Он вышел вместе с Кларисс. Моросил мелкий утренний дождь, и почти все жители города, оказавшиеся на улице, были облачены в желтые комбинезоны. У Кларисс нашелся в доме свободный комбинезон, принадлежавший ее дочери, и она ссудила им Лукьянова. Они расстались у автобусной остановки. Кларисс направлялась на работу в Публичную библиотеку на 42ю улицу и 5ю авеню, где они два дня назад и познакомились, а Ипполит… Ипполит не знал, куда он направляется.

— Если тебе опять негде будет ночевать — приходи.

— Спасибо.

— И если тебе что-нибудь будет нужно — не забывай, что ты можешь явиться прямо в библиотеку.

— Как, Кларисс, — без айдентити-кард?

— О Боже, я забыла… но все равно дай о себе знать, что и как, ладно?

— Да, еще раз спасибо.

Желтая лягушка Кларисс неуклюже забралась последней в автобус, и за ней сомкнулись двери.

Ипполит пошел в Ист-Вилледж. С предвоенного еще времени, когда он там жил, у него осталось несколько знакомств, достаточно незначительных для того, чтобы они фигурировали в его досье, но могущих оказаться полезными в его теперешнем положении. Мимо пронеслись, держа путь в даунтаун, несколько черных закрытых автомобилей «Крайслер-13», сопровождаемых впереди и сзади черными (бронированными, знал Лукьянов) фургонами и десятком мотоциклистов в черной форме федеральной охраны. Вряд ли Президент, но кто-то вроде секретаря министра, подумал с уважением Лукьянов. Если бы он был экс-министром, ему дали бы умереть своей смертью. Он мог бы дожить и до ста лет. В конце концов, дед Лукьянова дожил до ста четырех лет. Несмотря на радиоактивный дождь, отшлифованная за сотни лет машина американской демократии функционировала нормально, утренние рабочие уже заняли свои места и приступили к производству материальных благ. Безработные, а их в стране насчитывалось несколько десятков миллионов, уже выходили из клубов безработных — каждое утро безработные обязаны были являться в клубы, где в течение двух часов им читали лекции по экономике и демографии. Именно сейчас толпы их, возвращающихся из клубов, покрыли улицы. В Русском Союзе, говорят, нельзя болтаться по улицам без дела. В Соединенных Штатах днем ты можешь при наличии значка и айдентити-кард болтаться с шести утра до десяти вечера на улицах. Позже, когда город мгновенно темнеет, рабочие третьей смены сменяются рабочими четвертой смены, и темные улицы все равно полны людей. Но ночью вероятность того, что тебя остановит какая-нибудь из полиций, куда более велика, чем днем. Русские — непрактичная нация, подумал Лукьянов. Хотя в жилах его текла и русская кровь, он не мог понять, почему нужно затрачивать столько средств на дневной контроль и проверку документов, в то время как наличие активаторов и компьютерной системы досье и без этого обеспечивает государству тотальный контроль над личностью. Да, подумал Лукьянов, шагая в блеклом дожде и вспоминая газетные бури своей юности и зрелости, государства добились тотального контроля над людьми. Годы рассеяли и разрушили идеологии, только основные лозунги выжили и украшают теперь фасады государств. Шаблонные определения «демократия» и «коммунистическое общество» остались, но главными оказались система, структура, государство.

Через час с небольшим он пришел в Ист-Вилледж. Дождь так и не перестал, он только ослаб и поредел. Вначале Ипполит прошел мимо нужного ему тсриф-шопа, не останавливаясь. Уже одно то, что тсриф-шоп оказался на месте, сообщило Ипполиту некоторую энергию. Он прошел по Первой авеню, до самой Хьюстон-стрит и затем повернул обратно. Тсриф-шоп помещался между 6й и 7й улицами и назывался «International food thrift shop». Ипполит нажал на кнопку звонка. Рыжая от времени штора, по всей вероятности бывшая когда-то белой шторой, отодвинулась, в стекле, между ржавых решеток, показалось бледное лицо блондинки средних лет, и внимательные недоверчивые глаза осмотрели Лукьянова. Потом дверь открылась сама. Ипполит вошел внутрь.

Внутри царила полутьма, единственная электрическая лампочка находилась в дальнем углу зала. В полутьме, в запахе еды, расхаживали несколько посетителей. Половина зала была отведена под продукты, самым пахучим продуктом была копченая сельдь, и этот запах сельди наполнял помещение, глубина же зала была занята разнообразной, самой неожиданной одеждой, даже несколько шуб висели под самым потолком, прикрытые пластиком, заметил Ипполит. Цветные польские платки соседствовали с горками вываленных прямо на открытые прилавки конфет, и запах сельди время от времени перебивался встречными потоками воздуха, содержащего ветерок нафталина.

— Казимир Карлович у себя? — спросил Ипполит по-польски блондинку, в молчании ожидающую его инициативы.

Казимир Карлович, — церемонное славянское обращение Лукьянов употребил для того, чтобы пробудить в блондинке доверие к своей персоне.

— Нету, — сказала блондинка и покачала головой, повторив «нету». — Зачем вам Казимир Карлович?

— Я вас очень прошу, скажите ему, что его спрашивает Лукьянов.

Ипполит улыбнулся, и не только для того, чтобы смягчить блондинку и заставить ее пойти далеко, за шубы в пластике, где, как знал Ипполит, существует дверь, ведущая в глубину, в подсобное помещение, где и находится, если он еще жив, Казимир Карлович Пуришкевич, единственный владелец и глава «International food thrift shop incorporation». Ипполит улыбнулся и странной логике разговора, вопросов и ответов.

Блондинка, которую Ипполит про себя назвал «коровой», посмотрела на него тем же недоверчивым взглядом, каким глядела на него, отодвинув штору, пожала плечами и пошла за шубы. Посетители — толстая женщина среднего возраста с девочкой лет восьми и пожилой человек, может быть, возраста Ипполита копались в провизии. Женщина сняла с полки консервную банку с крабами и читала этикетку, может быть, выясняя дату выпуска крабов, а может быть, точный состав соленой водички, в которой покоились крабы. Пожилой мужчина в джинсовой рубашке, широко расстегнутой на волосатой груди, открыл единственный в помещении холодильный шкаф и внимательно вглядывался внутрь.

— Пройдите, — сказала блондинка уже более приветливо, показавшись из-за груд одежды, и кивком пригласила Ипполита приблизиться.

Скинув с головы на плечи желтый капюшон, Ипполит провел по лицу ладонью и пошел, задевая одежду, к блондинке. Отступив в сторону, блондинка пропустила его, на Ипполита пахнуло горячим большим телом, и он, пригнувшись, вошел в неожиданно светлую комнату, резко контрастирующую с хаосом и запущенностью «International food thrift shop». Казимир Пуришкевич уже встал из-за стола и выгибался во весь свой небольшой рост, приветствуя его улыбкой, как бы летевшей навстречу Ипполиту с розового лица, все тот же Казимир, комбинатор и делец, нисколько не постаревший хитрый толстяк Казимир. Гангстер.

— Мистер Лукьянов собственной персоной! Чем обязан? Дорогой гость. Редкий гость. Последний раз, если не ошибаюсь, вы были у меня осенью две тысячи шестого года. Подождите, дайте вспомнить… Да-да, двадцать пятого октября две тысячи шестого года.

Казимир Пуришкевич обладал необыкновенной памятью и был не прочь демонстрировать ее вновь и вновь при всяком удобном случае.

— А мистер Пуришкевич никак не изменился и по-прежнему блистательно лучезарен.

Они подошли друг к другу и, обменявшись вначале рукопожатиями, вдруг неожиданно для самих себя коротко и стеснительно обнялись. Бывшие соседи.

— Как поживаете, дорогой?.. — спросил Пуришкевич, указав Ипполиту на кожаное кресло, стоящее перед его массивным письменным столом. — Сам я, с вашего разрешения, вернусь в свою излюбленную позицию — И Пуришкевич протиснулся за свой стол в высокое кресло, напоминающее кресло дантиста, кожаное сиденье покоилось на никелированном стебле, и лепестки никеля несли на себе там и тут кожаные цветы, в середину с ласковым вздохом опустился Казимир.

— Поживаю плохо, — сказал Ипполит.

— Ну-ну, расскажите, — ласково попросил Пуришкевич, ничуть не смутившись тем, что Ипполит плохо поживает.

— Здесь можно говорить свободно? — Ипполит обвел взглядом светлый кабинет Пуришкевича.

— Если бы было нельзя, я бы уже давно тут не сидел. — Пуришкевич нахально усмехнулся.

— Вы, конечно, знаете о существовании закона 316, пункт «B», ограничивающего продолжительность жизни, Казимир Карлович?

— Разумеется, — пожал плечами Пуришкевич, — но мне только пятьдесят шесть, меня закон пока не беспокоит.

— Мне шестьдесят пять, — сказал Ипполит.

— Уже? — изумился Казимир, впрочем, так и не придав своему лицу сочувствующего выражения. — Я бы никогда не дал вам больше пятидесяти пяти. Я всегда думал, что вы мой ровесник.

— Если бы, — вздохнул Ипполит.

— Это вас и заботит, мистер Лукьянов, как я понимаю? Что думаете делать?

— Прожить как можно дольше, — ответил Лукьянов улыбнувшись, стараясь «сложить» лицо таким образом, чтобы гримаса поместилась ровно посередине между геройским и безразличным выражениями.

— И вы хотите, чтобы я помог вам жить как можно дольше? — Пуришкевич ухмыльнулся. — Чего ради? Я даже не ваш лучший друг.

Ипполит хотел сказать, что годы не оказали никакого воздействия на психологическую структуру Казимира Пуришкевича, что он с таким же удовольствием продолжает играть дешевого гангстера, «ужасно циничного и хладнокровно жестокого», но удержался, резонно рассудив, что Казимир и есть дешевый гангстер с Лоуэр Ист-Сайд.

— Казимир Карлович, мне нужна новая айдентити-кард и оружие. У вас есть связи. Помогите.

— Слушайте, Ипполит. — Казимир Карлович отодвинулся, упершись пухлыми руками в стол, далеко назад вместе со своим зубоврачебным креслом. — Вы появляетесь из ниоткуда через восемь лет после вашего последнего визита и просите у меня айдентити-кард и оружие. Раздобыв вам только первое или только второе, Казимир Пуришкевич рискует влететь в тюрьму на необыкновенно долгий срок до самого того времени, когда уже и к Казимиру Пуришкевичу станет применим закон 316, пункт «B»…

— Демографический закон 316, пункт «C», гласит, что все преступники, содержащиеся под стражей к моменту их шестидесятилетия, подлежат уничтожению, дорогой Казимир, — прервал его Ипполит.

— В самом деле? — Пуришкевич выглядел удивленным. — Я не знал.

— Такому умному человеку, как вы, срок не грозит, Казимир Карлович. Насколько я знаю, вы никогда не отбывали наказания, не так ли?..

— Сидел, сидел, — ухмыльнулся Казимир, — в ранней молодости. По неопытности. Но сидел под другой фамилией, так что в компьютеры информация не попала.

— Вы правда не знали о существовании закона 316, пункт «C», Казимир Карлович?

— Какая разница, знал, не знал, — засуетился Пуришкевич в кресле. — Главное не это. Могу ли я вам доверять, вот в чем дело.

— Можете. Я же вам доверился. Вам никакого труда не составит сделать несколько телефонных звонков и выяснить, что Ипполиту Лукьянову действительно шестьдесят пять лет, а следовательно, я автоматически вне закона и, придя к вам, подвергаю себя смертельной опасности. У вас много грехов перед ними, пусть и не доказуемых в суде, но грехов. А вдруг вы решите замолить один из них, выдав им Ипполита Лукьянова, литератора? А я все же вам доверился.

— Если бы вы им были так нужны, они бы убрали вас, не дожидаясь, пока вы сентиментально отпразднуете свой день рождения, Лукьянов. Чушь. — Пуришкевич сделал оборот в кресле, оно неожиданно оказалось вертящимся. Сделав оборот, он протер лицо ладонью. — Хорошо, предположим, я вам доверяю. Предположим, я вам достану айдентити и оружие. У вас есть капуста, money, чтобы за них заплатить?

— Нет, — признался Лукьянов.

