Наталья Давыдова
Этот Еремеев
- Заниматься болтом и ржавым гвоздем буду я, а он пускай бы охватил весь объем работ, если он начальник! А ржавые гвозди я буду доставать. Я это лучше знаю! - кричала высокая женщина в странном сарафане, из которого она как будто выросла.
"Это невыносимо", - думал ее собеседник.
Разговор происходил на лугу, среди ромашек и колокольчиков, высокой травы и серебряного ковыля. Неподалеку сбивчиво тарахтел трактор. Пахло мятой, сухой травой, полынью, горячей землей и нефтью.
Женщина нагнулась и стала пить воду из родничка. Роднички в этих местах били повсюду, неожиданные, стремительные, ледяные.
Женщина пила с ладоней, захлебываясь, и не могла оторваться. Она поливала водой руки, плечи, ноги: было жарко.
- Пейте, пейте, - говорила она, поднимая ясные голубые глаза на своего спутника. - Что ж вы не пьете? Такая вкусная, вода! Пейте, угощайтесь!
- Я не хочу, Вера Петровна, не хочу я пить, - упрямо отказывался мужчина.
- Эх, напоила бы я всех сейчас такой водичкой! - сказала Вера Петровна. - Жаль, не могу.
И она опять нагнулась к роднику. Мужчина отошел в сторону и стал заводить часы.
Ему хотелось стукнуть Веру Петровну по голове, так она ему надоела за сегодняшний день. Она шумела, ругалась, хвасталась. По ее словам выходило, что никто не умеет работать, только она и несколько монтеров. А главное, никто не любит свою работу, только она любит. А его, молодого инженера Еремеева, она особенно ругала. И равнодушный он, и непонятно, чему его учили в институте, и непонятно, что из него получится в жизни.
Она его ругала, а он молчал. Юное лицо Еремеева как бы говорило: "Ори, тетка, ори, мне на тебя наплевать, ну, еще поори, я послушаю".
Еремееву хотелось пить; он не пил нарочно. "Из принципа", - сказал он себе. А Вера Петровна даже воду пила громко.
- Ладно, товарищ Еремеев, пошли дальше.
Вера Петровна в последний раз провела мокрой рукой по лицу, смочила коротко стриженные волосы и потянулась.
- Эх, жизнь наша!
На вид Вере Петровне было лет тридцать пять, но могло быть и меньше. Лицо ее было бронзово загорелым, брови и ресницы на степном солнце стали почти белыми, волосы - рыжеватыми. Все в ее лице и фигуре было крупно, отчетливо, дерзко, только голубые глаза - добрые, застенчивые.
Вера Петровна ловким движением вытянула из кармана своего красного сарафана две папиросы из надорванной пачки, одну протянула Еремееву.
- Не люблю, когда женщина курит, - заметил Еремеев, но папиросу взял, и громко разговаривает.
- И я не люблю, - не обидевшись сказала Вера Петровна, - но ничего не поделаешь. - Она с грустью посмотрела на дальние холмы и белые облака над ними, как будто там, в облаках, бродила некурящая Вера Петровна с тихим, нежным голосом и мягкими движениями. - Да, - она мотнула головой, отгоняя видение, - конечно. А как мне с вами справляться без крика? - Она опять возвысила голос. - Скажите, как? Вот с вами, например?
- О-ох! - Еремеев поморщился.
- Нечего охать! - накинулась на него Вера Петровна. - Брюки вас научили гладить, а работать не научили. Вы мне скажите: что вас в жизни интересует? Ничего вас не интересует.
- Вы в этом уверены? - спросил Еремеев.
- Уверена, - ответила Вера Петровна.
- Вот и прекрасно. И хватит меня перевоспитывать.
- Будем выходить на дорогу и ждать автобуса или пойдем пешком? - Вера Петровна решила прекратить разговор.
- Подождем, - назло Вере Петровне сказал Еремеев, который наверняка знал, что Вера Петровна ждать не будет, да и сам не любил ждать.
