспользоваться Шварциг, водрузивший башку на хозяйские колени. – Садитесь оба. О вас, герр Йонас, я тоже наслышан. Вы умелый врач и достойный ученый. Известный вам фон Хильфбург в восторге от вашего трактата, запамятовал какого, и мечтает заполучить вас в свою Академию… Вы вовремя покинули несчастную страну, зеньор бен-Авнер. Вашим единоверцам повезло меньше.

– Не только им, – не согласился Бенеро. Он мог сказать больше. Некий «друг дона Алехо» раз в три месяца писал герру Йонасу. Про жуткие законы, калечащие жизнь всем, от крестьян до грандов. Про восстания в Мегреске и Агернаре. Про указы о «чистоте крови» и порожденные ими доносы. Про предательство, а иначе это никак не назовешь, ударившее не только по суадитам, синаитам, хитано, но и по жителям земель, добровольно признавших власть онсийской короны. Это были страшные письма…

– Зеньора задумалась? – раздалось совсем рядом. Инес вздрогнула и подняла голову. Император смотрел ей в лицо золотыми волчьими глазами и скалился, то есть улыбался.

– Ваше величество хотели, чтобы я вспомнила. Я вспоминала.

– Да? – Ей кажется или Герхард прячет смех?

– Да! – вскинула голову Инья. – Хуана смотрит на мир глазами Фарагуандо, а он видит только грехи. Он всегда был таким, но старая Протекта до поры до времени его сдерживала. Когда ее сломали…

– …Фарагуандо начал охоту, – закончил Ротбарт. – Ваш святой сумел найти не только дичь, но и гончих. Я был удивлен. Онция столетиями отбивалась на юге от синаитов, а на севере – от единоверцев. Она просто не могла позволить себе охотиться на своих.

– Все началось со смуты в Лоассе, – вмешался Бенеро, – и с того, что решительного Альфонса сменила несчастная Хуана. Я не видел королеву, но готов поклясться, что она больна.

– Нет необходимости, – отмахнулся Ротбарт. – Ваш сын – подданный Миттельрайха. Вы не сожалеете о том, что он не дворянин?

– Нет.

– А вы, зеньора?

– Я уже ответила, ваше величество. Я счастлива. – Только она почти ничего не знает о старшем сыне и очень мало о брате. Зато она слишком много знает об Онсии. Слишком!

– Гром и молния! – громыхнул Герхард. – Нет, зеньора, вы не можете оставаться простой горожанкой. Отсюда вы выйдете баронессой фон Шарфмессер. Это имя словно создано для врача, к тому же Шарфмессер на прошлой неделе остался без хозяина. Прежнего барона казнили за измену, и это была добротная, честная измена, а не бредни одержимого монаха…

– Ваше величество, – спокойно напомнил Бенеро, – дворяне Миттельрайха – мундиалиты. Я – нет.

Ротбарт небрежно погладил собачью голову.

– Мне все равно, кого и на каком языке вы благодарите, когда садитесь есть свой суп, – объявил он. – Вы его едите благодаря своему ремеслу и моей доброй воле. Барон Йонас фон Шарфмессер мне нужней еще одного чужеземного врача, и вы будете бароном. В таковом качестве вы сможете читать лекции студиозусам фон Хильфбурга и подписывать трактаты. Чем вы занимаетесь дома, меня не волнует. Если мо́литесь своему богу, молитесь и дальше. Он не испепелил вас за союз с латинянкой, не сожжет и за баронство, или зеньора приняла тайно вашу веру, а в церковь ходит для отвода глаз?

– Мы не ставим друг другу никаких условий. – Бенеро даже не попытался уйти от ответа. Более того, Инес поняла, что мужу нравится говорить с императором. – Но что скажут в Рэме?

– Если Папа умен, ничего, – с видимым удовольствием отрезал Герхард, – если глуп, это его беда, а не моя и не ваша. Я не навязываю подданным того, чего не делаю сам. Мой предок Зигмунд счел уместным украсить шпили Витте крестами. Тогда это было дешевле войны, только откуда Рэме знать, что у нас под рубашкой?

