Тепло камина приятно согревало пятки Крота. За стенами дома яростно и бессильно завывал зимний ветер — ему удавалось лишь изредка швырнуть вихрь дыма да горсть сажи вниз по каминной трубе. Крот размышлял о том, что дела идут почти отлично, хотя и не совсем.

«Нельзя быть таким злым и жестокосердным, — повторял он про себя, хотя, судя по не свойственному его рыльцу мрачному выражению, давалось ему это нелегко. — Я жив, здоров, — убеждал он себя, — у меня есть дом, и нельзя, нельзя быть таким негостеприимным».

Крот бросил взгляд на кресло по другую сторону камина — поменьше и не такое удобное, как то, в котором сидел он сам. Там-то и была причина его плохого настроения.

Крот отвел глаза и снова уставился в камин, повторяя про себя: «Нужно набраться терпения, обрести в душе сострадание, смириться, наконец. Нужно, нужно… Надоело!»

Ветер взвыл еще сильнее так, что вздрогнула дверь, скрытая среди корней рухнувшего старого дуба. Словно отвечая ударам бури, громко треснуло горевшее в камине буковое полено. На коврик бодро выскочил и задымился яркий уголек.

— Не утруждайся, — поспешил сказать незваный гость, сидевший в кресле напротив, — я сейчас уберу…

— Как-нибудь уж сам обойдусь. Премного признателен, — пробурчал в ответ Крот — совсем не так вежливо, как можно было ожидать, зная его характер. — Ой! Ах ты!

Крот затряс лапой от острой боли в ладони, неловко перебросив уголек обратно в огненное логово.

— Может быть, ты хочешь…

— Не может! Не хочу! — отчеканил Крот, едва сдерживаясь. — Я хочу, я хочу… я…

Но оказалось, что высказать то, чего он хочет, вовсе не так легко. Поди попробуй вслух заявить, что больше всего хочется, чтобы тебя оставили в покое, одного в собственном доме, предоставили возможность коротать, бездельничая, этот зимний вечер, приготовить какое-нибудь согревающее питье — или не приготовить, это уж ему заблагорассудится, но, во всяком случае, быть свободным и не думать о ком-нибудь еще.

Свободным не только на сегодняшний вечер, но и на все предстоящие вечера.

Какими же далекими и недостижимыми казались теперь эти вечера, которые он счастливо проводил дома один! Что за славные были денечки! Да, пришла зима, но что с того? Ну подумаешь, ветер бьет в дверь и заносит ее снегом. Что с того, что по ночам — но пути от камина в гостиной до теплой и уютной постели в спальне — тянет ледяным сквознячком? Ну — зима, ну — холодно, но все это — сезонные неудобства, весь этот снег и лед — не идет ни в какое сравнение с горечью от утраты неприкосновенности частной жизни, испытанной Кротом впервые с тех пор, как он когда-то высунул нос из своей норки.

Крот внимательно разглядывал отметину, оставленную угольком на прикаминном коврике, и всячески пытался убедить себя в том, что именно он — он сам — и есть настоящий бессердечный крот, не заслуживший всех тех радостей, которые подарила ему жизнь. И если он не в состоянии набраться хоть капельки терпения и переждать еще всего несколько…

— …месяцев! — нечленораздельно простонал он себе под нос. — Несколько самых длинных месяцев года — вот сколько он еще здесь проторчит! Не могу же я выставить его в такую погоду. Да и не за что, абсолютно не за что его выпроваживать или сердиться на него. Не за что. Это я во всем виноват. Это я достоин осуждения. Нужно было вовремя спровадить его.

— Дядя, как вы себя чувствуете? — подал голос нежеланный гость. — Сдается мне, выглядите вы как-то угрюмо…

— Э-э… нет. — Тон ответа вовсе не располагал к продолжению беседы.

— А мне сдается, что именно так вы и выглядите.

Резкий порыв ветра швырнул в дверь очередную лопату мокрого снега. Сквозняк сильнее побежал по полу. Опора и укрытие домика — старый упавший дуб вздрогнул, заставив Крота и его гостя внимательно посмотреть на потолок, а затем на буфет, в котором звякнули, пританцовывая, тарелки и чашки.

— Неужели тебе больше нечем заняться, кроме болтовни? — проворчал несчастный Крот.

— Абсолютно нечем, особенно в такую погоду, — ответил его Племянник, выжидательно глядя на Крота.

Поняв, что дядя не собирается продолжать, и убедившись, что никак не перебьет старшего Крота, Племянник повел разговор дальше:

— Вы только представьте себе: зимняя ночь, буран, ураган — ну как сегодня, — ничто не испугает вас. В такую погоду, когда большинство живых существ в страхе дрожит в глубине своих нор и гнезд, вы — я уверен — смогли бы прошагать много миль сквозь чащу Дремучего Леса и, несмотря на ветер, снег и другие опасности, спасти попавшего в беду зверя… если, конечно, придется…

— Сколько раз я тебе говорил: я вовсе не тот Крот, каким ты меня представляешь! — буркнул в ответ Крот. — Выйти из дома в такую ночь — это вряд ли придет в голову любому здравомыслящему существу, включая и меня. Я совершенно не тот храбрый, дерзновенный Крот, о котором ты, похоже, где-то слышал. Я самый обыкновенный крот, и мне не по себе, когда ты предполагаешь, что я…

— Но, дядя, я же знаю, что вы — не обыкновенный крот. Дядюшка Рэт Водяная Крыса рассказал мне, что вы — храбрейший и мудрейший Крот из всех кротов, с которыми ему доводилось встречаться. Мистер Тоуд Жаба так прямо и заявил мне: кого он хотел бы видеть рядом с собой в тяжелую годину — так это вас, дядя. И даже мистер Барсук — а его мудрость всем хорошо известна — сказал (я цитирую): «Есть только один Крот, и нет никого лучше, храбрее и отважнее его!» Так что, дядя, ложная скромность здесь неуместна.

Крот, который в общем-то ничего не имел против кое-какой лести в свой адрес, в глубине души признавал, что, говоря начистоту, все эти комплименты были высказаны ему абсолютно незаслуженно. Вздохнув, он подвинул пятки поближе к камину и решил попытаться извлечь из ситуации, в которой оказался, максимум пользы.

— Если тебе действительно больше нечем заняться, то нет ничего дурного в том, чтобы приготовить для меня доброй горячей сливово-черничной наливки, — негромко сказал он.

Не успел Крот закончить фразу, как Племянник бросился исполнять его просьбу — действуя излишне энергично и производя слишком много шума: звеня посудой, шаркая тапочками, грохоча каминной решеткой и — что было абсолютно непереносимо — напевая что-то себе под нос.

Крот снова нахмурился, скривил рыльце в недовольной гримасе и вдруг улыбнулся.

Сидя в уютном кресле, положив передние лапы на мягкие подлокотники, чуть наклонив к камину голову и глядя прямо в огонь, он чувствовал, как ласковое тепло окутывает его, согревая даже вечно мерзнущий острый нос.

Храбрый? Да нет же…

Отважный? Бросьте вы… Выдающийся? Ой, перестаньте…

— Вот Рэтти, — бросил он через плечо, — тот действительно отважный зверь.

— Что вы сказали, дядя?

— Я говорю: Рэтти — вот кто у нас храбрец, — ответил Крот, оборачиваясь к Племяннику.

— А мистер Барсук тоже?

— А как же! Барсук так же отважен, как и умен. Это уж само собой.

— А мистер Тоуд? Он ведь тоже храбрый?

Крот рассмеялся:

— Ну… храбрый? Пожалуй, так назвать старину Toy да я бы не рискнул. Лихой — конечно, безрассудный — определенно, тщеславный — абсолютно точно. Но храбрый — это вряд ли.

— Но вы ведь его любите? — решил уточнить Племянник, ставя на столик — так, чтобы Кроту было удобно — поднос с кружкой горячей зимней наливки, куском поджаренного хлеба и пудингом, поблескивавшим дрожащим озерцом растопленного масла.

— Вообще-то не за что, — ответил Крот, принюхавшись к пудингу и откусив основательный кусок. — Люблю я или не люблю Toy да — дело не в этом, — пояснил Крот, прожевав. — Тоуд есть — и все тут. Ну как есть деревья, река, лето и зима. Тоуд, наверное, самое несносное создание из всех, кто когда-либо жил или будет жить на земле (может быть, даже еще несноснее, чем ты, если такое возможно), но знаешь, сидя вот так вечером у камина, в тепле и спокойствии собственного дома, когда лишь воспоминаниям дано нарушать безмятежность нашего отдыха, когда впереди нас ждет только хорошее, а в первую очередь сладкий сон в уютной постели, — так вот, в свете всего этого я могу с уверенностью утверждать, что не будь в нашей жизни Тоуда, она потеряла бы всякий смысл.

Крот приложился к кружке со сливово-черничной наливкой, откусил еще кусок пудинга и сосредоточенно уставился на огонь, плясавший в камине.

Племянник в нерешительности поглядывал на Крота. Ему так хотелось, чтобы тот разговорился и поведал о приключениях, которые выпали на долю самого Крота, дядюшки Рэта Водяной Крысы, а с ними и мистера Тоуда Жабы, и мистера Барсука, о захватывающих дух историях про жизнь на Берегу Реки и в Дремучем Лесу. Ведь именно ради этих рассказов Племянник и проделал неблизкий путь откуда-то из Дальних Краев Белого Света, разыскал своего знаменитого родственника и остался у него погостить на некоторое время.

Крот испытал смешанные, даже противоречивые чувства, когда в один прекрасный осенний день в дверь его дома постучал Племянник, тотчас же доложивший все о себе и о своей жизни в Дальних Краях с отцом — блудным и непутевым братцем Крота. Насколько далек был путь, проделанный юношей, и какие опасности подстерегали его на этом пути — этого Крот так и не узнал. Племянник предпочитал не распространяться об этом. Но ничто так не тронуло доброе сердце Крота, как выражение облегчения, расплывшееся на рыльце Племянника, когда он предложил ему войти, накормил его, выслушал краткий и сдержанный, но полный внутренней горечи рассказ о его жизни в Дальних Краях и… и произнес те самые роковые слова: «Можешь оставаться у меня столько, сколько захочешь».

И что ему стоило сказать в тот день «до утра следующей пятницы» или что-нибудь в этом роде! Ведь «сколько захочешь» весьма напоминает приговор к пожизненному заключению, особенно для такого закоренелого и убежденного холостяка-одиночки, каков Крот, ведь для него делить с кем-нибудь кров дольше чем один вечер, да и то изредка, оказалось непривычно и весьма тяжко. Очень скоро Крот преизрядно устал от Племянника и обнаружил, что постоянное хорошее расположение духа юноши, его желание все узнать, все увидеть и все (или почти все) сделать чрезвычайно раздражают его.

Крот был все-таки добрым зверем, к тому же мягким и нерешительным, и поэтому не смог заставить себя выпроводить надоевшего гостя. Чтобы передохнуть, он направил Племянника к дядюшке Рэту, чтобы юноша пожил у него некоторое время, поучился уму-разуму и немного освоился на реке.

«Он раздумает возвращаться ко мне, как только познает прелести речной жизни», — думал Крот.

Но Племянник вернулся.

— Отправлю-ка я его к Тоуду, — решил Крот. — Роскошь, комфорт и изящество Тоуд-Холла заставят его забыть о моей жалкой лачуге.

Но не прошло и недели, как Племянник вернулся из Тоуд-Холла.

— Я сам во всем виноват, — причитал Крот, обхватив лапами голову, в один из дней поздней осени сидя в гостях у дядюшки Рэта. — Я должен был набраться твердости и сказать ему, что в моем доме мало места для двоих. Но знаешь, Рэтти, я ведь не могу не уважать его и не восхищаться им: чего только стоит путь, который он проделал из Дальних Краев Белого Света, чтобы добраться до меня! А ты ведь еще не знаешь моего братца: странно, что у этого бездаря и разгильдяя вырос такой мужественный и целеустремленный сын. Но — вырос, вырос… и вот теперь…

— Теперь он оказался с тобой в четырех стенах под одной крышей — а тебе это не нравится, — сочувственно договорил за друга Рэт. — Мне бы тоже не понравилось, — добавил он.

— Правда? — Кроту даже чуть полегчало от обнаружившегося совпадения мнений.

— Еще бы, — подтвердил Рэт. — Как и любому другому, кто привык проводить большую часть времени в одиночестве. Компания — дело хорошее, но только при одном условии: если можно избежать ее, как только захочешь. Ты это понимаешь, я понимаю, но вот молодежь — она никак не может этого уразуметь.

— Скажи, что мне делать? — взмолился Крот.

— Я знаю, как поступил бы я: попросил бы его съехать. Объяснил ситуацию, свои чувства — чтобы без обид. Но мы-то все знаем, что ты — это не я, и в этом, дружище Крот, твое очарование и своеобразие. Ты — добрый, вежливый, терпеливый и мягкий, ты…

— Перестань, Рэтти, хватит об этом. Лучше скажи, как мне поступить с ним?

— Отправь его к Барсуку. Через пару дней я с ним увижусь и растолкую ему как тебя угораздило влипнуть. Барсук — дядька умный, уж он точно что-нибудь придумает.

Крот так и поступил — уверенный в том, что с помощью Водяной Крысы и очень откровенного и красноречивого (и потому запечатанного) письма, которое он передал вместе с Племянником, Барсук сумеет понять, что от него требуется, и найдет нужные слова, чтобы объяснить загостившемуся родственнику, что достаточно — это достаточно, в меру — это в меру и что ему давно уже следует собирать вещички и отправляться домой.

Но… он… он… вернулся. И никто — ни Рэт, ни Тоуд, ни даже сам Барсук — больше не хотел говорить об этом деле, если не считать абсолютно бесполезных и ничего не значащих уверток типа «как-нибудь все само образуется». Выглядело это так, словно все они сговорились против бедного Крота, и если так оно и было — то тут уж он ничего понять и поделать не мог.

Неудивительно, что Крот все болезненнее чувствовал неумолимое приближение зимы. Ведь с каждым все более холодным днем призрачнее становилась надежда на то, что незваный гость образумится и покинет его дом. Неудивительно и то, что из-за всего этого Крот стал ворчливым и раздражительным.

Крот еще хлебнул восхитительного зимнего напитка, вдвойне восхитительного оттого, что его для тебя кто-то приготовил. Затем вновь настал черед весьма недурно поджаренного хлеба и пудинга.

«А так ли уж плоха после всего этого жизнь? — мелькнуло в голове у несколько подобревшего Крота. — Пожалуй, нет.

Может быть, удастся научиться смиряться с ситуацией и извлекать из нее максимум приятного и полезного. Может быть, все это даже пойдет мне на пользу!»

Глядя в камин, Крот подумал о своих друзьях и вдруг почувствовал, что доволен. Живот согрелся изнутри и снаружи, в голове приятно шумело, мысли кружились в вихре воспоминаний о том, о чем так хотел поговорить с ним Племянник.

«А что, в конце концов? — сказал он про себя. — Почему бы и нет?»

И вот теплее и ласковее, чем все последние дни, голосом, в котором явно угадывались столь свойственные ему скромность и неуверенность в себе, Крот произнес:

— Слушай, а я тебе еще не рассказывал?.

Племянник просто обомлел. На его рыльце отразились радость, блаженство и счастье оттого, что на его скромную персону обратил внимание этот Крот, который, как известно, всем кротам крот. Глаза и нос Племянника заблестели чуть ли не ярче углей в камине. Он наклонился, чтобы лучше слышать, он едва дышал, чтобы ни единым звуком не отвлечь дядю, который — о чудо! — решил-таки поболтать с ним!

Так бы оно и случилось, не раздайся в этот самый миг легкое, едва слышное «тук-тук-тук» во входную дверь. Этот стук был так слаб, так заглушён воем зимнего ветра, что Крот поначалу решил, будто ему послышалось. Увидев, что Племянник тоже насторожился, он поспешил пояснить:

— Ветка какая-нибудь. Или просто порыв ветра. Так о чем это я говорил? Ах да, я как. раз собирался рассказать тебе, как…

Тук-тук-тук!

На этот раз стук прозвучал чуть настойчивее.

— Там за дверью кто-то есть, — начиная сердиться, заметил Крот. — Или что-то.

— Что-то? — чуть слышно повторил Племянник.

Крот кивнул и уверенно заявил:

— И что бы это ни было, я не собираюсь открывать ему дверь. Ни одно разумное существо не станет гулять по лесу в такую погоду. По крайней мере ни одно добропорядочное существо. Этот «тук-тук-тук» может хоть всю ночь барабанить, а я и не подумаю открывать ему.

И снова — «тук-тук-тук», только на этот раз опять едва слышно. Крот, чей настрой рассказать Племяннику парочку историй явно подвергался нешуточному испытанию, гневно поглядел на дверь. Ветер все завывал в трубе, где-то неподалеку под его порывами хрустнула и рухнула на землю ветка…

Вдруг сквозь весь этот вой и грохот откуда-то из-за двери или, быть может, из-под нее донесся слабый, разрывающий душу плач. Безнадежный, отчаянный плач потерявшегося и замерзающего зверька, который долго шел сквозь эту бурю, сквозь этот ветер и снег, преодолел много препятствий, вконец обессилел и теперь, добравшись до спасительной цели, обнаружил, что его не ждут, что никого нет дома.

Племянник Крота встал с кресла, явно считая, что невозможно оставаться равнодушным, услышав этот отчаянный зов. Но Крот опередил его. Ворчливый, сонный Крот, довольный, даже желающий поболтать и не желающий, чтобы его прерывали, стал теперь совсем другим. Озабоченный Крот, Обеспокоенный Крот, Встревоженный Крот — вот кто он теперь.

— Стоп! — скомандовал он. — Я сам. Я, конечно, не берусь утверждать, но не исключено, что это ловушка. Приманка, чтобы заставить нас открыть дверь. Вполне возможно, конечно, что там действительно попавший в беду зверь. Что бы там ни оказалось, держи эту штуку наготове. Если, конечно, потребуется. Не трусь, не сомневайся! Будь храбрым и решительным!

Племянник поразился тому, как сильно изменился в это мгновение его дядя. Еще больше он удивился, когда Крот, покопавшись в темном пространстве между одежным шкафом и стеной, извлек оттуда внушительную дубинку.

— Подарок от старины Рэтти — на всякий случай, — пояснил Крот. — Вещичка, конечно, не в моем вкусе, но как знать, — похоже, настал ее час. Встань здесь, за дверью, и будь наготове. Если что…

Воинственную речь вновь прервал полукрик-полустон из-за двери. Пропустив дальнейшие инструкции, Крот шагнул к двери и медленно приоткрыл ее. Племянник замер в указанном месте с дубинкой на изготовку. Но… в образовавшуюся щель не бросился никакой дикий зверь, не ворвалось никакое чудовище, не попытался просочиться никакой зловредный обитатель ночного мира нечистой силы.

