Сан Саныч лежал на кровати. И на спине. В последнее время это было его любимое положение в пространстве: навзничь, вытянувшись во весь рост, закрыв глаза и сложив руки на груди. То есть примерно так, как при последнем наземном перемещении по недолгому маршруту квартира — кладбище.

«Я что, репетирую, что ли? Чтобы на премьере убедительней выглядеть? — иногда думал он, просыпаясь и видя себя в висящем на стене зеркале. — Или привыкаю к гиподинамии?»

Сан Саныч переворачивался на бок, засыпал и, проснувшись, глядел в зеркало. Поза была та же. Умиротворенная, в полный рост. Для полноты картины не хватало только скорбящих сослуживцев у изголовья, табуреток, запаха сосновых досок, духовой музыки, водки и разбросанных по полу дешевых цветов.

Ветеран-диверсант чертыхался и вставал. Разом. Как по тревоге.

Негоже вот так вот, без всякого сопротивления, на условиях, предлагаемых противником. Неудобно как-то. Бывшему боевому разведчику, офицеру и орденоносцу.

Сан Саныч открывал форточку, брал гири и проделывал обязательных своих пятьсот утренних упражнений. Если бы тот, пятидесятилетней давности Сашок увидел эти его физкультурные упражнения, он бы лопнул со смеху. Или напился до зеленых чертей, кабы узнал в этом разваливающемся на составные части старике, с десятикилограммовыми гирями в руках, себя.

Завершалась зарядка отжиманием от пола. Громко считая, Сан Саныч отжимал поясничную область от паласа.

Раз.

Два.

Три-и.

Че-ты-ты-ты-ре-еее!

Пя-а-а-а-а…

Сила земного притяжения явно превосходила тягу распрямляемых мышц. Или она, эта прижимающая к земле сила, выросла на пару «g» за последние пятьдесят лет? Или Ньютон неправильно ее вычислил?

…ать!

Аут!

Земной магнетизм опять выиграл по очкам.

Теперь водные процедуры и бег трусцой отсюда — до ближайшего аптечного киоска за таблетками, защищающими организм от последствий физкультуры.

О-ох!

Из почтового ящика Сан Саныч вытащил почту — кипу бесплатных, совершенно бесполезных пенсионеру газет и несколько приглашений. В собес. В жэк. На торжественное, по какому-то там случаю, собрание ветеранов, которое должно было состояться в районной администрации. После собрания ветеранам обещались щедрые подарки. Подарки Сан Санычу были не нужны, а вот увидеть старых знакомых он был не прочь.

«Пожалуй, схожу», — решил он. Это тоже в каком-то смысле физкультура. Взамен отжиманий.

Когда оно там назначено?..

Сборище ветеранов представляло печальное зрелище. Как последнее построение сданных в металлолом боевых кораблей. Ветераны блестели орденами, вставными зубами и не поддающимися обмерению лысинами. Они бодрились. Молодцевато стучали каблуками теплых тапочек об пол, колотили друг друга по плечам и спинам, грозились тряхнуть стариной и даже пытались тряхнуть стариной, после чего выстраивали длинные очереди в туалеты на всех шести этажах административного здания и в специально открытые по такому случаю кабинеты медицинской помощи.

В общем, все как обычно на мероприятиях, где собирают более чем два десятка людей преклонного возраста одновременно.

В торжественной части выступал вначале самый главный, штатный, т. е. получающий твердый оклад, ежеквартальные премиальные и управленческие льготы, ветеран района — мужик лет сорока с красной, как краснодарский помидор, рожей, за ним дышащие на ладан «представители с мест», за ними черт знает, но тоже любящий ветеранов, кто и самым последним — Глава администрации.

Глава говорил о вкладе старшего поколения в дело борьбы с разнообразными врагами и с не менее разнообразными историческими, государственными и прочими ошибками, о их незаслуженном забвении, о их проблемах, которые необходимо решить не позднее завтрашнего утра, и о своей и всего аппарата районной администрации горячей любви к старшему поколению.

Главе администрации бурно аплодировали сидящие в задних рядах работники отделов администрации.

«Где я его видел? — думал про себя Сан Саныч, наблюдая на трибуне импозантного во всех отношениях Главу. — Ну ведь видел, точно! И точно не на трибуне. А где?»

У Сан Саныча была абсолютная память на лица. Без нее он не мог бы служить в разведке, а тем более в розыске. Сыскарь, который тут же забывает покинувшего его кабинет посетителя, равен хирургу, который оставляет в каждой вскрытой им брюшной полости по одному предмету бытового обихода. Такого сыскаря из того кабинета надо гнать в три шеи…

Кабинета…

Точно, кабинета!

Сан Саныч чуть не свалился со стула. Наверное бы и свалился, если бы его с двух сторон не поджимали сидящие рядом ветераны.

Он знал Главу администрации. Лично. Очень близко. И задолго до настоящего собрания. Этот нынешний Глава администрации сидел пред ним, не далее чем двадцать лет назад, по другую сторону казенного стола. Стоящего в кабинете следователя по особо важным делам. Тогда нынешний Глава был подследственным, как его, дай бог памяти… ну точно — Мокроусовым, сильно подозреваемым в очень мокром преступлении. (Наверное, потому и запомнилась фамилия, что была вполне созвучна статье обвинения.)

Мокроусовым. А не Петровым, как его представил председатель собрания. Конечно, раздобревшим, постаревшим, но Мокроусовым! Вне всяких сомнений!

Теперь Сан Саныч слушал докладчика с гораздо большим вниманием. Теперь он был ему интересен.

Характерный акцент на букву Т. Верно, был такой. Именно на Т, с растяжкой и какой-то особой твердостью в начале произношения. И вот этот жест — подергивание левого уголка губ вверх. И отбрасывание челки со лба

Ну он же! Он самый! Двойное убийство с отягчающими обстоятельствами. В Звенигороде. Точно — в Звенигороде. Вооруженное сопротивление при захвате, ранение милиционера. Как же он от вышака ушел? Ему же исключительная мера шла. По совокупности…

— Считаю необходимым рассмотреть вопрос об освобождении ветеранов от уплаты коммунальных услуг или хотя бы ослаблении данного финансового бремени… — говорил нынешний Глава с высокой трибуны.

— Не лепи горбатого, начальник! Не было мокрого! Не было!! — истерично кричал нынешний Глава, не бывший тогда Главой, но уже бывший среди своих сообщников Главарем.

Интересно, как его занесло в такие верхи?

— Особую благодарность хочется выразить нашим отставникам-милиционерам и работникам безопасности за их многосложную, самоотверженную, в полном смысле боевую в мирное время службу…

Ты смотри, как меняет мировоззрение людей время. И даже отношение к «ментовским ищейкам». Раньше докладчик оценивал их работу несколько иначе. И в других выражениях. Не столь изысканных.

Кстати, у Мокроусова, если это Мокроусов, слева на шее было большое родимое пятно. С полтинник шестьдесят первого года.

— Можно вопрос к председателю? — громко спросил Сан Саныч.

Докладчик осекся и недоуменно повернулся к онемевшему от растерянности пред столь вопиющим административным нарушением регламента председателю собрания.

На шее, под ухом, чуть выше воротника добротного валютного костюма, у Главы районной администрации располагалось большое родимое пятно. Круглое. Как полтинник шестьдесят первого года.

— Говорите, — разрешил председатель.

— На сколько рассчитана торжественная часть? — спросил Сан Саныч.

— Еще минут на десять-пятнадцать. А потом раздача подарков.

— Спасибо, — поблагодарил Сан Саныч.

И сел. Получив исчерпывающий ответ на интересующий его вопрос.

На трибуне стоял Мокроусов. Убийца и рецидивист. Теперь уже абсолютно точно. Теперь уже без вариантов!

А ведь не должен стоять. Никак не должен! Должен лежать где-нибудь на безымянном тюремном кладбище под безликим инвентарным номером. Как приговоренный к высшей мере наказания. И как этой мере подвергнутый.

Но даже если помилованный, то все равно не стоять на трибуне, а сидеть. Пожизненно.

Но даже если не сидеть, например, будучи сактированным по здоровью, то все равно не стоять там, где он нынче стоит, а в лучшем случае лежать на казенной коечке где-нибудь в провинциальной богадельне.

Или я ничего не понимаю!

Сан Саныч действительно ничего не понимал. Как так может быть, чтобы он, заслуженный работник правоохранительных органов, находился рядовым зрителем в зале, а преступник, рецидивист и убийца, которого он когда-то ловил, делал ему доклад с высокой трибуны? По поводу его праведно прожитой жизни. Ерунда какая-то. Если не сказать крепче!

Так, и что теперь делать?

— А теперь, уважаемые ветераны, мы просим вас проследовать в вестибюль и получить полагающиеся вам продуктовые подарки. Согласно утвержденному администрацией района списку, — ответил на не прозвучавший вопрос председатель собрания.

Заиграла бравурная маршевая музыка, и ветераны поплелись в вестибюль. За положенными им, согласно списку, продуктовыми пайками, начисленными за многолетнюю беспорочную службу. За прожитую жизнь. Из расчета по сто калорий пищевой массы на каждый год трудового стажа. Единовременно.

— Поздравляем вас, — сказала пышущая здоровьем буфетчица, вручая Сан Санычу подарочный пакет.

— С чем поздравляете? — переспросил ветеран.

— Как с чем? — удивилась буфетчица. — Ну с этим… С тем, о чем было собрание.

— Собрание было по поводу положения ветеранов.

— Тогда с положением ветеранов, — сказала совсем растерявшаяся буфетчица.

— Спасибо, — поблагодарил Сан Саныч. — От лица находящихся в положении ветеранов.

— Не задерживайте отоваривание, — вежливо попросили распорядители, наблюдающие очередь сбоку. — Проходите, если вы уже обслужились. И не забудьте расписаться в ведомости получения гумпомощи. Здесь. Здесь. Здесь. И здесь. И укажите домашний адрес…

— И группу крови?

— Что? Нет, группу крови не надо.

— Граждане ветераны, продвигайтесь живей, пожалуйста. Не загромождайте проходы к пунктам раздачи. Не затрудняйте свое обслуживание…

Сан Саныч вышел на улицу и заглянул в пакет. Там была палка колбасы, конфеты и сухари к чаю. Зачем беззубым ветеранам сравнимые по твердости с абразивными кругами сухари? И конфеты? В качестве благотворительного приложения к сахарному диабету?

Сан Саныч подошел к ближайшей скамейке и поставил на нее пакет. Может, кому другому сгодится? У кого все зубы на месте.

Дома, перерыв три раза все вещи, Сан Саныч отыскал свою старую записную книжку и набрал один из выбранных в ней номеров.

— Алё. Селиванова можно к трубке пригласить?

— Какого Селиванова?

— Ну, наверное, уже подполковника Селиванова.

— Уже полковника Селиванова. Перезвоните по…

Сан Саныч перезвонил.

— Сан Саныч, вы! — преувеличенно обрадовался полковник. — Давненько я вас не слышал.

— Ты не суетись, Сережа. И трубку не мни. Я не по поводу ремонта квартиры или машины на денек. Я по делу.

— По делу? — облегченно вздохнул Селиванов.

— По делу. По делу. Ты часом не помнишь звенигородское убийство? Ну там еще одного нашего оперативника подранили. Ну должен ты помнить. Ты тогда уже в отделе работал. Ну двойное убийство. С отягчающими. О нем даже газеты писали.

— Нет, не помню, — честно признался полковник, — через меня сейчас столько двойных, тройных и десятерных убийств проходит! Что о них даже уже газеты писать перестали.

— Сейчас, конечно, — согласился Сан Саныч. — Сейчас, как на войне. Плюс-минус рота потерей не считается. И во фронтовых сводках не упоминается.

— Точно.

— А не можешь ли ты посмотреть, чем там, в смысле суда, все закончилось, — попросил Сан Саныч.

— А зачем вам это?

— Да для мемуаров. Решил на старости лет графоманством заняться. А помню только вчерашний день.

— Давно пора. А то подрастающее поколение воспитывать не на чем…

— Ну так ты сделаешь?

— Какой разговор! Звоните завтра. Или даже приходите.

— Хорошо. Послезавтра. К вечеру, — взял поправку на бюрократию Сан Саныч. — «Даже приду».

Послезавтра Сан Саныч сидел в кабинете своего давнего ученика.

— Значит, так, подсудимые не признались, приговор был вынесен на основании косвенных улик и свидетельских показаний. Двух — к высшей мере. Одного — к двенадцати годам строгого режима. Еще одного к семи. Апелляция была отклонена…

— Кого к высшей?

