Произведение входит в сборник исторических повестей-притч. Их действие происходит в далеком прошлом, однако автор поднимает здесь самые актуальные для XX века вопросы, никого не оставляющие равнодушными и заставляющие вновь и вновь задумываться над проклятыми вопросами бытия.
1.0 — создание документа, 18.09.2005, Михаил Тужилин
1.1 — добавление обложки и аннотации, дополнительное форматирование, «генеральная уборка», 17.08.2008 by golma1
Песня прежде речи
Стих прежде прозы
Флейта прежде копий
Лира прежде луков
Пальма выслушала Женщин-Пчел с улыбкой, исполненной восхищения, так что теперь здесь все были счастливы, как она и хотела. Никто не болел, пчелы возвращались домой с медом из леса и из лугов. Луговой мед узнаешь всегда — у него свой привкус и аромат. Да. У пчел было все в порядке. Подержав улыбку, сколько положено, она повернулась и понесла ее обратно к узкой полоске земли между рекой и шалашами, соломенными хижинами и навесами, прилепившимися к скалам. Здесь, на этой полоске, где, как обычно, играли дети, стояли пыль и жара, но пока не такая, как наступит потом, когда солнце поднимется выше. Дети изныли от жары — она поняла это сразу: двое мальчишек тузили друг друга уже отнюдь не на шутку, но расцепились при виде нее и ее улыбки. Еще один — совсем крошка, почти младенец — заковылял к ней, протянув обе руки, в которых сжимал по яйцу.
— Молодец, — сказала она. — Молодец!
Она потрепала его по голове и двинулась дальше. В это время дети ложились спать. Но сейчас старшие играли на берегу — три мальчика и две девочки. Девочки ходили вокруг мальчишек кругами. Зажав палки в правой руке, они дружно вскидывали их вверх. И пели:
— Ра! Ра! Ра!
Один из мальчиков покраснел, по щекам уже текли слезы. Двое других стояли опустив головы и чертили в пыли полосы. Сделав круг, девочки увидели ее, опустили палки и захихикали. Обе отвели глаза и принялись почесывать ногой об ногу. Проходя мимо, она спокойно сказала:
— Поиграйте во что-нибудь другое, хорошо?
Места было много, детей было много — мальчиков, которые занимались метанием или борьбой, девочек, которые возились с куклами, прыгали через скакалку или болтали. Пальма с каждым поделилась улыбкой и прошла мимо. Она поднималась в гору.
Утреннее солнце развеяло над Горячими Ключами плотную, похожую на гриб крышку пара. Только прозрачная дымка осталась на самом верху — там, где бурлил кипяток. Ниже, над цепью котлов, в которых вода, прежде чем потеряться в реке, постепенно остывала, воздух был чист. Но стоило лишь немного подняться вверх от детской площадки, он становился таким свежим, словно его принесло с гор. Потому она решила купаться не на привычном месте, а дальше, в следующем котле. Ей хотелось хорошенько прогреться: в плече появился какой-то скрип, и она надеялась на горячую ванну. Пальма взбиралась вверх с достоинством, грациозно, будто скрип этот ей ничуть не мешал. Шелестела длинная травяная юбка, босые ноги легко ступали по исхоженной каменистой дорожке. И все же, созналась она себе, сердце стало хуже справляться с подъемом. На полпути она остановилась и тронула воду в котле, словно попробовала, горяча ли, или же убрала лист или мошку. Она выпрямилась и внимательно обозрела лежавшую внизу местность, делая вид, будто привыкла смотреть на свои владения именно отсюда, а не сверху, от кипящих ключей.
В лесу и возле Места Женщин работали женщины. Ей их было не видно, но она слышала голоса и, время от времени, взрывы смеха. Там, где лес редел и ручей от горячих источников вливался в реку, по пояс в воде брели девушки и вели сеть. Она видела, как замыкается круг, как бурлит, словно во время дождя, вода, и поняла, что им удалось окружить небольшой косяк. Дальше, внизу, среди соломенных ульев сновали Женщины Пчелы. Много еды, смеющиеся девушки за работой, много детей, две женщины кормят младенцев, одну — беременную — ведут в шалаш, Горячие Ключи, теплый воздух…
Она заговорила сама с собой, что теперь делала чаще и чаще:
— Слишком много еды. Пусть не мяса, но есть рыба, яйца, коренья, мед, листья, семена…
Она положила обе руки себе на живот, поверх травяной юбки. Улыбка стала печальной.
— И я слишком много ем.
«Нет, — подумала она, — просто я старею. В этом все дело. Нельзя быть вечно прекрасной».
Она вновь двинулась вверх мимо котлов по бело-зеленым узорам старой каменистой тропы. Воздух становился теплее. Шум детских и женских голосов постепенно стихал и наконец совсем потонул в хлюпанье, бульканье, плеске кипящей воды. На самом верху возле ключа, на узком и плоском выступе скалы стояла девушка. Тоненькая девушка в травяной юбке, едва достигавшей колен. Длинные черные ее волосы были туго накручены на тонкие палочки. Лицо было широкое, некрасивое, но вся она сияла сиянием юности. Увидев, кто подошел, девушка вытянулась в струнку. Она засмеялась и показала рукой в сторону лугов:
— Там. Где ущелье.
— Ты уверена, детка? Ты ведь знаешь, иногда просто горит трава.
— Это был костер… Пальма.
Имя девушка произнесла нерешительно, будто ей еще было неловко обращаться к Пальме на равных, как взрослая к взрослой. Но Пальма уже отвернулась и молча вглядывалась в противоположный край долины. Губы у нее были сжаты.
— Значит, они пойдут туда, к сухому ущелью. Наверняка сегодня костер будет на прежнем месте. Если, конечно, ничего не случится — они могут передумать, испугаться, передраться, или я уж не знаю что.
Девушка хихикнула:
— Да уж.
Пальма улыбнулась ей:
— Так или иначе, их не будет еще дня два. Можешь снять пока свои палочки.
Девушка раскрыла рот. Лицо приняло озадаченный вид.
— Дня два?
— Может быть, и больше. — Пальма пристально посмотрела на девушку. — Это Сердитый Слон, так?
— О нет… Пальма. Он
— А раньше, прежде чем стать Сердитым Слоном, он был, кажется, Работящей Пчелой. Но конечно, тогда он был намного моложе. Откуда тебе знать.
Девушка залилась румянцем. Она повела плечами и хихикнула:
— Ты ведь знаешь, какие они… Пальма?
— Знаю. Кому же знать как не мне. Но только помни, хорошо?
Лицо девушки приняло выражение гордое и торжественное.
— Теперь я женщина.
Пальма согласно кивнула и отвернулась, собираясь идти.
— Пальма…
— Что еще?
— Этот, старый Леопард…
— Который, детка? Здесь их у нас трое.
Девушка показала рукой вниз:
— Вон тот.
Пальма взглянула вниз и среди скал увидела лысую голову, узловатые плечи, тощие ноги, вывернутые ступни. Девушка у нее за спиной сказала:
— Не знаю его имен. Но он давно никуда не уходит. А как дышит! По-моему, он наш. Он теперь снова младенец. Разве не так?
— Молодец, что заметила. Я прослежу, чтобы о нем позаботились. Хорошо. Смотри и дальше как следует.
Она повернулась и пошла вниз — не по той дорожке, которой пришла, а туда, где увидела лысину Леопарда. Он был совсем близко к Жилищу Леопардов. Бедняга, подумала она про себя, старается держаться поближе. Скала стала круче, и Пальма пошла осторожно, от напряжения сдвинув брови. Но брови вновь разошлись, едва она подошла к Леопарду, который полулежал, привалившись к камню и вытянув ноги. Руки беспокойно теребили на бедрах старую грязную полоску из леопардовой шкуры. Рот был открыт, сбоку стекала слюна. Дышал старик быстро и часто. Она опустилась перед ним на колени и приложила руку ко лбу. Внимательно заглянула в глаза, в которых не отражалось ничего. Улыбнулась ему с бесконечной нежностью и прошептала в пустое лицо:
— Спишь?
Она быстро выпрямилась, подошла ко входу и с порога сказала:
— Этот человек, этот старик, бедняга… как его имя? Быстрый Угорь? Конечно, конечно, помню… да, он же Оса и Пламя. Ему нужна ваша помощь. Сейчас же, немедленно.
Она выпрямилась и пошла вдоль цепи котлов. Деловито выбросив из головы мысли о старике. Радость наступавшего полдня принесла с собой чувства и добрые мысли. Эта прелестная малышка на смотровой площадке так мила, так старательна… горячая вода… потом, после купания… есть еще по меньшей мере два спокойных дня… я позабочусь о том, чтобы его было много, чтобы оно было крепкое и хорошее…
Вновь она заговорила вслух, и в голосе ее была печаль:
— Я слишком много пью.
В эту минуту она вспомнила то, о чем забыла, беседуя с Пчелами, детьми, девушкой на смотровой площадке и Леопардом. Тревогу. Теперь тревога выползла из своего угла, захватив все мысли, и Пальма велела улыбке остаться на месте. И подумала: больная кошка лечит себя травой, а я — улыбкой.
Она стояла, словно боясь, что горячая вода принесет лишь разочарование, что все останется так, как и было. Она подняла глаза и сквозь легкую дымку, повисшую наверху, над кипящей водой, посмотрела на гору, над которой тоже вился пар. Пар поднимался огромными волнами от черных склонов, где вспыхивали желтые и красные пятна. Он шел от самой вершины, а кругом лежала снеговая корона. Пальма вдруг поняла, что гора тоже на нее смотрит. Пальма зажала руками рот, но взгляда не отвела; ибо если ты не просто Пальма, а Та, Кто Дает Имена Женщинам, то никогда не отводишь глаз; потом гора снова стала горой, но тревога осталась.
— Я еще достаточно молода, чтобы родить ребенка. Может быть, когда вернутся…
Она быстро взглянула по сторонам, но мужчин рядом не было — ни дряхлого Леопарда, который теперь был способен лишь греться на солнце, ни мальчика, который смог бы запомнить слова Той, Кто Дает Имена Женщинам. Вокруг, в пределах слышимости, в лесу было пусто. Она опустила руки и двинулась вверх по тропе к своей ванне.
Котлы шли к вершине цепью, и каждый следующий был немного — примерно на расстояние локтя — выше предыдущего. Вода наполняла котел и, перелившись через край, непрерывной струйкой стекала по гладким камням в соседний. Иногда ручеек становился шире, словно у земли вдруг менялось настроение; но котлы все равно оставались полными. В этой их полноте был источник радости Пальмы, ибо в ней она видела мощь, богатство и щедрость воды. И хотя вода была только вода, Пальма чувствовала к ней благодарность. Ванна звала. Пальма коснулась талии, распустила пояс травяной юбки, и та легла вокруг ног. Она подобрала волосы, обнажила шею. Но, сложив на скале ряд за рядом шуршавшие ожерелья, помедлила, не спеша окунуться в успокаивающее тепло. Стоя на коленях, перекинула за спину длинные волосы и наклонилась к котлу, где вода была попрохладней. Она повернула голову, подставив лицо солнечному свету, задержала дыхание и потом пристально посмотрела на ту, что выплыла из темноты:
— Я прекрасна.
Прядь волос коснулась воды, и побежавшая рябь закачала отражение. Пальма убрала волосы и вновь заглянула вниз. Огромные темные глаза — темные пятна, — овальное, правильное лицо. Она коснулась его рукой, почувствовала мягкость кожи, почувствовала — не увидела — появившиеся морщинки вокруг рта и на шее, где их скрывали всегда ряды раковин.
— Я все еще прекрасна. Нет… дело не в этом.
Из леса, от Места Женщин, донеслись смех и голоса девушек. Дети тихо спали в тени деревьев. Та, Кто Дает Имена Женщинам, быстро поднялась. Она двинулась вверх — миновав три котла, остановилась, попробовала воду ногой. Шагнула вперед и тотчас прикусила нижнюю губу. От горячей воды бросило в пот. Она скорчилась, приказывая себе перетерпеть боль и ждать, пока кожа привыкнет. Наконец напряжение спало, мышцы обмякли; она откинулась назад, пристроила голову на камне, который именно для этого был положен в котел. Волосы распрямились; тело медленно всплывало наверх — в прозрачной воде светло-коричневое, зеленоватое. Пальма легонько покачивалась, только голова лежала на камне. Прекрасное ее тело лежало в воде, как диаграмма женственности. Она закрыла глаза. И погрузилась в провал, в котором нет времени.