На пороге показался всего-навсего замерзший, скрючившийся, дрожащий от холода и страха выдренок, глядевший на кротов полными слез глазами.

— Да это же Портли, сын Выдры, — удивленно сообщил Крот. — Давай, малыш, заходи, ты, наверное…

Но Портли слишком замерз да к тому же изрядно испугался и поэтому не смог сделать больше ни шага. Разумеется, не придал ему уверенности и вид Племянника, все еще сжимавшего в лапах занесенную над головой дубинку.

— Убери ты эту штуковину! — прикрикнул на того Крот, нагибаясь над несчастным выдренком. — Ну и дела, да ты весь в синяках и ссадинах, малыш! Все лапы изрезаны в кровь. Пожалуй, только что-то очень важное могло заставить тебя добираться сюда с того берега реки.

Кроты вдвоем легко втащили выдренка в дом, закрыли дверь, а затем перенесли беднягу в гостиную и усадили и лучшем кротовом кресле.

— А теперь рассказывай, что стряслось, — сказал Крот.

Но Портли лишь беспомощно и бестолково обводил комнату взглядом, продолжая дрожать и стучать зубами.

— Давай соберись и расскажи.

— Я… он… вы… мы… — все, что смог выдавить из себя Портли, вздрагивая всем телом.

— Здесь ты в безопасности, в гостях у друзей, — успокаивающе ворковал Крот, — можешь оставаться здесь, сколько…

Поперхнувшись, он оглянулся через плечо и увидел, что Племянник уже поставил подогреваться сливово-черничный напиток и собирает на стол кое-какую еду.

Когда маленький столик был придвинут к креслу, Портли уставился на поднос так, словно никогда в жизни не видел ни еды, ни питья. Он выпил наливки и немного поел. При этом он не переставал дрожать и всхлипывать. Затем всхлипывания прекратились и наступил черед следующей порции сливово-черничной наливки и пудинга. Когда с пудингом было покончено, усы выдренка блестели от масла. Изрядно уменьшилось и горячей наливки в большой кружке.

— Как же долго я сюда добирался! — сказал он наконец, тяжело вздохнув.

— Но что все-таки случилось? — снова переспросил Крот.

Но Портли опять захлюпал носом и задрожал. И так до тех пор, пока не съел еще кусок пудинга и в четвертый раз не приложился к кружке с согревающим зимним напитком, что, кстати, значительно превышало обычную детскую норму.

— Дорога все тянулась и тянулась… — Успокаиваясь, Портли неспешно приступил к рассказу.

— Бедненький ты наш, — посочувствовал ему Крот. — Тяжко же тебе пришлось. Ну а теперь…

— А есть еще теплый морс? — поинтересовался Портли.

— Знаешь что, дружок, сначала ты нам расскажешь, как тебя сюда занесло, а уж потом…

— Понимаете ли, дядя Крот…

Тут выдренок замолчал; глаза его расслабленно смотрели в никуда, на мордочке расплылась простодушная блаженная улыбка.

— Что должен понимать дядя Крот? — Крот явно начинал беспокоиться. — Давай, Портли, соберись. Попробуй рассказать нам. Это ведь наверняка очень важно. Ну, Портли, Портли!

Но усики и пятки выдренка, отогревшись, порозовели, желудок был приятно нагружен сладким пудингом, мысли лениво плавали в согревающих и пьянящих парах сливово-черничного напитка, и он засыпал прямо на глазах.

Заплетающимся языком Портли пролепетал:

— М-м… да, Крот… Там так холодно… а здесь — здесь… это… тепло…

Прервав эту осмысленную речь, Портли сладко зевнул, почмокал губами и торжественно вытянулся в кресле, повернув задние лапы в одну сторону, а передние и голову в другую. Так лежат только выдры, собираясь действительно хорошо поспать.

— Кто послал тебя сюда? — почти крикнул ему в ухо Крот.

— Дядя Рэт… Он сказал… сказал… что должен, потому что… собирался… мой папа…

Но что хотел передать Рэт, осталось неизвестным, потому что Портли был явно не в состоянии что-нибудь рассказывать. Он пролепетал еще что-то совсем нечленораздельное, а затем, в последний раз блаженно зевнув и вздрогнув, погрузился в глубокий безмятежный сон, прервать который оказалось для Крота делом непосильным. Портли не реагировал ни на слова, ни на тормошение, ни на щекотание — ни на что.

— И что нам теперь делать? — спросил Крота Племянник.

— Что делать? — переспросил Крот с решительным и целеустремленным выражением на рыльце. — Что делать, говоришь? Разумеется, что-то надо делать. Впрочем, не столько нам, сколько мне. А ты останешься караулить это безответное и безответственное создание. Когда оно продрыхнется, попытаешься выяснить, что же оно собиралось передать нам. Если, конечно, еще не будет слишком поздно! Я же пока… Ну, я не знаю, что мне делать.

Крот подошел к вешалке в прихожей и снял с нее свое самое теплое, плотное, длинное и непромокаемое пальто, добавил к нему самый длинный и теплый шарф и надел все это на себя.

— Дядя…

Крот продолжал молча собираться. Надев галоши, он мрачно посмотрел на дубинку у дверного косяка, решительно засунул ее за пояс и потуже перетянул пальто в талии, чтобы сохранить тепло на пронизывающем ветру.

— Дядя, если вы собираетесь куда-то, то я бы посоветовал…

Но Крот был поглощен сборами и глух ко всяким попыткам отговорить его от намеченного дела. Завернув кусок хлеба с маслом и немного пудинга в пергаментную бумагу, он сунул сверток в карман пальто. Наконец настал черед лампы, которая может гореть даже в сильный ветер. Крот зажег ее и задвинул заслонку-жалюзи так, что для света оставалась только узенькая щелка. Затем осмотрелся, прикидывая, не забыл ли что-нибудь важное в таком серьезном деле.

Наконец, еще раз оглядев свой уютный теплый домик, словно прощаясь с ним, Крот тряхнул головой, что получилось у него как-то грустно, и открыл входную дверь.

Дядя, куда вы? — позволил себе спросить обеспокоенный Племянник.

— К Рэту, куда же еще. Что-то у него не то. И это «не то» явно серьезно. Нужно добраться до его дома и выяснить, что же собирался передать нам Портли.

— В такую погоду выходить из дома, на ночь глядя! Неужели нельзя подождать до утра?

— Подождать? Подождать?! Неужели Рэт стал бы «ждать до утра», как ты, по собственному неразумению, предлагаешь, если бы ты, добравшись до его порога, сказал ему: «Меня прислал Крот»? Конечно нет, Племянничек. Или Барсук стал бы ждать? Ни за что — несмотря ни на какую погоду, когда любой из нас предпочел бы сидеть в тепле и носа на улицу не показывать. Или, думаешь, мистер Тоуд?..

— Ну, этот-то вполне мог бы и подождать, особенно зимой, — позволил себе заметить Племянник.

— Пожалуй, ты прав. С него сталось бы, — признал Крот. — А может быть, и нет. Да ну, конечно же нет. Никто из моих друзей, узнай они, что я попал в беду, не остался бы дома, вместо того чтобы броситься на помощь. А значит, и мне следует срочно отправляться к Рэту. А если беда случилась не с ним, а с Выдрой, что ж, вдвоем легче бороться с опасностью.

С этими словами он приоткрыл дверь, порыв ветра тотчас же распахнул ее, и Крот отшатнулся. Нисколько не обескураженный, он выхватил из-за пояса дубинку и, потрясая ею, воскликнул:

— Вперед, к Рэту!

С этим боевым кличем он шагнул вперед и тотчас же пропал в непроглядной пелене черной как смола ночи и мечущихся снежных вихрей.

— Но… — попытался что-то сказать Племянник со смешанным чувством беспокойства, восхищения и фамильной гордости. — Но… Дядя!

Но его дядя, вновь обратившись в Геройского Крота, известного всем и каждому вверх и вниз по реке, — так вот, дядя уже исчез в ночи.

— М-м… закрой дверь… Дует… — пробубнил Портли из гостиной и, еще уютнее свернувшись в кресле, захрапел.

Крота чуть не оглушил рев обрушившегося на него урагана и едва не ослепил снег, летевший прямо в глаза. Хуже всего было то, что снег с каждой минутой становился все глубже, а значит, требовал все больше усилий, чтобы вытаскивать галоши при каждом шаге. Все труднее становилось выискивать извивающуюся между деревьев тропинку.

Деревья стонали и трещали на ветру. И если ураган не пытался хотя бы сорвать с Крота пальто, то ветки и сучья явно собирались сделать это, хватая за плечи, вцепляясь в полы и удерживая изо всех сил. К тому же было темно. Очень темно.

Штормовой фонарик пришелся как нельзя кстати. Его тонкий лучик выхватывал из темноты узкую полоску света, позволяя, по крайней мере, не сбиться с тропинки и не заблудиться.

— Я не сдамся! — повторял про себя Крот, туже затягивая пояс, ниже пригибая голову, тверже ступая вперед и крепче сжимая лампу. — Рэт попал в беду. А если не Рэт, то Выдра. Другого объяснения появлению Портли и его словам я не вижу. А значит, им нужна помощь.

И вот так подбадривая себя, Крот пробирался вперед. Он очень обрадовался, увидев знакомый дуб, а там и знакомую кроличью нору — верный признак того, что он не сбился с дороги. Крот ненадолго присел передохнуть у самого входа в нору и даже покричал, чтобы выяснить, нет ли дома кого-нибудь из ее обитателей. Но надеяться на кроликов — последнее дело. На них абсолютно невозможно положиться, особенно когда они позарез нужны. Разумеется, и на этот раз ответа Крот не дождался.

Сидя в тихом месте у входа в нору, укрывшись от ветра и бьющего в лицо снега, Крот почувствовал, как начинают таять его воля и решительность. Если бы дело касалось не друга Рэта, то можно было бы и прислушаться к совету Племянника — забиться поглубже в кроличью нору, укрыться с головой и переждать до утра, надеясь, что с рассветом буря утихнет.

— Я должен идти, и я пойду! — во весь голос прокричал Крот и вновь вышел навстречу урагану.

И уже потом, много позже, когда ночная тьма стала совсем непроглядной, а ураган совсем обезумел, в голову Крота пришла ужасная мысль, заставившая его вздрогнуть, застыть на месте и оглянуться на цепочку своих следов. Исчезающих на глазах следов — снегопад был такой, что там, где еще недавно ясно видны были следы галош, уже лежал почти ровный слой снега.

А ужасная мысль, так поразившая Крота, была вот какая: дом его друга Рэта находился на другом берегу реки. А если так — то как же туда перебраться? До моста путь не близок, а лодка Рэта, конечно, вытащена на берег около дома — на тот, дальний, берег.

Решение этой проблемы пока что определенно заключалось в отсутствии решения, но, зайдя так далеко, Крот решил продолжать путь, убеждая себя в том, что Рэт на его месте поступил бы точно так же.

— Я найду решение, — заявил он самому себе.

Погруженный в мрачные мысли, замерзший до полусмерти, чем живой, с обледеневшей шерсткой на рыльце и обвисшими от налипшего снега усами, Крот наконец выбрался на берег реки. Разумеется, в такую погоду дальний берег не был виден, но, к удивлению Крота, сама река, похоже, успела покрыться льдом. Там, где должна была чернеть вода, ровным слоем лежал снег, белее и ровнее, чем на земле и траве.

— Может быть, Рэт услышит, если я покричу, — сам себе сказал Крот, впрочем без особой надежды.

— Рэт! Рэтти! Ты меня слышишь? — во весь голос закричал он, размахивая над головой лампой. Но ветер выхватывал слова изо рта, едва он успевал произнести их, и уносил прочь, словно играя с ними, как играл он с тысячами и тысячами беззаботных снежинок.

В довершение всех напастей здесь, на открытом пространстве, хитрый ветер сумел подобраться сквозь узкую щелку к язычку пламени. Пометавшись в лампе, огонек мигнул в последний раз и, не устояв против гораздо более сильного противника, погас. Видно, масла осталось совсем мало и фитиль не мог гореть в полную силу.

— Ну что ж, — заметил обескураженный, но все еще полный решимости Крот, ставя бесполезную лампу на землю. Ничего не поделаешь. Свежезамерзшие реки — штука, конечно, опасная. Но, несмотря на все опасности, я должен попытаться форсировать эту водную преграду.

Всматриваясь в темноту, он пытался разглядеть, замерзла ли река целиком, на всю ширину.

«Нужно подобраться поближе, — подумал Крот. — Тогда и опасности будут лучше видны. Именно так я и сделаю. Чуть-чуть пройдусь по льду — а там видно будет».

С этими словами он стал спускаться но берегу к реке. Как очаровательно было это место летом, и каким опасным, неприветливым, скользким и непроходимым оказалось оно сейчас! Очутившись наконец внизу, Крот шагнул на лед. Но тут у него в голове мелькнула еще одна ужасная мысль. Он поспешил снова выбраться на берег и, найдя более или менее тихое местечко между толстыми корнями одной из ив, сел, почесывая затылок.

— Нужно быть благоразумным и предусмотрительным, решил он. — Нужно подумать не только о себе, но и о других. Существует большая вероятность того, что, пытаясь переправиться, я… я… ну, скажем, не вернусь. А следовательно, мне надлежит привести в порядок свои дела и оставить… назовем это посланием тем, кто придет сюда позже, чтобы они знали, какова была моя… последняя… воля… если… я…

Крот вдруг почувствовал себя таким несчастным и одиноким, что на его глазах выступили слезы, тотчас же замерзшие на уже обледеневшем рыльце.

— Я, конечно, оставляю после себя не особенно много добра, — сказал он, — но то, что у меня есть, я люблю, и мне было бы приятно осознавать в тот миг, когда я… я… покину этот мир (он не смог заставить себя использовать более точное и откровенное выражение), что столь дорогие мне земные ценности окажутся не только в хороших руках, но еще и в правильных руках.

Бумаги с собой у него не было, если не считать листа, в который был завернут пудинг (совершенно не подходящего для такого случая), да и писать было нечем. Тогда, расчистив снег и подыскав подходящий ивовый корень — потолще и поровнее, Крот постарался поаккуратнее, насколько это возможно в темноте, нацарапать на нем последнее послание друзьям.

На это ушло некоторое время, зато, закончив дело, Крот почувствовал себя куда лучше. Он отступил на шаг от своего творения, перечитал текст, шепотом повторяя слова, и понял, что теперь он готов… к худшему, если это худшее ему суждено.

Подумав, Крот поставил лампу на тропу, повернув ее ручкой к дереву, на корнях которого было начертано послание, чтобы любой, кто придет на это место, обязательно бросил взгляд в нужном направлении. А потом он снова направился вниз к реке.

На этот раз Крот почти не обратил внимания на трудный спуск — так поглощен он был предстоящей переправой. Вот он ступил на скользкий, прикрытый снегом лед. Ветер, мчавшийся над рекой, не встречая препятствий, чуть не свалил его с ног, но Крот упорно, шаг за шагом удалялся от берега.

Он внимательно осматривал лед, прежде чем ступить на него лапой; не забывал и оглядываться, чтобы удостовериться, что за спиной ничего не изменилось и что он сможет вернуться назад по своим следам в случае опасности. Но как же было тяжело идти наугад, в полной темноте, под ветром и снегом, в дикий холод, и насколько легче было бы проделывать этот путь, мелькни впереди хотя бы тень, хотя бы намек на приближающийся берег. А еще лучше, мечтал он, было бы увидеть самого Рэта, приветливо машущего лапой, вышедшего на берег встречать его.

Словно смилостивившись над ним, ветер чуть притих и на миг отвел в сторону снежную пелену, на мгновение показав Кроту желанный противоположный берег реки — такой близкий, всего в нескольких шагах. Еще чуть-чуть, и можно будет дотянуться до него, встать на твердую землю и выбираться наверх по склону… Замечтавшись, Крот в первый раз за все время переправы забыл посмотреть под ноги, делая очередной шаг.

Первым предупреждением о том, что что-то неладно, стал лед: до сих пор твердый и прочный, он вдруг просел и хрустнул так, что мир вокруг Крота вздрогнул и покачнулся. Вторым признаком опасности оказался новый звук: мрачный, безжалостный звук текущей ледяной воды. Третьим и последним предупреждением, прозвучавшим слишком поздно, стал громкий треск за спиной.

Крот отчаянно пытался убежать от опасности, стараясь возвращаться строго по своим следам. Поскользнувшись, он упал рыльцем в снег и попробовал зацепиться лапами за что-нибудь прочное и надежное, но, к своему ужасу, обнаружил, что там, где только что был твердый лед, сейчас чернеет провал, а в нем чуть поблескивает поверхность воды. Льдина, на которой оказался Крот, накренилась, и несчастный зверек почувствовал, что сползает к воде. Он попытался выбраться наверх, но тут коварная река накренила льдину в другую сторону, и уже никакая ловкость или сила не смогли бы удержать Крота от стремительного падения в воду.

— Помогите! в ужасе прокричал Крот. — Помогите, тону!

Но его последний отчаянный крик растаял в ночном урагане, так никем и не услышанный. Ночь стала еще чернее и траурно затихла. Ветер перестал завывать в и швыряться снегом. Слышно было лишь, как журчит вода, унося отчаянно барахтающегося и цепляющегося за обломки льда зверька.

Там, где еще недавно был Крот, остались только ночь, полузамерзшая река, печальные ивы да первые признаки неспешного, бледного зимнего рассвета. Совсем рядом белела в темноте воткнутая в берег табличка, к которой так храбро и настойчиво стремился несчастный Крот.

«Дом Рэта», — написано было на ней.

Но ни огонька, ни единого признака близкого жилья не было видно. Не было и самого Рэта. Обычно приветливая заводь, рядом с которой он выстроил свой дом, на этот раз выглядела на редкость негостеприимно. Лишь сухие ветки скрипели в ночи да победно завывал в кронах ив зимний ураган.

Два дня и две ночи бушевал ураган. Лишь на рассвете третьего дня он начал стихать, прекратившись где-то к полудню. Все произошло довольно неожиданно: только что небо было скрыто серой пеленой туч, деревья пригибались к земле — и вдруг солнце ослепительно засверкало на голубом небосклоне, заливая все ярким светом и отражаясь в искрящемся снегу, покрывшем речку, ее заливные луга и Дремучий Лес, на опушке которого жил Выдра.

— Рэт, пора вставать! Просыпайся, лежебока! — звонко воскликнул Выдра, принюхиваясь к запахам прелестного зимнего дня и предвкушая прогулку на свежем воздухе.