- А по-моему, быстрее дойти. Я пошла. Догоняйте! - крикнула Вера Петровна и зашагала, широко размахивая длинными загорелыми руками. Подол ее красного сарафана развевался на ветру, как флаг.
Еремеев усмехнулся и двинулся следом. Так они и шли: она впереди, он сзади.
До города было недалеко, и дорога вела лугами. Вера Петровна стала напевать песенку.
- Вот черт! - воскликнула она. - Ни у одной песни слов не знаю. Почему это? А вы знаете? Подпевайте!
Еремеев подпевать не стал, но подсказал Вере Петровне следующий куплет. Он шел, поглядывая на часы, и думал: "Ну помолчи ты хоть минуту, крикунья".
Город с холмов был хорошо виден - светлый, сверкающий, еще в строительных лесах, но уже зеленый. Улицы полукругами вились вокруг центра, который еще не был отстроен. Дворец техники стоял на площади. Площадь же была только наполовину площадью, наполовину она была пустырем, и сочные лопухи росли на этой половине.
- Белый наш город, - сказала Вера Петровна. - Но, по-моему, город надо было строить в другом месте. Знаете, где?
- Где? - нехотя отозвался Еремеев.
- Вон там, - Вера Петровна протянула руку, - за тем холмом, рядом с деревней Пашки.
- Да, да, - небрежно сказал Еремеев, но посмотрел, куда показывала Вера Петровна.
Вера Петровна не обратила внимания на его тон.
- Там тихое место, безветренное и высокое, здоровое, прямо курорт. Вид прекрасный открывается. А внизу насадили бы парк. Какой бы там город был!
- Вообще-то верно, - согласился Еремеев.
- Это понимать надо! Мы с вами все-таки строители. Нас это касается.
- Не касается, - упрямо сказал Еремеев.
Вера Петровна посмотрела на него, и ей не захотелось спорить.
Они шли мимо нефтяных вышек. Неподалеку горел факел, плохо различимый на солнечном свету. Но глаза Веры Петровны видели все.
- Эх, - сказала она, - эх-эх! Богатые мы и бесхозяйственные. Горит у нас драгоценный газ, а мы смотрим.
- А чего? Красиво горит. Мне, например, нравится, - с вызовом ответил Еремеев.
- Как вы можете так говорить! - крикнула Вера Петровна. - Комсомолец!
- Лучше так говорить, как я говорю, чем так охать без конца, как вы, огрызнулся Еремеев. - Факел!
И они посмотрели друг на друга с нескрываемой злобой.
Город не имел окраин, начинался сразу. Только что был лес, только что был луг, а здесь перед ними, окунаясь в траву и цветы, стоял четырехэтажный дом. Внизу был магазин, витрины еще были пустыми, со стекол не до конца оттерта краска, но магазин торговал.
- Зайдем посмотрим, - предложила Вера Петровна, - может быть, что-нибудь хорошенькое дают. С этим домиком мы помучились. Наше детище. Посмотрим на свою работу, полюбуемся.
В магазине была очередь за сосисками. Вера Петровна сразу сунулась к прилавку посмотреть. Любопытная и нескладная, она даже кого-то задела локтем, пробираясь вперед.
В очереди зароптали:
- Куда? Куда лезет? Она не стояла!
Тучная женщина с черной кошелкой из самого конца очереди вышла к прилавку.
- Не отпускайте ей, товарищ продавец, пускай постоит.
Продавщица узнала Веру Петровну.
- Не кричите, - сказала она, обращаясь к очереди, - это наши строители. Вы Им за дом лучше спасибо скажите, а не кричите. Сколько вам свешать?
- Мне не надо, честное слово, - смущенно проговорила Вера Петровна. - Я только посмотреть хотела.
- Берите, берите, хорошие сосиски, - уговаривала продавщица. - Сколько свешать?
Женщины в очереди смолкли и теперь улыбались: многие узнали Веру Петровну.
- Берите, - басом сказала толстуха с черной кошелкой и ушла в свой конец очереди. - Чего там!