В своем шалаше заухала, будто сова, женщина. Пальма открыла глаза, мысль заработала мгновенно. Скоро я увижу новорожденного. Судя по всему, будет девочка. Надеюсь… Неважно — девочка или мальчик, но мы его сохраним. Я не хочу…
Тревога вернулась — глубокая, сильная, необъятная, как вода. Пальма села, приподняла волосы. Повернулась и сквозь пар посмотрела туда, где белую голову и темные плечи горы окутывал дым. Иногда, подумала она, гора смотрит вверх, в небо, так, будто нас тут и нет, а иногда смотрит вниз — будто нас тут нет!
Пальма качнулась, и вода плеснула через край.
— Гора есть гора! Пальма, ты думаешь как мужчина!
Она нырнула так резко, что ток воды подхватил и распрямил волосы. Потом принялась массировать пальцами лицо, пытаясь на этом сосредоточиться, но мысли сами собой возвращались совсем к другому. Можно радоваться, огорчаться или же ничего не чувствовать, когда ты чего-то
Только что делать с тем чувством
Она поднялась, шагнула в следующий котел, где вода была попрохладней, нырнула, вышла и села, ожидая, когда солнце высушит кожу. Она наклонила голову и принялась тщательно расчесывать пальцами волосы. Чувства есть чувства, а волосы должны быть уложены ровно, один к одному. Теперь убрать их, смазать лицо, найти подходящий камешек и обточить ногти.
— Пальма! Пальма!
Это кричала девушка со смотровой площадки — покачиваясь и размахивая для равновесия раскинутыми руками, она, в своей развевающейся травяной юбке, спешила мимо котлов вниз.
— Пальма! Пальма!
«Назвав меня по имени раз, — подумала Пальма, — теперь она будет его произносить когда надо и когда не надо!» Пальма ласково улыбнулась и послала малышке воздушный поцелуй:
— «Пальма, Пальма, Пальма»! Словно меня целый лес!
— Я их видела!
— Они не собираются возвращаться, не так ли? Во всяком случае, не сегодня?
— Нет! Ты была права, Пальма… Пальма, они уходят. Они сейчас очень далеко! Мне плохо было их видно, но… — девушка хихикнула, — сейчас они лазают на дерево!
Пальма улыбнулась в ответ:
— Все? За орехами? Или это игра?
— Я разглядела только одного — очень высоко.
— Значит, за птичьими яйцами.
— Я подумала, лучше сказать тебе об этом.
Одной рукой Пальма откинула волосы, а другой потрепала девочку по щеке.
— Ты правильно сделала… — с усилием она вспомнила имя: — Пескарик. В конце концов, для того ты там и стоишь, не так ли? А теперь помоги-ка мне справиться с юбкой.
— Интересно, может быть, это был Яростный Лев? На таком расстоянии плохо видно. Как ему там, наверное,
Та, Кто Дает Имена Женщинам, застегивала на юбке ракушки.
— Приятно слышать, что они нашли себе развлечение. Но надеюсь, они не забыли, зачем пошли. Хорошо. Идем вместе, посмотрим. Веди.
Снова заухала, будто сова, роженица. «Теперь уже скоро, — подумала Пальма. — Надеюсь…»
Пескарик стояла возле кипящего ключа, приставив к глазам ладонь. Дыхание у нее осталось ровным.
— Там. Видишь, Пальма, большое дерево, с голой вершиной? Вон он, как раз где начинается голый ствол, — неужели не видишь?
— Нет, не вижу, — сказала Пальма. — Но раз уж они туда зашли, им предстоит долгое путешествие. Больше стоять тут нет смысла. Только вечером посмотри, где будет костер.
Пескарик обернулась и робко взглянула на Пальму:
— А что будет, если они… э-э… Если они узнают?
— Не узнают.
Пальма посмотрела вниз, на Жилище Леопардов. Оно было открыто небу и внимательным взглядам с площадки от кипящих ключей. На солнце поблескивали выложенные рядами черепа Леопардов. Она улыбнулась, потом залилась долгим смехом. Рассмеялась и Пескарик. И пока длился смех, обе были ровесницы и сестры.
Пальма умолкла первой.
— Мы не начнем, пока не родится ребенок. Даже тогда… только если ребенок… получит имя.
Лицо у Пескарика стало торжественным.
— Понимаю.
Пальме понравилась ее торжественность, и она улыбнулась. Она подалась вперед и легко коснулась губами губ девушки, отчего та вспыхнула, задохнулась, отступила назад. Пальма повернулась и двинулась вниз — дыхание было ровное, тело изящно раскачивалось, руки раскинуты в стороны. Стены Жилища Леопардов поднялись и скрыли от глаз поблескивающие черепа. Теперь, подумала она, нужно быть осторожной! Нужно меньше пить! И тут, будто мысль вызвала образ из самого воздуха, Пальма живо и четко увидела перед собой кокосовую скорлупу, наполненную темной жидкостью. Она даже ощутила запах, отчего вспыхнула и задохнулась, как недавно Пескарик. «Все дело во мне, — подумала она, — я не такая, как все. С этим я родилась, и никто из всех Назывательниц Женщин не увидел, что я… Я…»
Дряхлого Леопарда возле скалы не было. Дети спали. Пальма стояла на открытой полоске, на которой они играли утром, изящная и грациозная. И ласково улыбалась.
На конце голой ветви, торчавшей из кроны огромного дерева, было сложенное из палок гнездо. В палках застряли остатки пищи — кусочки шерсти и кожи. С краю трепыхались несколько красных перьев. Леопард, карабкавшийся к гнезду, был почти так же гол, как и ветвь, — на нем не было ничего, кроме узкой полоски кожи вокруг пояса и закрытого кожаного мешочка между ног. Леопарды кучками стояли под деревом, смотрели сквозь листья вверх и смеялись. Всякий раз, если Лесной Огонь, рискуя свернуть шею, съезжал вниз, они разражались дружным хохотом. Вытирали слезящиеся глаза, приседали, цепляясь друг за друга. Но когда он снова пополз вверх — на этот раз медленней и осторожней, заскользив по стволу как змея, — они замолчали и замерли, не спуская с него глаз. Они стояли красиво, зажав в изгибе локтей копья с закаленными в огне наконечниками. Среди них попадались почти мальчишки, но большинство были стройные молодые люди с коричневой светлой кожей — или только выглядели молодыми. В их облике мало что говорило о возрасте. Лишь самых старших можно было определить по легкой проседи в волосах. На них было оружие, украшения, сумки, котомки, и все равно они были голы, как и приникший к ветке Лесной Огонь, — остролицые, темноглазые, темнобровые и темноволосые люди, разрисованные шрамами, не узорами, с пыльными босыми ногами. Бороды и усы у них походили издалека на темные пятна.
Лесной Огонь дополз почти до гнезда. Коленями, бедрами, ступнями обхватил сук, оторвал обе руки и потянулся вверх — чтобы взять перья. Одним гибким движением Леопарды окружили дерево, не отводя от Лесного Огня внимательных и восторженных глаз.
— А-ах!
Лесной Огонь схватил и сунул за пояс красные перья. Леопарды уже раскрыли было рты, готовясь издать по бедный клич, но… с неба раздался крик, промелькнули когти, огромный клюв, зашумели крылья и перья. Наверху, под гнездом, замелькали руки и перья, полетели перья и брызнула кровь. Потом наступила тишина. Лесной Огонь, с искаженным от напряжения лицом, двумя руками свернул птице шею. По нему текла яркая кровь. Струились красные змеи. Он издал крик и швырнул в зеленую крону мертвое тело. Леопарды засмеялись, захлопали ляжками, сгрудились возле дерева. Лесной Огонь съехал по голой ветке вниз и, громко крикнув, скрылся среди листвы. Опережая его, на землю посыпались сучья, кора и листья. Он повис на ветке, прыгнул, пролетев оставшиеся десять футов, и оказался в кругу соплеменников. Молодые и старые бросились к Лесному Огню, сияя от радости. Молодые обнимали его и целовали, не обращая внимания на кровь, не боясь запачкаться. Все говорили, и все смеялись. Лесной Огонь освободился от объятий и заговорил громче других:
— Алое перо Яростному Льву!
— Мне? Друг ты мой!
— Алое перо Бегущему Носорогу!
— Тебе нет равных!
— Алое перо Сутулому Орлу!
— Приятель!
Под кровавой маской лицо Лесного Огня подергивалось от напряжения и восторга. Его хлопали по спине, гладили, целовали, но вдруг он замолчал, ощупал пояс и воззрился на свои пустые ладони. Лицо вытянулось, рот раскрылся. Он посмотрел под дерево, туда, где на голой земле лежали его оружие и украшения. Сжал зубы. Схватил копье и вонзил его в ствол:
— Ни одного алого пера для Лесного Огня!
Он заплакал.
В ту же минуту его окружили молодые, утешая словами и песней. Лесной Огонь шмыгал носом, глотая слезы. Яростный Лев обнял его за плечи, поцеловал и вложил в ладонь красное перышко:
— Посмотри-ка, Лесной Огонь, вот тебе алое перо!
— Нет-нет! Не нужно!
— А вот и еще…
— И еще…
— Я хотел подарить их вам. Когда я увидел перья, я сказал себе: это для Яростного Льва, Бегущего Носорога и Сутулого Орла…
— Лесной Огонь украшает шею алыми ягодами…
— Лесной Огонь украшает лодыжки алыми ягодами…
— Алые перья Лесному Огню!
— Не могу. Не сейчас. О! Неужели же вы и впрямь этого хотите?
— Наклони-ка немного голову…
— Правда? Вы отдаете их не потому, что я глупец и плакса?
— По-моему, лучше все три прямо посередине. Вот так!
Лесной Огонь тряхнул головой и рассмеялся сквозь слезы. Он наклонился, повесил на шею красные ягоды, застегнул на ногах браслеты из красных ягод. Сутулый Орел снял с ветки свой трехструнный инструмент, перекинул через плечо и запел:
Лесной Огонь взвился в воздух. Он взлетал, подпрыгивал, приседал, носился под деревом в круге голой земли. Он раскинул руки и взмахивал ими, как будто крыльями.
— Посмотрите! Я умею летать!
— Я тоже умею летать!
— Я тоже!
Лесной Огонь постоял и легко, с раскинутыми руками, запрыгал:
— Посмотрите! Я прекрасная птица!
— Он — прекрасная птица!
— Я прекрасная птица! Смотрите на меня! Слушайте меня! Любите меня! Я — прекрасная птица!
Он втянул голову в плечи и приблизился к Старейшему из Старейших:
— Правда, Прекрасная Птица?
Старейший из Старейших строго оглядел Леопардов. Он поднял копье. Все торжественно подняли копья. Все молчали. Старейший из Старейших опустил взгляд. Лесной Огонь преклонил колени. Старейший из Старейших медленно опустил ему на плечо острие копья:
— Ты — Прекрасная Птица.
Прекрасная Птица поднялся, излучая радость, из глаз полились слезы — он улыбался. Сутулый Орел обнял его за плечи и поцеловал.
В тишине послышалось еле слышное стрекотание. Леопарды развернулись все, как один, вглядываясь в высокую траву равнины. Стрекотание стало ближе, трава зашевелилась — это возвращались под тень своего дерева шимпанзе. Первыми показались молодые и тотчас громко заверещали. Матери с детенышами заковыляли обратно. Молодые запрыгали, скаля зубы. Леопарды отступили на шаг и выстроились в линию, затылок в затылок, боком к врагу. Головы подняты, взгляды прикованы к обезьянам. Вожак стаи выпрямился — над травой показались его голова и плечи. Он оскалился и зарычал. Леопарды засмеялись и все замахнулись, делая вид, будто готовятся бросить копья. Главный Шимп зарычал, запрыгал, заколотил лапами о землю. Молодые Леопарды засмеялись и сделали то же самое. Только старшие стояли неподвижно, зажав копья в изгибе локтей, улыбаясь улыбкой терпения. Вожак шимпанзе остановился. Он выпрямился, медленно и неуклюже. Неуклюже повернулся спиной. Неуклюже и медленно двинулся прочь по высокой траве. И только когда трава снова дошла до плеч, опустился на четвереньки и вместе со всеми подданными быстро исчез из виду.