— Да ты что? В такой ураган? Ни за что! — Голос Рэта глухо прозвучал из-под пледа, которым Выдра заботливо укрыл заночевавшего на диванчике припозднившегося гостя.

— Друг мой, — ехидно заметил Выдра, — все ураганы кончились, все бури отшумели. И сейчас за окном — прелестнейший, тишайший, самый хрустально-звонкий зимний денек, какой только можно себе представить.

Рэт сел на диване, протер глаза и без особого восторга обозрел груду немытых тарелок и пустых бутылок — неопровержимые следы его затянувшегося вынужденного заточения в гостях у старого приятеля.

— Все кончилось, говоришь? — сонно переспросил он, снова забираясь под плед и уютно сворачиваясь, мечтая предаться воспоминаниям о веселом застолье трехдневной пирушки.

— Кончилось, кончилось. — Подойдя к дивану, Выдра потряс Рэта за плечо. — Пора вставать. Уберем в доме, а потом прогуляемся — посмотрим, каких бед натворил ураган. Портли, наверное, уже ушел. Что-то я его не вижу…

— Портли нет дома? — Удивление пересилило сонливость Рэта. Портли никогда не отличался склонностью к раннему пробуждению и утренним прогулкам.

— Точно, — кивнул Выдра, — хотя на него это не похоже. Чтобы Портли встал раньше меня… Видно, это мы с тобой так загуляли. Ладно, пойду проветрюсь да позову его.

Рэт обрадовался возможности поваляться еще немного. Лежа на диване, он прислушивался к призывным крикам Выдры, затем к его все более частым шагам вокруг дома — явно в поисках следов выдренка. Затем Выдра вернулся быстрым шагом и гораздо более взволнованный, чем уходил.

— Ни ответа ни привета, — озабоченно сказал он. — И следов никаких — а должны быть!

Сонливость Рэта как рукой сняло. Мозг заработал, пытаясь выудить из покрытой пеленой памяти нужные воспоминания.

— А Портли-то ушел три дня назад, если не ошибаюсь, — медленно сказал он, осторожно глядя на Выдру. — Если не четыре…

— Но он же возвращался, — не желая верить, что все так серьезно, возразил Выдра. — По крайней мере, должен был, как я ему говорил. И я думаю… думал, что он вернулся. Или я ошибаюсь?

— Именно ошибаешься. Не возвращался он! Что, забыл? Я забрел к тебе, когда снегопад только-только начинался, ты пригласил меня посидеть, выпить-закусить, что было очень любезно с твоей стороны. Мы посидели, от души повеселились, вспомнили про Крота и решили, что было бы неплохо, если бы он присоединился к нам. Тогда этот твой… разгильдяй вдруг предложил сбегать за ним и… и, кажется, больше не возвращался.

— Нет, если бы он не вернулся, мы бы хватились его и стали искать, — вполне резонно заметил Выдра. — И не вернулись бы домой, пока не нашли его. А раз мы здесь, то и он должен был быть здесь сегодня утром. А проснувшись раньше нас — что, конечно, странно, — он тихонько, чтобы нас не разбудить, вышел прогуляться, порезвиться на зимнем солнышке.

— Гладко говоришь, только ты забыл про отсутствие следов.

Ах да, и то верно. — Выдра как-то резко помрачнел и обвел комнату безнадежным взглядом, словно ожидая чудом обнаружить Портли спящим где-нибудь в укромном уголке.

— Нет, приятель, — продолжал Рэт, — это ты подумал, что он вернулся. На самом же деле он не появлялся с тех пор, как вызвался сгонять за Кротом. И знаешь, что я думаю по этому поводу: не секрет, что ты да и все твое семейство испытываете особые чувства к сливово-черничной наливке, которую так славно готовит наш Крот. Когда я заметил, что Портли долго нет, ты сказал что-то вроде: «Если нет, так скоро будет, а это почти одно и то же». Следует признать, что мы оба были к тому времени изрядно… э-э… сонными.

— Стоп, значит, Портли здесь нет и, по твоим словам, не было три дня? — еще раз уточнил Выдра.

— Три дня и три ночи. Причем кошмарные дни и ночи — с бурей и ураганом.

— Ну-ну, — только и сказал Выдра, выходя вместе с приятелем на берег реки. — Пока мы не знаем, где он, нам остается согласиться с тем, что его нет.

Зимний день уже не казался Выдре таким солнечным, свежим и радостным.

— Не хотелось бы придираться к твоим словам по пустякам, — заметил Рэт, — но будет справедливее сформулировать так: «Опять нет». Вечно он где-то пропадает, этот Портли. И, как обычно, мы очень скоро его найдем. Ставлю свою лодку и весла на то, что, поискав, мы обнаружим его не только живым и здоровым, но и весьма комфортно и уютно устроившимся.

— Вполне вероятно, что ты и прав. Может быть, достаточно всего-навсего…

Тут Выдра замолчал, отбежал чуть выше по течению реки и громко позвал: «Портли! Портли, где ты?!» Затем, вернувшись и отойдя за дом, снова призывно покричал. И так несколько раз. Наконец он снова подошел ко входу в свой дом:

— Следует предположить с большой долей уверенности, что поблизости его нет.

— И следов никаких?

— Ни единого.

— Это значит, что Портли ушел довольно давно — еще до конца снегопада, — мрачно подытожил Рэт и вдруг еще мрачнее добавил: — К тому же река почти замерзла.

— Уж не думаешь ли ты?.. — Выдра всерьез забеспокоился.

— Я думаю, что Портли способен на любую глупость, — откровенно заявил Рэт. — Сколько раз он уже… Я имею в виду доставленное тебе и всем нам беспокойство… Так что давай уж начистоту: разумный зверь, пойди он за Кротом, ни за что не стал бы переправляться через полузамерзшую речку. Но о Портли этого не скажешь. Я имею в виду разумность. Поэтому с него сталось бы, вместо того, чтобы немедленно вернуться домой… Я вполне представляю себе, как он, дойдя до берега, гордо заявляет: «Вперед, только вперед! На тот берег!»

— Нужно разыскать его! — воскликнул Выдра.

— Да уж, придется, — кивнул Рэт. — Нет, я-то уверен, что с ним все в порядке. Но нам не будет покоя, пока мы в этом не убедимся. Знаешь, Выдра, я думаю, что это будет последний раз, — самый последний! — когда мы помогаем тебе разыскивать твоего сыночка. Он никогда не станет толковой выдрой, если всякий раз при первом же намеке на опасность мы всем лесом будем бросаться ему на помощь.

— Да, запустил я его, надо признать, — виновато кивнул Выдра. — Но я ведь один его ращу. Знаешь, чего стоит прокормить нас обоих, а в оставшееся время попытаться научить его хорошим манерам, уму-разуму и еще всяким полезным вещам… В этом отношении вам — одиноким холостякам, таким, как ты, Крот или мистер Барсук, — нелегко понять нас, вынужденных нести полную ответственность за…

— Выдра, перестань! — перебил его Рэт, явно не одобряя такого поворота разговора. — Давай поищем твоего сорванца, а когда найдем, надеюсь, ты хорошенько надерешь ему уши или как-нибудь более гуманно, но не менее действенно постараешься внушить, что негоже без конца огорчать папочку, который «несет полную ответственность», а также его друзей. Да успокойся ты. Денек тихий, солнечный. Найдется твой Портли — глазом моргнуть не успеешь.

И все же при всей напускной бодрости Рэта не покидало ощущение, будто что-то не так. Даже совсем не так, а очень плохо. Река сказала ему об этом — Река, которую никто не знал и не понимал лучше, чем он. Выдра прав, говоря, что Рэт живет один без особых забот. Но порой Рэту казалось, что в его одинокой жизни Река была ему и лучшим другом, и семьей, и подругой. Он знал ее характер, чувствовал ее настроение, понимал ее шутки и злые проделки… Вот и сейчас, проходя по помятой ветром и снегом осоке, там, где черная полоса незамерзшей воды текла под самым берегом, он вдруг услышал тихий, но отчетливый предупреждающий голос:

— Будь начеку! Впереди неприятности. Большие неприятности…

— Нужно поторапливаться. — Встряхнувшись, Рэт стал внимательно принюхиваться к речному ветерку. — Если только мы не опоздали.

— Рэт! — встревоженно, почти шепотом окликнул Водяную Крысу Выдра. — Что случилось? Ведь что-то случилось, да? Река… она какая-то не такая. Я чувствую это, а ты ведь понимаешь ее лучше, чем я.

— Ничего не случилось, — отмахнулся Рэт. — Река не такая? Да, не такая. Ну и что? Пошли, Выдра. Нужно добраться до дома Крота. Портли ведь туда уходил. Я уверен, что Крот все нам объяснит.

— Может, вплавь? — опасливо предложил Выдра.

— Нет! — отрезал Рэт. — Придется идти в обход. Мысль переправляться вплавь не кажется мне хорошей. Пойдем через мост.

— Такой крюк!

— Увы, — кивнул Рэт, решительно прибавляя шагу. — Но если с Рекой что-то не то, осторожность не только не повредит, но и должна стать нашим девизом.

Ранние вечерние сумерки уже готовы были начать сгущаться, когда, с хрустом шагая по снегу, друзья добрались-таки до Кротового тупика. Вот знакомая дверь, аккуратно выведенное краской «Здесь живет Крот», дуб, у корней которого Крот устроил себе жилище. Знакомая картина, знакомое ощущение уюта и надежности.

— Света нет, — мрачно пробурчал Рэт. — Вообще похоже, что никого нет дома. Странное дело — чтобы Крот зимой куда-то ушел… Разве что ко мне…

— Может быть, он просто спит, — предположил Выдра. — Смотри-ка: он где-то неподалеку!

Дверь была приоткрыта, а около нее ясно виднелись следы галош. Рэт распахнул дверь, но, будучи зверем осмотрительным, не стал входить, а лишь осторожно заглянул внутрь.

— Обычно он не оставляет дверь открытой, — заметил Рэт. — Крот! Крот, ты дома? Не нравится мне это, Выдра.

— Мне тоже, Рэтти, — кивнул Выдра и, как верный друг, встал рядом с Водяной Крысой, вытянувшись во весь рост, готовый ко всему.

— Тсс! Слышишь? — прошептал Рэт, всматриваясь в сумрак прихожей.

Из дома донесся слабый писк, потом негромкое поскуливание, затем кто-то икнул и наконец всхлипнул.

— Похоже на Портли, — уверенно заявил Выдра, заходя. — Более чем похоже. — В его голосе слышалось и облегчение, и не прошедшая озабоченность. — Эй, Портли, ты где? Вылезай.

Всхлипывание стало громче, и Рэт, пройдя вслед за другом в темную гостиную, стал высматривать выдренка.

— Вообще-то, зная нашего Крота, мы могли бы ожидать пары зажженных свечей в комнате.

— Крота нет. — Плачущий голос донесся со стороны, где обычно стояло любимое кресло хозяина дома. — Он ушел и не вернулся!

Наконец друзья обнаружили Портли, свернувшегося калачиком под теплым пледом Крота и жалобно глядевшего в давно потухший и остывший камин.

— Вот что, Портли, — строго сказал сыну Выдра. — Похоже, что-то случилось, и мы хотим выслушать все, что тебе известно.

Но выдренок только разревелся в ответ.

— Дай-ка лучше я попробую, — шепнул Выдре Рэт, который, несмотря на все суровые слова о дисциплине и правилах поведения, был очень добрым и ласковым зверем, особенно когда кто-то из ближних оказывался в беде. — Сейчас наш Выдра зажжет свечку и растопит камин, а мы с Портли пока поговорим. Ну, малыш, давай расскажи нам, что случилось, где наш друг Крот и куда делся его Племянник…

— Но я… я просто… — сквозь слезы пролепетал Портли. — Я точно не знаю… Дело было так…

И пока Выдра расставлял по канделябрам зажженные свечи и возился с камином, Портли рассказал свою печальную историю.

— Итак, если коротко, — вздохнул Рэт, принимая от Выдры кружку с согревающей наливкой, — вместо того, чтобы сказать Кроту, что мы были бы рады его видеть в нашей компании (что он, высунув нос за дверь, вряд ли посчитал бы отличной идеей, ведь к тому времени буря уже разыгралась), ты каким-то образом умудрился убедить его в том, что твой отец, или я, или мы оба попали в серьезный переплет? Так?

— Да, — икнув, признался Портли.

— И нам нужна помощь?

— Да, — еще тише ответил Портли.

— И наш Крот — уж такой он у нас: всегда больше заботится о других, чем о себе, — он надел пальто и галоши и отправился в путь, невзирая на снег, холод и ветер. И было это три дня назад!

— Да, — чуть слышно пропищал выдренок.

— А не так давно ты проснулся и увидел, что Племянник Крота, волнующийся, как и подобает всем племянникам, за своего дядю, собирается на поиски, оставляя тебя при этом здесь — в тепле, уюте и безопасности.

— Не то чтобы совсем в тепле, — протестующе пискнул Портли.

— Здесь достаточно тепло, — сухо заметил Рэт, начиная всерьез сердиться на выдренка.

— Он ушел всего час или два назад, когда буря кончилась. Я предлагал ему пойти с ним, но он сказал, чтобы я остался — на тот случай, если вы придете.

— Вполне разумно, — заметил Выдра.

— Еще он сказал, чтобы я передал всем, кто придет, что сначала он пойдет к реке, к месту напротив вашего дома, мистер Рэт, потому что, по его мнению, мистер Крот первым делом направился туда.

— Очень даже разумно и логично, — вновь кивнул Выдра. — Едва ли я мог рассудить логичнее в такой ситуации.

— Это верно, — мрачно согласился Рэт и вдруг, отставив кружку с недопитой наливкой, кивнул на дверь. — Знаешь, Выдра, сдается мне, что нам нужно идти — и поскорее. Темнеет сейчас рано, так что времени у нас в обрез.

— Можно, и я с вами? — спросил Портли.

— Нет, нельзя! — ответил ему отец. — Оставайся здесь и не давай камину погаснуть. Или нет: оставайся здесь и ничего не трогай, даже когда дрова догорят. Понял?

— Понял, — кивнул выдренок. — Только одному так грустно…

— Это точно, — безжалостно буркнул Рэт. — Грустно, тяжело и одиноко. И не только тебе. Ладно, Выдра, собираемся!

В трудную минуту Рэт всегда проявлял себя с лучшей стороны. Вот и сейчас он мгновенно сложил в мешок все, что, по его мнению, могло понадобиться в предстоящие несколько нелегких и холодных часов: кое-что из еды, завернутой в пергамент, немного согревающего сливового морса, кремешок и свечки и кое-какую запасную одежду.

— Единственное, что я не нашел, так это лампу. Наверное, Крот взял ее с собой. Придется обойтись банкой из-под варенья, чтобы свечу не задуло…

Вскоре Водяная Крыса и Выдра уже бодро шагали к реке, строго-настрого наказав Портли сидеть где он сидел и дав ему подробнейшие инструкции насчет свечки в окне, которую он должен был зажечь с наступлением темноты, — чтобы дом Крота было легче найти.

Рэту уже неоднократно доводилось проделывать этот путь, но в таком настроении — еще ни разу. Дорога казалась длиннее, луга и рощи мрачнее, несмотря на все снежное великолепие.

— Это точно следы Племянника Крота, — сказал Выдра.

— Да, — кивнул Рэт.

Больше за всю дорогу они не перекинулись ни единым словом.

Когда они подходили к реке, стали спускаться сумерки, деревья превратились в силуэты на фоне темнеющего неба, а снег становился из белого фиолетовым.

Неожиданно со стороны берега им навстречу метнулась, отчаянно жестикулируя и крича, какая-то тень. На миг друзьям показалось, что это Крот собственной персоной, но оказалось, что это его Племянник растерянный и встревоженный. Глядя на него, Выдра предположил худшее и осторожно спросил:

— А Крот… он что…

— Ужас, ужас какой-то! — взвыл Племянник.

— Пойдем, покажешь нам, что ты нашел, — стараясь не терять присутствия духа, сказал Рэт. — Смотри-ка, его лампа! — воскликнул он, показывая пальцем на знакомую вещь, стоящую прямо на тропе у самого берега.

— Но его нет, — сказал Племянник. — Дядя! Мой дядя пропал, и похоже, что навсегда!

С этими словами он махнул лапой в сторону большой ивы с торчащими из земли корнями у самой тропинки.

— Там что-то нацарапано. Это его почерк… — заикаясь, выдавил Племянник.

Рэт и Выдра подошли поближе, но было уже слишком темно, чтобы что-нибудь разобрать.

— Выдра, — повернулся к нему Рэт, — дай мне свечу, кремень и приготовь банку. Постараемся прочесть, что написал Крот. Да, наш друг всегда отличался не только храбростью, но и умом, он сообразил, что мы придем сюда искать его, но почему он не вернулся домой, увидев, что с рекой, я не… в том смысле… он не мог не… и вовсе не должен был… просто он…

Рэт посмотрел на речку, на лед, все так же покрывавший большую ее часть, и ему в голову пришла страшная мысль — слишком страшная, чтобы даже додумывать ее. Он тряхнул головой и пододвинулся ближе к дереву.

Свеча почему-то никак не хотела зажигаться, и, отдав ее и кремень Выдре, Рэт снова прислушался к вечернему ветру. Ему показалось, что Река опять говорит с ним. То, что она хотела сказать, было действительно плохой вестью. Никогда еще ее переливы не были столь значащими, плеск ее волн — столь участливо-жалостливым, ее всегда величественное течение столь исполненным роковой тяжести.

Вот, Рэт, готово. — Выдра протянул Водяной Крысе свечу в стеклянной банке. — Ты уж прочти сам. Я как-то не очень силен в этих делах,

Рэт огляделся, затем присмотрелся к нацарапанным словам, замер, постоял неподвижно и, вздрогнув, поставил банку со свечой на соседний ивовый корень.

— Ну, что там, Рэтти?

— Я… я сейчас прочитаю все вслух, — с трудом сдерживая слезы, дрожащим голосом произнес Рэт. — Это… это Последняя Воля Крота, его Завещание. Вот что оно гласит:

На этом все обрывалось. Не было даже подписи.

Пока Племянник обливался слезами, проникнувшись великодушием и заботливостью своего дяди, Рэт Водяная Крыса перечитал завещание еще раз и направился вниз к реке. Присмотревшись, он увидел зияющий пролом во льду почти у самого берега на другой стороне реки, и ему показалось, что сама вода переливалась и поблескивала там как-то по-особому жестоко и жадно.