— Вот. — Пуришкевич торжествующе улыбнулся. — С этого и нужно было начинать. Писатель! Автор полицейских романов. Секс и преступления! И вы имеете нервы приходить к занятому человеку и морочить ему голову вашими проблемами, не имея денег, чтобы заплатить за мою заботу о ваших проблемах… — Пуришкевич встал, оправил свой цвета какао мятый костюм, потом синюю рубашку и закончил туалет, подтянув широкий красный галстук.

— Деньги есть в моем банке. Немного, но есть. Но с изъятием айдентити-кард автоматически закрыт и счет… Я уверен. — Лукьянов помолчал. — Послушайте, Казимир, я могу отработать для вас эти деньги…

— А-а! Бросьте. — Пуришкевич даже зажмурил глаза и махнул рукой. — Что вы можете? Писатель!.. Чушь.

— Вы, надеюсь, понимаете, что мне совсем нечего терять, Казимир Карлович. — Ипполит постарался заглянуть в глаза Пуришкевичу. — Совсем нечего. Дайте мне в обмен на айдентити-кард любую работу, как бы опасна она ни была.

— Я не печатаю айдентити-кардс в типографии, я не произвожу оружие, дорогой мистер Лукьянов. — Пуришкевич вдруг стал приторно вежлив. — Все, что я мог бы сделать для вас, если бы у вас были доллары, попытаться узнать здесь и там, понюхать воздух — не пахнет ли в нем где-то айдентити-кард плюс пушкой, и если бы нашел, связал бы вас с теми, у кого бы их нашел, или взялся бы сам обменять ваши доллары на их товар. Понятно?

— Вот и понюхайте. Но давайте только заменим доллары в этой операции Ипполитом Лукьяновым, человеком, предлагающим свои услуги, готовым на все, «камикадзе». Я уверен, что ваши друзья…

— У меня нет друзей, Лукьянов…

— Хорошо, ваши предполагаемые контакты нуждаются в людях, которым нечего терять.

— Лукьянов, вам шестьдесят пять лет! Я понимаю, что закон 316, пункт «B», разрушит какой угодно разум, но взгляните правде в глаза: кому может быть полезен старик шестидесяти пяти лет?

Рассерженный Лукьянов расстегнул комбинезон. Сорвав его, он стащил с себя куртку и стал снимать тишотку.

— Эй, эй, что вы вздумали раздеваться у меня в офисе? — Пуришкевич вдруг развеселился и, выйдя из-за стола, внимательно обошел вокруг голого по пояс Лукьянова. — А что, и в самом деле неплохо сохранились…

— Неплохо сохранился! Пан Казимир, пощупайте мои бицепсы. — Лукьянов напрягся, и Пуришкевич охотно пощупал вздувшийся бицепс Лукьянова. — Черт, сильны! — уважительно пропел он и вернулся за стол, сел в кресло. Может быть, он поспешил убрать подальше от глаз Лукьянова свой вздувшийся живот и сдобную талию. — Но,— возгласил Пуришкевич из кресла, — вы что собираетесь делать с вашими мышцами — двигать мебель, Ипполит? Перемещением мебели вы и в несколько лет не сможете вернуть моим друзьям долг. Айдентити-кард обойдется вам тысяч в двадцать пять долларов.

— Я не собираюсь двигать мебель, я продемонстрировал вам свое общее физическое состояние. Блестящее, сознайтесь. Я бегаю, прыгаю и делаю все эти движения с тем же успехом, что и индивидуумы, имеющие удовольствие быть на четверть века младше меня. А почему айдентити-кард стоит такую несметную сумму денег? — Ипполит начал натягивать тишот.

— Вы же хотите настоящую айди, из Департамента Здоровья, Труда и Благосостояния, а не липовую, с которой вас задержит первая же полицейская облава, а? Настоящие производят там в Здортрудблаге и продают налево только очень надежным людям за очень большие деньги, так как риск очень велик… Но, — Казимир просиял, — на коррупции держится мир. О могучая коррупция!

— Мир уже ни на чем не держится, — хмуро прокомментировал Ипполит.

— Ну нет… вы думаете, если у вас несчастье, Лукьянов, то человечество вдруг прекратит с сегодняшнего дня есть, пить, делать любовь? О нет, даже если человечество будет знать, что ему остается неделя существования, оно все так же будет предаваться своим мелким грехам, и, представьте себе, у входа на тот свет, в самых даже воротах безумные будут продолжать пытаться друг друга обмануть, пусть на котэр, но обмануть… — Довольный произнесенной им речью Пуришкевич откинулся в кресле.

— Fuck them![11] Что делать мне, пан Казимир?

— Боюсь, что уже нечего, мистер Лукьянов.

Они помолчали.

— Слушайте, я могу, предположим, спокойно убирать людей. Передайте это вашим… контактам… В свое время меня учили…

— Когда «в свое время» — пятьдесят лет назад? И за кого вы меня принимаете, скажите, Лукьянов, за главу синдиката «Коза Ностра»? Я скромный гангстер с Лоуэр Ист-Сайда, только и всего… Выбросьте из головы романтическую чепуху, автор дешевых полицейских романов…

— Вы что, сомневаетесь в существовании закона 316, пункт «B»? Пуришкевич, вы сомневаетесь? Вы не сомневаетесь. Вы сомневаетесь в том, что мне шестьдесят пять? Тоже нет. Тогда соедините эти два обстоятельства вместе, скромный гангстер с Лоуэр Ист-Сайда, и поймите: перед вами сидит человек, приговоренный государством к смерти. OK? Я не предлагаю вам помочь мне из человеколюбия. Я пришел к вам потому, что кое-что о вас знаю, и вы меня знаете до такой степени, чтобы мне довериться. Я прожил за углом на ебаной 6й улице столько лет… Я вам рассказал свои обстоятельства. Не можете ничего сделать, скажите — не могу. Можете — сделайте…

— OK, OK, Лукьянов! Я вас понял. — Пуришкевич достал из-под стола свои ноги и попытался было водрузить их на стол, но на полпути раздумал, — очевидно, из-за живота ему не так легко было в 2015 году манипулировать ногами. Пуришкевич опустил ноги и, пошебуршав в ящике стола, достал сигару. Закурил. Улыбнулся Ипполиту.

Ипполит улыбнулся Пуришкевичу.

— Знаете, Казимир Карлович, иногда мне кажется, что я вас придумал.

— Вы жулик, мистер Лукьянов. Когда в девятьсот девяносто пятом вышла ваша «Ловушка», весь Лоуэр Ист-Сайд знал, что вы списали вашего гангстера Гарри Горшковича с меня. Вы должны были бы платить мне роялти за эксплуатацию моего имиджа. Я же благородно не востребовал с вас ни единого доллара.

— А почему? Потому что вам, Пуришкевич, ужасно льстило то, что вы послужили прототипом для героя книги. Хотя герой скорее смахивал на антигероя. Вы могли бы мне сейчас помочь, хотя бы в память того, что тогда вы год ходили петухом, задрав голову — Сам Гарри Горшкович, Казимир Пуришкевич, bloody король Лоуэр Ист-Сайда…

Пуришкевич захохотал.

— И, Казимир Карлович, даже этот дурацкий ансамбль на вас — какао-костюмчик, галстучек, рубашечку — вы содрали из моей «Ловушки»… Это вы мне должны платить роялти за то, что я вас изобрел. — Несмотря на вовсе не располагающие к веселью обстоятельства, Лукьянов рассмеялся.

— ОК. Я вам помогу потаскать ваше старое писательское мясо по улицам нашего любимого Лоуэр Ист-Сайда еще некоторое время, Ипполит. Исключительно в память о старой дружбе. — Пуришкевич, все еще улыбаясь и качая головой, как бы чему-то не желая поверить, сунул сигару в массивную пепельницу дикого хрусталя и, шумно дотянувшись до видавшей виды вертушки с адресами и телефонами, порылся в ней некоторое время, и, вынув из какао-костюма толстую авторучку, записал на желтом линованном блокноте несколько строк, и, сорвав лист с блокнота, протянул Лукьянову: — Пойдете к ним после трех часов. Там есть телефон, но звонить не нужно, прямо идите. Мужика зовут Дан — Дункан О'Руркэ. Второй человек у них там — его сын Виктор О'Руркэ. Я их поставлю в известность.

Ипполит прочел адрес: «O'Rurke Demolishing Ltd.» — Бруклин, Ошэн-парквэй, 2351", сложил листок вчетверо и спрятал в карман куртки. Встал.

— Если вам негде спать, Лукьянов, а я подозреваю, что так оно и есть, вы можете воспользоваться гостеприимством Марии. Деланси-стрит, номер двести девять. Поднявшись по лестнице к входной двери, постучите в ближнее окно справа от входа. Дом принадлежит мне. Мария имеет в доме апартмент и исполняет обязанности супера. — Пуришкевич пошарил рукой под столом и, что-то там сделав, быстро вынул руку. — Сейчас она войдет.

— Спасибо, Казимир. Да, спальное место будет нелишним. — Лукьянов подумал, что любезность Казимира объясняется, очевидно, нахлынувшими на Казимира воспоминаниями: может быть, образ молодого гангстера Гарри Горшковича, тесно спутавшийся с образом самого, молодого тогда, тридцатисемилетнего Казимира Пуришкевича, размягчил сердце «ужасно циничного и хладнокровно жестокого» — А чем я обязан такой заботе о моем сне, Казимир? Могу я узнать?

— Тем, что Казимиру Пуришкевичу пятьдесят шесть лет. К старости люди добреют, — ухмыльнулся Казимир.

В дверь втиснулась Мария.

— Мария, пожалуйста, если джентльмен вдруг объявится под твоими окнами, распространи на него свое гостеприимство. OK?

Мария равнодушно смерила взглядом Лукьянова.

— Увижу вас позже, да? — сказала она, опять уходя в щель двери.

— Да, по всей вероятности.

Последний кусок длинной юбки Марии исчез во все суживающейся щели, и дверь закрылась.

— Ты ей понравился, Лукьянов, — хихикнул Пуришкевич, переходя вдруг на «ты». — К тем, кто ей нравится, гостеприимство Марии безгранично. Однако не пользуйтесь чрезмерно женской слабостью, мистер Лукьянов, — вернулся Пуришкевич опять к «вы».

— Спасибо за все. — Лукьянов водрузил на голову капюшон и протянул через стол руку.

Герой Лукьянова — Гарри-Казимир — встал и через стол пожал руку автора.

— Не за что. Если я помог соседу с 6й улицы, старому лоуэристсайдовцу предохранить его кости еще на некоторое время, я счастлив. Будь здоров, писатель. В случае чего, ты знаешь — я всегда здесь.

— Да. Надеюсь, увидимся. — Ипполит нажал на дверь.

— Лукьянов?!

Ипполит обернулся:

— Что?

— Как ты думаешь, мир еще когда-нибудь изменится или так и останется в этом вшивом, для всех неудобном состоянии навсегда?

— Думаю, изменится, Казимир.

— Спасибо, утешил, — вздохнул Пуришкевич.

В 00.30 Дженкинс коротко покинул здание, чтобы проводить своего русского коллегу до автомобиля. «Бульдоги», не спрашивая его разрешения, привычно поместились вокруг него и Петрова. Петрова ожидали в вестибюле Департмента свои «бульдоги», так что целый ком людей выкатился из здания на высокие ступени и стал спускаться на уровень Пятой авеню, где русского ожидал автомобиль, напоминающий помесь механического крота с бугристым катком для укладки асфальта, новая модель, гордость Петрова.

— Какая ночь! — с удовольствием вдохнул чуть посвежевший воздух Петров. — What a beautiful night![21] — с комичным русским акцентом повторил он и на мгновение остановился, чтобы поглядеть вверх, где установленные вокруг здания сильнейшие прожектора деловито обшаривали черное небо.

— Значительно посвежело, — поддержал восторг Петрова педантичным замечанием Дженкинс. Иной раз русские казались Дженкинсу неумеренно, до сладкости романтичными. — Спасибо за визит и за информацию, — подал русскому руку Дженкинс, — в деле с индонезийцами я вам обещаю самые скорейшие результаты.

— Ох, если бы вы могли поделиться с нами лабораторными исследованиями доктора Розена, дорогой Сол. — Петров мягко пожал руку Дженкинсу и заглянул ему в лицо.