Из магазина Вера Петровна вышла со свертком сосисок, красная, и дальше по улице шла молча. Еремееву даже стало жалко ее, но он насмешливо улыбался и тоже молчал. Это означало: "Не суйся, не лезь, не ори ты всегда, тогда не будет стыдно".
Кончились четырехэтажные дома, потянулись небольшие стандартные деревянные, снаружи оштукатуренные домики. В здешних краях зимы были суровые. Домики стояли в садах, в каждом саду в это время работали.
Навстречу двигалась группа парней в соломенных шляпах, один шел с гитарой наперевес, у остальных оттопыривались карманы.
Вера Петровна остановилась, парни ее окружили.
- Вы куда это, хлопцы? - громко спросила Вера Петровна. - Гулять собрались?
- А почему не погулять? - сказал тот, который был с гитарой. - Идемте с нами, Вера Петровна.
- Спасибо, хлопцы, не могу, - красуясь, отвечала им Вера Петровна; видно, ей было приятно, что монтеры зовут ее. - Я бы пошла, хлопцы, но работы много.
- Глубоко сожалеем, - вежливо сказал парень с гитарой. Уговаривать ее он не стал, приподнял соломенную шляпу, и группа расступилась.
- Хорошие у меня ребята, - растрогалась Вера Петровна. - Когда кончаем объект, я всегда им говорю: "Хлопцы, вам спасибо! Да, пока что мы, грубые электрики, командуем миром, а не атомщики".
Вера Петровна резко остановилась.
- Что случилось? - почти-испуганно спросил Еремеев.
- Молодежный парк! Полюбуйтесь! - загремела Вера Петровна.
Прохожие оборачивались на ее голос.
Еремеев покорно остановился и покорно посмотрел в сторону парка.
Парк был действительно плох. Собственно-то, и парка не было - овражек с чахлыми деревцами, ссохшимися, пожелтевшими.
- Когда закладывали, говорили, что надо оставить овражек как есть, что так будет красивее, вольнее. А на самом деле лень было разровнять землю, спланировать. Вон дороженьки все затоптанные, елки погибли неухоженные. Овраг был, овраг и остался. Стыд для нашего города - ходим мимо, и смотреть стыдно, и говорить обидно!
- Да бросьте вы, Вера Петровна, вырастет парк, ничего особенного. Чего уж так переживать! Есть вещи поважнее, - сказал Еремеев.
Чувство антипатии к Еремееву было таким сильным, что Вера Петровна не стала возражать.
Однажды какая-то девушка назвала Еремеева красивым. Вера Петровна удивилась. Лицо у Еремеева было как будто сонное, с широко расставленными глазами. Лоб, правда, был большой и открытый, но Вере Петровне всегда казалось, что мысли Еремеева далеко-далеко, если у него вообще есть мысли. Лоб-то есть, а мыслей может и не быть.
Глаза Еремеева, когда он смотрел на Веру Петровну, были слегка прищурены, хмурые, неприязненные глаза. Разве могут быть такие глаза у молодого парня? У него глаза должны быть горячие, веселые, ясные. И голос должен быть слышный, безудержный, а не глухой, как будто таящий что-то против всех.
Собственно, ничего определенно плохого Вера Петровна не могла сказать о Еремееве. Она удивлялась ему, такому спокойному, молчаливому. Он казался ей неважным работником, формальным человеком. Вера Петровна таких ненавидела. "Равнодушие - враг прогресса", - любила говорить она и в жизни и на собраниях, а на собраниях она выступала всегда.
Конечно, Еремеев еще молодой, неопытный, но ведь другие тоже молодые. Он уже год здесь, а как будто делает одолжение, что работает со всеми вместе. После работы спешит домой, а ведь семьи у него нет.
Вера Петровна сегодня нарочно заставляла Еремеева ходить с нею, нарочно пошла даже на те стройки, где недавно была. Пускай, пускай! Откуда берутся такие хладнокровные, выутюженные, с дипломами инженеры и как с ними бороться, как из них делать людей, - Вера Петровна не знала. Она делала, что могла.
"Хватит меня перевоспитывать". Лучше всего, наверно, было оставить Еремеева в покое, но этого не позволял ее характер.