– То есть, – педантично уточнил Бенеро, – вы не относите себя к мундиалитам?

– Отношу, – Ротбарт тоже получал удовольствие от разговора, – когда принимаю послов. Дразни мы Рэму старой верой, вернее, верами, Папе пришлось бы раз за разом совать пальцы в нашу похлебку. Удовольствия это не доставило бы никому, а так условности соблюдены. Латиняне могут бодаться с реформаторами, а я – решать, с кем воевать и воевать ли. Это удобно, не правда ли, барон?

– Вы – тонкий политик, ваше величество, но я не барон.

– Да, я политик. И потому не сказал вам ничего, чего бы не знали мои друзья и мои враги, а сейчас – к делу. Бежавшие из Онции суадиты просят разрешения поселиться в Миттельрайхе. В обмен на еще не проглоченное Священным Трибуналом золото. Старейшины, или кто там у вас, ожидают моего ответа в Залмецбурге. Я готов принять беженцев и ограничиться третью предложенной платы, но с условием – суадиты станут моими полноценными подданными. Не меньше, но и не больше.

Они будут жить по моим законам, выучат наш язык, примут наши имена, наденут наше платье и поселятся в разных городах сообразно своим ремеслам, то есть сделают то, что сделали вы. Ваш бог меня не волнует, пока он сидит в ваших домах и ваших головах. Мне нужны золото, ремесла и умение торговать, но не споры и войны из-за тех, кого мы при жизни не увидим. Вы, фон Шарфмессер, отправитесь в Залмецбург и убедите суадитов принять мои условия, а затем проследите за их исполнением. Обеими сторонами. Если вы потерпите неудачу, то вернетесь к своим трактатам, а суадиты – к своим кострам. Что скажете, барон?

– Я отправляюсь сейчас же, ваше величество.

– Завтра. Сейчас мы будем обедать. Позвольте вашу руку, зеньора!

«Почтенный дон Хоньо, – левая рука прекрасно знала, что делает правая, но обладала совершенно другим почерком, – известный Вам дон Алехо свидетельствует Вам свою признательность».

Они не виделись четыре года, но отец Хуан знал, что его младший племянник назван в честь дяди. Бенеро аккуратно писал одному из рэмских аптекарей, человеку одновременно корыстному и богобоязненному. В Миттельрайхе все шло хорошо, только Инес беспокоилась о тех, кого оставила. Что ж, это лучше, чем наоборот. Тот, кто играет с драконами и змеями, должен быть неуязвим, а матери и сестры слишком часто становятся заложницами.

«Дон Алехо только что вернулся из деловой поездки в Доньидо, где был приятно удивлен случайной встречей с молодым герцогом де Ригаско. Этот вельможа подает большие надежды…»

И это на самом деле так. Карлос Младший должен выжить и понять, что за время и место ему достались. Совершеннолетие – прекрасный повод для разговора по душам. Фарагуандо отпускает в Рэму даже тех, кого разумней держать при себе, так что встреча пройдет в орденской резиденции. От Онсии отцу Хуану лучше держаться подальше. Чтобы вновь не превратиться в Хайме де Реваля, бросившегося со шпагой на каменного монстра, и не дать этого сделать племяннику. Проклятье, он следит за Карлосом глазами Алехо не только ради сестры, но и потому, что сын Льва Альконьи сможет схватить руками огонь. Если ему объяснить как.

«Возможно, Вам и Вашей супруге будет любопытно, что в Рэме стало одним монашеским орденом больше…»

Если б можно было променять год жизни на вечер с Инес и Бенеро, он бы променял… Или нет? Порой для завершения задуманного не хватает дня или часа, так можно ли рисковать целым годом? Чтобы создать орден, способный бросить вызов Фарагуандо и иже с ним, понадобились чудо, война и море смешанной с правдой лжи, а чем придется мостить дорогу дальше?