— Это зависит не только от меня, Валентайн, но, как я обещал, я сделаю все возможное…

«Бульдоги» двух дружественных стран шевелились вокруг гибрида русской автомобильной промышленности, а сверху с лестницы за ними равнодушно наблюдал лейтенант Тэйлор — сегодня было его ночное дежурство. «Именно момент для хорошей атаки. Где же твои люди? — думал Тэйлор. — Две таких важных мишени: промахнешься по одной — попадешь в другую». Лейтенант Тэйлор постоянно находился в процессе диалога с воображаемым шефом террористов. «Служба информации поставлена у вас ужасно. Вам нужен новый шеф разведки. Так вы далеко не уедете». — «Вообще-то на твоем месте я совершил бы налет на гражданскую вертолетную станцию, что на Пятьдесят девятой улице, у самой Ист-Ривер. Захватить станцию ни хуя не стоит, а после разбомбил бы к чертовой матери босса с воздуха. Кого угодно легче взять с воздуха…» Тэйлор вздохнул и подумал, что с минуты на минуту прибудет шеф Агентства Национальной Безопасности — человек, равный Дженкинсу по могуществу и количеству власти, сосредоточенной в его руках. И раньше двух часов ночи они свои сверхсекретные дела не закончат. И лейтенант Тэйлор вынужден будет бессмысленно фланировать по этажам здания, ободрять людей, проверять посты, ибо fucking Том Турнер имеет привычку лезть не в свое дело и непременно укажет старику на любую мельчайшую промашку его охраны. И чего старикам не живется мирно? Валялись бы сейчас в постели с хорошенькими девочками, вместо того чтобы разглядывать скучнейшие меморандумы и записки. А с другой стороны, вяло думал лейтенант, в семьдесят три года у Дженкинса, очевидно, не стоит член — что ему делать с девочкой? «Однако старый бастард такой упрямый и сильный, — усмехнулся Тэйлор, — что, возможно, он умеет поднимать свой член усилием воли… А Том Турнер? Интересно, у него еще стоит на девочек? Том младше нашего старика на несколько лет…» Лейтенант Тэйлор считал, что закон 316, пункт «B», пропихнутый в сенате стариком Дженкинсом три года назад, — правильный закон. Мужик кончается, когда у него перестает стоять член. И мужик должен уходить именно тогда, когда у него уже не стоит. А женщина? А женщина еще раньше, чтобы на них не было грустно смотреть… Может, предложить Дженкинсу поправку к закону? Женщин ликвидировать в пятьдесят пять?

Дженкинс, окруженный «бульдогами», легко подымался по ступенькам, посему Тэйлор подтянулся и приветствовал его военным салютом — поднятием правой руки к красному берету.

— Как ваша ночь, лейтенант? — осведомился старый насмешник, на долю секунды приостановившись возле лейтенанта.

— Благодарю вас, босс, прекрасно, — ответил Тэйлор, подумав, что босс, очевидно, отлично знает из его досье и о существовании Розики, и о репутации Тэйлора как сексуального разбойника.

«Как моя ночь? — подумал Тэйлор. — Мне двадцать шесть лет, старик, и сейчас я держал бы за пухлый зад Розику… если бы не нужно было охранять тебя». Тэйлор глубоко втянул в себя воздух, насыщенный запахом цветов и деревьев Централ-парка. Вздохнул и забеспокоился: в подобную ночь устоит ли Розика, чтобы не заполнить пустоту между ног вспухшим членом другого самца.

— Shit, — выругался Тэйлор, — прибыли.

Неслышно и без огней подкатили и остановились у подножия лестницы три одинаковых черных автомобиля. Том Турнер помещался в одном из них.

В 6.10 утра бронированная дверь служебного паркинга под зданием Департмента Демографии с трудом поднялась перед автомобилем Тэйлора, и автомобиль выскочил на боковую дорогу, ведущую на Пятую авеню, в начинающийся день.

— Береги голову, Лук! — скомандовал лейтенант, и «ленд-ровер» резко тряхнуло, ибо перед самым выездом все еще была яма, оставленная пару недель назад ракетой, которую выпустили, по расчетам специалистов, из Централ-парка, из района искусственного озера. — Бардак в мире, один раз рабочие уже заделывали эту яму, но асфальт провалился опять, — пожаловался Тэйлор собеседнику. — Никто не хочет работать, Лук, у народа апатия, всем все остопиздело. Ты не находишь?

— Нахожу, — согласился Лукьянов, которому Джонсон перебинтовал голову. Он сидел рядом с лейтенантом и пытался приспособиться к голубовато-серому свету дня, уже залитому в расселины Супергорода. Глаза болели. — После знаменитой войны, лейтенант, люди потеряли смысл существования. Им на опыте доказали, что будущее не состоится. До две тысячи седьмого года простые люди работали, чтобы достичь определенного благосостояния и, скажем, дать своим детям высшее образование, которого они сами были лишены. Сейчас, не говоря уже о том, что каждая пара, захотевшая иметь ребенка, должна получить разрешение в отделе Демографии… — Лукьянов покосился на лейтенанта — тот глядел на дорогу. — Так еще неизвестно, как долго удастся прожить этому ребенку. Какое уж образование. Жизнь потеряла цель.

— Я вынужден буду арестовать тебя, Лук, «за антиамериканскую пропаганду и агитацию». — Тэйлор засмеялся и, видя, что Лукьянов устало закрыл глаза, ободрил его: — Валяй дальше, Лук, я пошутил. Не каждый день приходится слушать антиамериканскую пропаганду.

— Знаете, лейтенант, Луком меня звали в хайскул. С тех пор вы первый.

— Конечно, Лук, кто же запомнит всю твою варварскую фамилию. Лук — экономнее, короче, сразу запоминается. Кстати, Лук, где именно тебя выбросить?

— Вы что, лейтенант, действительно хотите меня отпустить?

— А на хуй ты мне нужен, старый дурак? Я тебе уже объяснял ситуацию.

— Я думал, вы…

— Думал, думал? — Тэйлор от возмущения даже бросил руль, потом опять опустил на него руки. — Я думаю, что ты законченный крейзи, Лук, и как таковой абсолютно неопасен. Ты знаешь, что «бульдоги» Дженкинса вооружены лазерным личным оружием. Выглядит, как пистолет, весит чуть больше нормального «Смит энд Вессона». А ты, мудак, поперся убирать папу Дженкинса с моделью пистолета начала прошлого века. Жаль, что мои парни помешали «бульдогам» разрезать тебя на куски.

— Может быть, именно на это я и надеялся.

— На что, сумасшедший?

— На то, что они разрежут меня на куски.

— Вот. — Тэйлор торжествующе помолчал. — О чем же с тобой говорить…

Тэйлор вдруг резко затормозил. Безучастная ко всему на свете, через Пятую авеню из Централ-парка переходила не спеша жидкая колонна раковых больных «c», множество белых ног. Лейтенант обессиленно посмотрел на Лукьянова, ища, может быть, сочувствия.

— Лейтенант?

— Что?

— Убить человека прекрасно можно и из старого «Боршарда» образца тысяча восемьсот девяносто третьего года. Кстати говоря, великолепный пистолет. Послужил в свое время прототипом для знаменитого маузера.

— О, глупый Лук. Старого Дженкинса можно убить и камнем. Но начнем с вопроса, зачем его убивать. Старый Дженкинс мудр, он возглавляет сильное движение, имеющее множество сторонников. И он прав, людей на земном шаре слишком много. Наша планета не может прокормить всех…

— Но… — начал Лукьянов.

— Что «но»? Ты, Лук, — old-fashion[31] гуманист. Ты не понимаешь, что твердость старого Дженкинса вынужденная. И это вы все виноваты, ваше поколение гуманистов, что нам во главе с Дженкинсом приходится убирать ваше дерьмо, ибо вы не следили за собой, за своим размножением, за количеством и запустили планету.

— Если бы вы, лейтенант, были в моем возрасте, вы говорили бы по-иному.

«Лендровер» проскочил въезд в Централ-парк у 66й улицы — огромная арка была полностью скрыта под плакатом. Его Величество Американский Народ, досимволизированный до сотни голов, скалил зубы и выпячивал брюха на Лукьянова.

— Закон 316, пункт «B», — временная мера. Когда население войдет в норму, закон отменят.

— А когда оно войдет в норму?

— А хуй его знает… «В Африке засуха. Двадцать африканских стран обратились в Организацию Объединенных Наций с просьбой о помощи, сто пятьдесят миллионов человек голодает…» — пародировал Тэйлор чей-то голос. И тотчас пояснил: — Я видел старые документальные ленты в Департменте: рахитики-черные, скелетики… вызывали жалость, и мы отправляли ленивым, ебущимся двадцать четыре часа в сутки черным дикарям зерно, фрукты, давали наши money на закупку продовольствия. Зачем давали? Надо было предоставить их собственному попечению, как было всегда. Не могут прокормить детей — пусть не рожают.

— Двадцать восемь оргазмов в неделю, — бесстрастно обронил Лукьянов.

— Хэй, Лук, — возмутился Тэйлор. — У меня нет детей. Я цивилизованный человек. А ты обнаглел, тебе не кажется?..

— Извините, лейтенант, я обязан вам жизнью.

— Старая блядь! Был бы у тебя с собой «Борхард», ты с удовольствием продырявил бы мне кишки. Уверен!

— Я не уверен. — Ипполит закрыл глаза. Он думал, куда ему деваться. Они пересекли 57ю…

— Ответ, достойный философа, Лук! Не уверен! Ну ты и типчик, Лук!

— Лейтенант!

— Что, старый урод?

— Вы не могли бы сделать мне одолжение?

— Еще одно? Я уже подарил тебе, Лук, если не жизнь, то свободу…

— Лейтенант, ваш Отдел уничтожения ищет меня повсюду…

— Ты слишком высокого мнения о себе, Лук. Они не ищут, они… устраивают облавы. Дженкинс недоволен отделом, «шакалы» вечно получают выговоры. И сам Президент недавно высказался в том смысле, что облавы разрушают мораль американских граждан… Кстати говоря, Лук, я хочу тебе сообщить сногсшибательную новость: сенатор из штата Колорадо, Гарри Спрингсфилд, внес на обсуждение сената вопрос о целесообразности закона 316, пункт «B». Будут слушать на той неделе. А? Ты рад? Нет? Очень может быть, что закон отменят, сформировалось сильное лобби. Как минимум, Спрингсфилд предлагает ограничить действие закона, распространить его только на несколько категорий стариков, как-то: физически и психически больных…

— С физически и психически больных все и началось, Тэйлор. Вас еще не было на свете, когда в семидесятых общественность усиленно обсуждала, что делать с «живыми растениями» — с пациентами, по многу месяцев и даже лет находящимися в коме. «Право на смерть» — называлось тогда убийство. Все выглядело довольно мило… Дженкинс и его люди в сенате не дадут отменить закон.

— Лук, положим, ты довольно энергичный, хотя и безумный старик, но признай, что большинство людей твоего возраста уже ни на что не способно — они обуза для родственников и для самих себя. Ваш фальшивый гуманизм образца середины прошлого века, конечно, не в силах вынести правду, но это правда…

— Не всегда… Лейтенант, дайте мне совет… Вы единственный мой знакомый в верхах…

Тэйлор поглядел на собеседника и захохотал.

— В верхах… Лук? Черная дама, моющая Дженкинсу туалет, тоже видит его несколько раз в неделю, как и я. Если это называется «в верхах»…

— Лейтенант, у меня отобрали айдентити… Посоветуйте, что делать, раз уж вы вынули меня из комы…

— Я этого не делал, старый Лук, ошибка…

— В переносном смысле, Тэйлор… О'кей, вы вынули меня из петли, спасли от самоубийства.

— Честно говоря, Лук, я не знаю, чем я могу быть полезен. Я не заведую выдачей документов.

— О'кей, лейтенант. Выбросьте меня у Публичной библиотеки…

— Решил почитать, Лук?

— Не могу же я весь остаток жизни ехать в вашем автомобиле.

— Это зависит от того, как долго ты собираешься жить, Лук…

— С такими, как вы, лейтенант, не умрешь. Зачем вы мне помешали убить Дженкинса, иными словами — покончить с собой? Теперь я должен решать чудовищно трудные проблемы…

— Лук, ты соображаешь, что ты делаешь? Ты ругаешь человека, который спас тебе жизнь.

— Спас свою карьеру.

— Не обязательно, Лук, не обязательно. В штабе бригады меня не раз уже прощали. Простили бы, возможно, и еще раз. Шутки в сторону, я, между прочим, хороший офицер, Лук. Меня подводит темперамент. Только темперамент.