- Знаете что, - решительно заговорил Еремеев, - хватит. С утра мотаемся. У меня еще есть другие деда. Достаточно важные. До свидания!
Вера Петровна растерянно посмотрела на Еремеева. Вдруг его глаза показались ей запавшими и блестящими от усталости, на его щеках она увидела пятна.
- Вы устали? Вы же молодой. Ну, идите, идите. Какие у вас там еще дела? Живете несемейно. Кто вас разберет!
Еремеев повернулся и пошел; притихшая Вера Петровна осталась одна. В руках у нее был сверток с сосисками.
Мимо прошел мальчик в очках, в тапочках, нес ведро картошки.
- Пойду-ка и я домой, - сказала тихонько Вера Петровна, - отварю картошки, отварю сосисок, а вечером пойду в кино.
- Скоро озеленение вырастет, тогда будет хорошо, - услышала Вера Петровна мужской голос.
Женский голос нежно произнес:
- Не скоро.
- Всегда споришь, поперечный ты человек, - произнес мужской голос.
Вера Петровна улыбнулась.
Только успела она открыть дверь своей квартиры - сразу зазвонил телефон. Она взяла трубку, немного послушала, потом вздохнула и закричала:
- Я на вас за это в суд подам! К прокурору! Вы про эти провода забудьте! Немедленно пойдете под суд! Кто кричит? Я кричу? Я вам вежливо говорю: под суд! Еремеев сказал? А какое он имеет право? Он не материально ответственное лицо. Запрещаю! Да.
Она повесила трубку и, пыхтя, подошла к зеркалу. Зеркало отразило ее растрепанные волосы, запылившуюся шею и злополучный сарафан, который она шила сама и не успела дошить.
- Ладно, - сказала Вера Петровна, - пускай я чучело! Плевать на все! Ужинаю и иду в кино.
В кино билетов уже не было. Выручила знакомая девушка, техник Галия. Галия была румяная, с косами, уложенными короной, с темными глазами, опушенными ресницами такой длины и красоты, что Вера Петровна не удержалась и попросила Галию закрыть глаза.
Галия рассмеялась и с готовностью зажмурилась, Темные таинственные тени легли на смуглое, румяное, детски гладкое лицо.
В руках у Галии были цветы. Она показала их Вере Петровне.
- Цветок сам желтый, а внутри припекает розовым. Красиво, правда?
Вера Петровна посмотрела.
- А как у тебя дела? - спросила Вера Петровна.
Галия заочно училась в нефтяном институте.
- Ничего, - ответила Галия.
Вера Петровна сразу поняла, что Галия говорит не об институте.
- Уж не замуж ли собралась?
Галия промолчала.
- Кто же он? Хороший?
- Очень.
- Чем же?
- Всем.
- Красивый? Умный?
- Очень, - сказала Галия.
- Кто он? Скажешь мне?
- Саша Еремеев, - шепнула Галия и подняла к Вере Петровне розовое лицо.
Корона волос, скрепленных черными шпильками, опустилась книзу. В вырезе платья виднелась загорелая шея.
- Еремеев? - удивилась Вера Петровна. - Не может быть!
- Он, - шепотом подтвердила Галия. - Почему не может быть? Разве я такая плохая?
- Ты! Ты, но он... - вырвалось у Веры Петровны.
- Вы его знаете, - со счастливой улыбкой проговорила Галия. - Вы же его знаете, - повторила она, поощряя Веру Петровну к рассказам.
- Еремеев? Этот Еремеев? - удивилась Вера Петровна. "Этот Еремеев, этот Еремеев!" - думала она.
- Ну конечно! Вам он нравится?
- Мне? - Вера Петровна медлила, не зная, что говорить. Она умела говорить только правду и совершенно не умела врать и хитрить. - Мне? Почему? Парень он... Слушай, а ты выходишь за него замуж?
Галия кивнула.
- Мне он нравится, - промямлила Вера Петровна.
- Я так и знала! - Галия засмеялась.
- А что? А что такого? Еремеев - хороший парень.
- Сашка - сама душа. Вы же его знаете!