— Орешкина и Прохорова.

— А Мокроусова?

— К двенадцати.

— Он же главным шел!

— На суде свидетели отказались от своих показаний. А прямых улик не было.

— А подельники?

— Подельники его непосредственного участия в деле не подтвердили. Только общее руководство.

— Взяли на себя? Несмотря на расстрельную статью?

— Выходит, так.

— Очень интересно. А дальше что?

— Мокроусова и Мешаева посадили. Орешкина и Прохорова расстреляли.

— И?

— Что и?

— Что потом сталось с Мокроусовым?

— Откуда я знаю. Вас же интересовали только результаты суда.

— Ну вообще-то да. Но и все дальнейшее тоже. Все-таки почти однополчане. На одной баррикаде дрались. По разные стороны. Хотелось бы о его судьбе подробнее узнать.

— Сейчас. Попробую запросить архивы. Только придется немного подождать.

— Я подожду.

— А зачем вам Мокроусов?

— Исключительно по ностальгическим мотивам, — сказал Сан Саныч.

Пока Сан Саныч ожидал, управление жило своей обычной жизнью. В режиме разворошенного случайным медведем муравейника. Кто-то кого-то вызывал, куда-то выезжали группы захвата в бронежилетах с короткоствольными автоматами через плечо, кто-то требовал по телефону подмогу ОМОНа, усиленного саперным подразделением и снайперами.

«Горячая служба у ребят. Как у чикагской полиции в период „сухого закона“, — вяло размышлял Сан Саныч. — Разве только тяжелых танков на вооружении нет». В его время так интенсивно оружием не бряцали. В лучшем случае вновь назначенному на должность оперативнику вручали списанный из армии «тэтэшник» или револьвер образца двенадцатого года и отправляли волку в пасть, не забыв напомнить, что по поводу каждого израсходованного патрона придется писать отдельный рапорт. Вот они и предпочитали не столько оружием — сколько головой. И навыками, преподанными во фронтовой разведке. И ничего, справлялись.

Сан Саныча вызвали к полковнику.

— В общем, так. По Мокроусову. Отсидел пять лет в колонии строгого режима п/я… Взысканий не имел. С производственными планами справлялся. Активно участвовал в общественной работе…

«Ну это все как раз ясно. Как божий день, — подумал про себя Сан Саныч, — с планами справлялся на сто два процента, потому что на него ишачили „мужики“. Взысканий не имел по причине того, что все беззакония творил чужими руками. Активную общественную работу приписало лагерное начальство в благодарность за поддержание на подведомственной им территории образцового порядка и на случай возможной амнистии. Типичная характеристика для отбывающего по тяжелой статье. А вот почему пять лет вместо объявленных двенадцати? Вот это совершенно непонятно».

— Почему пять лет?

— Комиссован по здоровью. В связи с обнаружением тяжелой, не поддающейся лечению болезни.

Странно. Вчера, на трибуне, он не производил впечатление больного, страдающего неизлечимым недугом. Скорее избытком здоровья и административной энергии.

— Что дальше?

— Все. Через год после освобождения он умер.

— Как умер?

— Так и умер. Согласно приложенному свидетельству о смерти. От той болезни, по поводу которой был комиссован.

Это было уже совсем интересно. Чтобы покойник, отдавший богу душу несколько лет назад, выступал с докладом на торжественном заседании в должности Главы администрации!.. Или это все Сан Санычу пригрезилось? Или он тоже намедни, сам того не заметив, помер и присутствовал на юбилейном слете почивших душ, которым еще и сухпай в конце выдали для поддержания несуществующего здоровья?

— Все? Вы удовлетворены?

— Почти.

— Почему почти?

— Хочу попросить тебя, так сказать в виде исключения, переснять несколько фотографий из дела. Для мемуаров. Тем более что тех подсудимых уже давно нет.

— Ладно. Раз нет… Могу я еще чем-нибудь помочь своему старому учителю?

— Конечно. Например, дать машину для перевозки вещей. На новую квартиру…

Полковник насторожился. Машины и квартирный ремонт были его больной темой. Даже более больной, чем неискорененная в стране преступность. Кабы знать об этой ветеранской просьбе заранее, он бы мог попытаться куда-нибудь улизнуть. Например, на захват вооруженной банды рэкетиров. Или в отставку. А так расслабился, попался на виртуозно проведенном отвлекающем маневре. Лопухнулся, как сопливый стажер. Ну ветераны, ну что только не придумают, чтобы дармовым транспортом обеспечиться…

— Когда? — безнадежно спросил полковник.

— Что когда?

— Когда переезжать на новую квартиру будете?

— Когда куплю.

— Что купите?

— Новую квартиру…

С улицы, из первого встретившегося на пути телефона-автомата, Сан Саныч позвонил в районную администрацию.

— Скажите, пожалуйста, как давно работает наш районный Голова? — спросил он. — Нам очень понравилось его выступление на последнем собрании ветеранов. Мы бы хотели выразить ему нашу признательность…

— Три года, — ответил вежливый голос.

— А до того?

— Я точно не знаю. Но, по-моему, тоже в администрации. Другого района.

— А до того?

— Кажется, на производстве. Руководителем.

— Спасибо.

— Вам спасибо. За отзыв о работе администрации…

Значит, три года. И до того года три в другой администрации. А до того несколько лет на производстве. А до того пять лет в колонии строгого режима. По приговору суда. За двойное убийство с отягчающими. А до того год за воровство. И два за хулиганство… Какая интересная и не типичная для управленческого лидера карьера. Или наоборот — типичная?

Вечером следующего дня Сан Саныч сидел в качестве случайного гостя в актовом зале районной администрации. На каком-то очередном торжественном собрании. Или чествовании. Или праздновании. Или поминовении. Не суть важно. Важно, что в президиуме находился подозреваемый. Он же Глава районной администрации, он же депутат какой-то там Думы, он же скончавшийся в результате долгой продолжительной болезни рецидивист Мокроусов.

Сан Саныч сидел в первых рядах, разложив на коленях фотографии и сличая их с оригиналом. В следственной практике эта операция называлась идентификацией. Подозреваемый идентифицировался плохо. Мешал его дорогой галстук, пиджак, окружение и должность. Все они свидетельствовали против участия подозреваемого в преступлении. «За» — говорили родинка, овал лица, форма ушей и носа, характерные привычки и интуиция сыщика. Интуиция и привычки были вторичны. Их в качестве аргумента никто бы не принял. А вот не подверженные изменениям абрис лица, разрез глаз и родинку… Их оспаривать было сложнее.

— Разрешите вас поздравить с вашим профессиональным праздником, — поздравлял докладчик аудиторию.

Аудитория хлопала.

С аудиторией Сан Санычу не повезло. В зале большей частью сидели женщины. Молодые. Может быть, ткачихи, может быть, воспитатели дошкольных учреждений. Среди их гладких физиономий и пышных причесок Сан Саныч ощущал себя сухофруктом, случайно попавшим в корзинку с только что собранными наливными яблочками.

— Хочу отметить ваш героический труд на ниве…

«И еще брови, — в свою очередь замечал Сан Саныч. — Брови: один в один».

Бурные аплодисменты…

Дома ветеран-разведчик сварил манную кашу и, покрошив туда хлеб и поедая все это, думал. По поводу Главы своей администрации. С которым он был лично знаком.

Что ж с ним делать? Выводить на чистую воду и досаживать на оставшиеся от приговора семь лет? Так он уже не Мокроусов. Он уже Петров. Который не может отвечать за деяния рецидивиста Мокроусова. И Мокроусов не может отвечать за Мокроусова, потому что умер. А покойников тащить на пересуд нельзя. Разве только на один — на Страшный. Но до него еще как до всеобщей, по всем статьям и срокам амнистии.

Может, доказать, что Петров не Петров, а Мокроусов, который похоронен много лет назад, но не умер и на основании этого посадить?

Только как доказать? С помощью горячего убеждения, красноречия и страшных, имеющих отношение к ближним родственникам клятв? Или портретного сходства того преступника и этого Главы, которое на первый взгляд уже не очень-то и сходство? Или того круче — эксгумации трупа и сравнения его с живым человеком? Но кого эксгумировать, если покойник не умирал? Скелет из могилы? Если, конечно, он там найдется. Так ведь захороненный мертвец с живым прототипом точно не совпадет. Потому что им не является.

Нет, это не подходит.

Тогда, может быть, сличения фотографий?

Это да. Это документ. И еще отпечатков пальцев, которые не меняются в зависимости от занимаемой должности. Только как подозреваемого притащить на сравнительную экспертизу? Как заставить сдать те пальчики?

Был бы беглый покойник бездомным бомжем, или рядовым отечественным инженером, или доктором каких-нибудь теоретических наук. То есть совершенно бесправным, с точки зрения высокопоставленных связей, гражданином. Тогда его еще можно было бы припереть к тюремной стенке. Но вряд ли это удастся сделать с Главой администрации, у которого полста служек на подхвате и не считано друганов-приятелей в самых высоких, в том числе правоохранительных органах! Тех, которые в обиду его дать могут и не пожелать! И скорее всего, по причине дружбы и общих интересов, не дадут!

Как такого умудриться притащить на допрос или на экспертизу, когда он из-за границы и из запредельно высоких кабинетов не вылазит? Попросить ныне правящего Премьер-министра или мэра в ходе производственного совещания поинтересоваться, не сидел ли их подчиненный лет так десяток назад в колонии особо строгого режима? За убийство двух законопослушных граждан.

— Нет? Честное слово? Честное благородное?

— Конечно, честное! Конечно, благородное! Век воли не видать!

— Ну тогда все обвинения снимаются. Как не имеющие под собой никаких оснований. Прозит!

Впрочем, и об этой малой услуге Премьера с мэром не попросить. Так высоко допрыгивать Сан Саныч не умел, даже когда был в полной физической и должностной силе «важняком». А теперь в гордом звании заслуженного, в масштабах отдельно взятого района, пенсионера — тем более. Теперь он мог только брюзжать и кропать жалобы на нерадивую службу продавцов ближайшего продмага и пьянство в рабочее время и за его счет вызванных им же для ликвидации аварии жэковских сантехников. Впрочем, без надежды на ответ и устранение течи.

А может, действительно — писать. Бумага не человек — все стерпит.

Вот только кому писать?

Лучше бы Президенту страны. Или сразу Генеральному секретарю ООН. Об отдельном должностном лице, как всеобщей экологической угрозе человечеству! На такой высоте у подозреваемого покровителей, наверное, не найдется.

Хорошо бы в ООН. Но на масштабы человечества Глава не тянет. От силы на район. В котором, правда, тоже отдельные представители человечества живут. Его составляющие.

Тогда остается прокурору. Который на то и поставлен, чтобы… Тем более все равно больше некому.

Сан Саныч взял чистый лист бумаги и написал все, что по данному вопросу знает. И в довесок все, что по тому же вопросу думает.

Написал — и… выбросил в мусорное ведро.

Какой прокурор станет заниматься давно сданным в архив делом, когда у него нераскрытых свежих «висячек» полный стол? Тех, за которые вышестоящее начальство чуть не ежеминутно против шерсти гладит. И грозит форменную фуражку вместе с головой отвинтить.

Никакой не станет. Тем более когда подозреваемый — из властей предержащих. Глава администрации целого района! В котором тот прокурор, возможно, и проживает.

Кому нужны лишние высокопоставленные враги?

Никому не нужны!

Кто станет заниматься делом, которое ничего, кроме должностных шишек, не обещает?

Никто не станет…

И значит не станет!

На том аминь и отпущение всех грехов. Подозреваемый оправдан за отсутствием присутствующих доказательств. Дело сдано в архив. Суд отправлен в бессрочный отпуск.

Ну то есть полный аминь! Такой, что дальше ехать некуда.

Сан Саныч доел кашу и лег спать. На спину. И сложил руки на груди. И не переворачивался всю ночь. Из принципа. В виде протеста против существующего на этом свете порядка вещей. Вернее, беспорядка. Вернее, беспредела.

Утром Сан Саныча вызвали в Совет ветеранов. И даже машину к подъезду подали. Наверное, посчитав, что своими ногами три квартала пройти ему уже будет не по силам.

— Зачем вызывают? — поинтересовался ветеран у водителя служебной «Волги».

— А черт его знает. Мне сказали привезти — я и везу. А кого и по какому поводу — не моего ума дело.

В Совете Сан Саныча провели сразу к председателю. И затворили дверь.