«Его адепты не проповедуют, но лишь доверительно разговаривают с людьми о божественных вещах. О том, что человек, как творение Божье, по определению обладает достоинством и правами, которые не должна и не может отнимать ни одна земная власть…»

Доверительные разговоры с интриганами, сплетниками, доносчиками, убийцами, от которых что-то зависит или может зависеть. Скольким из них прежний Хайме де Реваль не подал бы руки? Дать мерзавцу пощечину, вызвать на дуэль, указать на дверь – это просто. Куда труднее негодяя остановить, но умнее всего его использовать. Благородству претит игра чужими судьбами, подлость это делает охотно. И добивается своего. Как Хенилья, слепивший из страха перед «белолобыми», праведного гнева и чужого подвига войну, а из войны – «Орла Онсии». Но в одном дон Гонсало все же был прав. Останься все по-прежнему, он не получил бы ничего, кроме спокойной старости и чистой совести. Впрочем, покойный командор считал свою совесть чистой, а дело – правым. Хайме де Реваль на свой счет не обольщался.

«Я хочу, чтобы Рэма была не позором, а гордостью нашего мира, но покоя для Онсии я хочу больше…»

Как заманчиво оправдать то, что творишь, великой целью, но если ты не Адалид, его доспехи не спасут. Пожертвовав сотнями, отправив Фарагуандо хоть в рай, хоть в преисподнюю, ты спасешь тысячи, но останешься убийцей и клятвопреступником и пребудешь им во веки веков, даже если тебя объявят святым. Цель не оправдывает преступлений, и все равно ты ради нее должен пожертвовать всем. И пожертвуешь…

«…покоя для Онсии я хочу больше…» А ты дал себе волю, генерал! Ты даже забыл, что пишешь не от своего имени. Придется начать с чистого листа и ограничиться делом. Бенеро все еще ищет ответы на загадки Гуальдо. Вряд ли он обошел Перниона, но мало ли…

«Я хотел бы передать Вам просьбу одного почтенного богослова, работающего над трактатом о влиянии святой воды, крестного знамения и священных символов на существа и сущности различной природы. Он уже описал известный Вам случай, имевший место четыре года назад неподалеку от обители Пречистой Девы Муэнской, и теперь ищет упоминания, даже самые смутные, о явлениях подобного рода. В частности, ему удалось отыскать весьма примечательную запись.

Около семисот лет назад лоуэллский епископ обратился в Рэму с вопросом, допустимо ли крещение населяющих некие холмы созданий, а также их детей, и получил ответ, что не только допустимо, но и крайне желательно, поскольку такова обязанность Церкви, а с наличием души Господь разберется. В архивах также встречаются сведения о том, что синаитские демоны иногда принимали человеческую веру и сосуществовали с людьми. Упомянутый богослов был бы крайне признателен за сведения о подобных случаях как в Миттельрайхе, так и в любых других землях, когда бы те ни имели место.

Зная же Ваш интерес к разнообразным зеркалам, Ваш покорный слуга, в свою очередь, берет на себя смелость пересказать малоизвестный отрывок из Пернионовых „Диалогов“. Мундиалитская церковь, более чем высоко ценя труды корпорского мудреца, сочла тем не менее нужным скрыть часть его наследия от непосвященных. В первую очередь это касается избранных диалогов, в которых описаны языческие верования и суеверия. Один из них повествует об аттлах, мифических предках латинян, чьи исконные земли погрузились в море. Именно к ним восходят известные Вам легенды о зеркалах смерти и зеркальной дороге.

Аттлы поклонялись огню и отражениям, возводя свои храмы на берегу спокойных озер, в чьих глубинах жрецы читали высшую волю. Как утверждает Пернион, они полагали наш мир не более чем отражением Изначального Огня, вспыхнувшего среди Хаоса.

„Никто не знает, как долго горел огонь, поскольку времени не существовало, пока из пламени не вышли боги. Сперва разделив Хаос на Тьму, Свет и Время, а затем смешав их, они создали первый из миров и два глядящих друг на друга зеркала, отразивших Изначальный Огонь, Творцов и Сотворенное. Так возникло множество миров-отражений, повторяющих и отвергающих друг друга. Чем меньше кажется отражение, тем дальше мир от Изначального Огня и тем сильней отличается он от божественного замысла. Главное совпадает, но знают ли смертные, что есть главное? Любое отражение несовершенно. Мы поднимаем правую руку, но в зеркале она кажется левой“.