— Друзья мои! — сказал он наконец. — Я вынужден высказать вам самое серьезное опасение, что скорее всего нам никогда больше не суждено увидеть нашего дорогого Крота живым. По всей вероятности, он решил перебраться через реку по тонкому льду — чтобы прийти мне на помощь. Он, конечно же, понимал всю опасность такого шага, однако все же решил попытаться. Да, он шел осторожно, но ведь он не речной зверь и не смог предугадать всего коварства реки и всех опасностей, которые таит она, полу скованная свежим тонким льдом. Один, в бурю и вьюгу, в темноте, во всем этом кошмаре, он все же решился на этот отчаянный поступок. И все это ради того, чтобы вовремя прийти на помощь друзьям. Не только ко мне торопился наш Крот, но и к тебе, Выдра, тоже.

Выдра шмыгнул носом, и по его мохнатой морде скатилась крупная слеза.

— Храбрейший из всех кротов, которых я знал, — прошептал он.

— Мой самый верный и преданный друг, — покачал головой Рэт.

— Мой дядя — величайший из всех кротов на свете, — с печальной гордостью заявил Племянник.

Долго стояли они около ивового корня, разглядывая и перечитывая завещание, вспоминая Крота и пытаясь примириться с его потерей.

— Но разве не мог он все-таки выбраться из воды на том берегу? — Племянник явно ухватился за соломинку осенившей его надежды.

— А вдруг он и вовсе не проваливался в воду? — с воодушевлением подхватил Выдра. — Переправился здесь или даже совсем в другом месте, а лед… ну лед мог проломиться потом — сам по себе.

— Короче, вы полагаете, что мы поторопились с выводами и пошли по ложному пути? — осведомился Рэт.

Выдра и Племянник согласно кивнули.

— Не похоже, — после некоторой паузы печально произнес Рэт, убежденный в своем горе. Помолчав, он сказал своим спутникам: — Я всю жизнь живу на Реке и знаю все ее штучки. Я делил с ней добрые времена и тяжелые дни. Она всегда была открыта мне, постоянно говорила со мной. Правда, я далеко не всегда мог понять ее язык, уловить то, что она хотела сказать мне. Сегодня она уже пыталась поговорить со мной, но я не захотел слушать, боясь печальных новостей. Выдра, ты должен понять меня. Просто иногда бывает невозможно…

— Выразить чувства словами, — кивнул Выдра.

— Точно. Ну а теперь мы все устали, подавлены горем, и если даже Крот все еще жив, вряд ли мы можем чем-то помочь ему, слоняясь в темноте. Пойдем в его дом и поспим. А завтра с утра сходим к Барсуку, обсудим с ним это дело и устроим всеобщие поиски нашего Крота. И я не успокоюсь, пока не выясню, где он и что с ним случилось, — каков бы ни был ответ на эти вопросы. Может быть, завтра мне удастся услышать, о чем говорит Река, и тогда в наших поисках будет больше смысла. А сейчас мы зажжем свечу и поставим ее в лампу. А саму лампу оставим здесь, на пригорке, — на всякий случай. А вдруг он как-то разглядит этот огонек — с этого света или из лучшего мира, — и тогда наш друг поймет, как мы любим его, как тоскуем без него, как хотим, чтобы он… чтобы он поскорее вернулся.

Они зажгли свечу и молча постояли около нее. Затем, водрузив лампу повыше, они последовали за Рэтом — прочь от реки, к дому Крота в Кротовом тупике.

Эта ночь оказалась для Рэта очень тяжелой. Маясь между сном и явью, он все время вспоминал своего пропавшего друга. Чаще всего Крот представлялся ему сидящим в плетеном садовом кресле, подставившим нос теплому летнему солнышку и размышляющим о жизни или скорее даже о несравненно лучшем, а именно — ни о чем.

— Крот, дружище. — Рэт вспомнил, как много раз обращался он так к другу. — Слишком уж тут у тебя уютно, слишком хорошо. Я даже чувствую потребность снова влезть в свою лодочку, чтобы вернуться к куда менее совершенной реальности.

— Неплохая мысль, Рэтти, — ответил бы ему Крот. — И я с удовольствием покатался бы сейчас в твоей лодке. Прямо так себе и представляю: ты — на веслах, ведь грести у тебя получается куда лучше, чем у меня, я — на корме и болтаю лапой в прозрачной воде. Это-то у меня получается лучше, чем у тебя. Проблема только в том, что до лодки и реки далеко. И добраться до них нам будет стоить немалых усилий, а ведь нам и здесь хорошо. Стоит ли утруждаться, вот в чем вопрос?

— Стоит ли, стоит ли… — сонно отвечал воображаемому собеседнику Рэт.

Нет, не раз бывало и по-другому: после пары дней такого ничегонеделания Рэт начинал бунтовать и заявлял:

— Если мы не пойдем к реке сейчас, мы туда никогда не соберемся. А посему я не стану садиться в твое уютное садовое кресло, чтобы не просидеть в нем всю оставшуюся жизнь. Нет, Крот. Сейчас я помогу тебе собраться: захватим с собой кое-что из еды и чего-нибудь попить, с тем расчетом чтобы не голодая провести на реке целый день.

— И половину вечера, — подхватил идею Крот, — если, конечно, не похолодает.

— Отлично! Тогда — вперед!

И они отправлялись вперед, и шли туда — вперед, и добирались до цели, хотя, перед тем как уйти, Крот всегда оглядывался на свой дом, чтобы удостовериться, что этот уютный уголок будет ждать его, что бы ни случилось, даже поздно вечером, когда, уставший от шумной речной жизни и яркого солнца, он вернется сюда, к родному дому, скрытому в тени могучих дубов.

Такие вот воспоминания всю ночь тревожили Рэта. Лишь под утро, как это часто бывает после бессонной ночи, он словно провалился в глубокий, крепкий сон.

— Не будем пока что будить его, — тихонько сказал Вьщра проснувшемуся Племяннику Крота. — Пусть поспит еще немного. Не думаю, что ему хорошо спалось этой ночью. Утрата Крота будет для него тяжелейшим ударом. Нужно постараться смягчить эту боль…

— Утрата? Это еще не факт, — продолжал бодриться Племянник.

— Не думаю, что дядюшка Рэт так легко сдастся, — заявил Портли, которому тоже хотелось надеяться на лучшее.

— Тсс! — прошипел Выдра. — Давайте-ка оба принимайтесь за завтрак. И чтоб тихо!

Племянник и Портли принялись хлопотать по хозяйству, и вскоре Рэт был разбужен защекотавшим ему нос запахом обжаренного бекона со шкворчащими на сковороде сосисками, и восхитительным ароматом ромашкового чая. Эта обонятельная симфония обрушилась на него, заставив вскочить с кровати и оглядеться.

— Где я? — успел спросить Рэт, все еще пребывая в счастливом сонном неведении.

Но уже в следующий миг он вспомнил, где ночевал и, главное, по какому трагическому поводу. Дом Крота, в котором нет Крота и скорее всего никогда уже не будет…

— Ой-ой-ой! — запричитал Рэт и снова уткнулся головой в подушку — мягкую и удобную любимую подушку Крота, на которой в эту ночь довелось спать его лучшему другу.

До слуха Рэта донеслась приглушенная возня на кухне, звон посуды, а затем голос Портли:

— Интересно, а он еще не проснулся? Очень есть хочется. Не можем же мы ждать бесконечно.

— Будем ждать столько, сколько нужно, — негромко, но строго рыкнул в ответ Выдра.

Тихонько встав с кровати, Рэт, не желая нарушить свое одиночество, на цыпочках подошел к окну. Судя по всему, погода обещала быть великолепной. Сквозь стекло виднелось пронзительно синее небо, искрился снег да доносилось звонкое «кап-кап-кап»: таял снег, лежавший на крыше домика.

— Капель, — удивился Рэт. — Как весной. Солнце, тает снег, повсюду вода… Вода…

Что-то в этой капели было особенное, что заставило Рэта стряхнуть сон и распахнуть окно. Призывно звенящие капли манили его, требовали жадно внюхаться в свежий утренний воздух, напряженно шевелить усами, навострить ушки и — слушать. Слушать всем телом, всем своим существом, слушать и понимать: где-то там, поодаль, что-то происходит.

Рэт насколько мог высунулся из окна, стараясь понять, что же такого особенного было в этой капели. Вот они, капли — ничего в них такого… Вот они сбегаются в тонкий ручеек, утекающий… утекающий под снег, туда, вниз по едва заметному склону к саду, в котором стояло завещанное ему Кротом плетеное кресло. Наверное, этот ручеек терялся где-то в сугробах, а может быть, пробивал себе путь к реке… к Реке!

В этот миг Рэт понял, что же так подействовало на него, заставив собраться с мыслями и напрячь все чувства. Река! Река снова ожила и, далекая, едва слышимая, вновь пыталась рассказать ему что-то. Никто другой, ни один зверь, не внял бы этому зову, просто не услышал бы его. Но это была его Река — далекая, за лугами, за рощами, меж поросших ивами берегов, — она текла и звала его к себе.

Сам не до конца понимая, что делает, Рэт тихонько прошмыгнул мимо кухни и выскользнул в приоткрытую дверь. Ничего никому не сказав, ни с кем не попрощавшись, он со всех ног бросился бежать по тропинке. По той самой тропинке, по которой скорбно вел друзей накануне. Но вчера они шли от Реки, а сейчас он мчался к ней, повинуясь ее едва слышимому, но могучему зову, мчался не оглядываясь, надеясь на чудо — на то, что Река даст ответ на его вопрос, что она положит конец трагической неизвестности.

— Может, все-таки посмотрим? А вдруг он уже не дышит? — осторожно поинтересовался Портли, глотая слюнки при виде остывающего завтрака.

— Ну… — начал было Выдра, чьи добрые намерения в отношении отсыпающегося Рэта тоже подвергались сильнейшему испытанию ароматами еды.

Этого оказалось достаточно. Портли и Племянник Крота метнулись в спальню и вежливо, но настойчиво стянули плед с кровати, на которой Рэт спал в эту ночь.

— А его нет, — удивленно сообщил Портли. — Дверь открыта, а Рэта нет.

— То есть как — нет? — воскликнул Выдра. — Как это нет?

Краткий осмотр спальни, других комнат домика и открытая входная дверь подтвердили истинность показавшегося поначалу абсурдным предположения. С замирающим сердцем Выдра, его сын и Племянник Крота выскочили на улицу.

— Ой-ой-ой! — закричал Выдра, показывая на цепочку следов водяной крысы, отпечатавшихся на подтаявшем снегу. — Это его следы, а значит, он пошел на речку.

— Но зачем? И почему он никого не предупредил?

— Я боюсь худшего. Самого страшного, — подавленно сказал Выдра. — Эх, ну почему я не присмотрел за ним! Мог бы и догадаться. Сокрушенный исчезновением Крота, измученный ночными кошмарами и черными мыслями, он несомненно пошел к реке, чтобы… чтобы…

— По крайней мере, плавать он умеет не хуже рыбы, — напомнил трезвомыслящий Племянник. — И все же я предлагаю попытаться догнать его — так, на всякий случай.

— Логично, — заметил Выдра, возвращаясь к реальности. — И весьма разумно. Ты рассуждаешь совсем как наш Крот. Именно так мы и поступим.

С этими словами они втроем изо всех сил бросились бежать к реке, оступаясь и падая в вязкой грязи, скрытой подтаявшим снегом. При этом каждый мрачно смотрел не себе под ноги, а куда-то вперед, словно заклиная реку быстрее появиться перед глазами.

Дорога показалась им бесконечной. Но вот впереди мелькнули знакомые кроны ив, вот появилась кромка берега, а вот и сама река, почти освободившаяся от первого, еще не окрепшего ледка, предстала во всей своей суровой красоте.

— Его нет! — простонал Выдра. — Потрясенный обрушившимся на него горем, не смирившийся с потерей друга, наш Рэтти…

Неожиданно, повинуясь указующему персту Племянника, Выдра замолчал. Взорам взволнованной троицы предстало действительно необыкновенное зрелище.

Там, на самой кромке воды, среди обледеневших камней и острых ломаных льдинок, сидел с закрытыми глазами Рэт, опустив задние лапы в холодную реку, задрав голову и устремив мордочку вперед и вверх. Время от времени он наклонял голову то в одну сторону, то в другую, словно прислушиваясь к тому, о чем говорила вода. Передние лапы Рэт разводил в стороны, то сжимая их в кулаки, то расслабляя пальцы, — было видно, что так он помогает себе в каком-то важном, но невидимом деле.

— Что это с ним? — спросил Портли. Выдра приложил палец к губам, призывая сынишку к молчанию. Они сели втроем на кромке берега и молча сидели так некоторое время в это прекрасное солнечное утро, глядя на великолепный пейзаж с полной свежих талых вод рекой, чуть поднявшейся, но еще никак не угрожавшей разлиться или подмыть берег.

— Лично я всего один раз видел его в такой момент, — прошептал Выдра. — Так что для нас это большая честь и удача. Вы еще своим детям и внукам будете рассказывать, что присутствовали при том, как Рэт Водяная Крыса говорил с Рекой. Да-да, это они говорят друг с другом, наш Рэт и Река, и я уверен, что говорят они о судьбе Крота. Так что, как бы долго это ни продолжалось, мы будем сидеть здесь тихо-тихо, чтобы не потревожить ни его, ни ее.

Солнце поднялось выше, по всему лесу зазвенела капель. С ветки на ветку, ниже и ниже, до самой земли летели сверкающие бриллианты капелек, разбивавшихся о нерастаявший снег и друг о друга, превращая лес в огромный оркестр, исполняющий сияющую и переливающуюся всеми цветами радуги симфонию, симфонию надежды.

Наконец Рэт открыл глаза и обнаружил, что стоит по колено в ледяной воде, задрав передние лапы к небу, чуть покачиваясь, как еще не вполне проснувшийся лунатик, забредший во сне неизвестно куда.

Долго стоял он так, неподвижный, и постепенно взгляд его становился все более осмысленным. Рэт смотрел в воду — такую мрачную и пугающую, полную опасностей вчера вечером и такую веселую и искрящуюся теперь; повернув голову вправо, он проследил изгиб реки вверх по течению, посмотрев налево, он проводил ее, убегающую вниз. Наконец Рэт оглянулся и увидел притихшую компанию, неподвижно поджидавшую его на склоне берега под ивой.

Кивнув, он улыбнулся друзьям, давая им понять, что знал об их присутствии и благодарен за то, что они не мешали ему в таком важном деле. Но даже улыбка не смогла согнать с его мордочки печально-озабоченного выражения.

— Крот жив, — произнес он наконец, — абсолютно точно. Река сказала мне это. Но ему плохо, ему нужна помощь, и поэтому мы должны разыскать его. Знаешь, Выдра, я тут придумал план действий. Нужно организовать его поиски и обшарить оба берега вниз по течению до самой плотины. За ней — за ней начинаются Дальние Края, и если он оказался там — что вполне возможно, — то в любом случае это слишком далеко и вряд ли мы сумеем разыскать его там. Вот что я предлагаю.

На мордочке Рэта вновь появилось столь знакомое всем его друзьям выражение серьезной и деловитой Водяной Крысы, Которая Знает, Что Делает.

— Конечно, одни мы с этой задачей не справимся, — признал Рэт. — А значит, нам потребуются помощники. Много помощников. Выдра, ты с Портли останешься на этом берегу и организуешь на поиски Крота кроликов. Они, конечно, ребята туповатые и безответственные, но Крот сделал для их братии немало доброго. Надеюсь, большинство из них не откажется помочь. Начнете вместе с ними прочесывать этот берег, двигаясь потихоньку в сторону острова.

Последнее слово было произнесено почтительно и торжественно, потому что остров был для всех них священным местом.

— А тем временем, — развивал свой план Рэт, — мы с Племянником Крота пойдем к Барсуку. Настало время обратиться к нему за помощью. Как и большинство зверей, он не очень-то любит, когда его беспокоят зимой, но я уверен, что в такой крайней ситуации он не станет на нас гневаться и согласится помочь. В любом случае его авторитет потребуется, чтобы организовать на поиски ласок и горностаев.

— Ласки и горностаи? — забеспокоился Портли.

— Да, они, — без всяких признаков угрызений совести подтвердил Рэт. — Ничего, Барсук сумеет пристроить к делу свору этих жалких, ничтожных тварей. Не скажу, что они будут в восторге, но нам-то что до этого? Главное, чтобы дело делали.

— А как мы будем искать Барсука? — спросил Племянник.

— Предоставь это мне, — успокоил его Рэт. — Давай, Выдра, за дело. И помни, что время не ждет. Крот в опасности, и в любой момент может случиться что угодно, вплоть до…

— Слушай, а как насчет Тоуда? — вспомнил вдруг Выдра. — Может, пошлем кого-нибудь в Тоуд-Холл и попросим…

— Тоуд? — с сомнением в голосе переспросил Рэт. — По-моему, Тоуд — последний, к кому мы могли бы обратиться. Он, конечно, здорово изменился в последнее время, и изменился к лучшему, но, мне кажется, самое большее, что он может сделать для успеха дела и для безопасности Крота и всех нас, — это сидеть в своем Тоуд-Холле и не высовываться. Так что идите за кроликами вдвоем с Портли, а ты оставайся здесь.

Последнее распоряжение было адресовано Племяннику Крота. Сам же Рэт мгновенно сбежал по склону к воде, разбил лапами остатки прибрежного льда и поплыл через реку, скрывшись иод водой. О его движении можно было догадаться лишь по редкому пунктиру пузырьков, поднимавшихся на поверхность и уносимых течением.

Один лишь раз он вынырнул — только затем, чтобы вдохнуть воздуха, и вновь скрылся под водой, чтобы появиться лишь у самого берега на другой стороне реки. Взобравшись по склону, Рэт прямиком направился к своему дому, отвязал лодку, спустил ее в реку и, не переводя дыхания, стал ловко и умело грести к тому месту, где ждал Племянник Крота. Не прошло и нескольких минут, как лодка ткнулась носом в берег у самых лап Племянника.

— Прыгай в лодку! Быстро! И держись крепче!

Подбадриваемый командами Рэта, Племянник даже не успел испугаться, оказавшись впервые в жизни не на твердой земле, а в покачивающейся на речной воде лодке.

Гребя против течения и чуть задыхаясь, Рэт занимал Племянника разговорами:

— Все равно я собирался отвести лодку на зимнюю стоянку. А это нам почти по пути. Сейчас забросим мою посудину на берег неподалеку от дома Выдры, а там рукой подать до одного местечка, откуда можно прямиком попасть к Барсуку, сокращая путь через Дремучий Лес. Не думаю, что он будет возражать против того, чтобы сейчас мы воспользовались его тоннелем.

Это плавание показалось Племяннику Крота дальним морским походом, к тому же полным опасностей. По его мнению, река просто неслась ревущим стремительным потоком, и, хотя Рэт вел лодку вдоль берега, где течение было слабее, продвигаться действительно становилось все труднее.

— Все, уже недалеко, — запыхавшись, произнес Рэт. — Совсем рядом.

