Володин всё же решил провести самостоятельное следствие.

Во-первых, он не мог забыть «электронного захолустья», а во-вторых, всё равно все нормы делопроизводства были попраны, и следствие, кроме Громобоева и майора, вели все жители города и приехавшие, а вернее, прискакавшие чехардой водолазы-спортсмены, искавшие тело Васьки-полицая, за которым теперь почти автоматически обнаруживались и числились всё новые и новые дела, казавшиеся прежде сокрушительно непонятными.

Володин, конечно, участвовал в следствии, помогал майору разбираться в бесчисленных подробностях прошлой жизни городка и показаниях его жителей, имевших явную тенденцию выгородить Копылову, по мужу — Серёгину, для которой, несмотря на прежнюю заслугу, не было места в новой жизни, о которой Громобоев сказал… которую Громобоев посмел обозвать… нет, это же непереносимо… хотя Володин и выполнял отдельные мелкие поручения Громобоева, но не мог забыть, не мог, но Володин всё же решил уцепиться за одну деталь, ускользнувшую от общего неусыпного внимания.

В показаниях свидетелей мелькнуло прозвище Сиринга, которым Громобоев обозвал Миногу. И Володин решил изучить прошлое Миноги более подробно, чем этого требовало следствие по делу Васьки-полицая. И вот что он узнал.

До войны любила жечь костёр на берегу. Её гоняли.

Она уехала. Война. Оккупация. Костёр на берегу горит. Все поняли — Минога вернулась. Её стали ловить полицаи и герр Зибель, но поймать не смогли… Потом начались бомбёжки немецких складов и аэродромов. Ориентиром для наших летевших эскадрилий всегда был внезапно вспыхнувший возле объекта костёр. Герр Зибель ловил партизан иногда удачно, иногда нет. Костёр горел.

Потом немцы постановили отступать. Обворовали, как полагается, весь город, заминировали его, жителей согнали за колючую проволоку в отдельное место и собирались зажечь возле них костёр, когда наша авиация прилетит. Но об этом Володин уже знал. И как Минога зажгла костёр в пустом городе, когда партизаны не успели его разминировать, и тем спасла его жителей и погубила чужое войско. Не знал только, что вместо костра зажгла Минога собственный дом, плохонький, её собственный.

Сообщить же о том, что герр Зибель согнал жителей под бомбовый удар, было уже некому, — Ваську-полицая герр Зибель ещё за неделю до того в соседний район с поручением услал, о чём сохранились документы, и доказать Васькину вину в этом страшном деле было нечем. Может, поп знал, да Васька его убил.

Когда поп закричал, то прежде всех в церковь заглянула вездесущая Минога и увидела нож с наборной рукояткой в горле у попа и услышала топот сапог. Она ускользнула и затаилась. Потом услышала крики, увидела выскочивших из церкви немцев, и ещё она увидела вбежавшего и убежавшего из церкви Ваську.

Когда же это Громобоев успел быть её женихом и когда Минога успела его ударить, так что он едва выжил, о чём Володин самолично слышал, стоя за дверью во время её первого допроса, после которого Громобоев рассеянно приказал отпустить её восвояси.

И чем больше думал Володин, тем более странным казалось ему всё это дело. Странно было, почему местная учительница начальных классов, ныне фактическая жена любимого директора Аичка называет Миногу тётей, не будучи её племянницей. Ну это Володин быстро выяснил. В соседней местности был детский дом. Минога съездила туда и каким-то образом выпросила себе на воспитание девочку, которая не могла ещё произнести своего имени Танечка и говорила Аичка. Город сперва хотел было не велеть ей воспитывать ребёнка, но, когда увидел её дом, вылизанный до блеска за одну ночь, и привезённые игрушки из надувной пластмассы, сжалился над её бессмысленной жизнью и оставил её воспитывать Аичку.

Минога работала на заводе фруктовых вод, жила рядом с его территорией и Аичку воспитала на диво хорошо. Послала её учиться в столичный институт, оттуда она вернулась интеллигенткой, за что и получила в награду молодого директора. Но вот почему ни герр Гибель и никто другой не могли поймать Миногу, когда она запаливала костёр, этого Володин так и не сумел узнать.

Никто и не видел Миногу ни разу за этим занятием, но она всегда оказывалась неподалёку. Когда же за ней кидались, пытаясь пленить, она соскальзывала в камыши, обильно росшие по берегам, и скрывалась бесследно, и была прозвана Миногой за неуловимую гибкость и круглый рот, чуть приоткрывавший ровные зубы.

При её гибкости никакая пуля её не брала. А когда герр Зибель велел скосить весь камыш по берегам реки — вспыхнул дом Миноги, как уже рассказано, и довершил герр-зибелевскую карьеру. А потом камыш вырос.

— Чего же она добивалась от жизни, эта проклятая нестареющая женщина? — недоумевал Володин и снова вспоминал слово «Сиринга». Он спросил у Аички, она не знала. Он спросил у её коллеги, учителя географии.