Пермион обоснованно полагал эти верования абсурдными, но было бы забавно, если б где-то существовал мир, в котором Хаммера звали бы Мартином, а Фарагуандо – Томасом, где вскормленные львицей близнецы стали врагами, а Луи Бутор променял хаммерианство на корону…»

Это и в самом деле было бы забавным, но подобные мысли «друг дона Алехо» бумаге не доверит, и Хайме безжалостно сжег исписанный лист. Начинать новое письмо было поздно – небо за окном стало густо-синим, внизу, надо полагать, уже собирались соратники.

– Мы не опоздаем? – заволновался Коломбо, позабывший ради торжественного выезда на генеральском плече об оскорбительных жетонах и неправильном хвосте.

– А как же черные перья? – усмехнулся Хайме. – Или Бонавентура прощен?

– Если генерал ордена говорит, что черное – это белое, – вывернулся фидусьяр, – значит, это так и есть.

Хайме усмехнулся и подошел к зеркалу. Не то чтобы он любил свое отражение, но посеребренное стекло, равно отражавшее живых и мертвых, успокаивало. Неужели все случилось именно с ним? Честолюбивые мальчишеские помыслы, негаданный бой, рана, монашество, жизнь без любви, смерть без смерти, мертвые друзья, неподъемное дело… Погасить костры не только в мундиалитской Онсии, но и в отвергнувших Рэму землях, защитить тех, кто учит и лечит, разобраться в свалившихся на голову чудесах, обуздать фанатиков, взять за горло сильных мира сего и заставить служить людям и Господу. Не слишком ли много для человека, который даже не вынесет допроса с пристрастием?

– Ты останешься здесь, – твердо объявил Хайме фидусьяру, – мои гости имеют право на чистую одежду и тем более на чистые тарелки.

– Я не буду летать над столом, – заныл голубь. – С еретиком это вышло случайно… Он враг нашей веры, и он был посрамлен!

Настолько посрамлен, что был готов выпить вино с упавшими с неба… специями. Да, Крапу в отсутствии брезгливости не откажешь. И в смелости. Тайно явиться в Аббенину для встречи с папистом, признать все, чего нельзя отрицать, но не предать ни короля, ни Лоасс – это не у каждого выйдет.

Выбирая из трех предложенных Лоассу войн, граф согласился на войну с Лоуэллом, тем паче полоумному Джеймсу наскучили ловля ведьм и бесконечные женитьбы, и он вспомнил, что прежняя династия оспаривала корону Лоасса. Бутору это не нравилось. Крапу признался, что Луи готов ударить первым, но опасается Рэмы. Хайме пообещал, что на юге будет тихо и мир не узнает об исповеди брата Яго, в прошлом полковника Лабри, чудом выжившего и раскаявшегося в прежних грехах.

– Я не верю, – отрезал поскучневший Крапу.

– Во что? – уточнил тогда еще петрианец. – В раскаяние или в достоверность исповеди, выдержки из которой привели вас ко мне?

– В раскаяние.

– Но в месть вы верите?

– Увы… Почему вы ждали девятнадцать лет?

– Потому что одной тайны брату Хуану было мало, а покойным Торрихосу и Пленилунье – много. К тому же девятнадцать лет назад Бутор мог меньше, чем сейчас. Мысль разом избавиться от опеки матери, Танти и братьев по вере была здравой. Вы ведь тогда не собирались воевать, вовсе нет. Ваш Луи покарал бы нарушивших мирный договор фанатиков и тех, кто за ними стоял, то есть тех, на кого показали бы вы, ведь брат Яго должен был замолчать навсегда. Вас бы приговорили к заточению и ссылке, а потом вернули ко двору, тем бы все и кончилось, но вы не взяли в расчет Хенилью. Командор начал войну, не спросясь у Доньидо, и Бутору пришлось спрятаться за спину Танти. Хотите вина?