Когда шимпанзе ушли, Леопарды облегченно вздохнули, запели и засмеялись. Старейший из Старейших посмотрел на свою тень, которая была не намного длиннее ступни. Потянулся и широко зевнул. Леопарды дружно принялись зевать и вернулись к большому дереву. Все разом заговорили, но мало кто слушал, что говорят другие.
Пальма или Пескарик не стали бы даже вникать в такой разговор. Женщины знают, когда слова лишены смысла. Здесь же, в болтовне Леопардов, были только чувства, каждый пел главным образом для себя и раз говаривал сам с собой. Выразительность жестов, трепетание горла — в этом и заключалась беседа, общая и неточная, как ум Леопарда. В ней звучали и презрение к шимпанзе, и радость при мысли о сне и любви — любви бессознательной, как и сон. Один отложил свой трехструнный лук, другой — маленький барабан. Все сняли оружие и легли вповалку между торчащих корней. Шевелились пестрые тени. Пение сменилось баюканьем и бормотаньем, когда они устраивались, обнимаясь, ласкаясь, и занимались любовью. Так они прижимались друг к другу, пока от жары и усталости их не сморил сон.
Но уснули не все. Один молодой человек все же не принимал участия в общих ласках и единении. Не от того, что стремился их избегать. С другой стороны под деревом было достаточно укромных мест, но он туда не пошел. Нет, он сидел на краю земляной площадки, рядом с уснувшими Леопардами, возле раскинутых ног. Он сидел на корточках, то и дело молча бросая на собратьев косые взгляды. И поглаживая лодыжку. На лодыжке был длинный рубец, ниже расползся синяк. Человек потирал синяк, трогал пальцем рубец и глазами скользил по лицам охотников, которые то занимались любовью, то, вновь провалившись в сон, храпели с открытыми ртами. Один раз он все же уткнулся в колени усами и бородой, на мгновенье прикрыл глаза, но тотчас поднял голову и украдкой метнул косой взгляд на спящих.
Прекрасная Птица лежал, обнимая молодого Леопарда, чья голова покоилась у него на плече. Прекрасная Птица приоткрыл сонные глаза, увидел человека с рубцом и ухмыльнулся. Сонный, он высунул язык. Набрал в грудь воздуха и тихонько запел:
— Могучий Слон повалился ничком у ног Антилопы.
Груда сонных тел заколыхалась, задвигалась, захихикала, но вяло — так, будто шутка успела уже хорошо надоесть. Мальчик, дремавший на плече у Прекрасной Птицы, ухмыльнулся и теснее прижался к любовнику. Прекрасная Птица закрыл глаза, но ухмылка осталась и высунутый язык тоже.
Могучий Слон отвел взгляд, отнял руку от больной лодыжки. Он не сказал ни слова. Поверх коленей он молча смотрел на разбросанное снаряжение. Угрюмо исследовал взглядом барабан и трехструнный лук, посмотрел на флейту из белой кости, лежавшую возле его ног. Потянулся, взял флейту, поднес к губам. Собрался было дунуть, потом скосил глаза на Старейшего из Старейших и вновь положил на землю. За спиной он услышал шепот, но не увидел, кто говорит:
— Могучий Слон повалился ничком у ног Антилопы…
Могучий Слон торопливо заговорил:
— Там был камень… Ветка наклонилась, корень торчал, крепкий… Смотри!
Он вскочил, лодыжка подвернулась, и он едва не упал. Осторожно ступил на больную ногу, сжал зубы и неуклюже заковылял перед Леопардами. Мальчик, чья голова лежала на груди Старейшего из Старейших, от восторга взвизгнул:
— Шимп!
Старейший из Старейших оттолкнул его прочь и так шлепнул по мягкому месту, что мальчишка взвыл от боли. Молодые тоже зафыркали и захихикали; тряслись плечи, груди ходили ходуном. С другой стороны площадки послышались еще шлепок и скулеж. Но постепенно все успокоились, и вновь наступила тишина, прерывавшаяся то коротким смешком, то фырканьем, то — один раз — взрывом всеобщего хохота.
Услышав новое имя, Шимп замер. Покраснел, побледнел под загаром, вспыхнул. Медленно, ни на кого не глядя, вернулся на прежнее место. Сел на корточки. Рот приоткрылся, глаза и ноздри расширились. Лицо было густо-багровым.
Солнце перевалило за верхушку дерева, и тень кроны подобралась ближе к стволу. Шимп по-прежнему сидел на корточках. Он не спал. Краска с лица сошла, но голова его так ни разу и не коснулась колен. Он мрачно смотрел в даль равнины.
Горы окружали равнину со всех сторон. Кое-где в их светлой голубизне сверкали белые пятна. Дальше вниз голубизна сменялась густой синевой, ниже — в синеву врезались коричневые проплешины. Еще ниже зеленели покрытые лесом холмы, но Шимп ничего этого не замечал. Только когда над одной из вершин поднялась черная туча и поползла вдоль гряды влево, он увидел ее и на ощупь отыскал флейту. Но тотчас положил на место, без всякого выражения продолжая следить глазами. Туча была слишком далеко и двигалась медленно, как улитка. Там, где она проползла, были блеск и сверкание молний, словно гроза оставляла за собой ослепительный улиточий след, а холмы и равнина плыли перед ним в пелене набегавших слез.
Солнечный свет заглянул под крону. Случайный ветерок раздвинул густую листву, отчего дерево затрепетало, проснулось, зашумело и вновь затихло. Вместе с деревом начали просыпаться и Леопарды. Они зевали, потягивались, облизывали запекшиеся губы. Поднимались и собирали вещи. Старейший из Старейших подтянул потуже узел ремешка, на котором висели на шее пустые яйца. Шимп сунул за пояс флейту. Сутулый Орел пальцами распрямил ремешки болы и проверил камни, будто за время сна с ними что-то могло случиться. Никто не смеялся и не улыбался.
Старейший из Старейших закончил сборы. Он ждал, сдвинув брови, глядя на остальных, пока они надевали мешки и котомки и завязывали поясные ремни. Но когда все были готовы и встали в ожидании, сам немного помедлил, прислушиваясь к голосам равнины. Потом, приложив палец к губам, ткнул копьем вперед. Мальчики, молодые, старшие — Леопарды бесшумно двинулись к высокой траве.
В траве, утопая в ней где по самое брюхо, где по колено, паслись стада. Кроме животных единообразие пейзажа повсюду нарушали островки колючего кустарника, термитники или огромные деревья, похожие на то, под которым спали охотники, и все равно равнина казалась ровным плоским морем травы, раскинувшимся до самых покрытых лесом холмов. Леопарды вошли в траву и двинулись цепью по узкой тропе, вытоптанной животными. Они двигались ровным шагом, не вспугнув ни единое существо. Впереди шел Светляк, подобравшийся, настороженный. Когда он наконец привел строй туда, где охотники оказались сразу между тремя стадами, все замерли, как один. Даже Шимп, который теперь немного отставал. Старейший из Старейших обозрел местность, не только приметив, где и кто пасется, но успев оценить каждого — кто жирный, тощий, старый, молодой, больной, здоровый, самец или самка. Зебры, буйволы, антилопы, газели, носороги — он увидел и знал, где они лежат, укрывшись в траве, в которой незаметны были овраги с глинистыми крутыми склонами и стоячей на дне водой. Он увидел и знал, кто из них остановится, загнанный, на краю обрыва, а кто осмелится ринуться вниз. Он повернулся налево, и вместе с ним повернулся весь строй, встав лицом к ближнему холму, и каждый в строю помнил, что впереди, перед холмом, есть сухой овраг. Людям нужно было немалое мастерство, чтобы, не нарушая спокойствия, оказаться именно там, где они сумеют отсечь от всех одно-единственное животное. Мягко ступали они, повторяя шаги Старейшего, который и сам двигался бездумно, выбирая не стадо, а лишь направление. Сейчас на пространстве между людьми и оврагом паслись три стада, слившиеся по краям, где зебры, газели и буйволы бродили вперемежку. Чем ближе подходили охотники, тем меньше была допустима ошибка. Дозорные в стадах подняли головы и не отрывали глаз от людей. Мастерство состояло в том, чтобы не испугать их — самых чутких и настороженных, — не дать сообразить, какому именно стаду грозит опасность. Но настороженность дозорных была не более чем обычная их готовность к бегству. Животные продолжали жевать траву, медленно передвигаясь по уютной равнине, где опасность грозила так редко, что ею можно было пренебречь. Зебры сдвинулись влево, буйволы вправо. Газели же, предпочтя дальше пастись в одиночестве, направились вперед, к оврагу. Охотники остановились. Перед ними были десятки животных, — животных, которые скоро ринутся прочь, ускользнут, как ускользает из рук вода, оставляя в ладони одну-единственную каплю. Охотники шли редкой цепью, шагах в десяти друг от друга, и знали, что газель, которая не решится спасаться в овраге, непременно попытается прорваться сквозь строй. Каждый крепко сжимал правой рукой копье, левой держась за ремень болы. В самый отчаянный миг газель будет слушать только свой страх. И тогда, вздумай она прорываться, зазвучат крики, визг, свист ремней, стук копий с закаленными в огне наконечниками, деревянными, но тяжелыми, будто камень; замелькают и завращаются по своим орбитам на концах ремешков камешки бол. Тогда можно потерять глаз или зуб. Можно сломать руку, ногу или даже свалиться с проломленным черепом. Но если не подведет сноровка или удача, то в траве забьется, взбрыкивая, газель, а вокруг сомкнётся светло-коричневый строй.
Животные побежали, и Леопарды в траве замерли, взяв оружие на изготовку. Газели бежали медленно, словно некое статистическое чутье подсказывало им, что гибель грозит не всем, а только кому-то одному. Охотники вновь двинулись вперед, и животные побежали быстрее, но не из страха, а из предосторожности. Охотники врезались в стадо, как корабль в дрейфующий лед, когда льдины расходятся и трещат и плывут себе прочь, подгоняемые водой, почти не касаясь бортов.
Леопарды ускорили шаг. Двигались только ноги, скрытые высокой травой, голова, руки, плечи почти не шевелились, будто тем самым люди хотели создать видимость неподвижности, обмануть наблюдавшие за ними глаза. Потом перешли на бег, направляясь к некой выбранной точке, где окажется одна газель, слишком испуганная, или слишком неосторожная, или же не угадавшая цели последнего броска. Стадо всколыхнулось, зафыркало, захрапело, хлынуло прочь, так что задрожала земля и пыль поднялась над сухой травой. Чем быстрее бежали охотники, тем быстрее неслось стадо, мощней топот, сильнее паника, громче крики:
— Олли-олли-олли-олли!
Рванулись прочь робкие, загнанные в ловушку газели, безобидные, бестолковые и беспомощные, у которых одна защита — крепкие ноги; боязливые и грациозные, понеслись, наталкиваясь друг на друга, взмывая в воздух выше людских голов. Почти все вырвались на простор равнины и летели стремглав, едва касаясь копытами земли. Болы раскачивались, копья наперевес. Последняя газель замешкалась и — пропала, последняя, отставшая и оставшаяся одна там, где впереди были вопли охотников, мельканье камней, а сзади бездна обрыва. Газель попятилась. Над головой просвистело копье и исчезло в овраге. Газель прянула на дыбы, и тотчас за первым копьем взвилось второе. Газель прыгнула в сторону, туда, где в цепи охотников в этот миг появился еще один, опоздавший и неуклюжий. Он вскинул копье, но свалился боком в траву. Газель сделала огромный прыжок, перелетела через охотника и помчалась, петляя, прочь, на простор равнины. В полукруге между охотниками и оврагом никого не осталось.
К упавшему подбежал Сутулый Орел. Нагнулся в высокой траве, чтобы понять, кто это, ударил кулаком о кулак:
— Ты, ты… Шимп!