— Остановите здесь, лейтенант. Спасибо за все. — Лукьянов пожал руку лейтенанту и вылез из «лендровера».

— Больше не делай глупостей, Лук, — погрозил ему пальцем Тэйлор.

Лукьянов захлопнул дверь. Тэйлор увидел, как он пошел по 42й улице.

Он подумал, что Ипполит Лук выглядит престранным образом на пустынном в этот час тротуаре (только самые первые «сопы» и «youth workers» торопливо пробегали на смену), — перебинтованная голова на черном постаменте слишком большого костюма. Из газетного стенда свешивалось широкое полотнище «International news». «Успехи Департмента Демографии в Китае. Последняя статистика». «Взрыв в Болгарии», — прочел Тэйлор. Он вышел из машины и затопал к киоску. Купив газету и усаживаясь за руль, он услышал вдруг встревоженное: «Лейтенант! Лейтенант!» Из глубины 42й улицы, окруженный тремя городскими жандармами — один из жандармов уже шарил по черному костюму, — взывал к нему Ипполит Лук. Лейтенант ухмыльнулся и, поправив берет, вылез из машины…

Мария оказалась дома. Грустное лицо Марии, как луна из-за туч, показалось из-за плотной занавески в окне. Лицо оживилось, увидав Лукьянова, и занавеска опять закрыла окно. Старая дверь дома 209 на Деланси-стрит открылась изнутри, и польская женщина в полиэстеровом халате, обтягивающем внушительные бедра, появилась в дверях.

— Вечер добрый, — сказала она по-польски и, ограничившись этой манифестацией своей принадлежности к исчезающему народу, перешла на довольно сносный английский. — Входите. Я думала, вы уже никогда не появитесь.

— Не хотел злоупотреблять вашим гостеприимством, — выдавил из себя вежливость Лукьянов и последовал за полиэстеровым серым халатом, обтягивающим теперь уже внушительный зад польской дамы, неприлично раздваивающийся на половинки. Подозрительно свежего золота волосы дамы были наскоро скручены в нетугую косу.

Квартира, состоявшая из спальни, ливинг-рум и кухни, была так же стара, как входная дверь дома и сам дом. Стены и потолки не первой свежести свидетельствовали о том, что женщина, тут живущая, воспринимает квартиру как временное убежище.

— Я живу одна, — объявила Мария, введя гостя в ливинг-рум и показывая ему на стоящие у стены, как в кинотеатре, три кресла. — Садитесь. Я как раз собиралась ужинать.

Лукьянов уселся на среднее из трех кресел. Хозяйка же поместилась напротив него на тахте, покрытой потертым пледом. «Очевидно, я буду спать на этом обрубке», — грустно подумал Лукьянов, вспоминая свое продавленное, но такое уютное ложе, покрытое старой лисьей шкурой, книги над головой на полках и большую кровать своей подруги Ли Шуанг. Всегда спокойная, податливая Ли Шуанг… Лукьянов посмотрел на Марию, как бы всплывшую перед ним из ничего, и увидел отчетливо, что губы польской женщины двигаются и она произносит слова. Лукьянов сделал усилие и прислушался…

— Хотите посмотреть Ти-Ви, пока я приготовлю ужин? — закончила, по-видимому, длинную речь Мария и вопросительно поглядела на Лукьянова.

Посредине комнаты стоял новенький прожекторный TV, a стена над тахтой позади Марии была пустой, чистой и свежевыбеленной. «Утеха одинокой дамы», — подумал Лукьянов. Тридцать шесть каналов, с шести до девяти показывающие старые ковбойские фильмы и другой, безопасный, с точки зрения Департмента Развития Информации, bullshit. Впрочем, если она работает у Пуришкевича — продает колбасу и селедку, то может наслаждаться Ти-Ви только по утрам и после работы. Но зато на уик-энды, очевидно, не вылазит из кресла..

— Нет, благодарю вас. Если хотите, я помогу вам готовить ужин, — предложил Лукьянов и встал.

Мария, может быть, и не хотела пускать его на кухню, но Лукьянов настоял на том, что если уж она отказывается от его помощи, то он хотя бы будет находиться на кухне в то время, как Мария готовит ужин.

Кухня оказалась куда более обжитым светлым и даже приятным помещением. Зарешеченное окно выходило во внутренний двор и было приоткрыто. Раковина соседствовала с массивной газовой плитой. В углу стоял очень большой холодильник, и вверх поднимались полки с множеством посуды и всяческими кухонными приборами, назначения которых Лукьянов никогда не знал. У одной из стен стоял небольшой стол, накрытый белой скатертью, украшенной, вне сомнения, польскими по скатерти цветами. На скатерти помешались два пластиковых подтарельника с цветными фотографиями разнообразной снеди. У стола помещались два стула. На один из них Лукьянов сел. Мария куда-то удалилась на некоторое время и вернулась с бутылкой водки.

— Хотите попробовать «Казимировки»? — улыбнулась она.

— Пуришкевич купил водочное дело?

— Да, недавно. — Мария поставила перед Ипполитом рюмку, по телу которой тоже вились, может быть, польские цветы.

— А вы, мадам?..

— Я вообще-то не пью… Ну да ладно…

Мария вернулась к шкафу и вынула еще одну рюмку. Из рефриджерейтора она вынула большую банку с солеными помидорами. Потом банку с огурцами. Выложив по полдюжине огурцов и помидоров в глубокую тарелку, водрузила соленья на стол.

— За здоровье Казимира, — сказал Лукьянов.

— Казимир Карлович — хороший человек, — убежденно сообщила Мария.

Они выпили. Лукьянов, уважая традиции поляков, выпил до дна. Мария половинку.

— Я даже не знаю, как вас зовут. Я забыла.

— Ипполит.

— Вы, Ипполит, пейте и закусывайте, а я начну готовить.

Из рефриджерейтора Мария достала часть неизвестного Лукьянову зверя и, надев поверх халата фартук, стала обмазывать зверя липкой субстанцией.

— Вы любите поросятину? — спросила она.

Лукьянов любил поросятину, поэтому, остановив свой взгляд на могучих бедрах польской женщины, подтвердил:

— Очень.

— Знание само по себе — только позитивно. Употребление же знания может быть позитивным или негативным. Мое дело, как и всякого ученого, добыть знание. Не я виноват, что «они» употребили ядерные знания во вред человечеству в две тысячи седьмом. Там у нас, в Лос-Аламос, мы пытаемся сделать войну менее привлекательным инструментом в политике. — Бородатый, очки с толстыми стеклами, доктор Розен невозмутимо глядел на Лукьянова.

— Вы, доктор, безумны, так же, как и ваши коллеги. Я бы не продал вашу опасную черепную коробку и ее содержимое опять государству, а казнил бы вас самой медленной и болезненной казнью, которая только существует.

— Вы бы этого не сделали, дорогой Ипполит. Ибо вы интеллигент и гуманист старой школы. Вы писатель. Даже самый смелый из вас — Сад, когда к нему — могущественному Секретарю Секции Пик — явился Президент де Монтрэй, враг, человек, по вине которого он просидел тринадцать лет в тюрьме, Сад не послал его на гильотину, а пожал ему руку. Идиот! И вы, Ипполит, никогда не соберете достаточно сил для простейшего действия. Вы боитесь действия… И автором дешевых романов, начиненных действиями, вы сделались, чтобы скомпенсировать себя за полное отсутствие воли…

— Вы представились как доктор физики, Розен. Выясняется, что вы доктор-психоаналитик.

— Выше. Я — священнослужитель, Лукьянов. Я — associate[48] ректор церкви Святой Троицы на Холмах в Лос-Аламос, разумеется, после рабочего дня в лаборатории. Я поддерживаю мою жизнь, будучи ученым, и оправдываю ее, будучи священнослужителем…

— Отец Розен.

— Вильям… Отец Вильям, мистер Лукьянов.

— Итак, отец Вильям, вы добываете чистое знание, и только «они» употребляют его во зло. Неужели история человечества не научила вас, что «они» всегда употребляли ваше «чистое» знание во зло? А ваша религиозная совесть, отец, почему она не подскажет вам, что грязь и кровь на ваших руках? Всякий раз, когда вы берете свой pay-check,[49] осмотрите его внимательно.

— Наивный автор дешевых романов, научные исследования вот уже без малого сотню лет так дорого стоят, что немыслимы без финансовой поддержки государства. Если же вы кооперируетесь с системой, а не с частными организациями (которых, как вы знаете, становится все меньше и каковые все равно кооперируются с государством), вы получаете все необходимое для ваших исследований…

Отец Вильям, доктор Розен, сидел в цементном углу на матрасе, подложив под спину одеяло. Задравшиеся кверху штанины обнажали толстые и крепкие белые икры доктора, покрытые грязновато-рыжим пушком. Доктор был босиком, белая рубашка расстегнута до пояса и обнажала такую же редкую грязно-рыжую растительность на груди доктора. В подземелье было жарко. Лукьянов полулежал на другом матрасе, не очень свежая, в пятнах, поверхность которого заставляла думать, что семья О'Руркэ использует это убежище не только в качестве временной тюрьмы.

Вот уже несколько часов они беседовали, все более и более не соглашаясь во мнениях. При других обстоятельствах они бы разошлись, поняв безнадежность дискуссии, но здесь у них не было выбора. Временами, задохнувшись возмущением, доктор Розен замолкал, но, в конце концов, опять обращался к Лукьянову. В бетонной норе больше нечего было делать.

— А почему бы вам, доктор, не уйти из этого бизнеса, стать full-time[50] отцом Вильямом?

— Вам этого не понять, представитель умершего жанра дешевой литературы. Я люблю то, что я делаю, там, в Лос-Аламос. Плюс каждый ученый хочет оставить свой след, построить свой мост. Я горжусь своими работами.

— Но вы и еще девять тысяч безумцев в Лос-Аламос не строите мосты. Ваша деятельность страшнее. Это благодаря вам в истории человечества был две тысячи седьмой год. Благодаря вашей ненасытной профессиональной пытливости.

— Только две тысячи из этих девяти — активны, мой Сименон… Но то, что мы — эти две тысячи лучших из лучших мозгов Америки — делаем, должно быть сделано. Я сознаю, две тысячи седьмой год — это было ужасно. Но представьте худший вариант. Мы были в серьезном соревновании с Советами тогда — с их учеными, и благодаря нам их ученые не выиграли. Если бы не Лос-Аламос, мы с вами говорили бы по-русски сейчас…

— Я понял вас, доктор. Мир для вас — полигон для ваших исследований. Ради доказательства правильности ваших формул еще дюжине безумцев на другой стороне земного шара вы взорвете планету. Но скажите, над чем же вы сейчас работаете, доктор? Представьте себе, что я корреспондент давно исчезнувшей газеты «Нью-Йорк тайме».

— Могу вам только сказать, что все, что я делаю, — classified. Секретно. Довольно порицать меня, Сименон, лучше скажите, как долго нас будут содержать в этом подземелье, если вы это знаете или догадываетесь.

— Вас, доктор, очевидно, до тех пор, пока любимая вами «система» или кто там еще, может быть, мэр города Лос-Аламос не переправит сумму, в которую оценивается ваша светлая голова. Меня — пока…

— Пока вы не выудите у меня информацию. Видите, там, за вентиляционной решеткой, — наверняка мощные микрофоны, и все, что мы говорим, преспокойно записывается.

— Доктор, если эти молодые люди захотят что-либо узнать у вас, они не пришлют к вам для собеседования бывшего автора полицейских романов, но привяжут вас к сверлильному станку, который я видел, направляясь сюда, и для начала просверлят вам, скажем, руку. Кисть руки. Если вы выдержите сверление кисти, просверлят — что? Плечо… У меня свои дела с молодыми людьми, к вам же меня посадили, я предполагаю, главным образом для того, чтобы драгоценному товару — золотому тельцу — не было скучно.

— У бандитов прекрасная информация. — Розен снял очки и протер их краем рубахи. Без очков вид у него, как у многих близоруких, был растерянный. — Уверяю вас, Сименон, того, что я прибыл в Нью-Йорк этой ночью, не знали даже мои собственные «бульдоги». Я их обманул. Они доставили меня в горы на лыжную базу и оставили на попечение лыжных охранников. Я был в полном лыжном обмундировании — куртка, ботинки и т. д. Я спустился по склону и через несколько часов был в Албукерке, потом аэропорт… Как бандиты узнали, что я у Кэт?