— Рад вас видеть, — радостно признался председатель.

«А чего это он рад меня видеть, если до того знать не знал?» — удивился Сан Саныч.

Но поздоровался. И руку пожал.

— Тут вот какое дело, — сказал председатель. — Мы ветераны…

Хорош ветеран, щеки, как у девицы на выданье. Впору спички об них зажигать, подумал Сан Саныч. На таком бы ветеране да целину вспахивать. Чтобы бригаду тракторов «К-700» высвободить.

— Вы, извините, на каком фронте воевали? — спросил Сан Саныч.

— Что?

— Я говорю, где воевали? На Втором Белорусском? Или, может быть, на Первом Прибалтийском? Вы в Корсунь-Шевченковской операции не участвовали?

— Я, видите ли, не воевал, — слегка стушевался главный ветеран. — Вернее не то, чтобы не воевал, но не воевал на фронте.

— А, так вы ветеран труда? Тот, который ковал победу в тылу.

— Не вполне так. Понимаете, я назначен, то есть выбран, председателем Совета ветеранов нашего района, чтобы защищать их интересы в вышестоящих органах…

— Ну и что, получается?

— Что?

— Защищать.

— Да. Конечно. Например, в прошлом месяце мы провели перерегистрацию всех орденоносцев, награжденных в период…

Так, понятно, воевать не воевал, служить не служил, но зато умеет перерегистрировать. И отчеты писать. Тоже дело. С которым дряхлый по причине возраста, многочисленных ранений, контузий и старческого склероза фронтовик, конечно, вряд ли справится. Обязательно что-нибудь перепутает или в президиуме не то ляпнет.

— …кроме того, имея льготное налогообложение, наш Совет пытается, силами привлеченных ветеранов, зарабатывать некоторые суммы, направляемые на улучшение их материального положения…

Вот это уже горячей. Насчет льготного налогообложения. Это уже понятней. На льготное налогообложение стариков ставить нельзя. Впрочем, молодых тоже нельзя. Которые со стороны. Только проверенных, своих в доску ребят. Тех, что смогут использовать предоставленные им льготы с максимальной пользой.

— То есть, если я вас правильно понял, вы способны, когда появится такая необходимость, выделить всякому проживающему в районе ветерану, из тех заработанных средств, единовременную материальную помощь?

— Безусловно В том числе персонально вам. Причем в любой момент. Хоть даже сейчас, — многозначительно улыбнулся председатель, и глазки его забегали, как цифры на дисплее кассового аппарата.

— И сколько? — спросил Сан Саныч.

— Сколько пожелаете.

— У вас что, коммунизм, что вы каждому даете по потребностям?

— Не каждому. Только вам.

— Мне?

— Вам!

— А если я пожелаю слишком много?

— Сколько?

— Ну, например, трехкомнатную квартиру. С видом на мэрию.

— Квартиру? Трехкомнатную? Тогда мне надо посоветоваться… с членами Совета.

Председатель вышел. Как ошпаренный.

И отчего это вдруг такое внимание к нуждам ветеранов? — задумался Сан Саныч. Вернее, только одного ветерана? И почему именно его? Чем этот ветеран лучше всех прочих, проживающих на территории района?

Чем?

Похоже, только одним — личным знакомством с Главой администрации! Очень давним и очень близким знакомством.

Получается, что они вычислили его. Узнали.

Когда? На торжественном собрании? Или совещании ткачих, где он торчал, как одетый в бане. Неужели Мокроусов вспомнил его? Неужели узнал через столько лет? Тогда у него очень хорошая память.

В кабинет вернулся Председатель.

— Мы согласны. — сказал он. — Но только на двухкомнатную.

— Что от меня требуется взамен?

— Ничего. Ну то есть почти ничего. То есть форменный пустяк.

— Какой?

— Прекратить копать дело, которое давным-давно закрыто. И забыто.

Неужели они знают о моем визите к полковнику? И о фотографиях. Но откуда?

— О каком деле вы толкуете? В моей биографии было много запутанных дел. Если Совету ветеранов интересны дела, которые я расследовал, то я готов…

— Я говорю об одном деле. О том, о котором вы знаете, — жестко сказал председатель.

— Ну тогда я не против, — еще немного потянув кота за хвост, сказал Сан Саныч.

Председатель облегченно вздохнул.

— …Если вы обеспечите двухкомнатными квартирами всех нуждающихся в улучшении жилищных условий ветеранов. Нашего района. А то неудобно как-то одному…

Председатель сцепил скулы.

— Послушайте, вы, наверное, не вполне осознаете, о чем идет речь…

— А о чем, действительно? Я так понял, о моих боевых воспоминаниях? На примере одного, отдельно взятого уголовного дела? Или о кампании по оказанию материальной помощи ветеранам района?

— Сука плешивая! — тихо пробормотал председатель.

— Что, что? — поинтересовался Сап Саныч. — Я не расслышал. Вы, кажется, хотели уточнить отдельные положения благотворительной акции вашего Совета?

— Сука старая! — повторил председатель, уже не шепотом, уже в полный голос. И посмотрел в глаза Сан Санычу.

Значит, так? Значит, игра пошла в открытую. Без реверансов! Значит, все можно называть своими именами? Тогда лучше на понятном им языке.

— Ты на меня, урка недозрелая, не зыркай, — спокойно сказал Сан Саныч. — И зубками от злости не скрипи. А то ненароком сотрешь клыки до самых десен и нечем станет тюремную пайку хавать. Придется на жидкий продукт переходить. Который для авторитетного вора не в масть.

— Ах ты гнида!

— А ты что думал, «шестерка», что я твоего пахана испугаюсь? Что затрясусь мелким бесом и из рук его поганых отступную приму? Пусть даже не деньгами, а квадратными метрами. Так не приму. Потому что не надо. Ни к чему мне лишние жилищные метры. Мне, в перспективе, двух аршин за глаза. Тех, которые всем совершенно бесплатно положены. Уяснил?

— Дурак ты, дед! Тебе эти аршины райскими кущами покажутся. Если мы за тебя всерьез возьмемся.

— Это я не спорю. В этом деле вы мастаки. Только едва ли у вас что получится. Человек я старый, болезненный, чуть что в обморок падаю. Или с сердечным приступом. Так что особо вам на мне не разыграться. Не по возрасту мне с вами задушевные беседы вести.

— А это мы посмотрим.

— Пугаете?

— Предупреждаем. Или через два дня ты, дед, примешь наши условия или…

— Что или?

— Увидишь. Если успеешь…

— Все?

— Все!

— Ну тогда большое спасибо вашему Совету от лица ветеранов МВД и меня лично, — душевно сказал Сан Саныч.

— Чего? — насторожился урка-председатель.

— Не чего, а за что. За заботу о нуждах и чаяниях бедствующих пенсионеров. За самоотверженную работу в сфере распределения и перераспределения принадлежащих им материальных благ. И еще за душевный разговор.

— Шут гороховый!

— А вы все-таки подумайте о моем встречном предложении, — напомнил Сан Саныч.

— О каком это?

— Об улучшении жилищных условий ветеранов нашего района…

Спустя два дня Сан Саныча вызвали в жэк. По поводу задолженности по внесению коммунальных платежей.

— Дронов? — строго спросила жэковская бухгалтерша.

— Дронов, — честно признался Сан Саныч.

— Что же вы, гражданин Дронов, вытворяете! А еще пожилой человек.

— Вообще-то я уже давно ничего не вытворяю. И именно по той самой причине, о которой вы сказали выше.

— А какая была выше? — не поняла бухгалтерша.

— Та, о которой вы упомянули ранее.

— Что вы такое говорите? Что вы меня путаете. Тут все! — психанула бухгалтерша. — И почему вы шесть месяцев не платите за квартиру? Вам что, закон не писан!

— Здесь какая-то ошибка. Я не имею привычки задерживать с оплатой, — попытался разъяснить истинное положение дел Сан Саныч.

— Все вы так говорите. И все равно не платите!

— То есть вы хотите сказать, что я вас обманываю?

— Я ничего не хочу сказать. Я вижу вас в списке должников. И все!

— Но я же не должник.

— А кто вас разберет!

— И что мне в данной ситуации делать?

— Ничего. Придите сегодня к концу рабочего дня, часов в шесть. Я попробую разобраться.

В шесть часов Сан Саныч стоял перед бухгалтершей. Как лист перед травой.

— Дронов?

— Дронов.

— У вас все в порядке.

— Что?

— То, зачем вы приходили. В общем, все в порядке.

— Откуда вы знаете, что в порядке?

— Потому что у меня здесь отмечено. Галочкой. Против вашей фамилии. У вас все в порядке.

— Но вы же говорили, что у меня шестимесячная задолженность.

— Ах, задолженность? Точно! Нет, нету задолженности. Это ошибка получилась. Вас не в тот список внесли.

— Но как же так?

— Все, Дронов. Идите. Не до вас мне, — замахала бухгалтерша руками и, когда посетитель вышел, пожаловалась соседке по столу: — Ходят тут по два раза на дню, работать мешают.

— Это точно. Вообще кабы не эти жильцы…

Сан Саныч шел домой тихо, про себя возмущаясь плохо организованной работой жэковских служб. То чуть не повесткой вызывают, то говорят, все в порядке.

Перед аркой, ведущей в его двор, он придержал шаг.

Что-то ему не понравилось в окружающем пейзаже, но, что конкретно, он не понял. Возможно густой, на всем обозримом пространстве, сор.

— Лучше бы за дворниками следили, чем жильцов туда-сюда без толку гонять, — проворчал под нос Сан Саныч, входя под свод арки. — Тоже мне работники. Скоро в дом, не имея болотных сапог, пройти будет невозможно. А квартплату им выдай. Дня не просрочь!

Сзади поперек входа в арку, чуть не вплотную к стенам домов, притерлась грузовая машина. И встала.

И эти туда же. Ездят, где захотят, встают, где придется, проходы перегораживают…

Ну вот зачем он тут остановился? Ведь поблизости нет ни одного магазина, куда можно было бы разгрузить товар. Он что, специально посреди дороги встал? Чтобы пешеходам жизнь усложнить? Чтобы досадить им лишний раз?

Навстречу Сан Санычу с другой стороны арки двинулись двое молодых парней.

«Вот как они теперь будут обходить этот грузовик? — пожалел незнакомых ему ребят Сан Саныч. — Он ладно, успел пройти, а вот как им из положения выходить? В обход идти? Или под днищем на брюхе проползать? В чистой одежде».

Парни приближались, оживленно и весело о чем-то переговариваясь.

Черт, может, я зря брюзжу? Может, это просто возраст сказывается? Эти вон, которые лет на сорок помоложе, идут и в ус не дуют. Плевать им на нерадивых водителей и поставленные поперек дороги машины. Не раздражают их такие пустяки.

Парни подошли вплотную.

— Папаша, у вас закурить не найдется? — спросил один из них. — Согласны даже на «Беломор».

— Нет, ребятки. Я с куревом завязал. Лет двадцать назад.

— Ну тогда извиняйте за беспокойство, — сказал парень и засунул правую руку в карман. И быстро оглянулся по сторонам.

«А зачем он оглянулся? И руку сунул? — вдруг подумал Сан Саныч. И посмотрел не вперед, туда куда собирался идти и где машина выход перекрыла, а назад. — И зачем машина встала там, где нет магазинов?..»

Со стороны входа в арку показалась еще одна фигура. И остановилась. И еле заметно кивнула головой.

Так: машина перекрывает вход, отсекая тем случайных прохожих. Другой вход блокирует «наблюдатель», двое — ладят дело — совсем в другом свете увидел Сан Саныч выстроенную грузовиком и тремя случайными фигурами мизансцену.

И что они хотят? Кошелька? Или жизни? Если кошелька, то это ни к нему. Чем можно разжиться у престарелого пенсионера, кроме пенсионной книжки? Значит, за жизнью. За его жизнью! Значит…

— Ну, прощевай, папашка, — сказал ближний к нему парень и быстро, без замаха, ударил кулаком в лицо. Кулаком левой руки.

Левой! Значит или левша, или…

Сан Саныч отшатнулся. Но не лицом, не так, как подвергшийся случайному нападению прохожий, а как бывший фронтовой разведчик — корпусом назад и вбок. Как разведчик, который участвовал не в одной рукопашной схватке на нейтральной полосе и имел возможность на практике усвоить простейшее правило, гласящее, что прямая угроза это не всегда основная угроза, а иногда только отвлекающий маневр. А кто того правила не понял, тот остался лежать на той нейтральной полосе с эсэсовским кинжалом в подреберье.