Прекрасная Птица подошел к оврагу:
— Теперь Прекрасная Птица должен лететь вниз за копьем!
— И Яростный Лев тоже!
— И Светляк!
Охотники сгрудились на краю оврага. Они пели и хмурились. Старейший из Старейших показал рукой на полоску сыпучей земли, расстояние до которой сверху было не больше длины копья. Один за другим охотники спрыгивали на осыпь и съезжали вниз, туда, где на дне оврага среди луж застряли в сырой грязи копья. Шимп медленно поднялся, опираясь на копье. От боли он сморщился и прикусил губу. Он не прыгнул вслед за своими. Озабоченный, плелся он, пытаясь отыскать спуск полегче. Грохот копыт бегущих газелей превратился в отдаленный гул и потом затих. Вниз вела только одна тропинка, такая узкая и такая сырая, что Шимп помедлил и принялся разглядывать охотников. Мальчик по имени Стрекоза осторожно пил воду из пригоршни. Прекрасная Птица смывал с себя кровь, а остальные стояли вокруг и восхищались его глубокими ссадинами и царапинами. Шимп поискал глазами, где еще можно спуститься, но овраг был слишком извилист, и Шимп увидел лишь ближний обрывистый склон. Наконец он решился и двинулся по тропинке, опираясь рукой на копье, а другой держась за почти отвесный сухой глинистый скат. Но когда до дна оставалось расстояние в два мужских роста, тропинка исчезла. Зверь, спускавшийся здесь, спрыгнул вниз, разворотив мощным толчком глинистый выступ. Не рассуждая, Шимп тотчас понял, что это был за зверь, и волосы у него встали дыбом. С расширившимися ноздрями смотрел он на дно оврага. Увидел в сырой грязи отметины лап и крошечное пятно крови — где зверь положил добычу, чтобы напиться. Он все понял сразу. Где-то здесь или рядом, в овраге, есть пещера или, быть может, удобное дерево. На ветках висит обглоданная добыча, — быть может, газель. Сытый убийца сейчас лениво греется на солнце, вылизывая лапы. Шимп побледнел, потом налился краской. Дыхание участилось. Он раскрыл было рот, чтобы запеть, но в горле заклокотало, и он не смог произнести ни звука. Шимп вдохнул поглубже и спел:
— Леопард!
Охотники похватали оружие, повернулись и замерли, глядя на Шимпа. Шимп, держась рукой за осыпавшийся склон, ткнул копьем вниз:
— Леопард! Он недавно ел!
Стрекоза хихикнул, Сутулый Орел неуверенно хохотнул. Охотники встали плечом к плечу. Колени подрагивали. Старейший из Старейших подошел поближе к месту, на которое показал Шимп. Присел на корточки, понюхал след, потом кровь. Оперся на руку, пальцем другой тронул кровь и попробовал на вкус. Оглядел склон до поворота, прошел немного вперед и нагнулся, увидев еще один след, такой слабый, что Шимп его не разглядел. Лицо Старейшего было бесстрастно, но и у него перехватило дыхание. Он повернулся и подбежал к своим. Крепко взял за руку одного из Старейших и посмотрел в глаза. Оба встали молча и неподвижно. Потом сошлись грудь в грудь, стиснули друг друга в объятиях и засмеялись. Стрекоза стоял рядом, обеими руками вцепившись в копье. Рот раскрылся, зубы стучали. Он сжал рот покрепче, но только загнал дрожь внутрь.
Старейший из Старейших разжал объятия. Лицо его вновь было бесстрастно. Он оглядел всех по очереди, взглядом призывая собраться. Словно связывал между собой. Он отвернулся и молча пошел вперед — по дну оврага, по грязным лужам, — и охотники двинулись следом. Молодые шли слева и справа, мальчишки и старшие позади. Шли пригнувшись, копья наперевес. И до того они были похожи, что и лицо у них было словно одно на всех — веселое, гордое, грозное.
Шимп запел на своей скале, осознав в несчастье значение слов:
— Подождите меня!
Он измерил взглядом расстояние до дна, сцепил зубы и снял руку с глинистого уступа, собираясь спрыгнуть. Но не успел согнуть колен, как почувствовал, что в воздухе что-то переменилось, послышался легкий гул, новый и непонятный. Топот стада звучит иначе… Звук стал громче, ближе, он шел от верховья оврага, ближе… Шимп замер, глядя на обрыв, заслонявший, что было за поворотом, и охотники остановились — в лицах гордость смешалась со страхом — и тоже взглянули в ту сторону. Они попятились, сгрудились, растеряли гордость и радость — остались страх и смятение. Гул превратился в оглушительный рев. Из-за склона, будто лапа чудовища, вырвался поток, где с грязью и пеной летели огромные камни, ветки, глыбы глины, сорвавшиеся животные. Он ревел и бурлил и глубиной был больше мужского роста. Он подхватил охотников — старших, мальчиков, молодых, — подхватил, закрутил, завертел, отнимая копья и силу. Бил их головами о камни, швырял лицом в грязь, выкручивал руки и ноги, словно соломенные жгуты. Он был слеп, всесилен и всеобъемлющ. Наконец грязевой вал схлынул, и его рев сменился грохочущим гулом воды. Вода сгладила, выровняла обвалившиеся склоны, приняла в себя упавшие глыбы и понесла рекой, черной, словно сырая земля, перечеркнутая полосами желтой пены. Вода сбила с ног Яростного Льва, подхватила задом кверху, и только отчаянные дерганья ляжек говорили о том, что он не утонул и пытается перевернуться. Старейший из Старейших выполз на склон, вжавшись в жидкую грязь, и плевался черной водой. Новый оползень снес его в воду. Теперь вода доходила чуть выше колен. Прекрасная Птица поднялся, но едва не свалился снова, увидев рядом с собою зигзаги зеленой змейки. Стрекоза сидел посредине, выл и икал. Ниже по течению поднялся Старейший из Старейших. Лицо его вновь было бесстрастно, но на этот раз потому, что его сплошь закрыла грязевая маска. Наконец сошла и вода — местами еще бурлили водовороты, но глубина их была едва до лодыжек. В тишине стало слышно, как шлепают по грязи Леопарды и — плюх! плюх! — плюхаются со склонов комья глины.
Успевший спуститься всего на треть склона, Шимп сидел теперь на высоком сухом месте. Он разглядывал лица охотников, рот приоткрылся. Леопарды молча собирались вместе. Шимп засмеялся. Захлопал руками по коленям так, что едва не свалился. Запрокинул голову, по щекам потекли слезы. Он хохотал, а когда не хватило дыхания, заухал, как роженица. Смахнув грязь и прилипшие волосы, Леопарды зло посмотрели вверх. Шимп перевел дыхание и пропел:
— Мы Люди-Рыбы! Ра! Ра! Ра!
Прекрасная Птица выдернул из волос одно ободранное перо и зажал в ладони:
— Как же теперь Прекрасная Птица будет летать?
Он заплакал, и слезы проложили на его лице светло-коричневые дорожки. Сутулый Орел швырнул в Шимпа грязью. И все с громкими воплями принялись бросать в него чем попало. Комок глины с застрявшим камнем угодил Шимпу в плечо. Шимп замолчал и ухватился за склон. Задрожавшим голосом он пропел:
— Могучий Слон, который упал ничком у ног Антилопы, прыгнул бы, как Леопард, но нагнулась ветка, торчал корень…
— Ты!.. Шимп!
Сутулый Орел торопливо нашаривал болу. Отвязал, и закрутилась бола над головой — вжик, вжик! Яростный Лев бросился на уступ, поднялся немного, но съехал вместе со съехавшей глиной. Камни бол замолотили по склону, и Шимп, кожей почувствовав дрогнувший воздух, отшатнулся, как от удара. Негодующий, быстро вскарабкался он наверх, оглянулся, прикрыв козырьком ладони глаза, и увидел погоню. Сердитый, неуклюже заковылял в траву, побежал и бежал, пока не оказался вне досягаемости их копий. Шимп оглянулся — охотники уже выбирались наверх, — снова побежал, потом снова остановился и оглянулся. Они поднялись и стояли вместе на краю оврага. Они пели — обращаясь к нему и друг к другу — и размахивали руками. Шимп видел, как Светляк потряс в воздухе кулаком. Как Прекрасная Птица закрыл лицо руками, а Сутулый Орел обнял его за плечи. Шимп раскинул руки, склонил голову набок, пытаясь издалека объяснить охватившие его чувства, слова для которых были бессильны.
Яростный Лев замахнулся на него копьем:
— Уходи!
Бегущий Носорог спрятал лицо в ладонях и сквозь них пропел:
— Мы тебя больше не любим!
Прекрасная Птица отнял ладони от лица и пропел так, будто сердце его разрывалось:
— Прекрасная Птица хотел летать!
Сутулый Орел поцеловал его. Кто-то — Шимп не рассмотрел кто — закрыл лицо руками:
— Уходи к шимпанзе!
Поднялся хохот. Шутка была злая. Шимп зарычал, замахнулся копьем, швырнул на землю. Они отворачивались, уходили — вдоль кромки оврага, в глубь страны охотников. Он посмотрел им в спины. Двинулся было следом, но, словно угадав это движение, все разом остановились и повернулись — вместо лиц Шимп видел одни только пятна и не понял, кто звонко крикнул:
— Иди победи Главного Шимпа!
Вновь он услышал смех и даже издалека разглядел мальчишку, который, гримасничая, изображал походку Вожака, медленную и неуклюжую. Вскоре Шимп видел уже только темные лохматые головы, потом и они исчезли.
Все это время Шимп стоял неподвижно — рот открылся, глаза то и дело мигали. Охотники уже почти скрылись из виду, когда он наконец шелохнулся. Он поднял копье, вонзил в землю, выдернул. Пробежал, потом проковылял несколько шагов. Медленно опустился на колени, ощупал не глядя лодыжку. Он все смотрел туда, куда ушли охотники. Оперся руками о землю, наклонился. Лбом коснулся земли. Заплакал. Завыл. Выл и раскачивался из стороны в сторону в смятой траве, а когда выплакался, лег, раскинув ноги, уткнувшись лицом в смятые стебли.
Его подняли тени и крики птиц. Птицы возвращались к гнездам, рассказывая друг другу о делах минувшего дня. Зов их был настойчив и ясен. Шимп рывком поднялся на колени, посмотрел на красный разлив заката. Одним движением поднялся на ноги, повернулся так резко, будто за спиной стоял леопард, вновь повернулся и заковылял прочь. Было тепло, но по телу бежали мурашки. Шимп, оскалившись, стиснул зубы, разжал, и зубы выбили дробь. Он побежал вслед охотникам, остановился, побежал, забегал кругами. Снова остановился, обхватил руками плечи. По лицу потекли слезы, но Шимп не издал ни звука. Что-то было не так и с ним, и со всем окружающим миром, все переменилось, но он не знал для этого слов, не умел принимать решения. Он не был стар, не был болен; но он остался один.
С другой стороны неба, над горами против заката, показалось белое плечо. Она поднималась далеко за равниной — как обычно, над Местом Женщин. Шимп знал, что сегодня она ждет ребенка, и не боялся. Она не звала, не грозила, а просто делала свое дело, разрешая мужчинам охотиться. Но Шимп настороженно вглядывался в залитую новым светом траву, где уже раздались голоса проснувшихся при ее появлении животных. Им она тоже разрешала охотиться. Неловко Шимп побежал в высокой траве. Не раздумывая — словно его гнал неведомый прежде инстинкт, — он направлялся туда, откуда лился молочный свет, туда, где земля поднималась вверх, овраг выходил к огромному озеру и где начинались скалы. По ноге постукивали камешки болы, а древко копья Шимп сжимал, словно руку друга. Небесная Женщина поднялась и свободно плыла по небу. Далеко на равнине вскрикнула пойманная зебра, нога подвернулась, Шимп захромал, но шага не сбавил. Небесная Женщина равнодушно лила на него свой свет. Шимп зашатался, остановился, опустился в траве на колени. Он весь взмок от пота, рот широко открылся. Шимп вслушивался в темноту, но услышал лишь стук собственного сердца. Он упал, прижавшись щекой к земле, взметнув дыханием легкое облачко пыли. Глядя прямо перед собой, Шимп увидел, как над горами — там, где только что скрылось солнце, — гасли последние красные пятна. Синева и зелень померкли. Гиены и дикие собаки вышли на охоту. Он слышал их, видел. Эти глаза были всюду — словно искры холодного огня. Он поднялся и вновь двинулся вперед. Не побежал — рванулся что было сил, потом остановился, прислушался и осмотрелся. Земля в этом месте резко спускалась вниз, к озеру, и, подойдя поближе, он услышал вдруг шорох, плеск, фырканье, а потом топот и гул копыт убегавшего стада. Он задрожал и сжал зубы.