— Сиринга? Хатанга — знаю, это река. Селенга — знаю, Серенгети, кажется, так, — заповедник в Африке. Сиринга — не помню. Сейчас посмотрим.

Учитель полистал алфавитный указатель атласа мира и ничего не нашёл.

Володин пришёл к Миноге:

— Почему от тебя в одна тысяча девятьсот сорок седьмом году муж сбежал?

— А тебе какое дело? Свататься боишься?

Володин промолчал.

Миногин портрет как раз писал на большом холсте заезжий художник. Почему он из всех жителей городка выбрал именно её, есть тайна художества, не имеющая отношения к этому повествованию, и мы её касаться не будем. Но художник Володина сковывал.

Минога сжалилась и объяснила:

— Не сбежал, а я его послала как можно дальше.

— За что?

— За то, что вместо того, чтобы делом заниматься, он меня стал учить, как жить.

— Каким делом заниматься? — опрометчиво спросил Володин.

— В первую брачную ночь? И ты, выходит, не знаешь? — спросила Минога. — Чему вас только учат?

Володин залился краской.

— А почему тебя товарищ Громобоев Сирингой назвал? — преодолел себя Володин.

— Я за Громобоева не отвечаю, — сказала Минога.

Володин ушёл.

А художник задумался. Знакомым показалось ему это имя — Сиринга.

— А ты не задумывайся, — сказала Минога. — Рисуй давай. Я сегодня хорошо выгляжу. Для вашего брата это главное.

После короткого затишья во время битвы за животноводческий комплекс, когда она была как сахарная, она опять стала прежней Миногой, вызывающе нахальной и нестерпимо грубой в обращении.

Что-то с ней опять стало твориться, и с Аичкой, и с директором. Нервы, наверно, сдали. Затянулось это дело неимоверно, и затягивал его Громобоев. Не закрывал дела и не занимался им. Виновна Копылова — судить, не доказана вина — тоже, выходит, судить. И так и так Миногу судить, однако маячил оправдательный приговор, если докажут, что была самооборона или трагическая случайность. А кто докажет, если тела нет, а нож Минога выкинула, когда увидела, что Васька не всплывает.

— Тёмное это дело.

У Сергея Ивановича и директора был разговор с майором.

— Давай обсудим, — сказал майор. — Что у нас в центре вопроса?

— А что, по-вашему?

— В центре вопроса — крупный характер. Копылова в центре вопроса, — сказал директор, который кое-что уже начал понимать.

— Ошибаетесь, — сказал майор. — В центре юридическая проблема. Она убила или нет… Да знаю, знаю, что вы скажете — убит негодяй!

— Но это действительно так, — сказал директор.

— Так… Но только никто не имеет права подменять собою закон.

— Закон исполняют люди, — сказал Сергей Иванович. — А люди могли проглядеть то, что заметила она. Она не дала уйти преступнику… Она пыталась его задержать.

— Если это будет доказано, её оправдают.

— Эх, — сказал Сергей Иванович. — Не в этом дело… А если не докажут?

— Закон будет соблюдён в любом случае.

Сергей Иванович даже поднялся.

— Да я не про этот закон, не про этот… Что докажете, то и будет… А кто докажет, что она на других непохожа? Кто докажет, что от неё польза была несметная, что она городу уснуть не давала?.. Мы все правильные, а она бог знает кто, так? Профессия не поймёшь какая, характер — хуже собачьего… А кто объяснит, почему всё по её выходило? Кто объяснит?.. Да ни черта вы её не засудите… Кишка тонка!

— Если она сама того не захочет, — сказал майор после некоторой паузы.

— Вот это меня и беспокоит, — сказал директор.

— А вы не догадываетесь, почему она сама в петлю лезет? — спросил майор.

— Значит, что-то опять у нас не так, — сказал Сергей Иванович. — Не иначе… И костёр горит…

Помолчали.

— А Громобоев что? — спросил Сергей Иванович.

— Громобоев — тоже фрукт, — сказал майор. — Как его в центре терпят?.. Он же дела своего не делает, всё в чужие лезет. Вроде Миноги.

— Не скажите, — не согласился Сергей Иванович. — Есть машина, есть горючее, а машина стоит — нужна запальная искра. Вот этот ваш Громобоев и есть искра… Да и Минога такая же.

Город уже устал от возбуждения и малость притих.

Бурёнки, чушки и курицы тоже поунялись, и хотя производили больше ожидаемого по науке, однако уже не заливали город молоком и не заваливали поросятиной и омлетами.

Возводили животноводческий комплекс скоростными методами, комиссия изучала природный феномен, с перерывом на громобоевский сон гремела техника, и два строительства мчались наперегонки, и все старались не думать, чем всё это кончится.

Появилось много новых людей и новых идей, и город жил в усталом философском напряжении.

Но странное дело: несмотря ни на какие громкие события, в центре внимания всех жителей и приезжих оставалось мелкое провинциальное следствие о Миноге и давнем полицае, прочно зашедшее в тупик благодаря деятельности некоего Громобоева, которому давно уже пора было на пенсию, но которому центр почему-то не велел мешать.