Однако прошло еще немало времени, прежде чем лодка поравнялась с домом Выдры.

Затем Рэт провел ее еще выше по течению и только после этого рискнул пересечь реку, уносимый к дому Выдры водным потоком. Помогая реке мощными умелыми гребками весел, он сумел пристать точно-точно к причалу.

— Ну вот и приплыли, — довольный, объявил Рэт. — А теперь хватай веревку и прыгай на берег. Ну давай, быстро, быстро!

Племянник сделал так, как распорядился Рэт, разве что чуть медленнее, чем тому хотелось бы. Но в конце концов, он ведь не был речным зверем и с первого раза не успел еще почувствовать всей прелести плаванья на лодке. Племянник утешался тем, что Крот немало рассказывал ему о радостях речных прогулок, находя в них, видимо, какое-то пока еще скрытое для него удовольствие.

Вслед за ним на берег выбрался и Рэт. Вдвоем они быстро оттащили лодку подальше от воды, потому что, как сказал Рэтти: «От Реки никогда не добьешься, собирается она подниматься или нет, а если да, то на сколько. Лучше перестраховаться и привязать лодку покрепче».

Не успели они закончить возиться с лодкой, как до их ушей донесся какой-то странный, ни на что не похожий звук. Шел он откуда-то сверху по течению. Затем все стихло. Потом послышалось какое-то чихание, а вслед за ним жужжание, переходящее в рычание. Через некоторое время таинственный звук стал слабеть и вскоре совсем стих.

— Что это? — спросил Племянник Крота.

— Понятия не имею, — честно признался Рэт, — но чует мое сердце — не к добру это.

— Да, но ведь…

— Я так полагаю, что твое «но ведь» относится к тому, откуда доносится этот звук? — на лету поймал Рэт мысль молодого крота.

— Ты считаешь, что?..

— Да, считаю, — мрачно кивнул Рэт. — Что бы это ни был за звук, доносится он известно откуда — я готов поспорить, — из Тоуд-Холла. А значит это только то, что Тоуд так или иначе причастен к его появлению, что в свою очередь означает: следовало бы проверить, чем он там занимается. По правде говоря, я не разделяю оптимизма Барсука насчет происшедших с Toyдом перемен. Искушение — страшная сила для неокрепшего ума и слабой воли. Хочется надеяться, что этот звук не означает, что Тоуд двигается вниз по наклонной плоскости. У нас важное и неотложное дело, и лучшее, что мы можем сейчас предпринять, — это сделать вид, будто ничего не слышали, и, не теряя времени, отправиться к Барсуку с нашей просьбой. А Тоуд — остается надеяться, что за это время он не успеет скатиться слишком далеко и пасть слишком низко.

Таинственные звуки и размышления о Тоуде отвлекли Рэта от забот, и, вместо того чтобы привязать лодку, он выпустил веревку из лап, и она упала на землю. Забыв об этой мере предосторожности, оба зверя поспешили к опушке Дремучего Леса.

Прошло уже немало времени с тех пор, как Рэту довелось воспользоваться одним из потайных тоннелей, которые прокопали предки Барсука много столетий назад, используя подземные галереи разрушенного и засыпанного землей древнего города. Нелегко оказалось найти то место, где начинается этот подземный ход.

— Или, скорее, заканчивается, — бормотал Рэт, озабоченно снуя между кустами и заглядывая за каждую кочку, — ведь то, что мы с тобой ищем, — это запасной выход, на случай опасности. Говорят, их тут несколько, но нам Барсук показал только один. Давненько это было, мы с твоим дядей тогда еще только-только познакомились… Только познакомились.

На бедного Рэта вдруг нахлынули воспоминания о тех славных временах, когда все было хорошо. Он едва не расплакался, и расплакался бы наверняка, если бы со стороны Тоуд-Холла не донесся опять тот же странный, неприятный ревущий звук. Впрочем, эта какофония сыграла свою положительную роль: глаза Рэта вновь стали осмысленными, на его мордочку вернулось деловитое выражение.

— Нет, мы найдем этот выход! — твердо заявил он, возобновляя поиски.

— А поверху нельзя дойти? — осведомился Племянник.

— Только не зимой. Слишком опасно. Там, в Дремучем Лесу, водятся не только ласки, куницы да горностаи. Вот почему Барсук и держит свои потайные ходы наготове. Снег сейчас тает, но в чаще он будет лежать дольше всего, видимо уже до весны. Так что путь поверху будет не только опасным, но и слишком долгим и тяжелым. Нет, надо найти этот выход… Ага! Вот и он. Смотри-ка!

Отодвинув в сторону несколько ветвей плюща, переплетавшихся с колючим можжевеловым кустом, и разбросав целую кучу сухих веток и листьев, Рэт показал Племяннику Крота хитро замаскированный среди корней вход в тоннель.

Пробравшись сквозь можжевельник, они оказались в сырой и промозглой темноте тоннеля. Рэт достал из походной сумки свечу, зажег ее и повел за собой Племянника, стараясь прикрыть трепещущий огонек от сквозняка и то и дело срывавшихся с потолка капель.

— Проклятие! — к удивлению Племянника, выругался вдруг Рэт, хлопая себя ладонью по лбу. — Я ведь забыл привязать лодку, — пояснил он. — Вот что бывает от разговоров о Тоуде. Это все из-за него. Тоуд просто заразен. Ладно, сейчас уже поздно возвращаться. Важнее поскорей организовать поиски Крота.

Долго шли они по темному тоннелю, освещенному лишь одинокой свечой. Рэту уже показалось, что они заблудились, но тут путь им преградила прочная дверь, висевшая на мощных петлях, вделанных в толстый корень векового дуба. Рэт изо всех сил заколотил в эту дверь.

Эхо многократно отразило и усилило стук, отчего Племянник даже заткнул уши. А Рэт все барабанил в дверь что было силы.

— Может быть, он спит? — предположил Племянник между ударами.

— Конечно, спит, — подтвердил Рэт. — Но он не станет возмущаться, узнав, что разбудили его ради мудрого совета, как искать Крота. Впрочем, не следует ожидать радушного приема в первый момент, когда…

В этот миг, без всякого предупреждения, тяжелая дверь с грохотом распахнулась и из-за нее в глаза непрошеных гостей ударил сильный луч света. Полуослепленные, они все же разглядели силуэт грозного Барсука с могучей дубиной в лапах. По тоннелю пронесся его рык:

— Да кто это посмел ломиться ко мне в дверь? Кто осмелился сунуться в мой потайной тоннель? Кто вообще…

— Это мы, Барсук. Рэт и…

— …И Крот? — спросил Барсук.

Не совсем Крот. То есть не то чтобы он сам, — ответил Рэт. — Это…

— Ну, в общем, вот что, Рэт и не то чтобы совсем Крот! Разве вы не знаете, что я сплю? Меня не следует будить до весны. Меня, считай, просто нет дома! Сейчас зима, и вам надо бы…

— Эй, Барсук, подожди, не закрывай дверь, — поспешил сказать Рэт, видя, что хозяин норы явно вознамерился прервать столь милую беседу.

— У вас что, найдется уважительная причина, оправдывающая это хамское нашествие? — немного заинтересовавшись, осведомился Барсук.

— Разумеется, — уверенно и печально сказал Рэт. — Мы к тебе по поводу Крота. Он пропал. И быть может, мы потеряли его навсегда. Он провалился под лед. Он… мы… это… Барсук, помоги нам.

Большего Рэт сказать не успел: долго сдерживаемые слезы вырвались наружу и потекли из его глаз.

— Барсук… он… а мы…

— Рэтти, дорогой, — голос Барсука зазвучал совсем по-другому, — проходи. И ты тоже, — кивнул он Племяннику Крота. — Вы просто молодцы, что вспомнили про этот тоннель и смогли найти его. Ну рассказывайте, что стряслось.

Барсук положил лапы на плечи гостям и повел их в свою большую гостиную, где в огромном камине горели поленья из дикой яблони, распространяя ароматный запах.

— Расскажите мне все вкратце, — сказал Барсук, — чтобы я мог подумать об этом деле, пока буду ставить чайник и готовить вам что-нибудь согревающее.

Рэт и Племянник сбивчиво поведали Барсуку самое основное, а затем, согреваясь чаем с пахучими настойками и успокаиваясь, ответили на множество вопросов.

— Что до меня, — сказал наконец Барсук, — то я считаю самым важным твой разговор с Рекой. Всем известно, что никто другой не понимает ее так хорошо, как ты. И если Река говорит тебе, что наш Крот жив, то это означает, что он обязательно жив.

— Пока жив, — поправил его Рэт.

— Организуем поиски, — обстоятельно начал Барсук. — Дело серьезное, помощники нам понадобятся, и много. Я думаю пристроить к этой операции ласок и горностаев.

— Но ты же сам знаешь, что они никогда не отличались особой отзывчивостью, а в последнее время и вовсе…

— В последнее время, — перебил собеседника Барсук, — они слишком много о себе думают. Рассчитывать затронуть добрые струны в их душах не приходится — нет у них таких струн. Нет, мы их припугнем. Припугнем и заинтересуем!

Барсук ударил в гонг, стоявший подле камина, и в мгновение ока перед ним вытянулись по струнке два молодых ежика.

— Так: ты сейчас же сходишь к ласке — сам знаешь, какую я имею в виду, а ты — живо пришли ко мне того пакостного горностая. — Отправив гонцов, Барсук вновь обернулся к гостям: — Этим я займусь сам. Они у меня вмиг станут смирными, как кролики. Только пользы от них будет побольше. Но им нельзя показывать свою слабость или нерешительность — ни на секунду! Нужно брать пример с нашего Крота. Помните, как блестяще вел он себя в те славные дни, когда нам пришлось вырывать Тоуд-Холл из их мерзких лап? Помнишь, Рэт?

— Конечно помню.

Что именно передали ежики главарям и атаманам ласок и горностаев, осталось неизвестным, но, судя по всему, призыв прозвучал вполне убедительно: очень скоро в гостиной толпилось несколько ласок и множество горностаев, демонстративно выражавших горячее желание оказать всяческую помощь.

— Слушайте же внимательно, — преувеличенно важно начал Барсук. — Дело серьезное и срочное. И хотя я и Внушающий Ужас Рэт Водяная Крыса прекрасно знаем, что многие из вас имеют веские причины недолюбливать нашу компанию (а уж Могучего и Грозного Крота — и подавно), позволю себе напомнить, что в свое время мы достойно и великодушно обошлись с вами, несмотря на то что, говоря по правде, заслуживали вы куда большей взбучки. На этот раз в беду попал Крот, и у вас наконец появился шанс отплатить ему добром за добро. Первый из вас, кому удастся найти Крота живым и здоровым и проводить его ко мне — или к Рэту, или к Выдре, в зависимости от того, чей дом окажется ближе, — тот, а также один из его друзей по выбору…

Жадные ласки и алчные горностаи напряженно замерли, блестя носами и бусинками глаз, в ожидании объявления награды. Но тут произошла заминка: Барсук, привыкший жить уединенно, слабо представлял себе, что можно пообещать столь чуждым и не похожим на него существам.

На помощь ему пришел находчивый Рэт. Чтобы собраться с мыслями, он стал тянуть время:

— Так вот, эта ласка или этот горностай вместе с другом или подругой получат в награду то, чем мало кто из обитателей Дремучего Леса может похвастаться.

— И что же это будет? — пискнул один из горностаев, пододвигаясь еще ближе к Барсуку. За ним подтянулись и другие гости.

— Это будет, — торжественно заявил Рэт и, выдержав для большего эффекта театральную паузу, сообщил: —…Приглашение на великосветское чаепитие с самим мистером Барсуком у него дома!

Из толпы ласок и горностаев послышался благоговейный вздох. Однако среди молодых и дерзких ласок нашлась самая дерзкая, набралась еще больше дерзости и посмела прошептать:

— А еще?..

— Еще… — замялся Рэт, отчаянно соображая, что же еще он мог бы предложить в качестве награды, учитывая, что уже названное и без того было изрядной уступкой этим мерзким животным. — А еще — письменное прощение от мистера Тоуда. Личное прощение всего плохого, что сделал ему награждаемый.

Новый восторженный вздох пронесся по комнате, но и на этот раз, теперь уже среди горностаев, нашелся смельчак, осмелившийся брякнуть:

— В дополнение к чему?..

— В дополнение к тому, что ему и его дружку ничего не будет и их не вышвырнут вон из Дремучего Леса! — рявкнул Барсук, отчего ласки и горностаи в ужасе попятились, понимая, что переговоры окончены.

Воодушевленные и даже чуточку подавленные столь впечатляющей наградой, ласки и горностаи были как шелковые. Рэт и Барсук провели их к берегу реки и, расставив по местам, определили район поисков — вниз по течению до дома Рэта. Меньший отряд горностаев отправили под командой Племянника в обход через мост, чтобы помочь Выдре с кроликами обшаривать другой берег.

Они искали весь день до наступления темноты. На обоих берегах не оставалось ни одного не осмотренного уголка, ни одной укромной заводи, ни единой не перевернутой коряги или не обследованной заброшенной норы. Все напрасно. На следующий день поиски продолжились. Совещание штаба было созвано лишь тогда, когда стало ясно, что дела явно идут к худшему.

— Мы работаем, — сказал Рэт. — Работаем быстро, как можем. Но вода поднимается и, судя по всему, будет подниматься дальше. Пока что мы обыскали примерно четверть обозначенной территории, а не сегодня вечером, так завтра утром река скроет под водой почти все те места, куда могло вынести беднягу Крота. И если сейчас он еще лежит где-нибудь, измученный и несчастный, взывая о помощи или даже не взывая — от слабости, то завтра его может снова унести течением, и на этот раз навсегда.

— Безрадостная перспектива, — заметил Барсук.

Рэт сокрушенно кивнул:

— Это значит, что наш друг, любимый всеми нами Крот… э… утонет!

При этих словах даже на мордочках кое у кого из ласок и у некоторых горностаев отразилось неподдельное сожаление.

Тяжелое молчание было нарушено самым неожиданным образом: со стороны Тоуд-Холла вновь донесся — уже не в первый раз за эти дни — рокочущий шум неизвестного происхождения.

— Что же это такое? — спросил Рэт, ни к кому конкретно не обращаясь.

Все, и даже Барсук, пожали плечами.

— Тоуд — вот и все. Ну что с него взять? На сей раз он производит какой-то странный звук. Лучше не обращать внимания, что бы это ни было. А я призываю вас, всех вас, всех и каждого в отдельности, очень серьезно отнестись к ситуации, в которой мы оказались, и попытаться что-нибудь придумать. Нас много, и не может быть, чтобы мы не нашли решения. Должен же быть способ…

Рокот стал приближаться — и довольно быстро.

— Наверняка есть возможность…

Рокочущий шум, казалось, сотрясал вершины деревьев.

— Обязательно нужно…

Рев и рокот неумолимо приближались, все более напоминая нескончаемый гром среди ясного неба, заглушая голоса всех зверей, все лесные и речные звуки. Не выдержав, ласки и горностаи бросились врассыпную в поисках укрытия. Барсук же, а с ним Водяная Крыса и Племянник Крота продолжали стоять на месте, устремив напряженные взгляды вверх по течению реки.

Однако смотреть им стоило скорее не вверх по течению, а поверх течения, где, как им показалось, в нескольких футах над водой появилась черная тень, выросла в мрачное чудовище, а чудовище в свою очередь — в жутко грохочущую, неудержимую, стремительную… штуковину, которая летела, прорубая воздух, рассыпая искры, прямо над онемевшей от неожиданности рекой.

И из чрева этого монстра, этой штуковины, безошибочно узнаваемый даже сквозь рев мотора, вой пропеллера и свист ветра в крыльях, слышался торжествующий, самозабвенный хохот чуть не забытого, но прекрасно всем знакомого Тоуда в победном экстазе.

А потом Барсук и Рэт — единственные, кто не зажмурил глаза от страха (Племянник Крота, не выдержав, поддался инстинкту и прижался к земле, закрыв голову лапами), — увидели кое-что более ужасное, чем услышали. Они услышали дикий хохот Тоуда и увидели самого Тоуда — собственной персоной. Размахивая лапами и демонически разевая рот в адском хохоте, он пронесся над ними, высунувшись из чрева летающей штуковины. По его физиономии, по его широко открытым глазам, по жестам и осанке можно было безошибочно определить: Тоуд торжествует и блаженствует оттого, что это именно он несется сейчас над рекой, недосягаемый, почти всемогущий, во всяком случае наводящий ужас на любое здравомыслящее существо на много миль вокруг.

Исчез он так же стремительно, как и появился. Летающая штуковина пронеслась над рекой и стала удаляться. Рокот мотора еще некоторое время повисел на месте, а затем словно пустился за ней вдогонку. Уносивший Тоуда аппарат резко пошел вверх, словно стремясь проткнуть небо насквозь, превратился в маленькую точку и, сделав вираж, направился куда-то в сторону. Вскоре он совсем исчез из виду. Пропал, постепенно стихнув, и шум.

Наступила полная тишина. В этой тишине Барсук и Водяная Крыса все еще смотрели в небо, в ту сторону, куда унеслась непонятная штуковина. Тем временем Племянник встал на ноги и отряхнул пальто.

Мало-помалу стали появляться и попрятавшиеся ласки и горностаи. Кто-то высунулся из кроличьей норы, кто-то — из-под густого куста. Кто-то нашел убежище между корнями деревьев, кто-то — в дуплах, а кто-то — под нависшим над водой берегом.

Барсук внимательно посмотрел на Рэта. Рэт так же внимательно — на Барсука.

— Я думаю, что ты думаешь, что я думаю то же, что думаешь ты, — немного запутанно, но, без сомнения, точно заметил Рэт.

— Лично я думаю, друг Рэт, что всякая штуковина, которая поднимается вверх, должна рано или поздно спуститься вниз. И было бы неплохо, если бы к тому моменту, когда она приземлится, мы оказались в нужном месте и должным образом встретили ее. Чтобы потолковать кое с кем кое о чем. А потом пусть эта штука поднимется в воздух еще раз, с единственной целью, каковой, в силу нехватки времени, является для нас обнаружение Крота на еще не обследованных участках речного берега.

Рэт даже не стал пытаться что-либо добавить к этой речи. Он ни за что не выразил бы свои мысли лучше и стройнее. Иногда на Барсука снисходило красноречие, и тогда никто и ничто уже не могло остановить его.

— Ласки и горностаи пусть продолжают поиски, — распорядился Рэт. — Докладывать будете Племяннику Крота. А мы с мистером Барсуком отправляемся в Тоуд-Холл, где…

— …Где мы непременно, — мрачно и сурово добавил Барсук, — реквизируем эту… эту штуковину Тоуда и воспользуемся ею в подобающих целях.