Сан Саныч правильно рассчитал прием противника, но не рассчитал своего возраста. У нападавших на него молодых ребят реакции были лучше.

Сверкнувший в полумраке арки нож достал его раньше, чем он успел уйти из-под его удара. Стальное лезвие пробило ткань плаща и ткань и подкладку пиджака и рубаху и вонзилось в тело. В тело Сан Саныча. Глубоко. Туда, где должно было располагаться сердце.

Где-то далеко закричала женщина. Но ее голоса Сан Саныч уже не слышал. Он почувствовал разрывающую грудь боль, увидел падающую навстречу его глазам мостовую и больше не видел и не чувствовал ничего.

Он стоял на лесной поляне, в армейском, второго срока ношения обмундировании пред строем своих, давно погибших товарищей. Стоял нынешний, семидесятилетний. Пред ними, навсегда молодыми. Стоял и чего-то ждал. Наверное, команды.

— Рядовой Дронов! — окликнул его подошедший сбоку старшина Дзюба, погибший в сорок третьем при переправе через безымянную белорусскую речку.

— Но я не рядовой. Я подполковник, — хотел поправить его Сан Саныч. Но не поправил. А ответил коротко и точно. Как предписывалось Уставом. — Я!

— Встать в строй!

— Есть!

И Сан Саныч шагнул. И встал в строй. В строй давно умерших и все еще молодых однополчан. И почувствовал там себя очень хорошо. Своим среди своих.

Сознание возвращалось долго. И с болью.

— Саныч, ты слышишь меня? Ты слышишь? — доставал, тревожил его чей-то далекий голос. — Ну скажи что-нибудь.

Его строй, его рота уходила куда-то вдаль. Он тянулся за ней, он пытался бежать, но не успевал, но пробуксовывал вдруг ставшими неподъемными ногами. Его рота уходила. Уходила без него.

— Ну Сан Саныч. Ну открой же глаза. Ну скажи хоть что-нибудь.

— Надоели вы мне все. Липучки!

— Ну вот видишь! Видишь, как славно! Видишь, как хорошо! — затараторил голос. Знакомый голос. Голос Бориса.

— Ну что? — спросил кто-то еще.

— Очнулся.

— Ну и слава богу.

Больничная палата. Белые стены. Белые халаты. Склоненные лица.

— Где я?

— На этом свете.

— Это я понял. Где конкретно?

— Вторая городская больница. Хирургическое отделение.

— Сколько я здесь?

— Трое суток.

— Выпить есть?

— Чего выпить? — не понял стоящий в изголовье доктор.

— Лучше бы спирта.

— Не обращайте внимания. Госпитальные рецидивы, — попытался замять возникшую неловкость Борис.

— Это когда это в госпиталях послеоперационным больным спирт давали?

— Давно. В сорок втором.

Сан Саныч попытался приподняться, но лишь застонал от боли и осел обратно на подушку.

— Эй, вы что это делаете, больной, — забегали, засуетились вокруг койки сестры.

— Доктор, когда я смогу выписаться?

— Экий вы быстрый. У нас более молодые пациенты неделями лежат.

— Я неделями не могу.

— Почему это?

— Доктор, можно вас на минутку, — тронул врача за локоть Борис.

— Зачем?

— Хочу попросить вас об одной услуге.

— Какой?

— Оставить нас с больным вдвоем. С глазу на глаз. Очень надо.

— Что вы здесь за комедию такую устраиваете, — возмутился доктор. — Зачем мне уходить? Зачем оставлять одних?

— Для конфиденциальной беседы. Понимаете, я его единственный наследник…

— Что?!

— И меня не вполне устраивает составленное им на мое имя завещание. Так вот, я хотел бы кое-что уточнить по данному вопросу. Пока еще есть возможность. Но так, чтобы посторонние уши ничего не слышали.

— Вы что, серьезно? — с недоумением, переходящим в раздражение, спросил доктор.

— Он серьезно, — ответил Сан Саныч. — Он самый серьезный человек, которого я когда-либо видел в жизни. Выйдите, доктор. Иначе он вытащит в коридор меня. Вместе с кроватью и этими вот трубочками. Очень вас прошу!

Врач только головой покачал. И вышел.

— Рассказывай, — первое, что сказал Борис, когда закрылась дверь.

— О чем?

— О том самом! О том, по какому такому поводу ты загремел на эту вот коечку.

— По самому рядовому. Типичному для современной действительности. Шел домой, напоролся на хулиганов-курильщиков, для которых у меня не нашлось лишней сигареты. Отчего они сильно осерчали. И выразили мне свое неудовольствие.

— Это ты санитаркам рассказывай, которым из-под тебя судно выносить. И пожалостней. Чтобы они не забывали облегчать участь жертвы случайного бандитизма. Хотя бы три раза в день. Что случилось?

— Я сказал все.

— Ты что меня за идиота держишь? По-твоему, я не умею отличить поножовщину распоясавшегося хулигана от хорошо поставленного удара профессионала?

— А отчего же я тогда жив, если это профессионал был?

— Оттого, что преподанные немцами уроки не забыл. Впрочем забыл, иначе бы и этой царапины избежал. Ладно, Саныч, хватит комедию ломать. У тебя нож в сантиметре от сердца прошел. А в следующий раз не пройдет. Кому ты на этот раз дорогу перебежал? Только не надо меня жалеть, отгораживая от своих темных дел. Я все равно от тебя не отстану. Все равно до истины докопаюсь. Только лишних дров наломаю. Кому понадобилось тебя ликвидировать? Ну! Колись, пока я из тебя все шланги не повыдергивал! Кто этот злодей, что хотел лишить нас твоей драгоценной жизни?

— Глава районной администрации, — честно признался Сан Саныч.

— А не президент? Не министр всей обороны? Может, у тебя на фоне общей анестезии разыгралась мания величия? Зачем тебя убивать районному Голове? Вы что-то с ним не поделили стоя в очереди за мясом? Или у вас оказалась одна любовница на двоих?

— А он не Глава администрации.

— А кто?

— Рецидивист и убийца. С двадцатилетним стажем.

— Нет, похоже я был не прав. Это не мания величия. Такого бреда сумасшедший придумать бы не смог. Это похоже на правду. Рассказывай…

Когда врач вернулся в палату, он увидел раскатывающего матрас на соседней с послеоперационным больным койке Бориса.

— Как это понимать? — удивился он.

— Что?

— Вот это. Это ваше здесь хозяйское расположение.

— Ах, это, — показал Борис на койку. — Согласитесь, не могу же я жить здесь стоя! Я же не лошадь. У меня ноги затекут.

— А почему вы должны здесь жить?

— Потому что я опасаюсь, что при моем отсутствии тут могут объявиться другие наследники.

— Немедленно выйдите отсюда!

— Но ведь родственникам разрешается находиться рядом с тяжелым больным?

— Но только близким родственникам. И в виде исключения!

— Значит, считайте меня его женой. Или мамой. Или сыном. Или чертом лысым, на которого распространяется это исключение. Короче, так, доктор, я за порог этой палаты не выйду. Ни добровольно, ни принудительно, ни даже под общим наркозом! Я останусь здесь. И буду находиться здесь, покуда этот больной не поднимется на ноги. Если вы не способны удовлетворить мою просьбу своими силами, если вам требуется на то согласие вашего начальства, то я до этого начальства доберусь. Хоть до самого министра здравоохранения. И это разрешение добуду. Но вместе с приказом об отстранении вас от занимаемой должности. Как должностного лица, не способного принимать самостоятельные решения…

— Зачем вам это надо? Если по-честному, — устало спросил доктор.

— Затем, чтобы этот пациент не попал на операционный стол вторично. С тем же самым диагнозом. Это если по-честному.

— Вы предполагаете находиться при нем постоянно?

— Нет. Только во время своей вахты.

— А после?

— А после с ним будут находиться другие медбратья. Примерно такие же, как я. И, кстати, доктор, в заключение еще одна маленькая просьба: пожалуйста, не назначайте для проведения инъекций данному пациенту вновь принятых на работу медсестер. И стучитесь в дверь, прежде чем надумаете ее открывать…

Борис собрал всю команду.

Анатолия.

Семена.

Федора…

— В общих чертах о том, что произошло, вы знаете, — сказал он. — О порядке дежурств — тоже. Я думаю, эти ребята на достигнутом не остановятся и попробуют довести свой план до конца. Но в больницу сунутся вряд ли. Скорее всего дождутся выписки больного.

— Зачем же тогда устанавливать дежурство?

— На всякий случай. Чтобы не вызывать у них соблазна легкой добычи.

— А если они все-таки придут?

— Занять круговую оборону и удерживать позиции до подхода основных сил.

— С помощью чего? Использованных одноразовых шприцов? Или банок из-под анализов?

— Штатного огнестрельного оружия. Газового. И еще того, которое случайно подобрали на улице и несли сдавать в милицию, но по дороге задержались, зайдя в больницу навестить своего старинного приятеля. Вот этого. Понятно?

— Понятно.

— Но это пока только тактика. Охрана объекта от проникновения внешнего противника. Соответственно стратегия — уничтожение данного противника с целью исключения возможности его проникновения на охраняемую территорию. Полное. Чтобы раз и навсегда.

— Площадная чистка?

— Нет, ликвидация штаба. И дезорганизация личного состава. В общем, войска сами разбегутся, когда мы голову снимем.

— Всё? Можно расходиться по домам?

— Нет. Теперь предлагаю разобрать диспозицию…

Все подозрительно переглянулись.

— Значит, так: противник известен. Местоположение командного состава определено. Ближайшие оперативные цели не вызывают сомнения. Не вполне ясен численный состав, вооружение, месторасположение отдельных подразделений и степень взаимодействия с соседями справа и слева. Как, впрочем, и наличие или отсутствие данных соседей. Считаю целесообразным, с целью уточнения отдельных моментов в диспозиции противостоящих сил, в свете ранее предложенного мною стратегического плана, провести глубинную разведку в тылу противника силами имеющегося в наличии личного состава.

— Ты бы не выдрючивался, а по делу говорил. Тоже мне, маршал Жуков нашелся, — остановил Бориса Семен.

— Хорошо, скажу по-простому. Как для не искушенных в военной науке. Так вот: имея в распоряжении таких старых маразматиков, как вы, я бы в разведку не пошел. Но других все равно нет. Поэтому, не снимая намеченных долгосрочных целей, я вынужденно отказываюсь от активных боевых действий, ограничиваясь сбором информации путем наблюдения, прослушивания и подслушивания. Чтобы потом, когда уточнится направление главного удара, найти кого помоложе, поумнее и половчее. С кем не стыдно будет в атаку пойти.

— А если не так глобально? В пределах задач роты? И по возможности без словесного недержания.

— Для неспособных мыслить стратегически?

— Для неспособных…

— Тогда совсем просто. Как лычка на мундире. Защита от вражьих посягательств на жизнь Сан Саныча — раз. Сбор дополнительной информации о противнике — два. И борьба с проявлениями позднего старения, чтобы не рассыпаться мелким песком до момента начала реальных боевых действий — три.

А там, глядишь, Саныч подоспеет. В конце концов, это его операция, ему и решать, что дальше делать. Карать или миловать…

— Могу взять на себя архивы. У меня остались неплохие связи в милицейских кругах, — предложил Семен. — Покопаюсь в делах, может, еще что-нибудь интересненькое всплывет.

— А я наведу справки по нынешнему состоянию дел интересующего нас объекта, — поднял руку Федор. — Финансы, люди, связи и все такое прочее.

— Ну а я, с вашего разрешения, потолкую с «авторитетами». Они много чего интересного могут знать. Что другим неизвестно, — вызвался Анатолий.

— Ты думаешь, они будут с тобой говорить? С оставшимся не у дел отставником?

— А это смотря как говорить. С кем говорить. И о чем говорить.

— А что тогда остается мне? — недоуменно спросил Борис.

— Тебе? Разрабатывать общую стратегию. И намечать направления главного удара. Кто-то же должен думать о самом главном.

Сан Саныча выписали через месяц. Вернее, он, как в давние фронтовые времена, сбежал из госпиталя под присмотр родного подразделения. Из ближних тылов — на передовую. К своим, с которыми сжился, боевым товарищам.

— Ну как? — интересовались окопные соратники здоровьем не безразличного им пациента.

— Как невеста после первой брачной ночи. То есть вроде еще больно, но уже и хорошо, — бодрился Сан Саныч.