Крапу согласился. И вот тогда-то Коломбо и взлетел… Почему он не дал графу выпить? Потому же, почему прикончил Камосу! Отвращение к союзникам порой сильней ненависти к врагам.

– Ты останешься, – отрезал Хайме, аккуратно собирая жетоны. Голубиных доносов он давно уже не боялся, просто хотелось избавиться от глупости и грязи. Хотя бы на один вечер.

– Я должен присутствовать! – забил крыльями голубь. – Я – символ ордена! Мое присутствие освятит…

– Символ, – подтвердил генерал упомянутого ордена, – но не единственный.

Если бы только он слышал Лихану, а не Коломбо, но коршуны Альконьи за ее пределами немы. Конечно, можно говорить через фидусьяра, но Хайме этого не любил, как и дон Луис. При необходимости они обсуждали дела, но сегодня просто хотелось вспомнить…

– Дон Хайме, – принарядившийся в вишневый бархат Алехо приоткрыл дверь, – мы вас ждем.

– Иду.

– Тут еще такое дело… Вас разыскивал один человек. Он хочет вступить в наше сообщество, но не испытывает склонности к… монашескому образу жизни. Я заверил его, что вы освободили братьев от покаяния, монастырских обычаев и длительных совместных молитв. Не считая сегодняшней.

– Ты уверен, что он нам нужен?

– Уверен, – объявил кто-то в дорожном плаще и шагнул за порог. – Не ждал? А я успел…

– Диего! – Хайме только и смог, что опуститься в кресло. – Ты?!

– Дьявольщина! Тебя это удивляет?

– В некотором роде. Как они тебя отпустили?

– Мария или Альконья?

– Обе.

– Фарабундо приглядывает за обеими, а я буду уходить и возвращаться. Я принадлежу им. И еще я принадлежу себе и Онсии. Как и ты. Скажи лучше, этот браво не врет? Ты не станешь заставлять меня распевать по ночам псалмы?

– Не бойся, – рассмеялся Хайме, чувствуя, как небо на плечах становится вдвое легче. – Хищные птицы, знаешь ли, не поют.

Солнце билось о бронзу, о чем-то напоминая, и коршун с алыми отметинами на крыльях сузил круги. Он оказался не одинок – над берегом уже кружили собратья, а с земли доносилось пение и поднимался дым. Там были люди, много людей… Они шли с крестами, знаменами и цветами, а с высокой башни звонил колокол, только это был другой звон и другая башня. Легкая и стройная, а не мощная и приземистая. Коршун спустился пониже, вспоминая зубчатые стены и мерный шаг воинов в увенчанных гребнями шлемах. На нем тоже был такой шлем, а руки, тогда у него были руки, ощущали тяжесть копья…

Пение стало громче и торжественней, а дым, что ж, он всегда пахнет горечью и тревогой. Даже когда на алтаре жгут благовония. Чужие молитвы будоражили то, что уснуло, сгорело, кануло в небытие. Жаль, он не понимал, кому молятся те, кто внизу, и чего они просят. У теперешних людей другие боги, другой язык, другие одеяния – все другое, почему же он кружит над стерегущим чужой храм бронзовым воином? Почему сквозь солнечный день пробивается древняя ночь? Огни заполонивших долину имперских костров, скрежет точильных камней, ставшее темным знамя над головой…

Еще можно одуматься – великий Арпал ждет до полудня, он не хочет боя, он спешит. Осевшие в здешних горах чужаки вольны покинуть крепость, захватив с собой то, что им нужно. Более того, они могут перейти под руку величайшей из империй. Это не их война. Что с того, что какой-то царь разрешил беженцам селиться на окраине своих земель и десять лет не платить дани? Империя даст больше…

Люди внизу не знали, сколько и чьих армий прошло здешними тропами, кто с кем воевал, когда и за что. Они пришли к бронзовому воину, но он смотрел не на них, а в небо, словно кого-то ждал, и коршуну стало жаль, что не его. Если б он мог, он бы рассказал о том, как над серыми зубцами взвилось знамя с взлетающей птицей. И о том, как остающиеся смотрели в спину тем, кто уходит с детьми, повозками, козами, мешками… Одни выбрали жизнь, другие не смогли. Кто же мог предвидеть, как рассудят боги!