— Ваша бывшая жена, разумеется, чрезвычайно занятая и собранная практичная дама?..

— Кэт? Она главный редактор научного журнала. Вы должны знать, Сименон. «Технологическая революция».

— Ваша бывшая, разумеется, пользуется «хоумтех», Розен? Удобно…

— Вы хотите сказать, Сименон, что вся информация, которую Кэт…

— Слушайте, доктор. Даже если находящиеся за стеной молодые люди получили доступ только к компьютеру категории «Ди», они преспокойно могли найти Кэт Розен и получить достаточное представление о семейной драме, случившейся шесть лет назад, и… Скажите, Розен, вы любите театр?

Доктор, запустив обе пятерни в волосы, взрыхлил их несколькими энергичными движениями.

— Да, я люблю театр, Сименон, Классический балет. Сейчас вы удивите меня каким-нибудь необычайным, а ля Шерлок Холмс, умозаключением.

— Вовсе нет. Как часто вы делаете вид, что обманули ваших «бульдогов», и появляетесь инкогнито в Нью-Йорке, доктор?

— Три-четыре раза в год. Что значит — делаю вид, что обманул? Что вы имеете в виду, Сименон?

— Просто я уверен в том, что секьюрити вашего Лос-Аламос прекрасно знает, что под предлогом уик-энда на лыжной базе доктор Розен проводит уик-энд со своей бывшей женой.

— Предположим, они знают. А какая связь между «бульдогами» Лос-Аламоса, бандитами Нью-Йорка, балетом и «хоумтех», милейший отставной Сименон?

— Ваша жена наверняка заказала два билета в балет. Летом в Нью-Йорке гастролируют прекрасные балетные труппы. Зарезервировала билеты по телефону, информация одновременно поступила в ее банк, откуда должен быть отправлен чек на счет театра, и эта же финансовая информация автоматически поступила во все центральные компьютеры, куда каждый идиот, имеющий «хоумтех», добровольно и неустанно поставляет сам на себя информацию. Милые молодые люди, интересующиеся доктором Розеном, изучая информацию, имеющуюся на него и его бывшую жену в компьютере «Ди», могли законно заинтересоваться, почему в уик-энды, в которые доктор Розен совершает длительные лыжные прогулки в горах, его бывшая жена в Нью-Йорке аккуратно заказывает два билета в балет…

— Браво, Сименон… — Розен поморщился. — Нонсенс. Далеко не в каждый мой приезд мы отправляемся в балет.

— Хорошо, — согласился Лукьянов и встал с матраса. — Возможно, все было не так. Возможно, у злых молодых людей есть большой друг, имеющий доступ к центральному компьютеру категории «Си»… В таком компьютере может содержаться прямая информация о путешествиях доктора Розена в Нью-Йорк, может быть, даже с видеокадрами доктора Розена в токсидо, пьющего в буфете шампанское, обнимая за талию свою бывшую жену…

— По всей вероятности, вы правы, Сименон… В сущности, это не имеет значения. — Доктор задвигался, снял толстые очки, ладонью протер лицо и опять оглядел бетонную нору. — Насколько я могу догадаться, железное ведро с крышкой, стоящее под столом, предназначено служить вам, Сименон, и мне туалетом. С вашего разрешения, я буду мочеиспускаться. Я думаю, вам лучше отвернуться, дабы мы не смущали друг друга.

Розен кряхтя встал и, не надевая туфель, босиком отошел к противоположной ближней к двери стене помещения. Нагнувшись, стал выгребать из-под стола ведро. Лукьянов отвернулся. Некоторое время было слышно только учащенное дыхание Розена, потом струя ударила по днищу ведра. «Сколько же, интересно, прошло времени?» — задумался Лукьянов. Единственная длинная, во всю стену, лампа дневного света зудела высоко под потолком, источая серо-синий подземельный свет и гипнотизируя. Лукьянов лег, отвернулся лицом к стене, натянул на себя ядовито-синее одеяло с обтрепанными краями и затих. «Пожалуй, засну, — подумал он. — Вынули из постели в четыре утра. Засну». Сон показался ему желанным убежищем от всех нелепых и раздражающих событий, случившихся с ним в последние дни.

— Сименон, вы спите? — пробурчал ненастойчиво отправивший свои естественные надобности и вернувшийся от ведра Розен.

— Угу, брат Вильям, — согласился Лукьянов и уснул. Во сне, действительно, было очень удобно и спокойно.

Проснулся он от звуков. Прислушавшись, разобрал слова. Несгибаемый отец Вильям, принципиальный доктор, говорил во сне… Лукьянов осторожно подполз ближе к его матрасу. Доктор горячо и быстро произносил речь… обвинение против самого себя.

«Москито» аккуратно приземлил Дженкинса в «усадьбу». Вопреки всем правилам безопасности и привычкам самого Дженкинса, а также вопреки его крайней нелюбви к пишущей братии, в холле Метрополитен, в святая святых, его должны были ждать иностранные журналисты. Еще из Токио он приказал по видеотелефону Кэмпбэллу собрать как можно большее количество «этих ублюдков», как он выразился, «для пожирания падали». Нужно было торопиться. Следовало объявить о гибели Президента от рук террористов раньше, чем эти сведения дойдут до них по другим каналам. О гибели Президента знает уже, как минимум, японская разведка, и удерживать утечку информации долгое время будет невозможно.

Потому, лишь кивнув лейтенанту Тэйлору и быстро сунув руку Кэмпбэллу, выкрикнув не обращенное ни к кому лично, но ко всем: «Hello everybody!»[53] — Дженкинс заторопился в холл департмента. Толпа недоумевающих, заинтригованных журналистов ждала его уже полтора часа. Но никто не жаловался. Иностранные граждане не были исключены из числа имеющих право испытывать священный ужас при произнесении фамилии «Дженкинс». И то обстоятельство, что за все время своего нахождения на посту секретаря Департмента Демографии это был первый случай, когда Дженкинс вызвал к себе журналистов, заставляло их ожидать ОСОБЫХ СОБЫТИЙ.

Дженкинс появился крайне серьезный, как обычно, и трагический, как никогда, успевший в самолете сменить костюм и галстук на черные. Прижимая, как растерявшийся школьник, обеими руками к груди портфолио, он вышел из боковой двери холла, дошел незамеченным в сопровождении «бульдогов» до толпы — все они смотрели на дверь главного входа, — встал перед ними и просто сказал:

— Здравствуйте, господа! Трагический случай заставил меня изменить моим привычкам и вызвать вас сюда. — Телевизионные камеры числом с сотню тем временем нацелились на него. — Я исполняю сегодня трагический долг, мне достался страшный жребий объявить вам о гибели Президента Соединенных Штатов Америки Ирвинга Томаса Бакли Джуниора, верного сына своей страны.

Гул вздохов, ахов и возгласов неожиданности прошел над толпой подобно первому порыву урагана. Дженкинс продолжал просто и сдержанно. Почти без эмоций.

— Президент пал жертвой заговора врагов Америки вчера утром, когда его «крайслер» потерял управление на Парк-авеню близ Шестидесятой улицы, врезался в толпу, затем в стену дома и взорвался. Идет расследование. Мы уже знаем, что взрыв был организован, части взрывного устройства, найденные в останках автомобиля, исследуются.

Дженкинс остановился и облизал пересохшие губы. Он испытывал неподдельную скорбь и неподдельное возмущение совершившимся на Парк-авеню преступлением. Он подумал, что люди, совершившие его, достойны сурового наказания. Президент Соединенных Штатов — священная институция. Поднять на него руку — это как поднять руку на фараона в высокой тиаре. В том, что власть священна, Дженкинс не сомневался. То обстоятельство, что он, Дженкинс, организовал уничтожение фараона, однако, никак логически не нарушало стройности и серьезной значительности траурных эмоций Дженкинса. Дело в том, что самого себя, свою волю Дженкинс выносил из разряда человеческих. Высшая сверхчеловеческая сила не может быть преступной.

— Могу я задать вопрос? — Крупная, скорее даже толстая, девушка с ящичком видеотелефона на бедре тянула руку в направлении Дженкинса.

— Задавайте… — Дженкинс устало переступил с ноги на ногу и чуть-чуть поджал правую ногу: под штаниной, на икре у него заболел черный бугристый варикозный узел. «Что ей надо?» — подумал он с досадой. Шли бы по своим офисам. Бежали бы даже. Сообщать миру о преступлении в Америке. Это будет мировой новостью номер один. Это уже новость номер один. В конце концов, в Соединенных Штатах не убивали президентов с шестьдесят третьего года, с убийства Кеннеди.

— Не собираетесь ли вы, одна из ведущих силовых фигур… — девушка замялась, подыскивая слова… — точнее, самый сильный человек в стране, ведь вас боятся и уважают, не собираетесь ли вы занять место убитого Президента?

— Кого вы представляете? — Дженкинс был зол на эту толстую девочку с могучим задом. Девка положила палец точно на рану.

— «Германское информационное агентство I.G.A.». — Брунгильда направила на Секретаря Департмента Демографии раструб лазерной телекамеры.

Этот момент увидят их германские домохозяйки, рабочие и… Дженкинс не успел додумать, кто еще увидит его. Подошел быстрыми шагами один из «бульдогов» и передал Дженкинсу пакет. Секретарь Кэмпбэлл взял пакет из рук Дженкинса и открыл его, разогнув жестяные усики застежки. Оба молча склонились над вынутым Кэмпбэллом документом. Дженкинс, ознакомившись с текстом, выпрямился.

— Некая организация, именующая себя «Лигой Борьбы за Чистую Америку», взяла на себя ответственность за убийство Президента. В коммюнике Лиги, подписанном неким председателем Лукьяноф, сказано, что… — Дженкинс поднес документ ближе к лицу, — сказано следующее: «Президент Бакли казнен Лигой по желанию американского народа избавить страну от человеконенавистнического режима, установленного Дженкинсом и Турнером. Бакли являлся на деле лишь подставным лицом, реальная власть в Соединенных Штатах принадлежит зловещей двойке: Дженкинсу и Турнеру. Однако мы казнили Тома Бакли как фигуру символическую, олицетворяющую загнившую, пожирающую своих сынов американскую государственность. Придет время и придет черед Турнера. Кащей Дженкинс, конечно, главный. Он поплатится последним — он умрет медленной смертью».

Журналисты бормотали в видеотелефоны, двигались, создавали профессиональные шумы. Брунгильда пробилась к Секретарю Дженкинсу.

— Могли бы вы все же ответить на мой вопрос?

— Ответить на ваш вопрос может только американский народ. Если он сочтет, что его сын Дженкинс может послужить ему с еще большей эффективностью на посту Президента Соединенных Штатов, я буду ему служить. Я буду обязан ему служить.

— Как вы думаете, «Лига Борьбы за Чистую Америку» действительно существует, или же могущественные силы, убравшие Президента, сделали отвлекающий маневр, пытаясь уверить общественное мнение, что убийство организовано кучкой дилетантов?

Дженкинсу начала нравиться германская журналистка. Если бы он не знал, что она ничего не может знать, он подумал бы, что Брунгильда знает, что это он организовал переход президента Бакли в мир иной.

— Человек, именующий себя «председатель Лукьяноф» — реальное лицо. В Департменте Демографии на него существует досье. Существует ли «Лига», сказать пока не могу, я должен затребовать агентурные данные по этому поводу… Слушайте, я предлагаю вам сделать со мной после окончания пресс-конференции отдельно большое интервью. Я знаю, что в Германии меня не любят. А я хотел бы развеять это недоразумение. Кэмпбэлл, организуйте девушке пропуск…

Брунгильда вся зарделась. Она представила, какой скандал и шум произведет интервью с самим монстром Дженкинсом в ее родной стране. В том, что ей обеспечено звание королевы германского журнализма, нет сомнений. Дженкинс никогда никому не давал интервью. В лучшем случае он мог ответить на один вопрос. Или же его люди сортировали записки с вопросами, посланные журналистами, по темам, и затем Дженкинс, если хотел, выступал публично или в печати по этим темам. А тут интервью! Она отнесла это за счет шока от убийства Президента. Монстр задумался о своей собственной смерти и хочет выговориться… Интервью с самым зловещим человеком Соединенных Штатов. Ей повезло.