Врал, конечно. Хорошо не было. Было только больно. Немолодой. Как на собаке уже не заживало. Да и инструмент, который применили против него, не вполне напоминал тот, которым действует жених против невесты.

На том вопросы о здоровье и исчерпались. Каждый сам волен решать, где ему лучше вылеживаться — в санбате или во взводном блиндаже. Это дело сугубо добровольное.

— Теперь, что касается нашей проблемы, — начал вводить в курс дела отсутствующего две недели на передовой бойца Борис.

— Моей проблемы… — поправил Сан Саныч.

— Нашей проблемы! — повторил, как отрезал, Борис. — И лучше к этому вопросу больше не возвращаться. Надеюсь, я выражаю общее мнение?

Все согласно кивнули. И Сан Саныч. Потому что против своего подразделения, в отличие от того, что по ту сторону линии фронта, не попрешь.

— На сегодняшний день наши диспозиции выглядят следующим образом: клиент твой действительно не Глава, а подарок. Причем тот еще подарок. С тройным дном.

— Я же говорил…

— О чем ты говорил — это титульный лист к большому уголовному тому. И даже то, что мы совместными усилиями накопали, тоже, похоже, не весь текст. Так — отдельные, наугад взятые страницы. Крут клиент оказался. Очень. Что твое страусиное яйцо среди сваренных всмятку воробьиных.

— А если подробней?

— Не одно только звенигородское дело за ним числится. Но и еще кое-что. И тоже не из самых сухих.

— Что?

— Висячка по вооруженному ограблению сберкассы. Происшествие по тем временам всесоюзного масштаба. Два смертельно и один тяжело раненный. Преступников тогда, несмотря на персональную ответственность начальника управления, не нашли. Деньги тоже.

— А почему же вы решили, что это он?

— Потому что несколько лет назад один раскаявшийся по идейным соображениям зек дал против него показания.

— И что?

— И ничего. Кого сейчас могут интересовать трупы двадцатилетней давности? Тем более в сравнении с нынешней криминальной пальбой та представляется игрой детсадовцев в казаки-разбойники с использованием пистонных пистолетов. Теперь даже разборки с применением гранатометов рядовое событие. Ну и, кроме того, главных героев тех дел давно нет в живых: двое расстреляны, один согласно официальной версии умер от тюремных болячек. К чему мертвяков ворошить?

— Это все?

— Нет, не все. Как минимум еще один труп, лежащий вместо него в могиле. Итого пять установленных убийств и три попытки.

— Почему три?

— По одному тяжело раненному в тех, давних ограблениях и еще твой эпизод. Или ты сам, на кухне, когда картошку чистил, споткнулся и на нож грудью упал?

— Теперь все?

— Из известного все. Хотя, уверен, реальный список не исчерпан. Плюс современный джентльменский набор: финансовые махинации, спекуляция в особо крупных, связь с криминальными структурами района и города…

— Не связь. Связь — мелко. По оценке моих «знакомых», этот Глава района — действительно Глава. Реальный.

— Есть доказательства? Какие-то факты?

— Какие факты? Кто мне даст факты? Так, общие соображения по поводу… Из уважения к старому знакомому. В виде частного, не под протокол, мнения.

— А может, твои приятели из желания услужить тебе чего лишнего наговорили?

— Может быть. Только отчего у него в районе самые низкие показатели по тяжелым преступлениям? Рядом, за чертой подведомственных ему кварталов, палят из всех стволов, что на твоей Курской дуге. А у него — как в женском монастыре. Тишь, гладь да божья благодать. Что же уголовники на его территории разборки не чинят? Или у них там интереса нет? Или их интерес на эту территорию не допускают?

— А может, у него милицейская служба так поставлена, что криминал шелохнуться боится? Может, у него заповедник честного предпринимательства и высококультурных, между проживающим населением и преступным элементом, отношений?

— Ну да, и ежедневные поборы с киосков, магазинов, гостиниц и даже бабушек, продающих в переходах семечки. И неопознанные трупы на окраинах соседних районов. Я, прежде чем говорить, извините, справки навел. Насчет той тишины. Очень она гробовая оказалась. Как на кладбище.

— Вот такого неоднозначного гражданина ты, Саныч, не подумав, задел. За живое.

— Ладно, в следующий раз буду думать. Выбирать. Биографией интересоваться.

— Уж сделай одолжение.

— Сделаю. А пока вы скажите, что дальше делать решили?

— А решать тебе. Ты этот хвост за собой притащил, тебе от него и избавляться.

— Сам он, я так понимаю, не отпадет?

— Сам — нет. Ты ему так поперек горла встал, что если не выплюнуть — то задохнуться. В двух качествах одновременно один только ты его и знаешь. Я думаю, что даже ближайшие сподвижники считают его талантливым выходцем из народных масс. Самоучкой. Хоть не из молодых — да ранних. А все прочие эпизоды его бурной биографии для них тайна, покрытая мраком. Поэтому отступать ему, кроме как обратно к стенке, некуда. И, значит, в покое он тебя не оставит, пока урну с твоим прахом в руках не подержит.

— Тогда, может, мне их условия принять? Пока моя голова в цене.

— Принять можно. Только они тебя все равно шлепнут. И именно из-за цены. Дороже ты стоишь, чем трехкомнатная квартира. Намного. Да и время торговли, сдается мне, уже вышло. Деньги из оборота изъяты, в ход пошли ножи.

— Грустно.

— Да уж чего веселого.

— Остается обращаться за помощью к коллегам В милицию, в прокуратуру, в суд…

— Обращаться можно. Только что ты скажешь? И что докажешь? Он, нынешний, вне подозрений. Своими руками никаких преступлений не совершает. Живет легально, всячески заботясь о благе проживающего в районе населения. В том числе тебя. Всегда на виду. С утра до вечера в президиумах сидит. С вечера до утра — в саунах. Где городским прокурорам, судьям и прочим небесполезным начальникам спинки трет. А прокуроры, судьи и начальники его района — ему трут… С мылом.

И по всему потому слушать тебя, рядового пенсионера, никто не станет. А если, вдруг, по недоразумению станет, то прежде, чем успеет дослушать, ты, как опасный свидетель, под шальной «КамАЗ» на светофоре угодишь. Или сорвавшийся с тормозов асфальтовый каток. Или того проще, подъедет к твоему подъезду белая машина с красным крестом, и белые братья доставят тебя в загородный пансионат для буйнопомешанных психов с диагнозом — мания преследования на почве многолетнего хронического алкоголизма. И пекущиеся о твоем здоровье врачи навтыкают тебе аминазина так, что ты точно сумасшедшим станешь и по той причине ни одного своего порочащего свидетельства повторить не сможешь.

— Так печально?

— Нет, еще печальней. Боюсь, если они заподозрят, что ты, по своей природной трепливости, что-нибудь лишнее сболтнул своим друзьям, то бишь нам, то аминазин в промышленных масштабах принимать придется уже нам всем. Хором. Причем одним одноразовым шприцом во все задницы.

А они это непременно заподозрят, если вдруг ты, по идейным соображениям, начнешь кропать налево и направо порочащие власть заявления. А мы их, по причине твоей ограниченной трудоспособности, по адресам разносить.

Так что лучше тебе в нынешние органы правобеспорядка не соваться. Чтобы лишнюю муть со дна не поднимать.

— А я в органы правопорядка соваться не стану, — сказал Сан Саныч. — И воду не замучу.

— Куда же ты тогда пойдешь?

— Очень недалеко. К вам. И к себе. К нам! Надо же выручать старых друзей, раз они через меня в такое грязное дело вляпались…

— А не рискованно? — спросил Семен, вникнув в план.

— Не рискованней, чем, не умея плавать, через Днестр в полной боевой выкладке переплывать, — напомнил эпизод из далекой боевой юности Анатолий.

— Так ведь чуть не утоп.

— Так ведь не утоп.

— Семен не тонет…

— А если клиент не испугается? Если раскроет подставу? И удила закусит?

— Не раскроет. И не закусит. Это он только снаружи такой смелый, такой непробиваемо начальственный. За счет уворованных кабинета и костюма. А внутри все тот же типичный, всего боящийся, от всего шарахающийся зек. Каким всю жизнь и был. Его только из кресла на нары пересадить, а дальше все само собой пойдет. Самокатом. Как по сливочному маслу… Можете поверить. Я их психологию изучил, как винтовку Мосина. Имел возможность за столько-то лет. Это они вначале выкореживаются, изображают из себя неприступных, что твоя гора Эверест, бугров. На упряжке кривых коз не подъедешь. А чуть только в привычную обстановку погрузятся, парашки понюхают, тюремной баланды похлебают — враз людьми становятся. Такими, что любо-дорого смотреть. И разговаривать. С глазу на глаз, а не по одному только мобильному телефону.

— Это он верно говорит. Кабы тому районному Голове в тюрьму сесть, хоть на дней несколько, он бы на порядок сговорчивее стал.

— Как же ему тюрьму обеспечить? Это же не кинотеатр. Кто его туда с улицы пустит? Без санкции Прокурора?

— А без Прокурора! В частном порядке. Как сейчас модно. Есть у меня одна такая на примете. Бесхозная. Которую за ненадобностью тюремное ведомство оставило до лучших времен. Которые так и не наступили. В общем все, как всегда, в нашем благословенном отечестве. Вначале ее вэвэшники с собаками охраняли, потом вольнонаемные сторожа, потом бабушки-старушки из близрасположенных местных деревень, а потом — никто.

Тюрьма, конечно, так себе. Развалюха. Без окон, без дверей, электро- и водоснабжения. Но нам ведь не техническое состояние ее входяще-выходящих коммуникаций важно, а оказываемый на подследственного морально-психологический эффект. А с этой стороны все в порядке. Заборы, двери, засовы, решетки, затхлый дух. Все как в лучших западных кинофильмах Аж мороз по коже дерет.

— Но это же только стены. А охрана? А соседи по камере?

— Какие соседи, когда дело идет об особо опасном беглом рецидивисте? Такого, и вдруг в общую камеру помещать? Чтобы он с подельниками через тюремный телеграф договорился? Или бунт поднял? Или заложников взял? Или еще чего дурного учудил? Нет, только в одиночку. На весь срок предварительного заключения. В качестве превентивной меры.

— Но охрана?!

— А что касается охраны, костюмов, бутафории, звука-света и прочих сценических эффектов, создающих иллюзию реальности, то это я могу взять на себя. У меня внук Сережка очень на такие дела способный. На трех киностудиях сразу работает. Клипы снимает. Ему это дело только в радость.

— А деньги?

— На что?

— На ремонт, охрану, бутафорию… Сложимся пенсиями и купим полторы банки краски?

— Зачем деньги? Деньги не нужны. Мне Сережка те руины сам в порядок приведет. И заборы, и ворота, и коридоры. И те, что нужно, камеры отреставрирует. И еще нам за все это приплатит. Как за поиск перспективной съемочной натуры. Это же для него не тюрьма брошенная — это же золотое дно! Клондайк! Он же туда всех наших «звезд» по одному перетаскает. Сотню клипов снимет на одном и том же пейзаже. Это же сейчас для нашей эстрады самый ходовой фон. Тюрьма-то! У них же все песни про это. Даже если про неразделенную любовь. Он же наших «звезд» из этих отреставрированных камер за уши не вытянет. Даже силами надзирателей-статистов. Они же там изнутри закрываться станут, чтобы их раньше времени на улицу не выгнали! А вы говорите деньги…

— Ты так все расписываешь, что эти тюремные руины нам впору самим в аренду брать. С целью обогащения.

— Нет, нам это дело не потянуть. У них там в шоу-бизнесе контингент тяжелый. И разговор такой, что непривычного человека с ног сшибает. Как при минометном взрыве. Я как-то раз на съемках присутствовал, послушал. Там надо психику дубовую иметь, чтобы умом в первые полчаса не тронуться. У нас такой нет. Мы общением с убийцами-рецидивистами изнежены…

— Ну хорошо, допустим, тюрьма у нас есть, и отдельная, со всеми удобствами и видом на внутренний двор камера, и даже охрана. Все есть! Кроме самого главного. Кроме сидящего в той тюрьме и в той камере зека!

— Да, с главным героем у нас напряженка. Добровольно он туда не пойдет. А дублером его не заменить.

— Может, мы его туда силком?

— Скажешь тоже, силком! Наших сил осталось — дай бог отсюда до туалета добрести. Если ветра не будет.

— Тогда хитростью.

— Какой?

— Какой-нибудь, в которую он, безусловно, поверит.