Больше слов и распоряжений не потребовалось. Ласки и горностаи и без того были подавлены тем, что случилось, и поражены тем, что мистер Барсук и мистер Рэт собираются принять в этом самое непосредственное участие.

Не попрощавшись и даже ни разу не оглянувшись, два друга решительно зашагали к Тоуд-Холлу.

Как ни наслаждался Тоуд скоростью и мощью аэроплана, для него существовало кое-что другое, способное принести ему еще большее блаженство: возможность продемонстрировать свою новую игрушку друзьям — похвастаться. Чем с большим удивлением, почтением и восторгом смотрели они на него, тем больше он любил их, что, впрочем, не мешало ему считать себя умной жабой и при любом удобном случае напоминать всем вокруг о своем недюжинном уме, хитрости и сообразительности.

В тот день, когда Тоуд испытал невероятный восторг, впервые взлетев в воздух в кабине аэроплана, судьба уготовила ему еще одну удачу: ревя мотором над рекой на бреющем полете, упиваясь скоростью и лихостью движения в воздухе, он заметил устремленные на него с земли взгляды, полные, как ему показалось, благоговения, зависти и восхищения. И были эти взгляды не чьи попало, а самого Барсука, Рэта Водяной Крысы и Племянника Крота, не считая изрядной толпы зачем-то собравшихся вместе ласок и горностаев.

Гордость, переполнявшая Тоуда, чуть не разрывала его, как воздушный шар. И это едва не произошло, когда судьба преподнесла ему еще один подарок: на другом берегу реки под крыльями аэроплана мелькнули Выдра с сыном в окружении пестрой компании кроликов. Кролики, разумеется, прыснули во все стороны при приближении летающей штуковины, но до них Тоуду в общем-то не было особого дела. А вот вытянувшаяся от изумления физиономия Выдры — это да, это стоило многого. Теперь ничто уже не могло бы вывести Тоуда из того безумного блаженства, в котором он пребывал, проносясь над друзьями-приятелями в грозно рокочущем аэроплане. Жизнь казалась ему прекрасной и легкой: рычи погромче, лети побыстрее — и радость обеспечена: мир у твоих ног.

Впрочем, летел по-настоящему не то чтобы сам мистер Тоуд. У него хватило остатков благоразумия воспользоваться помощью настоящего пилота-инструктора, — по крайней мере, на первый раз. А уж потом — потом он им всем покажет. И очень скоро: судя по легкости, с которой пилот управлял машиной, было ясно, что научиться этому — сущий пустяк. Жизнь Тоуда, казалось бы навсегда растоптанная неудачами и погубленная во цвете лет, вновь обретала смысл, становилась все более полноценной и расцвечивалась восхитительными красками.

Последние годы были, прямо скажем, не самыми удачными для Тоуда. В них уместились его безумная страсть к автомобилям (вполне объяснимая и простительная), угон, поимка и суд (абсолютно несправедливый и предвзято-пристрастный), долгое пребывание в тюрьме (грустное и ужасное) и, наконец, побег (дерзкий по замыслу и блестящий по исполнению). Однако неприятности на этом не кончились. Мистер Барсук и эти его подпевалы согласились сохранить ему свободу и не выдавать его властям только при соблюдении определенных — весьма жестких — условий, главным из которых было требование, сформулированное следующим образом: отныне он должен был быть хорошим мистером Toy дом.

Потянулись томительные, пустые годы, в течение которых он тихо и правильно жил в своем поместье, стараясь быть хорошим со всеми встречными и поперечными. Единственное, что поддерживало его в эти унылые годы, — осознание того, что окружающие, а в особенности те, кого он имел счастье и честь называть своими друзьями, постепенно теряли бдительность и свыкались с мыслью о том, что он, Тоуд, забыл свои старые привычки, перестал замышлять неподобающие проделки и вообще «значительно изменился», если не сказать — преобразился.

Порой он и сам начинал в это верить, тем более что друзья всячески старались помочь ему измениться, облегчая по возможности его страдания. Зная, какие жертвы он приносит, отказываясь от новых сумасбродных, порожденных тщеславием затей, понимая, каких усилий стоит ему душить в себе хвастовство и честолюбие, они не упускали случая выразить свое восхищение его персоной и чем-нибудь польстить ему.

Но темными ночами, когда любому живому существу не возбраняется помечтать о самом сокровенном, он то и дело обращался мыслями к тем восхитительным проектам, которые были бы непременно осуществлены, не будь он обязан вечно стараться жить как подобает хорошему Тоуду. Да, он мечтал, он бредил, он так тосковал по всему тому, что ему пришлось бросить, по всему тому, что он не успел попробовать, и еще больше — по тому, о чем он даже узнать не успел, а уже был вынужден отказаться, и все ради того, чтобы стать хорошим!

Может быть, он и оставался бы хорошим по сей день, может быть, пытался бы оставаться таким и дальше, если бы… В тот теплый осенний денек он сидел на лужайке перед домом, беседуя на любимую тему (о себе самом, разумеется) с Племянником Крота, которого Крот-старший прислал к Тоуду поучиться уму-разуму. И тут… с неба, из-за горизонта, донесся быстро приближающийся рокот мотора.

— Интересно, что это? — спросил он себя вслух дрожащим от предчувствия голосом, широко раскрывая заблестевшие глаза и ощущая, как все чаще бьется пульс.

— Может ли это быть тем, что я предполагаю? — пробормотал он, обшаривая небо глазами. — Не здесь ли оно пролетит? — с мольбой прошептал он, заметив вдалеке на фоне облаков черную точку.

Так все и получилось. Красно-желтая летающая штуковина пронеслась точь-в-точь над лужайкой, где вот уже много лет бессмысленно, бездарно, бесцельно (как он тотчас же осознал) убивал свою жизнь мистер Тоуд. Летающая штуковина появилась, пролетела и унеслась, оставив после себя одни развалины от всей твердой решимости мистера Тоуда стать хорошим, той решимости, которую он так долго воспитывал в себе, растил и лелеял. Все пошло прахом.

— Я хочу! Я должен! Я обязан! И я буду! — вопил он, танцуя на траве и вскидывая к небу лапы, словно пытаясь дотянуться до промелькнувшего в вышине адского творения, разрушившего все благочестивые намерения почтенной жабы, решившей не успокаиваться до тех пор, пока на лужайке перед Тоуд-Холлом не будет красоваться такая же штуковина — собственная!

— Вы хотите… чего? Вы должны… что? — попытался выяснить Племянник Крота, по молодости лет не понявший глубины и необратимости происшедшей с Тоудом перемены и, главное, не усмотревший в этом мгновении скрытого зловещего предзнаменования.

— А? Что? — пришел в себя Тоуд. — А, это ты. Ты еще здесь? Я и забыл… — Почувствовав опасность, мистер Тоуд решил сделать все, чтобы мгновенно задуманный план не провалился, не успев начать реализовываться; для этого он решил предпринять отвлекающий маневр и начал заговаривать зубы юному кроту: — Я должен? Нет, я ничего не должен, я не могу, не хочу и не буду! И тебе, мой юный друг, я советую не стремиться стать тем, кем тебе не начертано стать при рождении, не стремиться обрести то, что не суждено иметь кротам. Будь счастлив и довольствуйся простыми радостями, которые дарит нам жизнь. Вот я, например: я ни к чему не стремлюсь, ничего не желаю, кроме мира и покоя и… некоторых хороших и жизненно необходимых предметов…

Чуть не проговорившись, Тоуд замолчал, понимая: не в его интересах, чтобы Племянник догадался, что у него на уме. Он постарался избавиться от юного крота как можно быстрее, прикинувшись для этого больным. Впрочем, это было недалеко от истины, потому что Тоуд действительно уже сгорал в лихорадке страстного желания заполучить эту штуковину.

С того дня мистер Тоуд стал плести свой единоличный заговор с целью обретения аэроплана: сначала он наприглашал к себе в гости всех, кто мог дать ему хоть какие-то сведения по этой теме. Затем, сославшись на необходимость навестить кого-то из родственников, он тайно посетил самое восхитительное зрелище в своей жизни: воздухоплавательное шоу с гонками на аэропланах. Вернулся он окончательно поглощенным своей тайной и начал еще более бурные приготовления, чувствуя, что просто притащить эту штуковину к себе в поместье и начать летать ему не удастся. Нужен план!

И он придумал и разработал этот план. Полулегендарный пожилой родственник, якобы пребывавший в состоянии пока еще легкого, но постепенно прогрессирующего старческого слабоумия, был великолепным предлогом для долгого отсутствия Тоуда. Сам же он во время этих отлучек неизменно оказывался на аэродроме, где его ждала летающая машина — та, которая особенно пришлась ему по душе. Там на аэродроме он впервые сел в кабину и совершил свои первые — просто великолепные полеты, пока что разумеется, в роли пассажира. Затем — о чудо! пришел черед первых уроков летного мастерства, и вот уже, сгорая от нетерпения, еще не научившись как следует управлять летательным аппаратом, Тоуд приобрел это сокровище и договорился, что его доставят в Тоуд-Холл к началу зимы, когда сонным и вялым друзьям-приятелям, забившимся в свои жалкие домишки и норки, будет лень совать нос в его дела, в его великие дела!

Аэроплан привезли в Тоуд-Холл по частям. Собирали его тайком в укромном уголке усадьбы под прикрытием специально воздвигнутых холщовых ширм и навесов. Когда пилот-механик, прибывший специально, чтобы собрать и подготовить к полетам сложную машину, впервые запустил мотор в границах Тоуд-Холла, радости Тоуда не было предела. Поначалу он опасался, что Барсук или кто-нибудь еще проявят нездоровый интерес к шуму, производимому его детищем, но, похоже, им не было до него никакого дела, и уже ничто не могло омрачить праздник владельца Тоуд-Холла.

Первым препятствием на пути к реализации блестящего плана стало упрямство пилота-механика (этого никчемного зануды — как полагал теперь мистер Тоуд), упорно не желавшего предоставить Тоуду право самостоятельно взмыть в небо над окрестностями до тех пор, пока тот не пройдет весь необходимый курс обучения.

— Я приказываю! — выдал Тоуд свой последний козырь, использовав все резервы просьб, уговоров, угроз и ругани.

— Не имею права, мистер Тоуд, — последовал ответ. — От этого зависит не только моя, но и ваша жизнь, а я за нее отвечаю.

— Но… но ведь… сама цель всего этого мероприятия как раз и состоит в том, что я — Тоуд из Тоуд-Холла — полечу на этой штуковине, чтобы предстать перед восхищенными взорами друзей и знакомых, — готовый расплакаться, пожаловался Тоуд.

— Какой изящный план, — с нарочитым воодушевлением подхватил пилот; ему уже не раз доводилось иметь дело с клиентами, у которых денег больше, чем мозгов в голове, поэтому он прекрасно чувствовал, в какой пропорции нужно смешивать твердость и лесть, чтобы выйти из любого сложного положения. — Я прекрасно понимаю вас, ваша честь, но…

Услышав такое обращение, Тоуд смягчился и сменил было гнев на милость, но тут ему на ум пришло, что обычно так обращаются к судьям, встречаться с которыми больше никогда в жизни он не намерен. Тоуд опять грозно нахмурился:

— Неужели нельзя сделать исключение, особенно учитывая мой более чем значительный опыт с высокоскоростными автомобилями и?..

Пилот печально покачал головой и, наклонившись к Тоуду, заговорщически подмигнул ему:

— Давайте попробуем решить это дело по-другому, ваше сиятельство. Если…

Тоуд совсем размяк, услышав, как вежливый и разумный (с его точки зрения) пилот-механик назвал его «ваше сиятельство». Насколько ему было известно, так полагалось обращаться к мэрам, епископам и некоторым другим весьма почтенным персонам, к которым Тоуд без большого труда причислил и себя, видя, как легко путается, подавленный его значительностью, столь вежливый пилот.

— Если — что? — почти ласково уточнил Тоуд.

— Если, как вы верно изволили сказать, ваше превосходительство лорд Тоуд, если…

У Тоуда закружилась голова, бешено забилось в груди сердце. Он учащенно задышал — и все это при звуках столь милого его душе почтительного обращения. Ваше превосходительство! Лорд! На какой-то миг он всем своим существом ощутил себя лордом Тоудхолльским, но заставил себя стряхнуть это наваждение ради более близких и конкретных целей.

Вздохнув, он загнал сладостные грезы в не самый дальний уголок памяти — так, чтобы ощущать их пусть не правдой, то хотя бы почти правдой. Лорд, конечно, лорд — в душе он и ощущал себя им — всегда, всю жизнь. Лорд во всем, во всем, кроме титула. Но как знать, быть может, однажды…

— …если, — продолжил свою мысль пилот-механик, — я допущу вас до управления этим аэропланом без дальнейшего обучения и предположим, только предположим разумеется, что произойдет нелепое стечение обстоятельств, достойный сожаления пустячок, а называя вещи своими именами — авария, то это не лучшим образом отразится на вашей репутации. Происшествия с летательными аппаратами имеют тенденцию привлекать к себе достаточно широкий, если не сказать — общегосударственный, интерес. Особенно если к ним имеет отношение широко известный и уважаемый мастер пилотирования, каковым вы, несомненно, являетесь. Тут возможно такое дело, что…

Холодный пот снова прошиб Тоуда, все его мечты и надежды всколыхнулись, перемешались и снова ожили. Дело было даже не в упоминании его персоны как «широко известной». Насколько «широко» — пилот, умудренный жизненным опытом, уточнять не стал. Нет, Тоуд услышал в его словах другое — то, что хотел услышать. Ведь тот говорил что-то о возможности привлечь интерес в общегосударственном масштабе. Тоуд вдруг понял, что стоящая перед ним крылатая машина и есть его шанс прославиться, привлечь к себе тот самый «общегосударственный интерес», а не только мелочное внимание местных властей да приятельскую заинтересованность всяких там Барсуков, Кротов, Выдр и Водяных Крыс.

В нем — в этом блистательном воплощении инженерного гения, в этом великолепном летательном аппарате виделось Тоуду его будущее. И в него, в это будущее, отлично вписывался такой весьма значительный пустячок, как титул лорда, его превосходительства лорда Тоудхолльского.

Нет, разумеется, Тоуду ни на миг не могла прийти в голову мысль прославиться на всю страну, попав в аварию. Нет, он совершенно логично рассудил, что если простые смертные, вроде вот этого пилота, который уж точно не раз попадал в аварии, умудряются добиться определенной известности, пусть даже таким рискованным путем, то он, Тоуд, сумеет прославиться, совершив с помощью своей летающей машины что-то полезное и необыкновенное. Например… В ту же секунду Тоуд мысленно уже побил все рекорды, которые только мог вспомнить или придумать: высоты, скорости, дальности, продолжительности полета…

— …и именно поэтому, лорд Тоуд, будет лучше, если я научу вас правильно управлять аэропланом, прежде чем вы начнете самостоятельные полеты…

— Скажи честно, — Тоуд сверлил пилота взглядом заправского разведчика, — кто-нибудь там, внизу, сумеет разглядеть, что это ты управляешь машиной? Или все-таки они скорее придут к выводу, что это делаю именно я?

— Они вполне могут представить вас летчиком, — рассудительно сказал пилот. — Даже наверняка. Особенно если вы будете подобающим образом одеты, органично впишетесь в интерьер кабины и будете держаться ну, назовем это, с достоинством и внушительно.

— С достоинством и внушительно, — убежденно проговорил Тоуд, надуваясь еще больше и деловито прохаживаясь вдоль самолета.

— А еще, — обнадежил его пилот, — если вы сядете на подушку или даже на две, чтобы казаться чуть-чуть повыше, а я тогда постараюсь держать голову как можно ниже, чтобы меня снизу не было видно.

— Ты — ниже, я — выше, — уловил суть дела Тоуд. — Ты — незаметен и почти невидим, а я — у всех на виду, при полном параде, во всей амуниции, чтобы вписаться в интерьер, точно?

— Именно так, ваше превосходительство, — вздохнул пилот. — Вам понадобятся летный шлем, пилотские очки, кожаная куртка на меху, специальные сапоги и еще кое-какие мелочи.

— Долго ли будут продолжаться поиски и сбор всего этого?

— Собрать-то недолго, — ответил пилот. — Другое дело — заплатить. Такие вещи недешевы, хотя, конечно, если вы хотите вписаться в интерьер… К тому же столь почтенный джентльмен наверняка захочет получить лучшее из возможного…

— Деньги не важны! — воскликнул Тоуд, абсолютно искренний в этот миг. — Мне бы всего, что ты назвал, да штуки по две!

— По две — не знаю, ваше превосходительство, но кое-что из снаряжения у меня с собой найдется и даже будет вам по размеру, — сообщил пилот, давно собиравшийся продать Тоуду кое-что из дорогих причиндалов, валявшихся у него с незапамятных времен. — Да, кстати, есть и парашют, — добавил он.

При этих словах Тоуд вдруг почувствовал, как заработал инстинкт самосохранения. Его словно окатило холодным душем.

— Но ведь он мне не понадобится, этот твой парашют? — взволнованно переспросил он. — Ни этот, ни какой другой. Я имею в виду — никогда. Я ведь уже говорил, что не люблю эти штуковины, они заставляют меня нервничать.

— Разумеется, вам он никогда не понадобится, — заверил его пилот, но, не желая упускать покупателя на столь экзотический товар, словно невзначай сказал: — Но если вы хотите органично вписаться, то с парашютом на груди…

— На груди? — Тоуд прикинул, как он будет при этом выглядеть.

— Так он более эффективен, когда… ну, в вашем случае — если бы его пришлось использовать. Хотя, разумеется, не придется. Но дело в том, ваше превосходительство, что если вы действительно хотите выглядеть настоящим летчиком и к тому же вписаться в интерьер кабины, чтобы люди, увидев вас, кивали и говорили: «Да, этот пилот знает свое дело»…

— Хочу, хочу, конечно хочу!

— …тогда с вашей стороны было бы весьма разумно надеть его на себя.

— Ты все очень тонко подмечаешь, — похвалил пилота-механика Тоуд. — Особенно что и как нужно сделать, чтобы произвести нужное впечатление. Главное — не забудь в нужный момент пригнуть голову. Ну да я тебе напомню. И не перепутай: ты — ниже, я — выше.

Позволив себя убедить, польщенный и довольный собой, Тоуд теперь согласен был снова подняться в небо в роли ученика. На всякий случай пилот, уже преподавший ему несколько уроков управления на земле, проверил и убедился, что все рычаги и ручки управления на пассажирском (заметно приподнятом с помощью подушек) месте отключены и не могут оказывать на самолет никакого действия без подключения их с места пилота.

То, что лететь придется в холодную погоду, нисколько не беспокоило Тоуда. В конце концов, зима дала ему уединение, необходимое для реализации его плана. Когда же пилот сообщил, что он и машина готовы к полету, но мешает глубокий снег на взлетной полосе, наш новоявленный аэронавт патетически воскликнул:

— Убрать! Любой ценой!