- Знаю, - сказала Вера Петровна.
И в это время в зале погасили свет. Галия сжала руку Веры Петровны.
"Такая прекрасная дивчина - и этот Еремеев. Этот Еремеев", - думала Вера Петровна. И она вспомнила лицо Еремеева. И никак не могла вспомнить, какого же цвета у него глаза. Не то серые, не то черные, в общем противные.
Сеанс кончился. Галия крепко взяла Веру Петровну под руку, и они пошли по парку - кинотеатр находился в парке.
- Саша не пошел со мной, не мог сегодня. Он очень много работает. Скажу вам по секрету: он с двумя товарищами уже полгода над одним проектом сидит. У них железное правило - два вечера в неделю никуда не ходить. Даже в кино. Я убежала, чтобы их не смущать. Пускай работают! Они молодцы!
Вера Петровна задумчиво слушала.
- Может быть, меня встретить придет, цветы купил, - продолжала Галия. Саша - сама душа. Ему до всего есть дело. Да вы сами знаете. Вот посмотрите на эти факелы.
В темноте на холмах факелы были видны отчетливо, они горели, как тоненькие трепетные свечки с неровным пламенем. Их было пять или шесть, таких светильников, вдалеке.
- Красиво! Но Саша мой возмущается. "Мы, говорит, идолопоклонники. Это безобразие надо немедленно гасить". Полгода они уже разрабатывают свой проект, скоро доклад будут делать.
"Что я слышу! - Вера Петровна была озадачена. - Вот почему он так рассердился, когда я про факелы заговорила! Ай-яй-яй, как глупо, как неловко получилось! Дура я. Но кто же знал..."
- Да, Еремеев молодец! Работать умеет, этого у него не отнимешь, веско сказала Вера Петровна.
- Работоспособность, - заметила Галия. Вера Петровна покрутила веточку. - А какой он веселый, да! Вы знаете? С ним всегда весело. Или это, может быть, только мне?
- Очень веселый, - пробормотала Вера Петровна. - Мне с ним тоже очень весело. Веселый так веселый!
Вера Петровна поняла, что настоящего Еремеева видит влюбленная Галия, а не она, и принялась хвалить Еремеева со всей страстью своего благородного, горячего сердца. Галия только улыбалась.
Потом Галия сказала:
- Вы его в глаза так не хвалите, Вера Петровна, а то он испортится. Нельзя. Пускай будет скромный. Он не знает, какой он, и пускай не знает.
Они вышли из парка и увидели Еремеева. Галия побежала ему навстречу, а Вера Петровна решительно повернула в другую сторону и быстро пошла не по тротуару, а прямо по дороге.
- Кто это был? - спросил Еремеев Галию.
- Вера Петровна.
- Да ну ее! - буркнул он.
- Ой! - воскликнула Галия. - Как тебе не стыдно! Ты совести-то имеешь хоть грамм? Она к тебе так относится, как к родному. Хвалила тебя, слушать было неудобно. Хорошая она женщина!
- Да брось ты, у тебя все хорошие. Давай лучше спрячемся в подворотню, и я тебя поцелую.
- Вера Петровна хорошая.
- Слушай, оставь ее в покое. Я на работе от нее не знаю куда деваться, теперь еще в личной жизни. Она может перепилить человека на восемь частей. А как она орет целый день, ты не слышала? Ты с ней в кино сидела, а я с ней работаю. Она крикунья. Если бы ты была крикунья, я бы на тебе никогда не женился. Но если тебе так хочется, я готов согласиться, что она неплохой человек.
- Хорошие люди всегда немного невыносимы, - со спокойной мудростью сказала Галия.
- Слушай, - сказал Еремеев, - я пожертвовал тобой ради проекта, но ради этой Веры Петровны...
- Эта Вера Петровна хорошая, - упрямо сказала Галия, проявляя характер, который был скрыт за ее нежным лицом и тихим голосом.
Тогда Еремеев сделал то единственное, что он мог сделать. Он поцеловал Галию на улице, не заходя в подворотню, и сказал:
- Не забывай, я люблю тебя.