— Ну да, скажем, что его в той камере ждет полномочный посол Республики Бурунди. С верительными грамотами и подарками. Или пошедший по грибы и заблудившийся городской Голова.

Не заманить его туда, куда он сам не пожелает ехать. А туда, куда пожелает, он поедет в сопровождении своей камарильи. С которой нам не совладать.

Замкнутый круг!

Все безнадежно замолчали.

— А если не силой и не хитростью? — вдруг сказал Сан Саныч.

— А как же тогда?

— Обычно.

— Как так обычно?

— Так как положено в правовом государстве.

— ???

— С помощью закона! Против которого не пойдешь!

Все добытые документы разложили на столе. Веером.

— Это образцы удостоверений, это ордеров, это бланков протоколов…

— Красиво бумажки делать стали. Научились. Любо-дорого смотреть. Как на рекламу женских колготок. Или на сами колготки. Которые на ногах.

— Да, эффектно. Мы в свое время тетрадными листами со штампом обходились.

— Те времена кончились. Теперь всякая организация в первую очередь бланки заказывает. С золотым тиснением. А уж потом все прочее.

— Ладно, пустые документы мы добыли, а дальше-то что?

— Дальше впишем в них требуемые фамилии. И вклеим нужные фотографии.

— А печати?

— Перерисуем с помощью подручных средств. У меня в пятьдесят втором один подследственный по делу проходил — народный умелец, так вот он с помощью разрезанного надвое крутого яйца мог в полчаса газетную передовицу вместе с фотографиями перекопировать. От настоящей не отличишь. А уж печати отшлепывал — как печатный станок.

— А ты рецепт списал?

— Списать не списал, но технологию в общих чертах запомнил. Значит так: берется куриное яйцо среднего размера, варится четыре с половиной минуты в подсоленной воде…

— Бросьте заниматься самодеятельностью, — прервал треп Анатолий. — Тоже мне фальшивомонетчики нашлись. Вы на ваших крутых яйцах сгорите в первую минуту.

— Не на наших. На куриных яйцах, — поправил Семен.

— В общем, решим следующим образом: сейчас я заберу все эти ваши бланки, оттиски печатей и требуемые фамилии, а завтра принесу готовые ксивы.

— Сам, что ли, нарисуешь?

— Специалисту отдам. Высококвалифицированному. Который большой мой должник по одному десятилетней давности делу. Раньше, пока я на службе состоял, обращаться к нему было как-то не с руки. А теперь — почему бы и нет. Так сказать, в частном порядке. По-приятельски.

— А он не капнет? Должник тот?

— Ему на нас капать — себе вредить.

— А согласится?

Анатолий только недоуменно плечами пожал. Как, мол, может не согласиться — когда приятель.

— Ой, мужики, сгорим мы на этих фальшивках. Синим пламенем! — вздохнул Федор.

— Не каркай!

— Да пусть хоть закаркается. Кто нам что сделает, даже если за руку поймает? Реального состава преступления здесь — дохлый кот наплакал. От силы — мелкое хулиганство, которое при нашем-то возрасте ненаказуемо. Даже пятнадцатью сутками. Вы что думаете, что найдется дурак-следователь, способный наше дело к производству принять? Чтобы с полоумными стариками общаться? Которых допрашивать надо не иначе как с бригадой приданных медицинских работников. Чтобы они в ходе беседы от волнения концы не отдали. Да он лучше десять «висяков» возьмет.

— А если вдруг?..

— А «если вдруг» — закосим под коллективное помешательство на фоне прогрессирующего старческого маразма. Мол, впали в детство и вообразили себя действующими Пинкертонами. Робин Гудами, борющимися за светлые идеалы социализма.

— А документы?

— А документы купили на Птичьем рынке. У одного дядечки, которого по причине склероза в упор не помним. Но можем попытаться опознать, если они сделают облаву…

— Это верно. С точки зрения отправления правосудия мы бесперспективны, как новорожденные младенцы. Навару никакого — а хлопот полон рот. Любое следствие в самом начале рассыплется. А если не рассыплется — то все равно закончится стопроцентной амнистией и освобождением из-под стражи в зале суда.

— Вы что, мужики, с ума посходили? О чем таком вы здесь битый час толкуете? О какой амнистии? О каком следствии? Не будет никакого следствия, потому что не будет искового заявления. Кто его в органы принесет? Кто сообщит о наших проделках и подделках? Подследственный? Так за ним грешков, о которых мы знаем, поболе будет. Да он первый нас из милиции вызволит, если мы вдруг туда, по собственной глупости, попадем. Всё и вся на уши поставит — а вытащит. Мы ему перед глазами сто крат безопасней, чем в камерах.

— А статисты, которых мы на вторые роли привлечем? Они для следствия полакомей будут. Потому что помоложе.

— А статисты ничего не видели, ничего не слышали, ничего не знают. Их попросили в розыгрыше поучаствовать — они по глупости согласились. В виде бескорыстного одолжения. Как тимуровцы. А о чем тот розыгрыш — ведать не ведают. Нет, мужики. Это дело чистое по всем статьям. Не подкопаться. Можете мне, как следователю с сорокалетним стажем, поверить. Не уцепить нас, как мокрый обмылок мокрыми руками. Если только кто-нибудь из нас вдруг не скурвится и заяву в прокуратуру на остальных не снесет. В себе-то мы уверены?

— В себе уверены.

— Ну и значит все! И не о чем больше говорить. Подразделения выдвигаются на исходные позиции. Начало операции по сигналу красной ракеты. В общем — наше дело правое, враг будет разбит, победа будет за нами! Другие мнения есть?

Других мнений быть не может!

В приемную Главы администрации вошел человек. Пожилой. Но самый молодой из всех прочих задействованных в операции. Тот, который мог еще сойти за действующего следователя.

В приемную Главы администрации зашел Федор Михайлович. Федор.

— Куда вы? — встрепенулась прикрывающая танкоопасное направление секретарша.

— Туда, — кивнул на дверь Федор Михайлович.

— Туда нельзя. Там совещание! — зашипела секретарша, и из амбразур ее подведенных глаз глянули стволы выдвинутых на прямую наводку зрачков.

— Но мне надо!

— Я же сказала — НЕЛЬЗЯ! — словно загнала снаряд в казенник орудия.

— А записку передать можно? — спросил Федор Михайлович.

— Записку можно.

Федор чиркнул короткую записку и вручил ее секретарше.

— Сейчас?!

— Сейчас. Он очень рассердится, если вы передадите ее после.

Секретарша позвонила по телефону, встала и втекла в щель практически неоткрытой двери. И вытекла обратно. Через несколько секунд.

— Ждите, — сказала она.

Через час совещание закончилось. Федора Михайловича запустили внутрь.

— Только вы недолго, — предупредила секретарша. — Ему скоро обедать.

— Я очень быстро.

Кабинет был точно таким же, как его обитатель. Роскошным по всем статьям. Но посетитель не испугался давящей на глаза и психику показной роскоши. Видно, он знал, что ему надо.

Посетитель прошел через весь кабинет к столу, не задержавшись у двери, как это сделал бы любой другой визитер. Подошел и встал.

Хозяин кабинета удивленно приподнял глаза от разложенных на столе бумаг. Так в его кабинете в его присутствии позволить себя мог вести только мэр города.

— Гражданин Петров Владимир Анатольевич? — спросил Федор Михайлович самым казенным, на какой был способен, тоном.

— Петров Влади… а вы кто собственно такой?

— Следователь по особо важным делам Федор Михайлович Артюхов. Вот мои документы.

— Следователь? По особо… По какому вы вопросу?

— По личному. Вашему. Вот ордер на ваш арест. И обыск.

— Да вы что?! Что вы такое говорите?

Федор Михайлович молчал. Не отрывая глаз от человека, за которым пришел.

— Кто вас направил? Кто позволил…

Федор Михайлович молчал.

Глава администрации потянулся к телефону.

— Вот сейчас мы узнаем, кто вы такой и кто вас уполномочивал…

— Гражданин Мокроусов, вам лучше положить трубку и пройти со мной, — сказал Федор Михайлович. — Для вас же лучше!

Петров-Мокроусов, впервые за много лет услышавший свою настоящую фамилию, вздрогнул и опустил трубку обратно на рычаг.

Лихорадочно перебегая глазами и руками с бумажки на бумажку, он пытался разом ответить на сотню одновременно возникших в его голове вопросов.

Где он прокололся? Где дал промашку? Когда? И почему друзья из верхов заранее не предупредили его о надвигающейся угрозе? Или они списали его, как только узнали о фактах реальной биографии? Или, того хуже, это их заговор, с целью освободить его кресло для другой, более подходящей для них, задницы? Но тогда чьей конкретно? Кто под него копает? И что лучше всего предпринять в эти минуты? Чтобы не промахнуться? Что делать?..

— У нас есть два варианта действий, — попытался облегчить трудный выбор арестанту Федор Михайлович. — Первый: шумный, с элементами кинематографического детектива, арест. С заламыванием рук, надеванием наручников, обыском, привлечением понятых, опечатыванием кабинета, возможно, стрельбой из табельного оружия в потолок и на поражение. В общем, со всем тем, с чем сопряжен захват оказывающего сопротивление органам правопорядка преступника.

Второй — добровольная сдача. Где мы интеллигентно выйдем из кабинета, сообщим секретарше, что уезжаем часа на два на объект, и своими ножками пройдем к машине. Без оказания сопротивления. Выбирать вам. Но не более чем минуту.

И Федор Михайлович вытащил из кармана портативную рацию.

— Всем группам готовность номер один. Начало операции по моей команде. Или по истечении минутного отсчета, без дополнительного распоряжения.

И, повернувшись к арестанту, пояснил:

— Это на случай, если вы надумаете шарахнуть меня подарочным чугунным литьем по затылку и затолкать мой труп в личный сейф. Думайте. Осталось пятьдесят семь секунд.

Глава администрации быстро проиграл в голове все возможности, в том числе и те, которые предложены не были. Второй вариант ареста был по всем параметрам предпочтительней. Когда тебя не кладут мордой вниз на ковер, не палят из всех стволов в божий свет как в копеечку и не привлекают к делу понятых, через которых в полдня о подробностях ареста узнает весь город, есть возможность замять происшествие по-тихому. Главное, чтобы не поднять волну. Остальное можно худо-бедно утрясти.

— Ну? — спросил Федор Михайлович.

— Это какое-то недоразумение…

Федор Михайлович с отсутствующим видом включил радиостанцию.

— Но если уж такое недоразумение случилось — лучше все сделать полюбовно. Чтобы работников администрации не беспокоить…

— Отбой, — сказал Федор Михайлович. — Ждите нас возле машины.

— Вот и хорошо. Через пять минут я весь в вашем распоряжении, — покорно сказал Глава администрации. — Мне тут надо кое-какие распоряжения дать, бумаги подписать. На время моего отсутствия…

— Гражданин Петров, — укоризненно покачал головой Федор Михайлович. — Это же арест, а не частный визит случайного посетителя. Или вы идете немедленно или… — и он снова потащил из кармана радиостанцию, заодно ненароком показав рукоять болтающегося в заплечной кобуре пистолета.

— Ладно, спорить не стану, — сказал Глава администрации. — Подчинюсь силе. Пока. Но потом… Когда все выяснится… Неприятности вам обещаю. В полном объеме. Так, что мало не покажется.

— А неприятности нас не пугают. У нас вся жизнь одна сплошная неприятность. Ну что, пошли?

Глава и следователь разом вышли из кабинета и так же по-дружески, плечо к плечу двинулись по коридору.

— Когда вы вернетесь? — крикнула вдогонку встревоженная секретарша.

— К вечеру.

— А ваша машина?

— Не надо. Не беспокойтесь. У нас своя. Министерская, — обаятельно улыбнувшись, ответил Федор Михайлович.

— Мент поганый! — еле слышно сказал Глава администрации.

— Что?!

— Я говорю, куда идти? Где машина?

— Тут, недалеко. У главного входа…

За городом Главу администрации пересадили во взятый на несколько часов для перевозки вещей на дачу «черный воронок». Острастки ради. И чтобы привыкал к тюремному быту.

— А в нормальном транспорте нельзя? — запротестовал было высокопоставленный арестант. — Я, кажется, доказал свою лояльность.

— О чем вы таком говорите, гражданин Петров? — вздохнул следователь. — Вы же опытный зек. Вы же знаете, что особо опасных рецидивистов, коим вы являетесь, перевозят под усиленной охраной и непременно в машинах, исключающих возможность побега. Так что садитесь, пожалуйста. Не задерживайте конвой.