И снег убрали. Десятки, дюжины, целые отряды дворников очистили лужайку Тоуд-Холла, набросав настоящие сугробы на берегу речки. Это оказалось нелегким делом, но Тоуд не стал обращать внимания на такие пустяки. Деньги у него были, и он считал себя вправе распоряжаться ими по своему усмотрению, и если очистка лужайки займет целый день (в конце концов это заняло три дня), но в итоге его железной птице будет открыт путь в небо, то мистер Тоуд готов заплатить за оперативность выполнения этой задачи.

Расчистка лужайки оказалась бесполезной работой (и бесполезной тратой денег — столь типичной для Тоуда), потому что, когда снег с нее был наконец убран, началась оттепель и нечищеные поля и лужайки освободились от растаявшего белого покрывала естественным путем — легко и бесплатно.

Наконец настал великий день! Все трудности и препятствия остались позади, впереди ждали только победы и свершения. Тоуд просто сиял от радости и еще больше — от предвкушения сладостного чувства полета над родными местами на собственном аэроплане. Вот, прочихавшись, мотор завел свою урчащую песню, машина, набирая скорость, прокатилась по лужайке и — к неземной радости мистера Тоуда — поднялась в воздух.

— Летим вдоль реки! — перекрикивая ветер, завопил Тоуд.

Впрочем, пилот не раз уже слышал его мечтания и заранее спланировал маршрут так, чтобы обязательно пролететь над рекой, протекавшей рядом с Тоуд-Холлом.

Подняв самолет высоко в небо, пилот лихо спикировал вниз и, почти задевая верхние ветки прибрежных ив, понесся вдоль реки, распугивая разлетающихся в панике лебедей, уток, всяких нырков, гусей и прочую водоплавающую братию, еще не улетевшую на юг или оставшуюся зимовать в этих краях.

А потом, совершенно неожиданно для самого себя, что придало этому событию дополнительный шик, Тоуд увидел под собой Барсука, Рэта и всех остальных — замерших на месте и глядевших на него с открытыми от удивления ртами. Триумф состоялся!

— Быстрее! — вопил Тоуд.

— Выше! — командовал Тоуд.

— Круче вираж! — выл Тоуд.

Суды и приговоры, все неприятности остались где-то далеко, в другой жизни. Сейчас существовали только восторг и победа.

— Я посмотрю, что они на это скажут! Нет, я посмотрю!

Покатываясь от хохота, он наблюдал, как горизонт заваливается куда-то вниз, под брюхо самолета, — это пилот изо всех сил потянул штурвал на себя, и машина взмыла в зимнее небо.

— Я-то знаю, что они сейчас говорят, — усмехнулся Тоуд. — Они говорят: «Это Тоуд! Величайший воздухоплаватель Тоуд! Сам Тоуд! Тоуд, знать которого мы имеем честь! Тот самый Тоуд, который снисходил до общения с нами, который даже удостаивал нас приема в собственном доме, но при этом не был по-настоящему самим собой. И вот свершилось: Тоуд обрел себя! Он — победитель, триумфатор, и отблески его славы озарят своими золотыми лучами всех нас!» Вот что они сейчас говорят!

Предаваясь столь скромным размышлениям, а также щекоча свое самомнение еще не совсем четко сформулированными мыслями об общегосударственном интересе, деяниях на пользу нации и полагающейся за таковые деяния почетной награде, — так и провел мистер Тоуд следующие полчаса. Скорость, во-первых, шум мотора и свист ветра, во-вторых, мощь, в-третьих, лихие виражи, в-четвертых, — все это довело Toy да почти до безумного экстаза. Он вернулся к реальности, только когда пилот развернул аэроплан и повел его в обратном направлении — над рекой, над плотиной, над Ивовыми Рощами и Дремучим Лесом. Увидев под собой дом Крота, прижавшийся к жалкой земной тверди, Тоуд вспомнил приятеля и подумал: «А уж он-то просто обалдел бы, увидев меня! И искренне порадовался бы за старину Тоуда».

Эта мысль завладела его вниманием, и Тоуд едва заметил, как пилот нацелил аэроплан на лужайку перед Тоуд-Холлом и приготовился к посадке.

«Да, другие — они-то постарались бы умалить, опошлить и очернить мое великое достижение», — продолжал размышлять Тоуд.

Он уже почти убедил себя в том, что именно он вел летающую машину, он поднял ее в небо и лично он посадил ее на лужайку Тоуд-Холла. Нет, он действительно вовсю работал штурвалом (предусмотрительно отключенным пилотом от рулей) и изо всех сил пытался дотянуться до педалей, расстояние до которых из-за двух толстых подушек на сиденье значительно увеличилось.

«Но Крот — он не такой. Хороший парень этот Крот. Он не станет зубоскалить и искренне порадуется победе своего незаурядного друга. Я даже… вот что я сделаю: я приглашу его полетать вместе со мной, чтобы разделить мой триумф. Остальные, я уверен, просто позеленеют от зависти!»

Но по мере того как машина опускалась ниже, а земля становилась ближе, улыбка стала сходить с довольной физиономии Тоуда. Случилось это из-за того, что он увидел в конце лужайки, там, куда, приземлившись, должен был подкатиться самолет. Еще минуту назад он был уверен, что сойдет на землю торжествующим триумфатором, и вот…

— Нет! — совершенно неожиданно для пилота отчаянно завопил Тоуд, впиваясь пальцами в кожаную куртку на его плече. — Не приземляйся! Мы улетаем! Да, снова улетаем!

Пилот незамедлительно выполнил это распоряжение, подумав, что его пассажир, видимо, заметил какую-то опасность, на которую сам он не обратил внимания. Иного объяснения такой резкой смене настроения Тоуда — от торжествующего восторга до истерического ужаса — он придумать не мог.

— Что случилось? — набрав высоту и выровняв машину, спросил пилот.

— Нам нельзя туда! Ни в коем случае! Только не вздумай приземляться! — это все, что смог выдавить из себя дрожащий от страха Toyд.

— У нас топлива осталось всего на несколько минут! — прокричал в ответ ему пилот. — А что случилось-то?

— Там! Они! — простонал Тоуд, показывая пальцем на два мрачных и исполненных решимости силуэта, дожидавшихся на краю лужайки посадки аэроплана.

— Да это же просто кто-то из соседей пришел посмотреть…

— Это тебе не «просто кто-то», — уже не так громко ответил Тоуд, которому вдруг показались лишними подушки на сиденье; сейчас ему хотелось бы не так бросаться в глаза, а лучше скрыться за бортом кабины, чтобы его не заметили.

— Это хулиганы, варвары, злоупотребляющие своим авторитетом, физической силой, численным и моральным превосходством! Злостные вредители, появление которых

грозит нам серьезными неприятностями! — так описал Тоуд ожидавших его внизу.

— Все равно садиться придется, — пожал плечами пилот, не особенно поверив этим устрашающим описаниям.

Все получилось не так, как хотел Тоуд. Прокатившись по лужайке, самолет остановился именно там, где его ожидали Барсук с Водяной Крысой — грозные, мрачные, нахмурившиеся, с разочарованным и одновременно решительно-суровым выражением на мордах. Сердце Тоуда екнуло, он стал запоздало лихорадочно прикидывать, как ему скрыться от них и переждать где-нибудь в укромном уголке, пока они уйдут и с их уходом кончатся все неприятности. С глаз долой — из сердца вон, ляг на дно — тебя и забудут, стал вспоминать он подходящие к случаю пословицы. Очень уж не хотелось ему признавать, что над перспективой доучивания на летчика и осуществления самостоятельных полетов нависла серьезная угроза.

Но, сняв с физиономии летные очки и оглядевшись, Тоуд понял, что выскользнуть из самолета и незаметно скрыться ему едва ли удастся. Ничего не оставалось делать, как встретить этих наглецов лицом к лицу и… и выставить их со своей земли, если они начнут чинить препятствия его планам или одолевать нравоучениями.

— А вот и вы! — хихикая, сказал он, медленно и неуклюже вылезая из кабины. — Добро пожаловать в Тоуд-Холл, мои дорогие друзья! Я-то вас еще сверху заметил, как вы догадались.

— Тоуд! — сурово обратился к нему Барсук.

— Нет, нет, — поспешил перебить его Тоуд, — не пытайтесь сегодня высказывать свое восхищение моими достижениями, не стоит тратить время и силы на пусть даже заслуженную похвалу. Вот завтра…

— Тоуд! — оборвал его Рэт, угрожающе шевеля усами и сверкая глазками.

— Друг мой! — Тоуд словно не замечал нависшей угрозы, пытаясь отвлечь гостей от цели их прихода и стремясь увлечь предметом своей гордости. — Нет, друзья мои, я так рад видеть вас здесь в этот знаменательный для меня день… Очень хорошо, что вы сами заскочили ко мне: это избавит меня от беспокойства, хотя это вовсе и не беспокойство и сделать это мне было бы совсем не трудно — я имею в виду составление и отправку вам почетных приглашений, что я собирался сделать сегодня же вечером. Приглашений подняться в воздух на моем аэроплане со мной — вашим покорным слугой — в роли пилота и экскурсовода.

— Тоуд, — негромко, но грозно обратился к нему Барсук, подойдя вплотную, из-за чего Тоуду пришлось задрать голову, чтобы посмотреть на собеседника хотя бы снизу вверх, — пока что я готов отложить обсуждение вопроса о тайном присвоении этой… этой штуковины. Более того, я могу сказать, что, возможно — только возможно, не более, — ты сможешь искупить свою вину и предупредить еще большее несчастье, предоставив нам свое приобретение на один краткий полет. А затем мы вернем эту штуку туда, где ты ее украл.

— Вернем? — прохрипел Тоуд. — Вернем?

— А как же! — подтвердил Рэт.

— Но она же не краденая! — запротестовал убитый такой перспективой Тоуд.

— Не краденая? — переспросил Барсук. — Это, пожалуй, единственная хорошая новость за сегодняшний день. И хотя не верится, что ты пошел честным путем и решил потратить деньги… впрочем, сейчас нам не до этого. Не угодно ли тебе будет узнать, зачем нам нужна эта штука?

— Ну… конечно… еще бы… да все понятно, разумеется… наверное, вы сами захотели попробовать, и пожалуйста, сколько угодно, только умоляю… потом… не надо ее отдавать или запрещать мне…

— Крот пропал, — перебил его Рэт.

— Какой крот? — не понимая его, переспросил Toy д.

— Наш Крот! Твой друг, — пояснил Барсук. — Тот самый, который помогал тебе, слушал твои бредни, рисковал за тебя своей жизнью!

— Ах, Крот! — чуть ли не с облегчением вздохнул Тоуд. Он так хотел летать, что это желание затмило лучшие стороны его характера. — Тот, который живет в домике Крота в Кротовом тупике? Он потерялся? Ну, далеко-то он уйти не мог. Это же не я — Тоуд, летающий по всему Белому Свету и при этом никогда не теряющийся и не пропадающий.

— Может быть, мы уже опоздали, — особенно не слушая его болтовню, продолжал Рэт. — Но если нет, то на всякий случай мы конфискуем у тебя эту летательную машину, чтобы попытаться отыскать Крота — пока это возможно — до наступления темноты и пока река не поднялась еще выше.

Молча внимая друзьям, Тоуд мало-помалу начал понимать, что если Крот будет найден с аэроплана, то есть шанс, что ему разрешат его оставить.

— Что ж вы сразу не сказали?! — не дослушав до конца, разрыдался Тоуд. — Ну конечно, мы воспользуемся моим аэропланом, чтобы спасти жизнь Крота.

Затем, вытерев слезы и придав лицу страдальчески-деловое выражение, он объявил:

— Я сам полечу.

— Не думаю, что это будет разумным шагом, сэр, — негромко, но твердо возразил пилот, стоявший за его спиной.

— Нет, будет, — затопал лапами Тоуд. — Тебе ведь потребуется напарник, хорошо знающий наши места и предполагающий, куда скорее всего река могла выбросить Крота и где он сейчас сидит, подавая сигналы бедствия.

— Именно так, — кивнул Барсук. — И именно поэтому Рэт вызвался лететь. Лучшей кандидатуры среди присутствующих я не вижу. Пилот, готовьте машину к взлету. Заправьте ее и сделайте что там полагается.

— Есть, сэр. Я мигом. — Пилот был рад выполнить четкую и разумную команду, тем более отданную столь внушительно.

— Тоуд! — рявкнул Барсук. — Живо снимай с себя этот клоунский наряд. Отдай снаряжение Рэту, чтобы он там наверху не замерз.

Окруженный превосходящими силами противника, Тоуд повиновался и с тоской наблюдал, как Рэт облачается в шикарную кожаную куртку, напяливает шлем и модные летные сапоги, приспосабливает громадные очки и, наконец, надевает придающий столько мужественности парашют. Уныние в глазах Тоуда сменилось тревогой и озабоченностью, когда он увидел, как Рэт направляется к пассажирскому месту в самолете.

Что творилось в душе Тоуда в этот миг! В его мозгу промелькнули картины, одна ужаснее другой: Рэт завоевывает известность на всю страну — вместо него. Рэт — герой! Рэт, а не он! Рэт — спаситель! Храбрый и отважный Рэт! Рэт, Рэт, Рэт! И хуже всего — Рэту пожалован титул! Барон — возможно, баронет — вполне вероятно, рыцарь — это уж наверняка! Уж за спасение Крота что-то да пожалуют. И все ему — Рэту, а не Тоуду, который должен будет довольствоваться ролью случайного свидетеля столь славного подвига.

— И все за мой счет, — буркнул он себе под нос. — В прямом и переносном смысле. Мой аэроплан, мой пилот, моя лужайка-аэродром. Это мой шанс, наконец!

Нет, Тоуд не был бы Toy дом, не разработай он мгновенно план контрнаступления, чтобы вернуть шанс, поймать ускользающую на глазах славу. Он тотчас же живо заинтересовался всем происходящим и, пока все вокруг готовились к полету, обсуждая, где логичнее всего вести поиски, стал все громче и громче бубнить что-то вроде: «Бедняга Крот!», или: «Ну почему это случилось с ним, а не со мной?», или же: «Мы должны сделать все, что в наших силах».

Вдруг с криком «Как же я раньше об этом не подумал!» он бросился к парадной лестнице Тоуд-Холла, вбежал в дом, вызвал одного из слуг, дал ему какие-то распоряжения и бросился назад.

Тоуд, проникшийся великодушием и заботой? Легко сдавшийся, быстро убежденный, раскаявшийся Тоуд? Неужели это на самом деле он?

Разумеется нет. И Рэт с Барсуком вполне могли бы понять это, если бы не были так измотаны поисками и измучены горем. Кроме того, их всецело поглотило обсуждение маршрута предстоящего полета, иначе они непременно заметили бы, что здесь что-то не так. И очень даже не так.

— Друзья мои! — обратился к ним Тоуд — воплощенная забота и сострадание.

Да, будь Барсук не так занят, а Рэт не так озабочен примеркой парашюта, они смогли бы разглядеть под простоватой маской Тоуда его коварное лицо.

Тоуд же продолжил свою речь:

— Я, конечно, виноват, что не сразу проникся всей серьезностью момента, но надеюсь искупить свою вину. Время не терпит, но тем не менее полет —. это тяжелая работа на ледяном ветру. Надеюсь, вы не станете возражать, если наш уважаемый пилот-механик перехватит чего-нибудь и выпьет горячего чайку перед тем, как вновь вознестись к небесам. Я уже все приготовил. Прошу. Прямо здесь, в гостиной. Все готово и накрыто.

Пилот толком не успел понять, в чем дело, а Тоуд уже тащил его за собой по ступеням Тоуд-Холла.

Прошло некоторое время, и Рэт сказал:

— Что-то они там засиделись. Могли бы и поскорее.

Словно услышав это, Тоуд высунулся из окна и крикнул:

— Он допивает чай, Рэтти. Зайди и ты ненадолго. Пилот говорит, что и тебе не мешало бы подкрепиться, а он пока расскажет тебе, что нужно делать в самолете.

— Некогда сейчас чаи распивать, — буркнул Рэт. — Слушай, Барсук, сходи ты к ним, разберись, в чем дело. Сдается мне, что Тоуд держит там бедного парня, забивая ему голову героическими легендами о собственной персоне или потчуя галереей портретов своих предков и родственников.

— Сейчас выясним, — кивнул Барсук.

— Ребята, идите сюда оба! — не унимался Тоуд. — Барсук, ты ведь тоже продрог. Что? Пилот? Он уже идет. Сейчас-сейчас.

Барсук поднялся по лестнице и скрылся за дверью, а Рэт, оставшись один, стал забираться в кабину на пассажирское место, что оказалось нелегким делом, учитывая все снаряжение, нацепленное на Рэта, начиная со шлема и кончая парашютом. Усевшись и переведя дух, Рэт нетерпеливо посмотрел на двери Тоуд-Холла.

— Ну где вы там? — крикнул он.

— Уже идет, — донесся из окна голос Тоуда. — Сейчас, сейчас…

Затем — снова тот же голос:

— Удачи вам, сэр. Преклоняюсь перед вашим мужеством.

Эх, если бы в тот самый миг Рэт не стал устраиваться поудобнее, разбираясь с подушками и ремнями! Если бы он только посмотрел в ту сторону, откуда должен был появиться пилот! Он бы не мог не увидеть тогда мистера Тоуда, облаченного в летную амуницию пилота, раздувающегося от гордости за победу, одержанную над беднягой пилотом в борьбе за снаряжение и право управления самолетом.

Если бы он просто повнимательнее присмотрелся к Тоуду, замаскировавшемуся под пилота, скатывающемуся по лестнице с парашютом на животе, подбадривающему самого себя криками: «Удачи тебе, старина! Удачи! Мы с Барсуком воздаем вам честь, наши храбрецы! Правда, Барсук?»

Барсук и в самом деле ничего не имел бы против чествования храбрецов, не запри его Тоуд в курительной комнате, захлопнув дверь, — уже после того, как ему удалось связать пилота и стащить с него все летное снаряжение. А теперь Барсук лишь яростно рычал и ругался, но, увы, его крики не были услышаны Рэтом, так как окна курительной комнаты выходили на другую сторону.

— Ха-ха! — радостно вопил Тоуд, подбегая к аэроплану, и прежде, чем Рэт успел поинтересоваться у якобы пилота, почему тот вдруг так резко переменился, став толще, приземистее и меньше ростом, было уже поздно!

Не тратя лишних слов и не устраивая бесполезных дискуссий, Тоуд влез в кресло пилота и включил зажигание.

— Хо-хо! — продолжал завывать Тоуд, когда мотор заревел и послушная движению штурвала машина покатилась вперед.