Но хотя Шимп этого не понимал, он оказался здесь в безопасности. Он принес с собой то, чем был страшен весь род этих светло-коричневых существ, которые умели убивать издалека; и потому для тех, в чьем сознании никогда или почти никогда не рождалась мысль, одного его появления было достаточно, чтобы кинуться в бегство. Он был здесь в безопасности, но, не зная об этом, крадучись, бесшумно двинулся вперед и вверх, в тень огромных камней и деревьев, и еще дальше — в тень высокой скалы. Скала уходила ввысь — крутая, но все-таки не отвесная, — и Шимп наконец поднялся к расселине, где при виде его птицы с пронзительным криком хлопали крыльями или же, понимая свою беспомощность перед пришельцем, срывались с гнезд и, тяжело поднявшись, исчезали в молочном свете.
В поселке, как и на равнине, никто не спал. Не только потому, что выспавшиеся днем дети сейчас шумели, играя в лучах заходящего солнца, — они шумели так каждый вечер. Но потому, что Пальма и все здесь знали, как будет выглядеть Небесная Женщина, когда поднимется над горами. В поселке она появлялась позже, чем у Леопардов, — из-за горы, тень которой накрыла источники. В синем сумеречном свете женщины в ожидании прогуливались по берегу. Ходили, собравшись по нескольку человек, но разговоров было почти не слышно. Только время от времени в сумерках раздавались взрывы смеха. Женщина в шалаше теперь ухала чаще и исступленней.
Пальма опять поднялась к верхнему котлу, где кипела вода и стоял пар. Она смотрела вверх, на гору, край которой четким темным контуром вырисовывался в густой синеве вечернего неба. Снизу, от реки, где по двое, по трое, обняв друг друга за талию или за плечи, или же просто рядом, сбившись тесными группками, стояли женщины, доносились смех и хихиканье, но Пальма не обращала на них внимания. Перед шалашом роженицы ярко горел костер — Пальма не замечала ни криков, ни пламени. Она стояла возле кипящего котла, отступив на расстояние меньше своего роста. Кулаки были сжаты, исполненный ожидания взгляд устремлен к темному контуру.
Дети на берегу подняли крик. Они так устали, что уже не замечали усталости. Они дрались и плакали. Пальма услышала голоса взрослых, которые пытались их утихомирить. Хныкал младенец, рыдал какой-то балбес-мальчишка. Смех оборвался, теперь от реки доносились лишь строгие слова женщин. Пальма слышала, как они успокоили, собрали детей, отвели к скалам. Дети, вконец изнемогшие после нечаянной ссоры, быстро затихли. Вскоре из всех человеческих голосов в ночи продолжал звучать только голос роженицы. В хижинах, в шалашах, под навесами детям настрого запретили выходить до рассвета, потому что, когда наступает ночь ночей, кругом бродят сны. Пальма, сгорая от нетерпения, смотрела на гору; она тяжело дышала, рот раскрылся.
В небе что-то переменилось. Над темной линией, в том самом месте, куда и смотрела Пальма, синева осветилась. Пальма смотрела до тех пор, пока взгляд не затуманился, тогда она качнулась назад и смигнула слезы. Половина равнины и гор были залиты молочным светом, который все ближе и ближе подступал к реке и к поселку. На берегу вновь показались женщины. Пальма смотрела, как пополз по воде свет — быстро; так же шли девушки с сетью, — как проснулась река и зажглись, побежали по ней пятна и кольца. Свет коснулся ближнего берега. Листья деревьев вокруг Места Женщин стали похожи на бледные, в матовых брызгах раковины. Под деревьями молча стояли женщины и ждали, когда побегут от их ног тени. Пальма отвернулась, подняла взгляд. Над кромкой горы появилось крошечное белое пятнышко, белый изгиб плеча. Она высоко подняла руки и крикнула — раз и другой. Белизна пролилась вниз, раковины на смуглой шее засверкали, глаза засияли как лед. Женщины под горой ждали, бледный свет освещал их лица. Небесная Женщина поднялась и поплыла свободно.
Пальма опустила руки. Лунный свет падал в бурливший котел, танцевал, ломался, сливался в пятна, снова ломался, словно вода здесь была не горячей, чем в реке. Женщины засмеялись и заговорили. Пальма услышала пронзительный, почти истерический смех, тихий вскрик, взвизг, смешки. «Они думают, все в порядке, — сказала она себе. — Что ж, пусть облизываются…»
И тотчас же вернулось ощущение неизбежного. Яснее, чем пятна, танцующие на воде, увидела она раковину с темным неотвратимым напитком. Ощутила запах, от которого перехватило дыхание. Он был нигде и везде, он был рядом, и в нем крылась тьма. Пальма закрыла глаза и рот, стиснула кулаки. Ее затрясло. Снова заухала роженица.
Уняв дрожь, Пальма открыла глаза; темная скорлупа исчезла вместе со своим запахом. Пальма подняла глаза вверх, к Небесной Женщине, и вновь ее коснулось мрачное предчувствие, подобное холодному ветру. И как всегда, когда касался ее этот ветер, она облизнула губы и заговорила, обращаясь к себе самой:
— Небесная Женщина — это просто Небесная Женщина. И все. По-другому думают только одни молодые… И мужчины…
И она отвернулась к поселку. Свет добрался до Жилища Леопардов, заиграл на леопардовых черепах. Он высветил только первый ряд, но Пальма знала, что в глубине есть еще три, неполных, где лежат трофеи постарше — пожелтевшие, развалившиеся оскалы. И тот час — словно холодный ветер, коснувшийся кожи, сделал что-то с глазами — она увидела это место таким как есть, и ни презрение, ни страх, ни насмешка больше не заслоняли истины. Здесь был тоже котел, такой же, как все, только пустой. Когда-то котел рос и рос, как растут котлы, вода опускалась все ниже, слой за слоем открывая бело-желтые каменистые стенки; а потом, по веленью земли, вода — может быть, потому что остыла, — прорыла себе выход — там, где теперь висела в узком проходе леопардовая шкура. Но тогда был еще не конец, потому что внутри, в глубине, в дальнем конце Жилища, появился и начал расти новый котел, но позже рост все равно остановился, и вода ушла вверх, перелившись в источники. Видение было настолько ясное и отчетливое, словно Пальма, проснувшись, увидела перед глазами соломины изголовья.
Женщина в шалаше громко заухала. Усилием воли Пальма вернула себе изящество и улыбку. Слегка раскачиваясь, двинулась она от кипящего ключа вниз. С раскинутыми для равновесия руками, с разлетавшимися на ходу прядями длинных волос, она спустилась на берег. К ней подбежали женщины:
— Пальма! Пальма! Когда же мы начнем?
Грациозно прошла она к Месту Женщин, на ходу улыбнувшись всем поочередно:
— Тогда, когда будет имя.
Девушки заговорили наперебой, но она оставила их взволнованную речь без ответа. Старшие не произнесли ни слова, но внимательно следили глазами, как Пальма направилась к деревьям и скрылась в тени. Пальма подошла к пологу, сделанному из кожи и вышитому раковинами, к пологу, от одного вида которого любой мужчина в страхе попятился бы назад. Она приподняла полог и прошла вглубь. Здесь, под густыми кронами, было темно, но с одной стороны открывался берег, и оттуда тихо лился отраженный от воды свет. На берегу, на фоне серебристой реки, четко вырисовывались силуэты двух женщин, склонившихся над каким-то сооружением. Оттуда шел неприятный запах. Сооружение было треножником из крепких веток, на котором висела наполненная темной жидкостью шкура. Женщины помешивали в ней палками и тихо напевали. Увидев Пальму, они отступили на шаг в сторону. Пальма подошла, наклонилась, понюхала, от запаха запершило в горле, и она вновь задрожала. Варильщица подала палку:
— Готово.
Сдавленно Пальма пробормотала:
— Подождем еще.
Пчела подняла на нее глаза:
— Вот как? И когда же начнем?
Сдавленно, чувствуя, как заколотилось сердце и подступила тьма, Пальма сказала:
— Когда будет имя.
Женщины переглянулись, но промолчали. «Может быть, нужно остановиться? — пронеслось у нее в голове. — Может быть, зацепиться за что-то? Может быть… Хотела бы я, чтобы это было не так… Но я должна! Да, я должна!»
Она помешала варево палкой, раздвинула пену и пузыри и жадно вгляделась в темную жидкость, так похожую на темноту, в которой висела скорлупа. Пчела икнула и хихикнула. Пальма подняла на нее глаза.
— Попробуй на вкус, Пальма. Ты должна попробовать!
Варильщцица наклонилась, зачерпнула половинкой кокосовой скорлупы зловонного варева и протянула Пальме:
— Попробуй.
«В конце концов, — подумала Пальма, — я обязана это сделать. Это мой долг. Нет ничего проще. Даже если я не услышу имени, все равно я должна попробовать, чтобы узнать…»
Изящно она поднесла к губам скорлупу, отпила небольшой глоток. Вновь неотвратимое было с ней, было ясно, и даже было благосклонно.
— Хорошее питье.
Обе женщины рассмеялись. Обе держали по половинке кокосовой скорлупы.
— Да,
Она запрокинула голову и выпила все до дна. Она почувствовала тепло и спокойную радость. Она услышала громкий крик, долетевший из шалаша, и вдруг поняла, что, хотя Небесная Женщина всего только Небесная Женщина, это не имеет никакого значения, все равно имя будет, да, будет, а потом и полуночный праздник. Не успел крик затихнуть, как Пальма двинулась к пологу, уже зная, что это крик рождения и теперь все будет хорошо. Она быстро вышла из-под деревьев, и вновь взгляды женщин устремились к ней, но никто не произнес ни слова. Быстро направилась она к шалашу, заглянула, вошла. Женщина лежала, откинувшись назад, влажное лицо ее было бесстрастно, меняли его лишь блики огня. Рядом с одной стороны стояла помощница и вытирала ей лоб, с другой — стояла вторая и занималась ребенком и отгрызенным узловатым жгутом. Услышав, как вошла Дающая Имена, она повернулась, протянула новорожденную. Пальма взяла ее — девочку, — перевернула, подержала за ноги, осмотрела, прикинула. Опустилась на землю, села, положила девочку себе на колени. Девочка корчилась, издавая звуки, похожие на мяуканье. Помощница подала щепку. Пальма подержала ее над огнем и водила вспыхнувшим язычком пламени перед темными рассеянными глазами, пока не увидела, что ребенок пытается за ним следить. Тогда она бросила щепку в огонь и взяла девочку на руки. Грудь ее затрепетала и заболела. Пальма рассмеялась, прижалась лицом к пушистой головке. Маленькая рука отыскала мизинец, схватила покрепче. Пальма вновь засмеялась и повернулась к матери:
— У нее есть имя! Слышишь, Ветреница? У твоей дочери есть имя! Ее зовут Маленькая Пальма!
Она наклонилась, передала ребенка в протянутые руки матери. По влажным губам Ветреницы скользнула улыбка. Та, Кто Дает Женщинам Имена, качнулась, рывком поднялась и, отодвинув полог, вынырнула из шалаша. Снаружи толпились женщины. Они молча ждали.
— Маленькая Пальма! — воскликнула она, уже зная, что имя само выбирает себе ребенка. — Ее зовут Маленькая Пальма!
Вокруг послышались смех и пение. Одни заторопились к площадке на берегу, другие двинулись вверх к горячим котлам, третьи топтались вокруг матери и новорожденной.