На ходу наговаривая в диктофоны тексты, журналисты бросились в свои офисы — связываться со своими странами, информировать мир об убийстве американского Президента «Лигой Борьбы за Чистую Америку». «Президент Бакли, Лукьяноф, Дженкинс… Дженкинс… Лукьяноф… Лига…» — шелестели диктофоны.

Проследовав в свой кабинет, Дженкинс отослал «бульдогов» и принял душ.

Дженкинс явился «домой» в самые последние часы дежурства Тэйлора, то есть в третьем часу ночи. Лейтенант, уже будучи уверен в том, что тот не явится в его дежурство, перепланировал свои предполагаемые действия. Он собирался сдать сменщику, лейтенанту Де Сантису, всех арестованных, за исключением Лукьянова. Так как Гарри Джабс был доставлен в здание Департмента не как арестованный, то общее число задержанных оставалось то же: шестеро. Лукьянова он намеревался на время вывезти из здания в своем автомобиле. Как он уже однажды это осуществил. Бедного Джабса ожидала в данном случае неприятная перспектива разделить на время дежурства Де Сантиса участь арестованных. Лукьянова Тэйлор вывел из камеры и посадил в свой джип в бейсменте перед самым прибытием Дженкинса. Дело в том, что Де Сантис часто являлся на службу раньше времени. Его собственная поспешность, понял Тэйлор, встречая босса на ступенях, ведущих в «Метрополитен», и механически отдавая приказания своим солдатам, привычно растекшимся среди «бульдогов» Дженкинса, его собственная поспешность сыграла с ним злую шутку. Подмена не состоится сейчас. И его поспешность поставила под угрозу саму возможность осуществления операции.

— Как ваша ночь, лейтенант? — Дженкинс пожал ему руку. Соприкоснувшись, пусть на мгновение, с плотью босса, лейтенант испытал что-то вроде угрызений совести. Человек, которого он собирался убрать, вполне дружелюбно сжал его ладонь.

— Отлично, босс!

— Операция прошла нормально? Потерь нет? — только сейчас Тэйлор понял смысл пожимания руки. Обыкновенная служебная вежливость, и только. Тэйлор выполнил операцию по заданию самого босса, и вот босс пожал ему руку. Имея в виду: «спасибо, лейтенант».

— Потерь нет. Захвачены шестеро бандитов. Двое бандитов застрелены в ходе операции. Рядовые члены банды. Глава банды Дункан О'Руркэ и его сын и дочь — среди арестованных. Заключенным оказана первая помощь, и они содержатся в сносных условиях. И вот еще что: один из арестованных утверждает, что он доктор Розен и лично вас знает. Следуя уставу внутренней службы, я не взял на себя ответственности и не удовлетворил просьбу якобы доктора об освобождении и отдельном содержании под стражей до вашего прибытия.

— Розен действительно работает для Департмента, но вы поступили в соответствии с уставом, лейтенант. Где содержатся арестованные?

— В предвариловке, сэр! Вы спуститесь? — Тэйлор надеялся и боялся, что старый Дьявол подымется к себе по какой-либо нужде и лишь потом спустится в камеры.

— Проводите меня!

Построившись в колонну, где нахождение каждого было строго регламентировано, сводный отряд «бульдогов» и солдат во главе с лейтенантом, Дженкинсом и, очевидно, никогда не спящим Кэмпбэллом, направился в камеры.

Дженкинс шел ровной уверенной государственной поступью, и, шагая рядом, лейтенант чувствовал себя маленьким уродом, замыслившим вдруг перевернуть гигантское государство. Ребенком, выходящим с пластмассовым водяным пистолетом против танка. Вся абсурдность затеи, которую он намеревался осуществить в компании свалившегося на вертолетную площадку сумасшедшего со старым пистолетом, сделалась ясна лейтенанту во время ритуального государственного прохода под ритм, заданный Дженкинсом, по паркетам «Метрополитен» к дежурке. «Я трезвею», — сказал себе лейтенант и, миновав дежурные помещения, отказался от своего плана. Группа, громко стуча обувью, стала спускаться к камерам.

Тэйлор отпер первые двери, затем вторые. За вторыми находился часовой. У часового не было ключей ни от камер, ни от входных дверей. Часовой вытянулся и приветствовал высокое начальство.

— Вынуть их всех, или вы посетите их в камерах?

— Всех сюда. — Дженкинс сел на стул, пододвинутый ему Кэмпбэллом.

Они находились в обширном коридоре, куда выходило несколько дверей. Тюрьма Департмента Демографии была небольшой, обыкновенно здесь держали лишь недолгое время, необходимое для первичного дознания. В коридоре у стены стояли стол и два стула. Для охранников.

Из одной камеры вышла семья О'Руркэ: отец, сын и Синтия, из другой — Кристофэр, Розен и карлик…

Дженкинс с интересом поглядел на маленького человека, но вопроса не задал. Увидев Розена, встал. Прошел к нему несколько шагов и протянул руку.

— Приношу все мои извинения, доктор, за задержку в вашем освобождении. Однако лейтенант действовал по уставу, ведь только я знаю вас в лицо. Кто угодно мог выдать себя за вас. — И обернулся к Тэйлору: — Лейтенант, доктора мы вызовем, если будут необходимы его показания. А сейчас я хотел бы, чтобы он отдохнул в более приемлемых условиях. Перед тем как совершить перелет в Лос-Аламос.

— Йес, сэр! — отчеканил Тэйлор и поручил Розена сержанту Чарли Рогану. Розен обернулся к Дженкинсу. Последний, улыбаясь, ждал.

— Я благодарю вас, сэр, за операцию по моему освобождению. Я понимаю, что совершил грубейшее нарушение правил безопасности, и все, что со мной произошло, будет мне серьезным уроком. Обещаю, сэр, что этого не повторится. Что касается моих исследований, то к концу лета все будет закончено.

— Желаю удачи. — Дженкинс пожал еще раз руку ученого.

— А вам, лейтенант, я желаю больших неприятностей, — прошипел доктор, проходя мимо Тэйлора.

Тэйлор смолчал.

— Так вот вы какой, знаменитый Дункан О'Руркэ… — Дженкинс остановился против гангстера и заложил руки за спину. — Как себя чувствуете? Не ранены?

— Нет. Сын ранен, но ваши армейцы оказали ему сносную помощь.

— А вы, конечно, ожидали средневековых пыток, да? Мы гуманны.

— Очень гуманны, — вмешался Виктор, — уложили двоих ребят.

— Только потому, что они оказали вооруженное сопротивление, — ответил за Дженкинса Тэйлор.

— Вооруженное сопротивление… — задумчиво повторил Дженкинс. — И не только. Вы обвиняетесь в подготовке, организации и осуществлении убийства Президента Соединенных Штатов Америки Тома Бакли…

— Ага, а еще в чем? — неожиданно засмеялся Кристофэр. — Почему не в попытке организации космического мятежа или захвата вооруженным путем наших колоний на Марсе, а? Ты хочешь пришить нам преступление, которого мы не совершали… Нам совсем никак не мешал Том Бакли Джуниор… У нас другой бизнес, не пересекающийся с его бизнесом…

Дженкинс поглядел на черного человека крайне ласковым взглядом.

— Мы сделаем так, что именно ты и признаешься первым.

— Старый маньяк! — С отвращением черный плюнул вдруг в Дженкинса, и плевок, не долетев, приземлился в футе от черной туфли Дженкинса. Последний внимательно почему-то вгляделся в плевок.

— Вам придется попотеть, чтобы доказать, что ваш бизнес, как вы говорите, не пересекался с бизнесом Президента.

— Неужели нас ожидает суд? — насмешливо спросил Дункан. — Я был уверен, что дальше этого подземелья мы не проследуем.

— Как и всякого гражданина Соединенных Штатов, вас ожидает, всех без исключения, справедливый суд по форме, выработанной американским правосудием. У вас у каждого будет адвокат, и жюри присяжных заседателей, состоящее из американских граждан, решит вашу судьбу. Такова наша традиция.

— Ясно. — Дункан О'Руркэ устало улыбнулся. — Вы решили устроить назидательную трагикомедию для жителей Соединенных Штатов.

— Мы решили, что убийство Президента достаточно трагический и серьезный случай для того, чтобы вспомнить о наших традициях справедливости и права каждого гражданина на скорое и справедливое рассмотрение его дела. Судебные заседания будут транслироваться по телевидению.

— Уверен, что вы уже нашли и актеров на роли судей, адвокатов и заседателей. Думаю, вы нашли их еще до убийства Президента, ебаные политики!

Виктор сделал шаг по направлению к Дженкинсу, но один из «бульдогов» оттолкнул его.

— Вы, молодой грубиян, как я догадываюсь, — Виктор О'Руркэ. А кто вы, молодая леди? — Дженкинс приблизился к Синтии.

— Я тебе не леди, старый Дьявол. — Синтия готова была, судя по ее виду, вцепиться в Дженкинса или ударить его, поэтому «бульдоги» схватили ее за руки. — Мы не убивали твоего вонючего друга Бакли. Ты сам его убил! — крикнула Синтия.

Невозмутимый Дженкинс прошел к следующему в группе, к Кристофэру.

— Ну с тобой, отважный потомок воинов из Дагомеи или откуда там, из Конго, с тобой все ясно, вопросов к тебе нет…

— С тобой тоже все ясно, — ответил Кристофэр.

— Представьтесь, мистер? — Дженкинс остановился перед последним задержанным.

Гарри Джабс невозмутимо задрал к Дженкинсу лицо, поросшее сизой щетиной. Ответил:

— Ипполит Лукьянов, литератор. Категория «S. E.».

— Хм, — только и сказал Дженкинс и замолчал. — Вы выдаете себя за другого, маленький человек. Согласно досье мистера Лукьяноф, с которым я имел удовольствие ознакомиться, это человек шестидесяти пяти лет. Вам шестьдесят пять лет? Смею вас заверить, что много меньше. Вам от тридцати пяти до сорока. И если вам шестьдесят пять, то почему вы разгуливаете свободно с сизыми от щетины щеками по территории Америки. Закон 316, пункт «B», гласит… — Дженкинс замялся. Как будто бы стеснялся своего знаменитого закона. — К тому же, согласно видеодосье, господин Лукьяноф высокого роста, тогда как вы не дотягиваете до господина Лукьяноф добрую пару футов, уважаемый.

— Я Лукьянов, категория «S. E.», self-employed. Ваша система ошиблась. Таких случаев немало. Электронные сети всегда ошибаются. Их употребление спорно.

«Все мы влипли, и очень», — подумал с тревогой Тэйлор, предвидя, что за разъяснениями Дженкинс обратится к нему.

— Вы производили арест, лейтенант Тэйлор? — Дженкинс, судя по лицу, ни в чем еще лейтенанта не подозревал. Просто-напросто обратился к нему как к источнику информации.

— Йес, сэр! Задержанный Лукьянов был арестован позднее, как член банды О'Руркэ, точнее, его подозревают в принадлежности к банде. В соответствии со сведениями, полученными здесь, в Департменте.

Дженкинс задумчиво уставился на маленького арестованного.

— Предъявите мне вашу айдентити-кард, мистер!

— Была изъята второго июля гардиен-компьютером Центра здоровья.

— Причина изъятия?

— Закон 316, пункт «B», ваш закон, сэр.

— Где вы его арестовали, Тэйлор?

— При выходе из дома, где он был замечен нашими агентами последний раз. Точнее, в сотне ярдов от этого дома, на East Семьдесят четвертой улице.

— В досье действительно имеется видеоматериал о связях Ипполита Лукьянофф с бандой О'Руркэ… — начал Кэмпбэлл.

— Мы не банда, — вмешался Виктор. — Это вы — банда!

— Заткнись! — попросил лейтенант.

— Имеется видеоматериал о встречах этих людей, — Кэмпбэлл указал рукою на клан О'Руркэ, — с Лукьянофф, но человек не тот, вы взяли не того, Тэйлор, — закончил Кэмпбэлл.

— Я взял того, на кого меня навели компьютерные данные. Возможно, что он однофамилец? С видеодосье я не был ознакомлен.

На лице Дженкинса появилось выражение скуки.

— Вы, Кэмпбэлл, и вы, Тэйлор, разберитесь в происшедшем. Если арестован однофамилец, то арестуйте и того Лукьяноф, который нам нужен. Допросите всех О'Руркэ, одного за другим. Выясните, почему у этого малыша та же профессия и явно, вопреки здравому смыслу, преувеличен возраст. Если он лжет, выдавая себя за шестидесятипятилетнего, то есть записываясь в мертвецы добровольно, следовательно, он психически нездоров и ему место не у нас, но в домах для такого рода больных, и этим занимаемся не мы, а Департмент Здравоохранения. Если он лжет с преступной целью, следует его наказать согласно законам Соединенных Штатов.