Пришедшие с востока орды не знали жалости к тем, кто не сразу упал на колени. Эти враги не походили на прежних, они могли обойти разбитую дружину, но оставшиеся без мужчин деревни сжигались дотла. Воины возвращались на пепелища. Некоторым везло – они находили в кучах растерзанных трупов родных, но таких было немного. Шакалы, воронье и жара делали свое дело.

Уцелевшим выпали разные судьбы. Кто-то сходил с ума, кто-то бросался по следу убийц, кто-то пытался их опередить у еще не разоренных долин. Сил остановить нашествие не было, оставалось выводить женщин и детей; выигрывая время, заваливая проходы, разрушая мосты. Они бежали, а за спиной горели дома и виноградники… Дорога в никуда оказалась долгой. Дети рождались и росли под скрип повозок, память о доме заносила пыль, но всему приходит конец. Изгнанники нашли другие горы…

Поющие женщины обогнули башню и спустились к спящей воде. Белые покрывала, черные венки, строгие напевы… Как не похожи эти моленья на прежние! Сколько лет прошло, горы и те стали ниже, а реки – спокойней… Куда делись армии Арпала, что сталось с империей? С ее врагами? Время и то, что называют смертью, стерло слишком многое, так отчего прошлое так внезапно ожило и рвется наружу, словно птенец? Неужели молитвы новым богам разбудили старых, или дело в людях? В тех, кто мог уйти и не ушел?

– Что вам надо? – спросил всадник с золотой птицей на изорванном плаще. – Вас не тронут! Они вам даже заплатят за мясо и вино. Арпал милостив к тем, кто не стоит на его пути.

– Мы стоим.

– Даже так? – Сквозь усталость и злость чистым родником пробилось удивление. И благодарность. – Одумайтесь! Мы всего лишь отдали вам горы, которые сами обходили стороной. Жизнь – несопоставимая плата за то, что не стоило ничего. Если не хотите кланяться Льву, уйдите в горы и переждите.

– Наши женщины ушли. Ушли и мужчины. Те, кто не считает себя должниками. Мы остаемся с вами. Мы можем сражаться здесь, но крепость защищать проще, чем просто тропу. Мы построили хорошую крепость выше, у трех родников. Она ваша!

Колокол стих, смолкло пение, рассеялся дым. Бронзовый воин остался один среди доцветающего шиповника. Нет, не один. Два коршуна опустились ему на плечи и застыли, словно сами стали металлом. Они помнили друг друга, они были вместе, и нынешний день принадлежал им и их памяти.

Есть мгновенья, когда чужое присутствие сродни кощунству, а сочувствие еще неуместней, чем равнодушие. Воины это чуют лучше других. Древняя птица с алыми пятнами на крыльях в последний раз бросила взгляд на троих, связанных вечностью, и неспешно полетела прочь. Внизу вилась дорога. В облаках пыли тащились повозки, ехали всадники, брели пешие… Люди покидали Альконью, а над ними, провожая, плыли коршуны.

Взгляд привычно уловил в сухой траве торопливое движение. Кто-то, охваченный ужасом, метнулся прочь от безжалостной крылатой тени. Раньше он был смелее. Когда тащил из горящего дома чужие пожитки, показывал дорогу убийцам, жадно пересчитывал полученное за чужие смерти золото… Или он вынуждал к покорности женщину, грозя ей смертью отца, мужа, ребенка? А может, просто доносил, а потом возвращался домой и спокойно засыпал?

Черный охотник камнем бросился вниз на мерзавца и труса. Нет, всего лишь на полевую крысу. Когти с наслаждением впились в жирное тельце, раздался писк, сразу и жалобный, и негодующий. Мерно взмахивая навек окровавленными крыльями, коршун понес бьющуюся добычу в сторону озера. Он больше не помнил и не сожалел. Он охотился…