Затаив дыхание, Пальма шла сквозь толпу назад, к Месту Женщин, туда, где варилась зловонная жидкость, в которой таились счастье и тьма. Грудь заболела, и она засмеялась. Она сказала:
— Я еще не так стара, я могу родить ребенка.
В залитой лунным светом стране охотников животные тоже занимались делами. Правда, в лесу на холмах дел у них было мало, еще меньше — на голых скалах. Жизнь кипела в кронах деревьев, где шумно суетились птицы и обезьяны. Но в скалах все словно умерло — птицы либо вернулись в гнезда, либо взмыли в светившийся воздух и улетели вниз, к озеру, где смешались с пернатыми жителями равнины. Жизнь оставалась заметна только в одном месте — две искры вспыхивали там всякий раз, когда Шимп поворачивал голову. Шимп скорчился на карнизе, куда добраться могли только птицы, но птицам он был не нужен. Копье стояло рядом, возле правой руки; костяную флейту он положил на камень, словно теперь она значила для него не больше обыкновенной палки. То и дело Шимп поворачивал голову и, поглаживая лодыжку, вглядывался в темноту. Он так еще и не понял, что должен что-то решить. Он только чувствовал гнев и горечь. Инстинктивно он попытался было найти утешение в еде. Скорчившись, сгрыз он сушеную рыбу, приготовленную на дорогу женщинами. Разумеется, это была не еда, а просто средство унять голод, которое хранилось на крайний случай. Съевший ее охотник признавал тем самым собственное бессилие и уже не считался мужчиной. Так что и Шимп не насытился, а лишь почувствовал новое унижение. Вкус рыбы ему не понравился, Шимп быстро забыл о нем и снова не понимал, что делать. Мысль об охотниках одновременно притягивала и отталкивала. Он закричал.
«Люди-Рыбы! Вы еще попадетесь девушкам в сети!» — подумал он, насмехаясь над теми, кто был сейчас на равнине, потому что гнев переносить много легче, чем унижение. Девушки вырастят огненный цветок, по-мужски думал Шимп, и украсят его ожерельем, сделанным из охотников. Он представил себе эту картину с неожиданной ясностью и с новой силой ощутил свое горе. Он раскачивался из стороны в сторону и стонал, будто горе причиняло ему физическую боль. Но подумать о чем другом Шимп не мог: мысль, единожды обратившись к чему-то, не умела отвлечься. Шимп видел разведенный костер и разодранную, изжаренную тушу, слышал смех и пение. Видел, как Яростный Лев забил в свой барабан, как Сутулый Орел ударил по струнам трехструнного своего лука. Видел среди них счастливого Шимпа, который дудел в костяную флейту. И это смешение — Шимп там и в то же время здесь, счастливый там и несчастный здесь, — превратило боль в невыносимое страдание, от которого он завыл так, что сидевшая неподалеку в гнезде птица вскрикнула и захлопала крыльями. Он видел, как поют охотники, слышал их песню: «Мы выйдем на охоту, мы выйдем на охоту!»
Шимп, который был здесь, повернул голову влево и оглядел даль равнины, лес и склоны холма в поисках искры огня или струйки дыма. Ощупью нашел флейту, поднес к губам и снова положил на место. Весь мир вместе с Небесной Женщиной поплыл в навернувшейся на глаза влаге. Он услышал, как Старейший из Старейших запел своим глубоким, полным радости голосом под звуки флейты. И все дружно захлопали, запели, закричали победную песню о Небесной Женщине:
И потом снова:
А потом, сытые, они возвращались в объятия сна и друг друга. Светляк, который совсем недавно еще был мальчишкой, Спелое Яблоко, Прекрасная Птица, Могучий Слон, Который Упал Ничком У Ног Антилопы, и спокойный, властный Старейший из Старейших, и еще двое других Старейших, которых всегда видели только вместе…
Шимп, который был здесь, застонал, и вновь по его лицу потекли слезы. Шимп, который был там, протянул руку к Стрекозе, и тот улыбнулся в ответ; но Яростный Лев оттянул славного мальчика за лодыжку. Прекрасная Птица неловко поднялся и заковылял походкой Главного Шимпа, и Старейший из Старейших расхохотался. Шимп стукнул себя по коленям кулаками. В голове словно грохнула грозовая туча — шквал ветра, вспышка огня. Он запел от разрывавшей его боли:
— Я — Леопард, Который Бьет Водяной Лапой!
Он был Леопард Леопардов, огромный и гибкий. Он был из огня и лунного света. Он шел по лесу, подрагивая хвостом, оскалив клыки, и глаза его были подобны молниям. Он возник перед ними в темноте, и они заскулили от страха. Они попадали на колени, прося пощады, но увидели, что бесполезно, и побежали. А Стрекоза так и остался стоять на коленях — Стрекоза до того испугался, что не мог даже убежать. Он снова стал мальчиком, ласковым, скромным и боязливым. Леопард Леопардов схватил его, и тот закричал от страха. Леопард не стал гнаться за охотниками, которые тряслись, укрывшись среди деревьев, и унес мальчишку с собой в темноту…
Могучий Слон был самый могучий на свете. Его стадо было самое большое на всей равнине. Оно признало его вожаком. Он был Главный Слон. Он возвышался среди других — как мужчина среди мальчишек, как Старейший из Старейших среди женщин. Голова его была видна надо всеми. Уши его закрывали солнце, бивнями он выворачивал огромные деревья. Когда он трубил, ему отвечали горы, а все живое смолкало. Ноги его наводили ужас на любых тварей с клыками и с когтями. Даже Леопард Всех Леопардов, Леопард Водяная Лапа крадучись уходил прочь, едва заслышав грозную поступь. Могучий Слон решил идти и очистить мир. Он вышел из леса. Он отшвырнул огромные ветки, и глаза его засверкали огнем, когда он увидел, кто стоит на равнине. Это были охотники, маленькие людишки, убийцы — Могучий Слон сразу заметил возле костра отрубленные коровьи копыта. Он затрубил, и ему отозвались горы. Он вырывал деревья, прокладывая себе дорогу, раскалывал скалы. Старейший из Старейших влез на дерево и заверещал от страха, но он вырвал дерево с корнем и зашвырнул вместе со Старейшим за горы. Он раздавил Прекрасную Птицу и Яростного Льва! Стрекоза упал перед ним ничком, дрожа и плача от страха. Могучий Слон оставил его напоследок. Он раздавил дубовыми своими ногами Светляка и Бегущего Носорога. Наступил на последнего оставшегося перед ним охотника, человека с посиневшей лодыжкой и зажатой в руке флейтой! Кровь хлынула горлом…
Шимп, который был здесь, подпрыгнул и заверещал так, будто сел в колючки. А потом он падал, падал, падал, вниз, вниз, вниз, ударяясь о камни, срывая кожу. Он хватался за скалы и чувствовал, как выступает кровь. Ноги нашли наконец опору, и он остановился, прижавшись щекой к скале. Вокруг с криками носились птицы.
Постепенно птицы угомонились, наступила тишина, остались лишь камни и молочный свет. Он облизал разодранные пальцы, осмотрел окровавленные колени. Внизу, под ним, на ветках кустарника — куда он смахнул их случайным движением — лежали копье и флейта. Он спустился, сунул флейту за пояс, взял в левую руку копье. Подождал, оглядел равнину и лес. Небесная Женщина лежала на самой вершине небесного дерева. Он тотчас вспомнил, что где-то там, внизу, есть охотники, далекие и равнодушные. Понял, что он один, что он — Шимп, Который Остался Здесь. Нахлынувшие чувства распирали ему живот так, словно там завелся ребенок. Он не знал, как с ними справиться. Он услышал свой голос и застонал, завыл, обращаясь к горам и к Небесной Женщине, к лесам и равнине, словно он был не Леопард, а пес. Он забыл про опасность, по щекам полились слезы. Он выл и выл, а скала насмешливо выла в ответ. Он ударил себя по лицу кулаком, но не почувствовал боли. Даже птицы внимали его горю молча, не отозвавшись ни звуком, ни взмахом крыла. Птицы спокойно сидели в своих гнездах, слушая вой пса и подвыванье скалы.
Наконец он не смог даже выть. Он скулил, и голос его плыл по поверхности скорби, такой же глубокой, как прежде. Потом чувства вдруг прояснились, обрели смысл, словно что-то должно было вот-вот явиться на свет. Из них родилось знание, определенность. Неуклюже он побежал вдоль скал; и скулил на бегу:
— Ма! Ма!
Небесная Женщина уже наполовину спустилась со своего дерева, но была до того яркая, что все небо принадлежало ей, кроме одной точки, одной искры света высоко над горами, там, где вечером село солнце. Шимп бежал трусцой, медленно, продолжая время от времени скулить. Шимп перешел на трусцу, когда на ум стали приходить воспоминания, — сначала он вспомнил, как детей отправляли в хижины до утра, если Небесная Женщина выходила с большим животом, а матери и девочки постарше занимались тогда всю ночь какими-то непостижимыми делами. Потом вспомнил, что у него самого матери не было, она умерла — случайно, конечно, — такое часто случалось с этими странными и загадочными существами. Всю жизнь смерть матери значила для него немного, и только сейчас впервые он остро ощутил ее отсутствие, хотя не понимал, что же такого могла бы она сделать, чтобы унять его боль. Не было у него и своей женщины, что тоже случалось, правда нечасто. Но если когда-нибудь кто-то из охотников, кто жил один, и задумывался об этом, то думал только как о редкой удаче. Да, сорвавшись с места от горя, Шимп побежал именно к женщинам, но потом — когда притерпелся к боли, как притерпливаются к ране, — почувствовал то же, что чувствует человек, подбирающийся к берлоге. За Шимпом бежала тень, правая нога перестала подламываться на бегу. Это было странно, но объяснимо. Шимп бежал вдоль скальной гряды. Крутые, терявшиеся вдали склоны поднимались справа налево. И больная нога обрела здесь неожиданную опору. Это тоже гнало вперед, самым непостижимым образом заставляя стремиться туда, куда попадать ему уже и не очень хотелось.
Наконец он увидел повисшее над Горячими Ключами облако пара. Он замедлил бег, отчего хромота стала заметней. Он держал копье так, словно готов был защищаться от женщин. Он направился в сторону реки, к полоске, на которой днем играли дети. Все было тихо, все было спокойно. Он подошел совсем близко, так что услышал журчанье воды.
В шалаше захныкал ребенок, где-то закашлялся старик: кх, кх, кх. Шимп остановился, скорчился на белесой от света земле, кожа вновь покрылась мурашками. Он облизал губы, медленно огляделся, увидел деревья, окружавшие Место Женщин, отвернулся и встал. Сделал шаг-другой, будто собираясь вернуться в безопасную тьму равнины, потом остановился. Вдруг, неизвестно почему, вспомнил Назывательницу Женщин, и волосы у него стали дыбом.
В облаке пара над Горячими Ключами что-то происходило. Раньше Шимп не увидел ничего странного, но что-то было не так уже тогда, когда он бежал, — что-то было, а Шимп не заметил. Небесная Женщина роняла свой свет на ключи, на облако и сквозь облако, она роняла свой свет на все. Но облако освещалось снизу, как будто там самым непостижимым образом прямо на воде горел костер. Словно другой закат, он окрашивал его в тускло-розовый цвет — такой тусклый, что глаз улавливал новый оттенок, только когда костер вспыхивал. Потом — словно слух его вместе со зрением устремился к котлам — Шимп уловил слабый звук, высокий и многоголосый. Шимп не поверил своим ушам, ибо звук был так же немыслим, как и костер. Шимп отступил на шаг и поднял копье. Шимп двинулся вперед, ступая осторожно, как на охоте. Шимп сделал судорожный вдох и побежал в лес, к той самой тропе, вдоль которой тянулись котлы, и в первом покачивалась белая Небесная Женщина. Шимп беззвучно поднимался вверх, от котла к котлу, и в каждом танцевала белая Небесная Женщина. Он быстро шел вверх от котла к котлу, пока не добрался до открытой площадки перед Жилищем Леопардов; на лицо упал розовый отблеск, и Шимп вздрогнул.