Дженкинс повернулся, чтобы уйти. Вспомнил об арестованных.

— А вы обдумайте свое поведение. Рекомендую вам с самого начала чистосердечно признаться. Таким образом ваша участь будет менее трагической. Вы избежите… — Дженкинс замялся. — Ненужных вам и нам эксцессов.

И Дженкинс направился к выходу, сопровождаемый «бульдогами». Солдаты Тэйлора занялись арестованными. Развели их по камерам. Когда уходил Джабс, Тэйлор поймал на себе его испуганный взгляд. Тэйлор отвел глаза. Что он мог сказать маленькому человеку? Слушая рассуждения Кэмпбэлла, они вместе подымались по лестнице, Тэйлор думал, что первую стычку он не выиграл, но и не проиграл. И еще он чувствовал, что влез в механизмы своей судьбы необдуманно резво и глупо, и неприятные последствия этого только начались.

Дженкинс одиноко поглощал салат, принесенный ему из кантины, где кормились «бульдоги» и армейцы, и запивал салат минеральной водой. Настроение у него было задумчивое. Не бордель с арестованными был тому причиной. Он только что получил соболезнование от Президента Российского Союза Владимира Кузнецова, составленное в таком дружелюбном тоне, что подтекст его мог читаться только как однозначное поощрение и поддержка кандидатуры Дженкинса в Президенты. До истинных чувств большого розового человека, Владимира Джорджевича Кузнецова, Дженкинсу, собственно, не было дела, но агентура донесла, что такое же соболезнование по случаю трагической преждевременной смерти друга русского народа Президента Тома Бакли получил и Том Турнер. Получалось, русские играют на два стола, но на каком столе они ведут серьезную игру, а на каком блефуют, Дженкинс не знал, но хотел бы знать. И это не был праздный риторический вопрос моральной поддержки державы с ядерным оружием того или другого политического лагеря в стране-сопернике. Дело было сложнее. Соединенные Штаты и Российский Союз давно уже взаимопроникли в экономику друг друга, и по сути дела, российский Президент являлся могучим финансовым партнером на внутреннем американском рынке. К тому же в последние десять лет экономика «красных» (их продолжали называть «красными», несмотря на суперрадикальные изменения строя) развивалась, в то время как Соединенные Штаты неуклонно сползали по экономическим показателям в разряд второстепенных государств. Для себя безжалостный, Дженкинс объяснял этот феномен истощением энергии американцев. Важно было знать, на чьей стороне русские. Потому что они могли просто экономически задушить изнутри неугодный им режим неугодного им человека. Сформулировав свою мысль, Дженкинс посуровел. Если бы рядовой американец знал, в какой степени его страна уже несамостоятельна, возможно, знание это вызвало бы огромный патриотический подъем в стране. Неужели русские решили стравить его и Турнера? С какой целью? А что если с простой и примитивной, с той, которой они не смогли достичь в 2007 году с помощью ядерного оружия? То есть они хотят разгромить Соединенные Штаты… Маловероятно, пришел к выводу Дженкинс. Крайне маловероятно. Эти пухлые, жирные русские очень уравновешенны и нормальны. Для такой злой задачи им необходим по меньшей мере отечественный, русский Дженкинс. Он усмехнулся. Налил себе еще минеральной воды. Привычно размешал ее ножом.

Вспомнил вдруг, что ему было противно заниматься арестованными. Грязной работой занимался. Можно было обойтись без этого? Нет, нельзя было обойтись. Он должен был оценить людей, которые в ближайшие недели появятся на всех телеэкранах мира. Они будут выглядеть убедительно. Сын Дункана О'Руркэ — великолепный экземпляр молодого террориста. Он бандит, но это то же самое. Вполне убедителен отец О'Руркэ. Очень убедительна красивая дочь. Что бы они ни говорили, их внешность — внешность решительных людей — будет свидетельствовать против них. Все поверят в их виновность. Их внешность обрекла их на виновность. Черный тоже яростен. Достойные люди — резюмировал Дженкинс. Но в интересах государства ему приходилось приносить в жертву и более достойных людей.

«А я?» — спросил себя Дженкинс. «Непогрешим, аскетичен, лично не заинтересован», — вспомнил он досье на самого себя, однажды обнаруженное им в недрах одной из программ Кэмпбэлла. То, что его личный секретарь собрал на него досье, не тревожило Дженкинса. Обнаруженное досье даже польстило ему. Тщательно проверяя себя, Дженкинс убеждался снова и снова, что только интересы государства и американской нации руководят всеми его действиями. Даже во сне он был верен государству. Проснувшись однажды, он понял, что цитировал во сне Декларацию Независимости! Что касается нации, Дженкинс предпочел бы, чтобы она была более однородной, но нацию не выбирают. «Я непогрешим, аскетичен и лично не заинтересован, — подтвердил сам Дженкинс еще раз диагноз Кэмпбэлла. — И потому имею право принести в жертву этих энергичных людей», — сказал себе Дженкинс. Жаль, что они не работают для Департмента Демографии, заключил он. Путаница с арестованным Лукьяноф, вспомнил Дженкинс. Кэмпбэлл с помощью Тэйлора разберется. Может быть, именно Тэйлор и напутал. Что выглядит малоправдоподобно, так как он сообразительный офицер. Плохо дисциплинированный, точнее, экстравагантно дисциплинированный. Есть сведения, что он несколько раз привозил к себе в дежурную комнату женщин. Однако до сих пор ни одного огреха собственно на службе. Этот Лукьяноф… о нем можно было бы забыть, он всего лишь пытается продлить свою жизнь, в бегах от закона 316, «B» числится полмиллиона человек, Лукьяноф лишь один из них. О Лукьяноф можно было бы забыть, если бы… если бы не его сходство со мной. С Секретарем Департмента Демографии. В сущности, он мой двойник, этот Лукьяноф. Хорошо бы все-таки иметь его в камере Департмента. Предпочтительнее, нежели иметь его на свободе. Двойника могу использовать я. Или, если он попадет в руки к политическим авантюристам, его могут использовать против меня. Чтобы свалить меня… Дженкинс нажал на кнопку вызова. Активатор Кэмпбэлла где-то в глубине здания сработал, и Кэмпбэлл откликнулся:

— Йес, сэр!

— Лейтенант Тэйлор до сих пор еще около вас, Кэмпбэлл?

— Да, сэр, он здесь. Сдает дежурство Де Сантису.

— Будьте добры, Спенсер, пошлите лейтенанта ко мне. Я знаю, что его смена кончилась, но я его долго не задержу.

— Йес, сэр.

«Никто, — подумал Дженкинс, — не ориентировал Кэмпбэлла на это армейское «йес, сэр!», но, кажется, самому Кэмпбэллу нравится так отвечать».

Президент Кузнецов проснулся раньше обычного. Обычным было открывание глаз около семи утра. Часы на ночном столике показывали пять утра. Президент закрыл глаза. Закрыв их, увидел жену Лидию, когда молоденькой комсомолкой-журналисткой она пришла брать у него интервью. Кузнецов был самым молодым секретарем обкома партии г. Кирова. Третьим тогда еще секретарем, но в двадцать девять лет! В интервью тех лет особенно выговориться было невозможно, существовал пуританский кодекс. Можно было иметь хобби: музыка, спорт, туризм, можно было до потери сознания говорить о партийной работе, об идеологии коммунизма. Нельзя было говорить и писать о постели, о «половых», как тогда говорили, отношениях и обо всем, с ними связанном. А именно с половыми отношениями была связана эта высокая, стройная, сисястая (именно так и подумал юный секретарь: «сисястая») темноволосая девушка-журналистка. И то, что она всем телом связана с половыми отношениями, девушка Лидия понимала. И не возражала. Они проговорили три часа, несмотря на то, что секретаря Кузнецова ждали посетители и неотложные хозяйственно-партийные дела. Говорили они, следуя пуританскому кодексу, не нарушая его. Но все три часа Владимиру хотелось взять сисястую за обе груди. Почему за обе? За обе груди и сзади. Президент Кузнецов ухмыльнулся с закрытыми глазами.

Он осуществил свое желание на следующий день. Прорвавшись сквозь пуританский кодекс, их общее желание материализовалось в форме его предложения сходить на выставку в Кировскую городскую картинную галерею. Что они и сделали. После сплошь зеленых и болотных картин местных художников, изображающих леса и болота Кировской области, Владимиру привелось увидеть белые и крупные эти груди на детской узенькой грудной клетке. Не будь он секретарем обкома, они могли бы пойти в ресторан, но пришлось довольствоваться бутылкой шампанского и бутылкой водки в квартире подруги, встретившей их и ушедшей по этому случаю по не совсем вразумительному делу. Кажется, кормить маму или брить папу в больницу. Бутылка водки и бутылка шампанского так и остались недопитыми, ибо молодые люди занялись друг другом с такой страстью, что просто забыли о них.

Президент открыл глаза. Вчерашняя девчушка напомнила ему не дочь Наташу — в той, очевидно заимствовавшей его собственные гены, было больше полнокровного розового спокойствия, при внешней схожести с Лидией, — но напомнила юную Лидию, начиная с пикантной сисястости большой груди на тонкой детской грудной клетке и кончая стройными ножками. Шестопалов выбрал себе девушку по его вкусу. И впервые за восемь лет, прошедшие со времени гибели жены, Президент увидел перед собой женщину, соответствующую его вкусу…

К восьми должен был появиться Василенко. Сегодня, вспомнил Президент с неудовольствием, день отлета в Соединенные Штаты на похороны Бакли.

Они напились. Лукьянов от усталости и полного бесчувствия, овладевшего им. Лейтенант Тэйлор — от радости. От ощущения могущества. Напившись, они стали выяснять отношения. Выяснились расхождения по ряду проблем. Выяснилось, что лейтенант Тэйлор собирается продолжать начатый Дженкинсом процесс банды О'Руркэ и, присоединив к ним «бульдогов» Дженкинса, дать американцам то, чего они жаждут: широкий заговор против Президента и институций Соединенных Штатов.

— Враги всегда сплачивают нацию, старый Лук.

— Лейтенант, вы забываете, что эти люди дали мне убежище, из-за меня влипли в тяжелую историю, ранены. И теперь вы предлагаете мне осудить старых друзей, заведомо зная, что они не виновны в том, в чем их обвиняют. Служба у Дженкинса не прошла для вас даром, лейтенант.

— У Дженкинса было чему поучиться, Лук. Я не питаю никаких злобных чувств к этим О'Руркэ, и даже черный — вполне бравый малый, но что мы скажем американцам? Что мы ошиблись? Но Дженкинс не ошибается. Не может себе этого позволить. Мы не можем оставить убийство Президента Соединенных Штатов без наказания.

— Но почему они?

— Потому что им не повезло, вот почему, старый Лук. Они оказались в нехорошем месте в неподходящее время. Что ты предлагаешь — отпустить этих и схватить других, не совершавших убийства Президента людей и обвинить их? Мы не можем этого сделать, потому что Дженкинс успел убедить общественное мнение, убедить наших сограждан, что да, виновны они, именно ОНИ. Что это за правосудие, которое один день тычет пальцем в одних виновных, а в другой — в других… Государство не может терять лица… Государственная необходимость…

— Вы заговорили, совсем как Дженкинс…

— И ты заговоришь, как Дженкинс, Лук, ибо это язык государства. Единственно возможный.

— Погодите, давайте разберемся, лейтенант…

— Давай. Начали разбираться. Этих ребят, твоих друзей, как ты говоришь, следует отдать Верховному суду.

— Ну, не друзей, однако они укрыли меня пару раз от ваших людей из Департмента…

— Теперь я твой друг, Лук, навеки, аминь!

— Хорошо, и что, Верховный суд, эти девять, они что, разберутся, что О'Руркэ невиновны?

— За пару дней поймут, что, факт, невиновны. Но ты дашь им указание, чтобы они лишь вынесли приговор, не углубляясь в обстоятельства дела. И эти восемь членов и одна щель, поскольку баба, подчинятся, потому что речь идет о государственном преступлении. Более того, о факте убийства Президента страны. Виновные должны быть выставлены народу на обозрение, осуждены и казнены в десяток дней. Дженкинс уже выставил их народу на обозрение. Мы должны осудить их и наказать.