И подтолкнул замешкавшегося зека несильным ударом коленки чуть ниже поясницы. Отчего тот даже забыл изображать Главу администрации.

— А с тобой мы, сука в погонах, еще потолкуем. С глазу на глаз, — злобно прошипел он.

— Это, конечно. Это непременно. И очень скоро. И не час и не два. Нам с вас, гражданин Петров, еще показания снимать.

Потом «воронок» пару часов катали по проселочным дорогам. Потом остановили перед известными воротами.

— Машина, — сказал наблюдатель с вышки.

— Наша?

— Вроде наша.

— Тогда я врубаю фонограмму.

Звукооператор включил магнитофон и усилитель. И смикшировал звук до не вызывающей сомнения тональности.

Запертый в «воронке» зек услышал приглушенный лай конвойных собак, невнятные голоса, надоедливый голос громкоговорителей местного радиоузла. То есть мешанину всех тех шумов, которые составляют звуковой фон любого места заключения. И на который любой заключенный вострит уши, как кавалерийская кобыла на звук полкового горна.

— Как запись?

— Низкие подбери.

— Подобрал. Как сейчас?

— Сейчас нормально Как вживую.

Въездные ворота с грохотом отворились, и «воронок» въехал в периметр зоны.

— Громкость прибавь.

— Прибавил.

Помощник режиссера поднес к губам микрофон.

— Конвойной массовке внимание. До начала спектакля… тьфу, ну не важно, в общем до начала две минуты. Ваш выход первый. Приготовьтесь.

Конвойная массовка, обряженная в военные гимнастерки, торопливо докурила сигареты в подсобке и выбежала во внутренний двор.

— Ну куда ты встал! — постучал себя по лбу высунувшийся из окна второго этажа помреж. — Сколько раз говорили, сколько раз репетировали! Ты что, не можешь запомнить элементарного? Не можешь запомнить, где стоять? Балбес!

Проштрафившийся конвоир быстро переместился на отведенное ему в мизансцене место.

— Здесь, что ли?

— Левее.

— Так?

— Так.

Машина въехала во двор.

— Третий звонок, — сам себе скомандовал помреж. — Первая реплика — «Иванов! Ты куда запропастился?..» И дал отмашку.

— Иванов! Ты куда запропастился, — громко сказал один из конвоиров. — Иванов! Мать твою… Машина пришла. Дверь «воронка» распахнули.

— Упарился, мужики, — пожаловался сопровождавший заключенного в машине конвойный, утирая пот.

Зека вывели из машины во двор, который он, зажмурившись от яркого света, разглядеть не успел.

— Шагай! — крикнул конвойный. Затем зека раздели, вымыли, обрили. И выдали серую робу. Взамен инвалютного костюма.

— Вы что такое творите? — возмущался отвыкший от грубого обращения заключенный. — Откуда вдруг такие порядки? Раньше такого, чтобы до суда обривать и переодевать, не было.

— Раньше много чего не было. А теперь есть. Для самых отъявленных, вроде тебя. Жалобы есть?

— Есть!

— Тогда пишите прокурору.

— Дайте бумагу!

— Бумаги нет. Не положена! Другие просьбы, пожелания есть?

— Есть! Идите вы…

— Тогда до встречи.

И далее, с руками за спину, по коридорам, с этажа на этаж, через заградительные решетки — в камеру. Персональную. И единственную во всей тюрьме.

— Стоять! Идите!

Дверь с грохотом захлопнулась, и зек остался один. Один, на один с нарами, парашей и тревожащими душу воспоминаниями.

Чтобы поразмышлял на досуге о своей неправедной жизни. И сделал соответствующие выводы.

— Только все должно быть как по-настоящему. Один в один. И даже лучше, — сказал Сан Саныч. — И допросы, и протоколы, и экспертизы, и очные ставки. Всё. Чтобы комар носу не подточил!

— Не подточит.

— Ну тогда — ни пуха ни пера!

— К черту!

— Ну что, будем говорить? Или упорствовать? — спросил следователь, развернув лампу от себя.

Заключенный, сидящий на привинченном к полу табурете, демонстративно отвернулся.

— Спрашиваю еще раз — вы отказываетесь от добровольной дачи показаний? Или одумались?

Зек криво ухмыльнулся.

— Распишитесь здесь о том, что вы отказываетесь давать показания.

— Не буду!

— Включайте видеокамеру.

— Видеокамера зачем? — хмуро спросил зек.

— Вместо протокола. В настоящее время аудио- и видеоматериалы считаются полноценными документами и принимаются к судопроизводству наравне с прочими вещдоками. Вы готовы отвечать на мои вопросы?

— Падлы!

— Ваша фамилия, имя, отчество? Ну, не тяните время.

— У вас есть мои документы.

— Я прошу вас назвать свою фамилию, имя и отчество.

— Черт с вами — Петров…

— Тогда прошу посмотреть сюда. Вот эти пальчики были сняты с соблюдением всех процессуальных норм с гражданина Петрова Владимира Анатольевича, то есть вас, не далее чем вечером третьего дня.

Заключенный посмотрел на увеличенные фотокопии отпечатков.

— А вот эти пальчики взяты из дела об ограблении Звенигородского филиала банка, повлекшем за собой гибель двух потерпевших, и принадлежат они гражданину Мокроусову С.Т. Впоследствии приговоренному к двенадцати годам строгого режима, заключенному под стражу, комиссованному по состоянию здоровья, умершему и захороненному на Новоникитском кладбище города Старониколаевска. Согласно заключению экспертизы и те и другие отпечатки пальцев принадлежат одному и тому же лицу. И вот это совпадение вам будет объяснить очень трудно…

— Слушай, у Федора какой любимый фильм? — спросил Сан Саныч, просматривая спустя несколько часов видеозапись допроса.

— Не помню. Кажется, «Семнадцать мгновений весны». Ну тот, который со Штирлицем и Мюллером.

— Чувствуется…

— Это какая-то ошибка, — забеспокоился на экране телевизора допрашиваемый зек. — Совпадение отпечатков.

— Отпечатки индивидуальны и не совпадают. Никогда, — напомнил элементарный биологический закон следователь.

— И тем не менее.

— В таком случае, я предлагаю вам пройти в соседнюю комнату.

— Зачем это?

— Для проведения опознания.

— Какого опознания?

— Там увидите.

В соседней комнате на длинной скамейке восседали три человека, между которыми оставалось место еще для одного.

— Присаживайтесь, — предложил следователь.

— Я не сяду!

— Садитесь! Вам же хуже. Будете торчать как каланча, привлекать к себе внимание. Тогда вас точно опознают…

Зек сел.

— Введите.

В помещение вошел тщедушный мужчина с бегающими во все стороны глазками.

— Вы знаете кого-нибудь из этих людей?

— Я?

— Вы!

— Нет.

— Посмотрите повнимательней.

Мужчина посмотрел повнимательней. И вдруг вздрогнул. И поднял палец.

— Знаю! Этого!

— Кто он?

— Мокроусов. Сашка. Только как же так? Он же умер. Много лет назад!

— Вы уверены, что это именно он?

— Был бы уверен, если бы не знал, что он покойник. А он не может встать?

— Гражданин, встаньте, пройдитесь. И скажите несколько слов.

— Да шли бы вы все со своими опознаниями…

— Он! Точно он! Он!! Я узнал его!

— Спасибо. Распишитесь здесь и здесь.

— А меня не посадят?

— За что?

— За то, что я его тут…

— Нет. Не посадят.

— А его не выпустят? А то он меня найдет и…

— Не выпустят. Будьте спокойны. Гражданин Петров, вы признаете себя гражданином Мокроусовым?

— Нет!

— В таком случае прошу пройти вас в соседнее помещение…

— Зачем?

— Там узнаете…

— Надо дожимать, — сказал Борис. — Сколько можно волынку тянуть? Тут материала на десять приговоров хватит.

— Но он ни один факт не признает.

— Это его проблемы. Суду важны факты, а не признания. А фактов — выше крыши. По этому делу самый пугливый судья меньше вышки не даст. А больше нам не надо.

— И все-таки я думаю, признание не помешало бы.

— Черт с вами, давайте дожимать, раз вы такие перестраховщики.

— Вы признаете себя виновным? — в который раз спрашивал Федор Михайлович.

— Нет!

— Но факты…

— На…ть мне на ваши факты. И на вас вместе с ними…

— Ну он же на грубость нарывается. Ну явно нарывается, — возмутился в соседнем помещении, куда был проведен динамик, Анатолий. — Ну просто изгаляется как может! Ну просто в хвост собачий следствие не ставит!

— Его бы по законам военного времени. Как пленных «языков». Враз бы все признал, — с сожалением вздохнул Семен. — А потом к стенке!

— Но до того по морде! — вставил Анатолий. — Которую он на дармовых административных харчах отъел…

— Почему вы упорствуете? Почему не хотите признать очевидного? — продолжал нудить за стенкой Федор.

— Потому что видел всех вас… — и подследственный очень подробно рассказывал кого, где и при каких обстоятельствах он видел…

— Нет, ну сколько можно терпеть эти оскорбления? — стучал кулаком по столу Борис. — Ладно мы, но он же честь мундира оскорбляет! Причем в таких выражениях… Вы как хотите, но я себя перестану уважать, если не отвечу ему…

— Не кипятись, Толя, — успокаивал его Борис. — Это он так защищается. Как умеет. Ты на его месте действовал бы точно так же.

— Я бы на его месте не оказался!..

— Вы хотя бы понимаете, что для суда вашего признания не требуется? Что фактического материала хватит для вынесения приговора? — продолжал давить следователь. — Что ваше признание это только формальность…

— Какого суда? — вдруг переспросил арестант.

— Как какого? — даже растерялся на мгновение Федор. — Нашего. Российского…

— Что вы парашу гоните. Слушать противно. Ведь никакого суда не будет.

— Как так не будет?

— А так и не будет! Потому что следствия не было.

— Как не было? А это все что такое, по-вашему?

— Мистификация. Подстава.

Ветераны за стеной перестали препираться и замерли.

— Ладно, хватит играть втемную. Надоело, — сказал подследственный. — Вы что думаете, что я в эту дурно разыгрываемую комедию поверил? Вернее, конечно, поверил, но только в первые три дня. А потом дошло. Да если бы меня вдруг прокуратура, о последствиях не подумав, замела, там бы, — кивнул зек в потолок, — такая суета началась, такая беготня по кабинетам… Что не позднее, чем через полчаса, меня бы освободили. С глубочайшими извинениями. И заодно прокурора. От занимаемой должности. Я же в этом деле не один завязан. Там такой клубок, что, если за одну ниточку зацепятся… И если та ниточка вдруг рот раскроет… Не будет суда. И даже следствия не будет.

— Но у нас неопровержимые доказательства…

— Засуньте их себе в… Кому сейчас в судах доказательства нужны?

— А что же тогда нужно?

— Наличные «зеленые». Или замолвленное нужным человеком словцо. Вы что думаете, нынешние судьи — борцы за правопорядок и идею? Да они, прежде чем на свое кресло сесть, через мой кабинет проходят. На цыпочках. Все. И не только через него. И если они не хотят свое сытное место потерять, им против этих кабинетов идти нельзя. А наоборот, надо всячески улавливать настроение их хозяев. И реагировать соответствующим образом. Так что если даже ваши папочки по недоразумению до суда дойдут, их бесконечное число раз на доследование возвращать будут. К следователям, которые из той же самой кормушки кормятся… Но только они не дойдут. Можете мне на слово поверить… Так-то. Робин Гуды хреновы.

Ветераны за стенкой переглянулись.

— Короче, чтобы не рассусоливать дольше, предлагаю вам мировую. Точнее сказать, амнистию,

— Как так нам?

— Да так — вам. Не мне же. Я своей должностью навек амнистирован. Вам предлагаю. Вам всем. Вместе с тем старым придурком, что на каждое торжественное собрание приходил. Чтобы на меня в президиуме полюбоваться. И который всю эту кашу заварил. О последствиях не думая.

— Вот гад! — ахнул Анатолий, косясь на враз покрасневшего Сан Саныча.

— Вы, порядочная сволочь, подследственный, — повторил, как эхо, Федор. — Вернее, наоборот, непорядочная.

— Хоть даже груздь. А только в лукошко вам меня не посадить. Силенок не хватит. Разрешаю думать до вечера. Вечером передумаю. И тогда не взыщите. Тогда по всей строгости закона. Нашего закона. Только вы, размышляя, не кипятитесь. И не о себе только думайте. Вам что — вы люди пожилые, которым терять нечего. Кроме пенсии. А вот всем прочим, что помоложе…

— Каким прочим?