Леопардовые шкуры, охранявшие Жилище Леопардов, лежали на земле. Тот самый звук, который Шимп посчитал немыслимым, все-таки оказался смехом. Шимп шагнул через порог, и волосы встали дыбом, будто он увидел там разъяренного носорога.
На полу, в центре котла, горел огонь, а вокруг лежали, сидели и полулежали женщины. Бросив взгляд — взгляд быстрый, как вспышка молнии, — Шимп заметил двух девушек — юных, почти девочек, — которые обеими руками держали у рта черепа Леопардов. Шум, крики, визг, смех, болтовня взметались в воздух веселее пламени. Прямо напротив входа, на месте черепов, опершись спиной на котел, сидела Та, Кто Дает Женщинам Имена, Назывательница Женщин, Та, Чье Сердце Хранит Имена. В правой руке она держала череп. Она держала его вверх ногами, через край выливалась какая-то жидкость. Она полулежала, облокотясь на руку. Она смеялась, и свет костра отражался в ее глазах, блестевших сквозь спутанные пряди волос. Она увидела Шимпа и рассмеялась громче. Она подняла череп и по-женски неловким движением бросила в Шимпа. Череп упал возле котла, не долетев до Шимпа расстояние больше роста мужчины. Шимп крикнул, в страхе и ярости:
— Нет!
Но к нему уже поворачивались лица — лица с отблесками костра, лица, залитые луной, лица со сверкающими глазами, утонувшие в спутанных прядях. Визг, смех, слова — все слилось в едином возгласе:
— Мужчина! Мужчина!
Они спотыкались друг о друга, падали, отвратительная жидкость лилась из опрокинувшихся черепов на землю, в огонь, и костер наконец зашипел и погас. Были лица и вопли, в Шимпа вцепились руки. Он замахнулся копьем, уронил, неловко шагнул назад и побежал. Он промчался мимо кипящего источника, обогнул, бросился дальше вниз. Но у следующего котла его снова встретили смех и белые лица — Шимп повернул назад. Врезался в тугую сплетенную плоть. Поднялся гвалт, со всех сторон его окружили тугие, будто ремни болы, руки. Женщины что-то визжали, обращаясь к нему и друг к другу. Ремень и кусок кожи, прикрывавший чресла, упали, словно сами собой. Его повалили на землю, где вновь была мягкая плоть. Нагие бедра вызвали страх и ненависть; но руки были умнее — руки были умные, ловкие и жестокие. Сквозь гвалт он услышал собственный голос, собственный крик боли, взлетавший все выше и выше:
— Оу-у-у-у-у!
Его голос поднимался все выше — над болью, оставшейся в низу живота, от которой сводило тело. Он лежал распростертый, под ним были мягкая плоть, влажность и страшные зубы. Часть его рвалась прочь, подальше от этого ужаса, этой тяжести вцепившихся рук; но другая — извивалась и дергалась, как животное с раненым позвоночником. Потом, с женской безымянностью вместе, они вошли в страшное место, где закричали вдвоем, и мелкие зубки тотчас вонзились в его ухо. Но как раз в таком месте и могли, должны были оказаться страшные мелкие зубки, и хотя тело, часть его, не желало вернуть волю, он все же заставил себя оторваться. На мгновение руки выпустили добычу, но тотчас поймали снова.
— А я! А я!
Вопли, смех, болтовня и безжалостная ловкость рук…
— Оу-у-у-у-у!
Ничего ему не оставалось, только ринуться вновь в средоточие тьмы и влаги. Он лежал — в ушах гудело — среди белых, распростертых на каменных скалах женщин, одолеваемых икотой и смехом. Он почувствован кровь на шее и на губах. Женский запах набился в ноздри, он был всюду — этим запахом пропахла кожа, пропахли усы и борода. Он попытался встать, но цепкие пальцы потянули вниз за руки и за ноги. К лицу медленно плыл, приближался белый леопардовый череп, и Шимп, почувствовав мерзкий запах, отвернулся. Череп прижался к его губам, и Шимп стиснул зубы, сжал рот. Сзади протянулась рука, зажала двумя пальцами обе ноздри, и, задохнувшись, он широко разинул рот, чтобы вздохнуть. В ушах зазвенело так, что он едва различал смех; в горло полилась отвратительная жидкость. Он захлебнулся, закашлялся, попытался вырваться — прочь от тугой плоти, но жидкость лилась и лилась, так что горло наконец сжалось и на грудь выплеснулась струя. Потом он откинулся назад, чувствуя цепкие прикосновения, поцелуи, укусы и ласки, слушая смех и бессмысленную болтовню. Ниоткуда протянулась рука и отерла ему лицо прядью волос.
Наступила тишина, звон в ушах умолк. Он икнул, как белая девушка, и открыл глаза. Кто-то приближался к нему по камням, сбоку мягко лила свой свет Небесная Женщина. Дающая Имена подошла, раскачиваясь из стороны в сторону, травяная юбка трепетала, раковины на груди тихо позванивали. Один раз она оступилась, но тотчас вновь двинулась вперед. Прядь волос, зацепившаяся за ракушки, закрыла половину лица. Она смеялась беззвучно, а глаза словно тянули мозг из его костей. Она подошла ближе, и державшие его женщины захихикали так, будто ждали теперь новой шутки. Она медленно опустилась на колени между его ступней. Беззвучно смеясь, подалась вперед, оперлась на левую руку, и длинные волосы коснулись его бедра.
Он закричал:
— Нет!
Хихиканье перешло в смех, руки держали крепко. Правая рука ее вылетела вперед, как змея.
— Оу-у-у-у-у!
И когда с этим криком он откинулся вновь назад, на руки и камни, что-то произошло. Но не между ног. От мерзкой жидкости в животе стало вдруг тепло. Она грела, она почти жгла. Пламя вырвалось и поднялось к голове. Возник еще один леопардовый череп, прижался к губам, еще одна рука зажала нос. Он пил глоток за глотком, пока его снова не вырвало. Вспыхнул огонь, и в голове разгорелось пламя. Неожиданно он подумал, что никогда раньше не замечал, как прекрасна Дающая Имена, какой изысканный и волнующий запах исходит от нее, какое белое и молодое у нее тело, какие умные и зовущие у нее руки! Женщины отпустили его, смеясь, он услышал, как смеется сам, а пламя бьется внутри в голове, спускается вниз, согревая, и разрастается между ног. Она тоже отпустила его, и, смеясь, он схватил ее за руку, чтобы вернуть на место. Но она лишь мягко оттолкнула его и поманила пальцем. Появился еще один череп, Шимп мотнул головой, но она не приняла отказа. Нежное лицо с огромными глазами приблизилось к нему, в горле мягко заклокотал смех, и голосом глубже, чем у других, она сказала:
— Выпей, малыш Леопард!
Слова были так похожи на шутку, голос звучал так мягко, что ему ничего не оставалось, только выполнить просьбу. Он пил и пил, захлебываясь и кашляя. Потом они смеялись вместе, потом она взяла его за руку и повела за собой. Он шел рядом с ней, внутри жгло, и весь мир вокруг ходил ходуном. Даже сообразив, куда она привела, он не почувствовал страха. Словно между ним и страхом, который всегда вызывал один вид Места Женщин, пролег овраг. Пошатнувшись, она прислонилась к нему, и он обнял ее за талию, словно это было самым обычным делом. Они засмеялись вместе, и он решил, что она смеется оттого, что оступилась. Они подошли к кожаному пологу, который был вышит ужасными раковинами, и он закричал и ударил по ним кулаком. Она подняла полог, и он шагнул внутрь. Она встала у него за спиной, повернула к себе. Приблизилась, и смех ее стал похож на журчанье источника. Он не видел ничего, кроме мерцания воды и Той, Кто Дает Имена Женщинам, а она была так прекрасна и молода, и контур ее так красиво вырисовывался на сверкающем фоне. Она поцеловала его, и он почувствовал ее губы, язык. Она прикоснулась грудью к пятну крови, высохшему на груди. Губы его потянулись навстречу, но она ускользнула, и он ее не нашел. Он оглянулся, но вокруг не было никого и ничего, кроме странного сооружения на берегу у самой воды — оттуда шел тот самый отвратительный — правда, уже не такой сильный — запах. Потом он увидел, как рядом с треножником появилась ее темная фигура. Она запустила обе руки внутрь, что-то подняла, поднесла к лицу и выпила. Оторвалась, швырнула — опять по-женски — в реку. Она повернулась, и хотя лицо ее было в тени, он знал, что она смотрит прямо на него. Ее тело задвигалось, как у змеи, от ступней до головы, так что, даже не видя, он ощутил его нежность, влажность и теплоту. Он видел контур травяной юбки, которая легла вокруг ее ног. Она переступила через нее и растворилась в темноте. Он огляделся:
— Где ты?
Вновь зазвучал тихий смех, похожий на журчанье ручья. Вода бежит ровно, без бульканья, она льется, танцует сама с собой ночью и днем, несет поток чистоты и жизни всем цветам и травам.
— Я здесь.
Он опустился на колени. Услышал запах — запах женских волос и шеи. Теплые руки гладили спину, не было никаких зубов — только темная близость, в которой он затрепетал и утонул. Мысли ушли, ушла самая вероятность страха. Конец был похож на начало и медленно перелился в сон.
Небесная Женщина опустилась вниз, унося свой свет, и рябь на реке осветилась теперь с другой стороны. В деревьях около Места Женщин какая-то птица принялась кричать на одной и той же ноте. Проснулись витютени и скалистые голуби. Заплескалась рыба. Солнечный свет подобрался к деревьям, коснулся кожаного полога, пролился внутрь и засверкал на отполированной поверхности грубой полки — обследовал все корешки, связки растений, сосуды из кокосовой скорлупы и коры. Свет коснулся земли, добрался до ступни, до больной лодыжки. Нашел вторую, согрел ногу, бедро. За кожаным пологом день вовсю занимался делами. Солнечный свет добрался до лица.
Шимп отвернулся от света. Он знал только то, что очнулся от темноты без снов, потом ощутил во всем теле легкую незнакомую боль, словно слишком долго пролежал на солнце. Он еще ничего не вспомнил, но это ощущение заставило открыть глаза. Едва проморгавшись, Шимп широко разинул и рот. Рядом с ним была явно женская спина, спутанные черные волосы. Он сел рывком, и под черепом тут же рванулась боль и замкнулась в кольцо. Шимп вскочил на ноги.
Дающая Имена застонала, что-то произнесла и перекатилась набок. Села, смахнула с лица спутанные волосы. Она была не молода и не красива. Лицо — в пыли, спутавшиеся волосы похожи на вереск. Она сощурилась, коснулась рукой лба, потерла виски. Снова открыла глаза и медленно огляделась. Глаза остановились на Шимпе, и он отодвинулся назад, прикрыв ладонями низ живота. Она посмотрела на треножник и замерла, словно увидела ядовитую змею. Она облизнула губы и пробормотала:
— Дело сделано!
Она посмотрела на Шимпа с такой ненавистью, что мурашки побежали по коже:
— Ты, голая обезьяна!
Он застыл — у него не было сил даже, чтобы как следует испугаться. Она перевела взгляд на свое собственное тело, и ненависть исчезла с лица. Она прикусила губу.
— Оба мы хороши.
Она поднялась и пошла к берегу. Она не раскачивалась как пальма, она не была ни изящна, ни грациозна, ноги спотыкались о камни. Она взяла раковину, опустилась на колени, зачерпнула воды и пила долго-долго. Она плеснула водой себе в лицо, на плечи, и вода стекала по ней струйками.
Шимп все вспомнил. С небес обрушилась опустошенность. Он ничком лег на землю. Он не мог даже плакать.
Вскоре он увидел перед собой ноги и край травяной юбки. Голос прозвучал ласково:
— Что ж, нужно подумать, что делать. Сядь!
Он перекатился на спину и сел на корточки, держа между ног ладони. Он пробормотал:
— Мой пояс…
Ноги отошли, он услышал ее голос от реки:
— Откуда мне знать?