— Получается, что мы наследники Дженкинса?

— А как же иначе, Лук? Ты даже не наследник Дженкинса, ты Дженкинс, и потому обречен проводить его политику до конца дней твоих. Неужели ты не задумался об этом раньше?

— Не задумался, всего лишь хотел выжить.

— Ну вот, выжил. Теперь за дело.

— Признаюсь, лейтенант, в скитаниях и бегствах последних дней я часто видел во сне мою уютную старую конуру, мои книги, облезлую лисью шкуру на постели. И пылко желал вернуться туда…

— Про это, Лук, забудь. Даже если, к остолбенению всех, Дженкинс заявит, что решил удалиться от дел, ему не дадут сделать этого. На следующий день после официальной отставки под Вас начнут копать, взбунтуются сенаторы и отменят большинством голосов Ваш закон 316, пункт «B». Еще через неделю Вас привлекут к ответственности за злоупотребления, совершенные Вами в качестве Секретаря Департмента Демографии. Всегда найдется тип, который захочет спасти свою шкуру, продав Вашу. Тот же директор «приемника» Вилкинсон расскажет об ужасах «приемника», о массовых отравлениях стариков, о траках, наполненных телами. Умелые манипуляторы возбудят общественное мнение, и ты, старый Лук, окажешься в положении, возможно, худшем, чем до сегодняшнего дня. Так что забудь про прелести конуры. Ты обречен быть Дженкинсом. К тому же и я не дам тебе уйти. Я молод, у меня большие амбиции, и осуществить свои амбиции я могу только с твоей помощью. То есть ты попал, Лук, — понятно тебе? — опять попал в историю… — Тэйлор расхохотался.

— Не вижу ничего смешного, лейтенант…

— Со сверхсерьезной позиции, дело Дженкинса — правое дело. То, что Земля перенаселена, — это общеизвестный факт. То, что следует снизить население до самого минимума, — не оставляет сомнений. То, что все попытки сократить население планеты мирными средствами не увенчались успехом, — ты это знаешь, Лук. Что принудительные методы действенны и что Дженкинсу удалось на треть сократить количество человеческих существ на территории Америки, также не оставляет сомнения. То, что действия Дженкинса крайне непопулярны, — верно, поскольку в каждой семье и даже при отсутствии семьи у многих есть старики. И не все, но многие любят своих стариков. Однако у человечества нет выхода. Или насильственный контроль над народонаселением планеты, или очень скорая гибель от голода, на насыщенной фекалиями человека пустынной пыли, — вот что остается нам от почвы. Дженкинс сформулировал свою демографическую политику жестче и безжалостнее других. В ней любовь к человечеству преобладает над любовью к человеку. Именно поэтому официальное кредо нашего Департмента — фраза: «Пожил — дай пожить другим!» Фразу придумал Дженкинс. Если ты хочешь, Лук, Дженкинс — это пророк Магомет нового времени. Тебе, по воле божественного провидения, привелось стать воплощением пророка.

Лукьянов признался себе, что лейтенант звучит убедительно.

— Однако Добро Дженкинса, защищающее человечество, «защищает» его от Человека. Ужасы «приемника» есть Добро для человечества и Ад для Человека, — возразил он.

— Это уже философия, Лук… А практику ты знаешь. В Азии и Африке варварски размножившиеся орды съели, как саранча, даже пейзаж. Поля, насильственно заставленные без отдыха рожать зерно — рис или маис для миллиардов двуногих, превратились в пыль. Красные песчаные бури доносят до середины океана песок с этих несчастных территорий. Только Соединенные Штаты, Российский Союз и частично Европа смогли спасти значительную часть своих посевных территорий. Потому треть наших сограждан занята охраной границ: все хотят к нам, у нас есть хлеб. Не так много, как в двадцатом веке расточительства, но у нас не умирают с голоду, слава Дженкинсу, уменьшившему число едоков.

— Благодарю за урок демографии. — Лукьянов поднял бокал с виски — Станем вдвоем отличным воплощением Дженкинса, лейтенант Вы — идеолог, я — исполнитель. Вот уж не ожидал, что вы такой поклонник покойного. Почему же именно вы отправили его на тот свет?

— Стечение неблагоприятно сложившихся для старика обстоятельств. Плюс, ты знаешь, Лук, я человеке всегда живет желание убить или съесть обожаемый объект.

Они выпили.

— Вы знаете, лейтенант, я ведь собирался отменить закон 316, пункт «B»…

— Забудь об этом, Лук. Напротив, закон следует ужесточить…

Так они беседовали. Пьяному лейтенанту удалось убедить пьяного Секретаря Департмента.

Заключенных разбудили рано утром. Глядя на них, одновременно заспанных и встревоженных, лейтенант Тэйлор сочувствовал им. Потому, как мог, постарался смягчить утренний переполох.

— Сейчас вас повезут в камеры предварительного заключения Дворца Правосудия. Ваше дело переходит из ведения Департмента Демографии в ведение Верховного Суда Соединенных Штатов… По моему мнению, расследование должно установить вашу невиновность.

Лукьянов стоял рядом с Тэйлором, усиленно копируя выражение лица Дженкинса. Он мог не присутствовать, но присутствовал. Зачем? Он не смог бы объяснить, если бы его спросили. Первыми вывели арестованных «бульдогов» Дженкинса в наручниках.

Гарри Джабс шел последним. Если все О'Руркэ и черный были успокоены упоминанием о Верховном Суде, то карликовый человек был мрачен. Возможно, находясь ближе к земле, он получал от нее дополнительные импульсы, и они были нерадостными… Проходя мимо Лукьянова, карлик поднял на него глаза.

— Человек, пронзенный доской… человек-доска… — пробормотал он. — «Доско-человек» — это наш пароль, да, Лук Янов? — внезапно спросил он, обернувшись.

«Дженкинс» промолчал. Зубья машины судьбы тогда, на Парк-авеню, захватили маленького скульптора случайно за ткань одежд и поволокли в иную судьбу, к которой он не имел доселе ни малейшего отношения. Зубья машины судьбы. «Если бы он не сбил меня тогда с ног…»

— Тэйлор, может, выбросим из дела хотя бы карлика?

— К сожалению, Лук, старый Дженкинс оставил их всех нам, и вам, и американскому народу, как виновных в убийстве Президента. Что мы скажем людям, если одного будет не хватать? В этом наборе персонажей все они идеально выглядят: красноносый отец, пылкий убийца — сын, красивая темноволосая убийца — дочь, подручный убийц — черный, зловещий карлик…

— Да вы поэт, лейтенант, — устало сгорбившись, Дженкинс пошел в свой офис. Его ожидал секретарь Президента Российской Федерации Шестопалов.

Приказом Министра обороны, по личной просьбе Дженкинса, за заслуги в деле ликвидации мятежа телохранителей Дженкинса лейтенант Тэйлор был произведен в lieutenant-colonel, то есть в подполковники. Разумеется, лейтенанту этого будет мало, но сразу перескочить в генералы мешал военный устав. Лукьянов совершил это действие рано утром. Так рано, что Министр обороны еще спал, когда «суровый Дженкинс» поднял его телефонным звонком. Лукьянов не заснул после пьянки с Тэйлором. Спать было негде. Идти в спальню к Дженкинсу, где в ковре так и оставался труп Великого Кормчего Демографии, Лукьянов не рискнул. Поэтому он остался в офисе, лег на стол и пролежал там до первых лучей восхода. В семь утра позвонил Министру обороны. Личные номера видеотелефонов членов правительства были обнаружены им в офисе.

Когда-то Лукьянов писал романы. Теперь Лукьянов жил в романе. Одна лишь условность, то обстоятельство, что мир признал его Дженкинсом, позволила ему забраться в чужую судьбу и жить ее.

Солдат принес ему утренний завтрак. Ни солдат, ни Лукьянов не знали утреннего ритуала Дженкинса, потому оба не удивились друг другу. В кантине внизу знали ритуал Дженкинса и потому послали наверх его вечную овсянку и овощной салат. И не прислали кофе. В кантине звали босса «минеральный». Потому прислали минеральную воду. Кофе посылалось наверх, если ожидались гости.

— Вас как зовут? — спросил Дженкинс солдата.

— Джордж Феникс, сэр!

— Джордж, спуститесь, пожалуйста, в кантину. Они забыли прислать мне кофе!

— Йес, сэр! — Джордж удалился.

Дженкинс задумался. Судя по всему, ему предстоит совершить первый в истории Соединенных Штатов государственный переворот. Хочет он этого или не хочет — придется. Если он не сделает этого, выборы выиграет его соперник Том Турнер или кто угодно другой, но новый Президент обязательно первым делом приступит к борьбе с Дженкинсом. И скорее всего, свалит его. Еще, Лук, тебе придется защитить закон 316, пункт «B», несмотря на то, что ты лично был раздавлен этим законом и собирался его отменить. Тебе придется дружить с русскими, несмотря на то что тебе хотелось бы дружить с Синтией О'Руркэ. Тебе придется равнодушно поощрить приговор и смертную казнь людей, которые сделали тебе только хорошее. Отныне ты можешь избрать своим девизом фразу: «Осознанная Необходимость».

Солдат принес кофе.

— Сэр, в кантине крайне извиняются. Их не предупредили, что у вас посетитель.

Лук Янов грустно подумал, что в числе Осознанных Необходимостей будет и отказ от утреннего кофе и питье по утрам ненавистной минеральной воды. Придется готовить кофе втайне и пить его одному, в спальне…

К полуночи новый вождь Соединенных Штатов Америки, Президент Дженкинс, устал. Полночь первого дня президентства застала его стоящим у окна со стаканом скотча в руке и вглядывающимся в Пятую авеню внизу. Президент оставил за собой Метрополитен, не пожелав переехать в нью-йоркский Белый дом, отстроенный в 2008 году по образцу вашингтонского.

— Старые привычки старого человека неискоренимы, — заявил он явившемуся его уговаривать старому другу Турнеру.

И остался, проигнорировав пожелания Конгресса и Сената, чтобы американская традиция помещать президентов в Белый дом не прерывалась.

— Смотри, Сол, граждане восстанут! — сказал, прощаясь, Турнер.

— Я им восстану! — проворчал Дженкинс.

И Турнер знал, что новый Президент не шутит.

Турнер давно заподозрил его, в этом Лукьянов не сомневался. С расстояния в ярд Лукьянов все еще был похож на Дженкинса, но куда менее похож, чем с экрана телеконсоли. Турнер смотрел на него странным, растерянным взглядом. «Надо будет убрать Турнера», — подумал Лукьянов. И вгляделся в авеню. Без завывания сирен, лишь с мертвенно-голубым светом вращающихся жирофар к подъезду Метрополитен подлетело стадо из трех автомобилей. Из бронированно-черного «Крайслера» вышел начальник личной охраны Президента генерал Тэйлор и быстро направился в здание. «Надо будет со временем убрать Тэйлора», — подумал Президент. — Поручить Тэйлору убрать Турнера, а впоследствии убрать Тэйлора… Но кому это поручить?» Президент тоскливо улыбнулся и задумался. В междуцарствие сенат успел по-быстрому провести дополнение к закону 316, пункт «B», продлив срок жизни гражданина Соединенных Штатов до шестидесяти восьми лет. Только в шестьдесят восемь лет, согласно сенату, гражданин Соединенных Штатов может быть ликвидирован. «Необходимо оспорить закон… У нас слишком много стариков. Несмотря на внешне суровую аскетичность, оказалось, что Сол Дженкинс плохо справлялся со своими обязанностями Секретаря Департмента. Предоставлялись многочисленные льготы, отсрочки приговоров… Что касается сената, то государственным мужам наплевать на американских граждан. Они думают о себе, о своей старости и своих жадных семьях. Стая вонючих старых псов…»

Президент допил виски и отошел от окна. Нажал кнопку в стене и прошел в образовавшийся дверной проем в свою спальню. Разделся догола и нашел в раздвижном шкафу серую трикотажную рубаху Дженкинса. Поднес рубаху к носу. Ничем не пахло. Старый стерильный аскет Сол Дженкинс не оставил после себя запахов. Лукьянов натянул рубаху и улегся в постель. Устроившись на спине, заложив руки за голову, Президент повздыхал и уснул.