— Которых вы в гимнастерки вырядили и заставили всю эту дурь ломать. Вы что думаете, с них не спросится за этот маскарад? Еще как спросится. Как за соучастие в похищении и задержании в качестве заложника должностного лица с целью получения выкупа и дестабилизации существующего политического положения. А это, извините, не мелкое хулиганство. Это — большая политика. За которую иногда и к стене подводят. Вне зависимости от возраста и степени участия.

— Все, деды, доигрались, — выдохнул кто-то из ветеранов. — Я предупреждал — это плохо кончится.

— Не наводи панику. Это еще бабушка надвое сказала, что все. Мы располагаем очень серьезным фактическим материалом…

— Он тебе сказал, куда этот материал сунуть. Нет, не свалить нам его. У него такие связи, до каких нам с нашим росточком не дотянуться. Спеклись мы.

— Да, не повезло. Крепче он оказался, чем мы предполагали…

— И что теперь?

— По домам теперь. И ему, и нам. И сидеть тихо, как мышки, чтобы кошку не раздразнить.

— Он не кошка. Он, похоже, волкодав.

Все замолчали, уставившись печальными глазами в пол. И разом повернулись, когда в дверь вошел Федор.

— Слышали?

— Слышали.

— И что делать думаете?

— Сухари сушить. Мешками. Или на поклон идти.

— На какой поклон?

— На самый низкий. Подобострастный. Авось смилостивится. Авось простит неразумных. Хотя бы тех, кого мы в это дело не спросясь втравили.

— Да. За других попросить не грех…

— Нет, бойцы, я так не согласен. Чтобы челом бить, — вдруг встрепенулся Сан Саныч. — Может, он, конечно, и сильней, но только и мы не из слабаков. Немец покруче был, а и тому хребет сломали. Не согласен я на мировую идти. Хоть убейте.

— Он и убьет.

— Пусть убивает. Лучше так, чем сапоги лизать.

— Сапоги, конечно, неприятно…

— В общем так, я сейчас ухожу. И вы уходите, — сказал Сан Саныч. — А этого, — кивнул он на дверь, — закройте на засов. Так чтобы он вырваться не мог.

— Ты что, Саныч, удумал? Что ты с ним сотворить хочешь? — насторожились все.

— То же, что и раньше. Только теперь уже обязательно!

— Что?

— Судить!

— Он же тебе объяснил, что он неподсуден. Что в судах у него все схвачено.

— А вдруг не всё?

— На вдруг мы уже надеялись.

— Ладно, бойцы. Я всю эту кашу заварил, мне и расхлебывать. Персонально. На меня в случае чего и валите.

— А ты себя коллективу не противопоставляй. И от коллектива не отрывайся, — резко сказал Борис. — Нечего общую пайку хавать в одиночку. Она — одна на всех. Хоть и пересоленная. Говори, что надумал. Пока по шее не получил.

Сан Саныч оглядел своих товарищей и понял, что был не прав. Очень вовремя понял. Для целостности шеи.

— Судить я его надумал! Чтобы по всей строгости. И без телефонного права.

— Это мы уже слышали. Ты скажи, где судить?

— Здесь.

— Выездным судом, что ли?

— Выездным.

— Да кто сюда поедет?

— Те, кого я найду, поедут.

— То есть ты хочешь сказать…

— Я ничего не хочу сказать. Я хочу только одного, чтобы справедливость восторжествовала. И чтобы все было по закону.

— Тогда запиши адресок.

— Чей?

— Прокурора одного. Военного трибунала. Третьего Белорусского фронта. Мировой мужик. Меня в свое время в штрафбат приговорил. Откуда я к вам попал. Этот меньше вышки не запросит.

— И еще один телефончик.

— Чей?

— Секретаря суда. Ты же говоришь, все должно быть по закону.

— И заседателей…

— И судьи… Судьи не надо. И заседателей тоже.

— Почему это?

— Потому что они уже есть.

— Как так есть?

— Так и есть. Старые.

— Какие старые?

— Те, что его уже знают. Те, что ему первый срок давали…

— Подсудимый, встаньте.

— Зачем это мне вставать?

— Затем, что суд идет!

— Какой суд? Вы что, окончательно рехнулись? На старости лет.

— Встаньте, подсудимый. Или вам нужна помощь конвоя?

Конвой придвинулся.

— Встань, гад! Прояви уважение к суду, — шепотом сказал Борис. — А то я за себя не ручаюсь.

Подсудимый, пожав плечами, встал. И повернулся на звук шагов. И открыл рот. Когда увидел состав суда.

Суд был тот же самый. Что двадцать лет назад.

— Прошу садиться. Подсудимый сел.

— Слушается дело подсудимого Мокроусова…

Он что, с ума сошел? Те же лица. Тот же судья. Те же заседатели. Все как два десятка лет назад. И даже тот же адвокат. И даже в тех же самых очках и с теми же самыми нарукавниками на локтях!

— Я вас буду защищать, — сообщил занявший место адвокат. — Постараюсь сделать все, что в моих силах.

Подсудимый замотал головой, словно увидел кошмарный сон. Словно после того, как он проснулся, сон не исчез.

— Откуда они? — спросил он конвоира.

— Из прошлого, — ответил Борис. — Из твоего прошлого.

— А зачем?

— Возвращать долги.

— Мм-м-м.

— Подсудимый, вам плохо? Требуется помощь врача? — спросил судья.

Подсудимый лихорадочно замотал головой. Словно отбиваясь от назойливой, в собственных мозгах, мухи.

— Тогда продолжим слушанье дела. Вызывается свидетель…

— Ну что там? — спросил Семен Сан Саныча, прижавшегося ухом к двери в зал суда.

— Заседают.

— А как подсудимый?

— По-моему, в ступоре. Все никак не может понять, где он и что с ним происходит. Только просит в Верховный Суд позвонить. Какому-то Иванову. И плачет.

— А выступает кто?

— Прокурор.

— Что требует?

— Смертную казнь.

— Этот добьется…

…На основании статей… УК РСФСР… и по совокупности статей… подсудимого… к высшей мере наказания… Что и заслужил…

Ветераны сворачивали манатки. Вчетвером за два конца столешни поднимали, грузили в машину столы заседаний. Таскали стулья и скамейки.

Подсудимый сидел рядом, возле стенки, под присмотром Сан Саныча и Анатолия. Казалось, он все еще не мог прийти в себя. После суда. И вынесенного приговора.

— Убери ноги! — говорили ему, проходя мимо. И он механически поджимал ноги.

— Подвинься. Мешаешь.

И он пододвигался.

Слаб в коленках оказался Глава администрации. Не то что бывший беглый рецидивист Мокроусов. Который, на том двадцатилетней давности суде, несмотря на перспективу смертного приговора, ухмылялся, угрожал суду и вообще вел себя самым вызывающим образом. Размякают бывшие рецидивисты в высоких начальственных кабинетах. Мхом берутся. Или это просто возраст сказывается? И нервное перенапряжение?..

— И что теперь будет? — периодически спрашивал приговоренный к высшей мере Глава администрации.

— Прошение о помиловании. Если вы надумаете его подавать, — отвечал стоящий рядом в ожидании машины адвокат.

— А помилуют?

— Вряд ли. Но хотя бы время потянется.

— До чего?.. Потянется?

— До приведения приговора в исполнение.

Приговоренный преступник гулко сглатывал слюну.

— Подбери ноги! — кричали проходящие мимо ветераны.

Подсудимый автоматически подбирал ноги…

— Всё! Шабаш. Осталось только этого увести, — кивнул Борис.

Приговоренный встрепенулся.

— Куда увести?

— Туда, откуда ты десять лет назад сбежал.

— Зачем?

— Затем. Сам знаешь, зачем!

Приговоренный знал. Теперь точно знал! Он закрутил во все стороны глазами и вдруг, сильно дернувшись, вскочил на ноги. И побежал в сторону открытых ворот.

— Вы что? — закричал Борис на допустивших промашку конвоиров. — Одного полоумного зека удержать не смогли?

— Да он так неожиданно. Так сильно, — попытался оправдаться Сан Саныч. — Мы даже не ожидали…

— Не ожидали… Сейчас уйдет за ворота, и поминай как звали.

— Не уйдет, — зловеще сказал Анатолий и вытащил из кармана пистолет. Именной. Который за Днепр получил. — Не уйдет. Гад! Петров! Остановитесь! Или я буду стрелять!

Петров не слушал. Петров опрометью бежал к распахнутым воротам. Которые обещали отмену или хотя бы отсрочку приговора.

— Один — в воздух, — тихо сказал Анатолий и, задрав ствол, выстрелил. — Стойте! Мокроусов!

Мокроусов, помещавшийся в обрюзгшей оболочке Петрова, не остановился. Но и не побежал быстрее. Потому что быстрее уже не мог. Кабы Мокроусов был в оболочке Мокроусова двадцатилетней давности, он, может быть, и успел добежать…

— Второй — на поражение! — сказал Анатолий и опустил дуло вниз.

— Ты что делаешь? — закричал издалека Федор.

— Пресекаю попытку побега, — сам себе ответил Анатолий, прослеживая дулом удаляющуюся фигуру.

— Уйдет, — сказал кто-то рядом. — Слишком далеко.

— Не уйдет, — прошептал Анатолий. — Не может такого быть, чтобы ушел! — И нажал на спуск в момент, когда беглец стал поворачивать за угол.

Выстрел!

Совершивший попытку побега подсудимый упал на асфальт. И замер.

— Ты что наделал? — вскричал подбежавший к месту событий Федор.

— Я?

— Ты!

— Ничего особенного. Привел приговор в исполнение, — жестко сказал Анатолий.

— Какой приговор? Мы же договаривались…

— Теперь поздно говорить, о чем мы договаривались, — вздохнул Сан Саныч и побрел к трупу.

— Ну вы даете! — покачал головой адвокат. — О приведении приговора в исполнение вы мне ничего не говорили…

— А вас здесь и не было, — сказал Анатолий. — Вообще не было. Вы на садовом участке морковь окучивали.

Адвокат еще раз осуждающе покачал головой и пошел к машине.

— В общем, так, мужики, — сказал Борис. — Все по домам и заготовьте надежное алиби. На каждый день. Раз так все обернулось…

— А труп?

— Труп я возьму на себя.

От ворот подошел Сан Саныч.

— Ну что? — спросили все.

— Точно в лоб! Чуть выше переносья, — сказал Сан Саныч.

Анатолий не без гордости похлопал себя по карману, где лежал пистолет. В его возрасте не каждый способен попасть даже в мишень в тесном, как коробка из-под обуви, пневматическом тире. А тут со ста метров в бегущую фигуру!

Видно, не весь еще вышел старый боец.

— А почему в лоб-то? — вдруг спросил Борис. — Он же спиной бежал.

— Вот и я говорю — спиной, — подтвердил Сан Саныч. — А убит выстрелом в лоб. Причем навылет. Вот и пуля.

И раскрыл ладонь. На которой лежала пуля. Винтовочная.

— Как это может быть? — удивленно спросил Анатолий. — Я же из пистолета стрелял…

— А попал из винтовки.

— Ничего не понимаю.

— А тут и понимать нечего. Зря ты Толя ковбоя изображал. Который может индейца со ста метров. В молоко ты попал.

— А как же он? — показал Анатолий на ворота. — Кто тогда его?

— Я думаю, свои, — сказал Сан Саныч. — Ведь он действительно много каких веревочек в руках держал. Которые туда вели. Вот они и решили их разом перерезать.

— А чего же не раньше?

— А раньше он в камере сидел. Под нашим присмотром. А чуть только вышел, его и…

— Ну, дела!

— Выходит, мы зря весь этот спектакль с судом устраивали?

— Какой спектакль? — насторожился Сан Саныч.

— Ну вот этот. С судьями и прокурорами.

— Какой же это спектакль. Если это суд!

— А к чему он был нужен, если все равно…

— К тому, чтобы все было по закону! — сказал Сан Саныч. — Вне зависимости от того, кто поставил последнюю точку. По за-ко-ну!

— Даже так?

— А как иначе? Иначе невозможно! В правовом государстве…

Больше на собрания в районную администрацию Сан Саныч не ходил. Чтобы ненароком кого-нибудь еще из старых знакомых в президиуме не увидеть. И телевизор тоже не включал. От греха подальше.