Искоса и с опаской он поглядел в ее сторону. Она подошла к шкуре, свисавшей с треножника. Подобрала кокосовую скорлупу, зачерпнула и отпила. Он услышал запах, и лицо перекосилось от отвращения. Он не мог найти слов и вновь уставился в землю. Через некоторое время он услышал, как она движется — что-то моет, скребет, расчесывается. Ноги вернулись, теперь на них не было пыли. Юбка зашелестела, раскинулась кругом, когда она опустилась перед ним на колени:
— Ну как? Не хочешь ли ты на меня посмотреть?
Он поднял голову. Перед ним снова стояла Назывательница Женщин — белые раковины блестят на прекрасной груди, волосы убраны. Сквозь слезы он произнес единственные слова, которые смог отыскать в своем смятении:
— Я должен умереть.
— Опомнись! Кто говорил о смерти? Только женщины умирают.
Он снова уставился в землю:
— Я должен умереть.
Его руки коснулась ладонь.
— Могучий охотник — и умереть? Конечно, ты можешь погибнуть. Но в этом и состоит твоя слава, не так ли? Умереть! С какой стати — если бы охотники думали о смерти, как бы им
Робко он поднял глаза. Она улыбалась. Она снова стала молодой. Глаза были молоды, и им подчинялось все остальное. Ко всем загадкам, повергшим его в смятение, добавилась еще одна — как Та, Кто Дает Имена Женщинам, может смотреть на него с таким лицом, ласковым и печальным одновременно?
Она потрепала его по руке и сказала, словно ребенку:
— Ну как? Лучше?
Смятение отступило немного, пробудив в нем негодование. Он раскрыл было рот, чтобы что-то сказать, но она опередила:
— Не нужно было выходить на охоту на бедных женщин, когда Небесная Женщина с большим животом! Кто знает, какие она пошлет тебе сны?
В нем шевельнулось вчерашнее горе.
— Я не виноват… Они прогнали меня с охоты.
— Почему?
— Корень торчал, ветка хлестнула! Могучий Слон упал ничком перед газелью…
Она нетерпеливо махнула рукой:
— У тебя слабая лодыжка. Это все знают!
— Я упал, а газель перепрыгнула через меня!
Она выпрямилась. Нахмурилась и заговорила так, словно его не было:
— Понятно. Ты должен был уйти с рекой. Но… если нога вывернута с рождения… Трудно сказать… Хорошо, иди за мной, Леопард!
Стоя на коленях, она подалась вперед и посмотрела ему в лицо:
— Не бойся! Ведь ты не ушел с рекой! Она — река — там, а ты здесь!
Вчерашнее горе вернулось и затопило все его существо. Он запрокинул голову, завыл, и слезы полились по щекам:
— Они назвали меня «Шимп»!
Ее руки обняли его, и он зарыдал у нее на плече. Руки гладили по спине.
— Ну-ну, — говорила она. — Ну-ну-ну… — И ее плечи тоже вздрагивали.
Вскоре он затих. Она приподняла темный его подбородок.
— Они забудут, — сказала она. — Посмотришь, малыш-Леопард. Мужчины все забывают. Услышат новую песню, новую музыку или слово. Услышат новую шутку и будут повторять ее, или увидят блестящий камешек или незнакомый цветок, или получат новую прекрасную рану, которой можно похвастать. Да и ты тоже забудешь свой сон, правда, малыш?
— Сон?
— Прошлую ночь… всю эту неразбериху. Ее послала Небесная Женщина. Сон про Жилище и про все…
Он опять угрюмо уставился в землю:
— Я не забуду.
— О нет, забудешь!
Он бросил на нее быстрый взгляд и снова уткнулся в землю:
— Слишком много песен, слишком много листьев в лесу, слишком много слов, похожих на пыль… Они никогда не поверят, никогда. Да и как?
Она придвинулась ближе и сказала ему доверительно:
— Послушай, Ши… Послушай, Могучий Слон. Леопарды никогда в это не поверят. Ведь ты сам так сказал.
— Ну и?
— А ты что, не Леопард?
— По-моему, Леопард.
— Тогда, — сказала Та, Кто Дает Имена Женщинам, — ты и сам не веришь, правда?
Шимп задумался. Наступило долгое молчание.
Она качнулась назад, села на пятки, оперлась на руку, юбка легла широким кругом. Второй рукой, кончиком пальца, она принялась рисовать в пыли крохотные значки. Она смотрела на палец.
— Так или иначе, — наконец сказала она, — я не собираюсь говорить про свой сон никому. Ни Сутулому Орлу, ни Светляку. Видишь ли, Сутулый Орел, или Ягода, Светляк, или Малек…
— Ягода? Малек?
Снова наступило долгое молчание.
— Хорошо, — сказала она наконец. — Хорошо, понятно.
Смятение в нем наконец отступило и возникла ясность. Все это был сон, но во сне он понял жестокость своих Леопардов.
— Клонк.
— Что?
— Моя нога говорит: «клонк».
Он поднял на нее глаза — быть может, ища утешения. Но она отвернулась и уставилась на треножник. Губы скривились в улыбке. Слова не имели значения.
— И внутри у меня «клонк». Но как ты заглянешь ребенку в голову?
Она взглянула на него, потом вновь на землю и на кончик пальца:
— Когда у меня будет ребенок…
Мурашки тотчас вернулись.
— Какое это имеет ко мне отношение?
— О, никакого, конечно же никакого! Это дело Небесной Женщины. Тем не менее с тех пор, как моего Леопарда убило солнце, у меня не было ребенка. Правда, странно? Но теперь…
Он попытался понять:
— Теперь?
Она перестала чертить и провела рукой по лбу:
— Я тоже вижу сны. Они не имеют никакого значения. Никакого, совсем никакого.
— Что — мой сон?
Он увидел, как она меняется в лице и краска заливает грудь, шею, щеки.
— Когда я привела тебя сюда… все ли было плохо?
Он вспомнил место, где не было зубов, темноту, которая унесла страх.
— Нет. Нет.
Краска залила ее щеки.
— Видишь ли… ты мог бы… то есть… Могучий Слон, ты мог бы стать моим Леопардом. Когда ты вернешься с охоты, ты мог бы прийти ко мне в хижину… если ты хочешь, конечно.
Он подумал о Леопардах, об их страхе перед Той, Кто Дает Имена Женщинам. Великое облегчение заполнило его и вытеснило горе. Он сказал резко, чтобы скрыть нежданную радость:
— Раз ты так хочешь.
Краска сошла с ее щек. Она приподнялась на коленях, подалась вперед и со спокойным достоинством сказала:
— Можно потереться носами, Могучий Слон.
Девичий голос кричал где-то за пологом:
— Пальма! Пальма! Ну Пальма!
Дающая Имена вскочила и быстро вышла.
— Не входи!
— Пальма!
— Что случилось?
— Они возвращаются… Пальма! Леопарды! Они возвращаются на день раньше, Пальма!
Та, Кто Дает Имена Женщинам, стояла молча, прижав ладони к щекам. Она быстро взглянула на Шимпа и отняла руки:
— Послушай, Пескарик. Скажи всем. Пусть уберут…
— Мы уже убираем.
— Запомните — все. Чтобы ни следа!
Шимп принялся ползать по кругу. Он осматривал землю.
— Мой пояс — где же он?
— Откуда мне знать! Наверное, около котлов!
— Но я не могу…
— Ты должен,
— Как? Куда?
— О!..
— Голый?
— Подожди. Я посмотрю, далеко ли они…
Она торопливо вышла за полог, прошла под деревьями, быстро пробежала вдоль котлов. Пояс плавал в первом. Она выловила его и посмотрела из-под руки на равнину. Леопарды были даже ближе, чем сказала Пескарик. Если бы она не знала, что слух у нее уже не девичий, то наверняка подумала бы, что слышит их пение. Зато она видела, как охотники идут цепью, вскидывая при каждом шаге копья.
— Ра! Ра! Ра! — сказала с горечью Та, Кто Дает Имена Женщинам. — Ра! Ра! Ра!
Она мигнула от света и плотней приложила к глазам ладонь. Она видела, как двое охотников несут на плечах шест. С шеста свисала добыча. Она разглядела ношу, цвет шкуры…
— О неизменная Небесная Женщина! Только не
Она возвратилась к Месту Женщин и бросила ему пояс.
— Надень и уходи.
— Куда? Как?
Она схватилась за голову:
— Разве я не достаточно позаботилась о тебе? Иди! Иди по реке вверх, а там в лес…
— Ухожу…
— Не думаешь ли ты, что я собираюсь возиться с мужчиной все…
С поясом в руках он прыгнул в воду. Встал и побрел, то и дело вздрагивая. В последний раз взглянул на нее — она стояла возле треножника с кокосовой скорлупой в руке. Он раздвигал тростники и нависшие ветки. Он вымазался в грязи, выбрался на лесной берег и оделся. Почувствовав себя в безопасности, крадучись прошел через лес к скалам. Потихоньку обогнул поселок, поднялся к горячим ключам и сквозь клубы пара спустился вниз с другой стороны. Он видел, как по открытому пространству перед поселком шли, возвращаясь, охотники. Женщины и девушки танцевали, выбегали навстречу, обнимали своих мужчин, осыпали цветами. Дети танцевали, бросали цветы, хлопали в ладоши. Мужчины пели, вскидывали копья, а дряхлый Леопард стоял возле своей хижины, опираясь на копье, кивая и смеясь беззубым ртом. Радость была ярче солнца. Шимп украдкой спустился вниз и пристроился в хвост процессии за спиною Прекрасной Птицы. Леопард на шесте раскачивался из стороны в сторону, свисали лапы, капала кровь. Прекрасная Птица, смеясь, повернулся, увидел Шимпа и сжал в объятиях.
— Где был Могучий Слон? Мы славно поохотились! Мы убили сильного леопарда! Мы пели вокруг огненного цветка, но с нами не было ни Могучего Слона, ни его флейты! Все плакали!
Светляк, обнимавший за плечи свою девушку, тоже оглянулся:
— Где ты был, Песня Ветра? Ты оставил нас в дождевой туче!
Стрекоза подошел ближе и робко взял Шимпа за руку. Шимп заплакал.
Вдруг наступила тишина. Шимп поднял глаза и сквозь слезы увидел, куда все смотрят. По открытому лугу от Места Женщин к ним направлялась Назывательница Женщин, Дающая Имена, Та, Чье Сердце Хранит Имена. Она покачивалась как пальма. На шее, на запястьях и на лодыжках тихо позванивали белые раковины. На груди ровно и скромно лежали пряди длинных черных волос, шелестела травяная юбка. Она выставила вперед одну ногу, раскинула руки в стороны. Она склонила колени и голову. Она выпрямилась и протянула руки. Она ласково улыбалась:
— Приветствую вас, могучие Леопарды! Чья стая, чье стадо, чья свора быстрей и сильнее вас? Приветствую и тебя, мой Леопард, мой Могучий Слон, который придет ко мне в хижину, когда пожелает!
Как во сне, Шимп услышал вопль. Леопарды окружили его, в лицо полетели цветы, а Сутулый Орел подошел и поцеловал.
Она заговорила вновь:
— Где ты был, Могучий Слон? Ночи без тебя были долги и одиноки!
Великая радость заполнила его, поднимаясь выше и выше от чресел. Он взял у Стрекозы копье, вскинул и топнул здоровой ногой. Его распирала песня.
— Я — Водяная Лапа! Я — Раненый Леопард!
Сутулый Орел и Яростный Лев пригнули его к земле. Шимп опустился на колени. Старейший из Старейших поднял копье и коснулся его плеча:
— Водяная Лапа! Раненый Леопард!
И, поднявшись, он так плакал, что не видел Дающую Имена, но слышал, как она снова заговорила:
— Идите в свое тайное место, могучие Леопарды.
Возьмите себе силу страшного леопарда, а мы, женщины, любопытные и трусливые, мы смиренно приготовим вам сытную пищу — суп из термитов, сушеную рыбу, коренья и фрукты, и прохладную чистую воду.
— Ра! Ра! Ра!
Итак, все закончилось хорошо, а то, что переменилось, переменилось к лучшему. Гора не просыпалась еще сто тысяч лет; а когда проснулась и затопила лавой выросший возле Горячих Ключей курорт, на земле было так много людей, что это не имело почти никакого значения.