— Хе-хе! — не унимался Тоуд, разгоняя самолетик по взлетной полосе, начерченной на лужайке.

— Это же так легко! — вопил он во весь голос. — Это легко и просто! Это здорово и весело! Раз — и готово!

И даже сейчас, прикинув, что к чему, Рэт мог бы отстегнуться и спрыгнуть с разбегающегося и трясущегося на кочках, но все еще не взлетевшего аэроплана, движимого неуверенными и бестолковыми командами Тоуда.

Но Рэт не сделал этого. Его, впрочем, несколько удивила резкость старта и неравномерность разгона. Потом он изрядно встревожился, видя, как неумолимо надвигаются прибрежные ивы, а самолет и не думает взлетать. Наконец, в последнюю секунду подпрыгнув на какой-то изрядной кочке, машина вздрогнула и устремилась в небо, припадая на одно крыло. Казалось, что взлет произошел скорее по собственной воле железной птицы, чем от умелого управления пилота.

А затем — затем они полетели вверх и вдаль, ввинчиваясь и врезаясь в небесную гладь. Тоуд в диком восторге даже вскочил на сиденье, обернулся и приветливо помахал обмершему от ужаса Рэту.

— Я лечу! — орал Тоуд себе, пассажиру и всему миру. — Я могу! Я умею! Я буду летать!

Единственным светом в конце тоннеля, в который завела всех безудержная страсть Тоуда к полетам, его самонадеянность и безумное поведение в небе, для Барсука оставалась надежда на то, что Рэт остался в живых.

Останется ли жив после всего этого То-уд, казалось, меньше всего заботило Барсука. Мало того, обернись дело так, что Тоуд окажется цел и невредим — а Барсук этому ничуть не удивился бы, — он лично сделал бы все от него зависящее и внимательно проследил бы за тем, чтобы это мерзкое животное никогда больше не осквернило своим присутствием не только стены Тоуд-Холла, но и все окрестности по обе стороны реки.

— Его нужно сослать… нет, выслать отсюда куда угодно! Его нужно… его нужно объявить «персоной нон грата»! — бормотал про себя Барсук, оттачивая формулировку приговора.

Впрочем, куда более важным казалось ему сейчас выяснить, была ли та черная точка, отделившаяся от самолета и понесшаяся вниз, к земле, с ужасной скоростью, в последний момент замедленной раскрывшимся парашютом, точка, спланировавшая куда-то к дебрям Дремучего Леса, — так вот, была ли эта точка Рэтом Водяной Крысой.

— Это Рэт, — убеждал себя Барсук, следя за уносимым ветром парашютом, — конечно, Рэт, кто же еще? Разумеется, это Рэт… А это, несомненно, наша жаба, наше позорище, наше наказание, этот наш омерзительный Тоуд! — скрипя зубами, шипел Барсук, наблюдая, как самолет, взревев мотором, вновь взмыл в высоту. — Ну попадись ты мне только!

Кроме Барсука еще одним весьма заинтересованным свидетелем этой воздушной акробатики был Выдра. Поскольку поиски Крота его спасательным отрядом оказались безрезультатными, Выдра стал склоняться к уже осознанной Барсуком и Рэтом необходимости воздушной разведки, с чем он и направился к Тоуд-Холлу.

Еще на пути к усадьбе, где-то посреди поля, он услышал приближающийся шум мотора. Подняв голову, Выдра с ужасом обнаружил в кабине низко летящего самолета мистера Тоуда собственной персоной. От неожиданности Выдра раскрыл рот и стал с тревогой наблюдать за этим безумным полетом. Заметил он и отделившуюся от самолета черную точку и даже проследил, как скрылся за горизонтом неровно грохочущий и неуклюже кренящийся самолет.

С кружащейся от увиденного головой, теряясь в мрачных догадках и предположениях, Выдра поспешил к Тоуд-Холлу, где и встретился с еще более помрачневшим Барсуком и Племянником Крота. Наскоро переговорив, они втроем перестроили поиски, оставив Выдру с его отрядом прочесывать берега реки в надежде обнаружить Крота, в то время как Барсук во главе другой группы отправился искать Рэта, которому скорее всего тоже требовалась помощь.

В весьма мрачном настроении Барсук пробирался сквозь чащу Дремучего Леса, к его дальней опушке, куда, похоже, ветром снесло Рэта. За те полдня, что прошли с момента, как Барсук был вырван из привычного зимнего полусонного комфорта и вытащен из теплого дома на холодный зимний ветер, случилось множество неприятностей. Судя по всему, потеряны (и, может быть, навеки) лучшие друзья Барсука — Рэт Водяная Крыса и Крот. К тому же сгинул куда-то и Тоуд.

— Ох уж этот мне Тоуд! — пробурчал Барсук, продираясь сквозь кусты и легко отшвыривая с дороги колючие ветки ежевики, отчего следовавшие за ним ласки и горностаи приходили в почтительный восторг.

— Вечно этот Тоуд! — Барсук сильным пинком отбросил в кусты лежавшую поперек дороги гнилую корягу.

— И опять Тоуд! — рявкнул он, с корнем вырывая какой-то замерзший куст, на свою беду оказавшийся на пути грозного зверя.

Семенившие за Барсуком помощники — ласки и горностаи — подобострастно щебетали за его спиной:

— Этот ужасный Тоуд!

— Просто кошмарный Тоуд!

— Возмутительный Тоуд!

— Абсолютно невыносимый Тоуд!

Барсук прекрасно слышал эти комментарии, от которых ему было ничуть не легче. Во всех этих «ужасных», «возмутительных» и, особенно, в «невыносимых» явственно слышался какой-то особый оттенок. Кроме возмущения и негодования в возгласах ласок и горностаев сквозило уважение, нет — даже восхищение животным, чей мятежный дух был, казалось, навеки подавлен и уничтожен, но тем не менее сумел воскреснуть и вознестись в небо, как восставшая из пламени птица феникс, воплотившись в отчаянном, безумном полете на летающей штуковине.

Но больше всего настроение почтенного мистера Барсука страдало от того, что он вынужден был признать: где-то в глубине его суровой души теплился слабый огонек едва заметного намека на нечто отдаленно похожее на уважение и симпатию к этому самому Тоуду. В конце концов, если бы не Тоуд, о чем он и его здравомыслящие друзья судачили бы все эти годы, на кого изливали бы время от времени накопившееся раздражение?

Не будь Toy да, эти места потеряли бы немалую часть своего очарования и своеобразия, о чем не раз говаривал достойнейший и разумнейший обитатель окрестностей — не кто иной, как сам Крот.

На сей раз, похоже, Тоуд пропал навсегда. Впрочем, если бы и нет, если бы сейчас весь лес озаботился поисками не Крота и Рэта, а этой возмутительный жабы, то — Барсук был в этом уверен — тогда уж Тоуд точно пропал бы навеки. Эта мысль, к удивлению Барсука, навеяла на него еще больше печали. Ведь каким бы противным, возмутительным и невыносимым ни был Тоуд, нельзя было не признать, что во всем, что он делал, не было ни капли злого умысла. Он вообще ничего не замышлял в отношении других — настолько сосредоточено на себе было это негодное создание.

— Ну Тоуд! — сокрушенно вздохнул Барсук, решительно расшвыривая в стороны последние кусты, закрывавшие ему путь к опушке Дремучего Леса, откуда открывался вид на поля и поливальную канаву. — Вот ведь несносное животное!

Но в эту минуту все мысли о Тоуде мгновенно испарились, уступив место другим надеждам и беспокойству.

Впереди, на дальнем конце поля, возвышался старый раскидистый дуб, изрядная часть кроны которого сейчас была скрыта под белоснежными лоскутами порвавшегося при приземлении парашюта. В нескольких шагах от дерева на берегу канавы стоял Рэт Водяная Крыса собственной персоной и, по всей видимости, живой.

Видимо, Рэт был слишком далеко и не услышал радостного крика Барсука и его помощников. Он стоял словно статуя, неподвижно глядя куда-то вдаль, как будто там ему было видно нечто такое, от чего невозможно оторваться ни на миг, даже для того, чтобы поздороваться и поблагодарить тех, кто пришел на помощь.

— Друг мой! — еще раз обратился Барсук к Рэту уже с близкого расстояния, с ужасом думая, что бедняга оглох в свободном полете. — Это я, Барсук, со мной — мои помощники. Наконец-то мы нашли тебя. Ты не представляешь, как я рад видеть тебя по крайней мере целым, если уж не невредимым. Эй, Рэт! Это я, я — Барсук!

Только теперь Рэт обернулся и посмотрел на Барсука и сопровождавших его ласок и горностаев. Посмотрел таким рассеянным, таким далеким и невидящим взглядом, что спасатели опешили. Барсук кашлянул и сказал:

— Ты, дружище, что-то не того… Какой-то не такой, что ли?

С видимым усилием Рэт тряхнул головой и заметил:

— А, это ты, Барсук?

— Ну конечно, я! Как только я увидел, как ты падаешь, а потом плавно спускаешься на вон том устройстве, которое…

— Это парашют, — тихо произнес Рэт. — Восхитительное изобретение.

— Ну да, парашют. Я, разумеется, надеялся, что это ты спускаешься под куполом, надеялся, что приземление будет удачным, и мы со всех ног бросились сюда, еще не зная наверняка, кого и в каком виде обнаружим. Должен сказать, что выглядишь ты как-то не того… Да, знатно тебя потрясло-покрутило…

— Да, я потрясен, — негромко сказал Рэт. — Действительно потрясен.

— Еще бы! Наверное, неприятно выпадать из летающей штуковины на такой высоте.

— Да? Я не заметил. К тому же падение немногим отличается от плавания в воде, а к нему, как ты знаешь, я отлично приспособлен.

— Ну тогда… тогда — все хорошо, что хорошо кончается, — озадаченно почесал в затылке Барсук.

— Я видел Дальние Края, — совсем-совсем тихо сказал Рэт.

— Пойдем-ка. Барсук снова решил взять инициативу в свои руки. — Крота, наверное, до сих пор не нашли, к тому же Тоуд…

— Я видел… Что? Тоуд? В последний раз, когда я его видел, он был в полном порядке. Но послушай меня, Барсук. Неужели ты не понимаешь? Я же видел… Дальние Края!

И снова Барсук не услышал в словах друга прозвучавших в них изумления, сожаления и даже горечи. Перебив Рэта, он деловито сказал:

Сейчас, я думаю, нам нужно направиться к моему дому, куда к нашему возвращению Выдра, я уверен, пришлет доклад о результатах поисков. Понятно? Эй, Рэт! Пойдем?

— Пойдем… — рассеянно проговорил Рэт, все еще глядя куда-то вдаль. — Пойдем… Ну конечно. Наверное, так будет лучше. А что — Крота так до сих пор и не нашли?

Вопрос прозвучал как-то безучастно, даже равнодушно, что не ускользнуло от внимания Барсука, и он выразительно ответил:

— Нет, приятель, его не нашли. Совсем не нашли. Он исчез, пропал.

— Ну хоть Река на месте, — заметил Рэт. — Течет себе помаленьку, и то ладно.

Тут Барсук окончательно убедился в том, что долгое падение с высоты оказало на Водяную Крысу куда более сильное влияние, чем можно было предположить, судя по первым впечатлениям. Он решил, что лучше отвести несчастного парашютиста без лишнего шума куда-нибудь в тихое, теплое, надежное и, главное, безопасное место.

— Хорошо бы тебе пойти ко мне домой, Рэт, — ласково, но твердо сказал Барсук. — Там тебя будут кормить и присмотрят за тобой, пока ты окончательно не оправишься от пережитого потрясения. На это уйдет, наверное, несколько недель, а то и месяцев. Ты должен побольше спать, поменьше нервничать, да и вообще…

— Барсук, знаешь… — попытался перебить его Рэт.

— Я знаю, старина, что лучше бы тебе сейчас совсем не говорить и постараться ни о чем не думать…

— Но, Барсук…

— …потому что ты, друг мой, не совсем это… понимаешь…

— Но ведь…

— …поэтому-то мы сейчас пойдем, а поговорим потом, позже.

— Хорошо, Барсук, — как-то вяло и покорно кивнул Рэт, отчаявшись поговорить по душам со своим обычно чутким другом.

Вздохнув, он неспешно побрел за Барсуком, возглавившим процессию, направившуюся к его дому в чаще Дремучего Леса.

Итак, Барсук окончательно понял, что старине Рэту после полета стало совсем плохо (одна надежда — что не навсегда), что дружище Крот пропал (скорее всего навсегда), что ко всему прочему и Тоуд тоже куда-то запропастился (по всей видимости, весьма надолго). Исходя из имеющихся печальных обстоятельств, Барсук решил взвалить на себя нелегкую организаторскую ношу, что требовало решительных и твердых действий, как он их себе представлял. Принимать решения, отдавать приказы, мгновенно реагировать на все изменения обстановки — и, хотя вряд ли удастся все вернуть к прежнему благоденствию, можно навести хоть минимальный порядок в том, что имеется, и придать хоть какой-то смысл дальнейшему существованию. Такой уж он был, этот Барсук. Только так — мудро, достойно и ответственно — мог действовать тот, кого так уважали и даже почитали все окрестные обитатели на обоих берегах реки.

По прошествии недели с того драматического дня, недели, в течение которой не нашлись ни Крот, ни Тоуд, как не пошел на поправку и Рэт, продолжавший что-то нести о чудесах Белого Света и особенно — его Дальних Краев, Барсук заявил Выдре:

— Послезавтра мы должны провести мемориальную службу в память о Кроте.

— Ты думаешь? — усомнился Выдра. — А не рановато ли? Я в том смысле, что Крот, может быть, все-таки еще жив.

— «Все-таки, может быть», — фыркнул Барсук. — Нужно быть реалистом и признавать очевидную очевидность очевидных фактов. Крота нет. Он пропал и исчез. Нет его больше. Но нам он еще может сослужить добрую службу — наш безвременно ушедший и любимый всеми Крот. Следует признать, что психические сдвиги, происшедшие в голове нашего друга Рэта вследствие падения, оказавшего, похоже, необратимое воздействие на разум вышеупомянутого зверя… Короче, мы обязаны собраться и должным образом помянуть Крота. Это в свою очередь может оказать положительное воздействие на Рэта и вернуть его разум к реальности.

— Но ведь…

— Нет! Только не ты! — завопил Барсук. — Мне только не хватало, чтобы и ты повредился умом и стал отрицать то разумное И верное, что я предлагаю.

Выдра только пожал плечами. В последние дни он стал склоняться к мысли, что именно он и только он и остался в добром душевном здравии после того, как Крот и Тоуд пропали (или что там с ними случилось), Рэт заладил свое бормотание про Дальние Края, а с Барсуком стало совсем невозможно разговаривать. Раздражительный и агрессивный, обуреваемый жаждой деятельности, Барсук настойчиво пытался сделать что-то там и тогда, где (и когда), по мнению Выдры, разумнее всего было бы ничего не делать.

— Завтра вечером, в сумерках, мы начнем поминовение. — Барсук решил изменить сроки проведения важного мероприятия. — Соберемся и почтим память Крота на том месте, где он простился с жизнью ради того, чтобы остались в живых другие.

— Хорошо, — решив не спорить, кивнул Выдра.

— Не забудь привести Портли. Присутствовать должны все. Я проинструктирую ласок и горностаев, как подобает вести себя во время таких мероприятий.

— А что, им обязательно нужно быть там? — удивился Выдра. — Крот не то чтобы очень любил их, да и они не были от него в восторге. Помочь в его поисках они если и согласились, так только клюнув на высокую награду, которую вы с Рэтом им пообещали. Как-никак — чай в гостях у самого Барсука…

— Чай? Какой чай в такое время? Ох уж эти алчные и мелочные твари! — патетически взвыл Барсук. — Нет, они недостойны присутствовать на мемориальной церемонии, посвященной памяти нашего благородного друга. Пусть проваливают обратно в Дремучий Лес! А вместо них вызовем кроликов, чтобы создать массовость. Все, теперь мне нужно сосредоточиться и хорошенько обдумать все детали.

Выдра только кивнул и направился к гостевой спальне, где, строго следуя предписанному постельному режиму, жил в эти дни Рэт. Вздохнув, Выдра присел на край кровати и устало сказал:

— Скорее бы ты очухивался, старина Рэт. Барсук-то, гляди, совсем голову потерял. Вон чего надумал. Слушай, а ты действительно веришь, что Крот не… не потерян для нас навсегда?

— Потерян? Не больше, чем мы с тобой. По крайней мере я так считаю. Ведь посуди сам: без Крота все было бы по-другому, если бы вообще что-нибудь было. А все осталось по-прежнему. Я не чувствую, чтобы хоть что-то изменилось. Он просто не здесь сейчас, не с нами. Слушай, Выдра…

— Да, Рэтти.

— А вы действительно хорошо его искали?

— Обшарили все — от Тоуд-Холла до плотины и даже под нею. Ни слуху ни духу. Как сквозь землю провалился. Мы искали и звали его — бесполезно. Я даже, без ведома Барсука, организовал ласок и горностаев на еще одно прочесывание — все напрасно.

— Он был жив, услышав за дверью шаги Барсука, Рэт перешел на шепот. — Сама Река сказала мне об этом. И я не думаю, я не верю… Я просто знаю наверняка, что он в порядке, а все это — только кошмарный сон. Но то, что задумал Барсук — эту мемориальную чушь, — нужно выполнить, хотя бы ради самого Барсука, ради его душевного здоровья. А то он мне в последнее время что-то не нравится.

С этими словами Рэт заговорщически подмигнул, чем несказанно порадовал Выдру, удостоверившегося наконец в том, что его друг скорее идет на поправку, чем погружается в трясину болезни, как полагал Барсук.

— Значит, завтра, — сообщил Барсук, вваливаясь в спальню. — С наступлением сумерек. Соберите Портли, Племянника Крота и кроликов. Попрощаемся со старым другом и почтим его память с подобающей торжественностью и со всей необходимой… этой… атрибутикой.

— Да-да, — кивнул Выдра и поспешил выскользнуть на улицу, чтобы вместе с несколькими помощниками еще раз — просто для очистки совести — осмотреть часть берега реки, дабы на следующий день без опаски признаться: сделано было все, что возможно.

Прошла ночь. Рассвело. Утро выдалось ясным и морозным, но после полудня небо затянули плотные белесые тучи — верные предвестники снегопада. Те же самые тучи увидел в тот день и Крот. Они и подтолкнули его к мысли, что пора срочно выбираться с острова, чтобы не застрять на нем еще неизвестно на сколько.

В сумерках у ивы, на корнях которой Крот начертал свою благородную и великодушную последнюю волю, собралась внушительная компания. Во главе мероприятия, разумеется, был Барсук, нацепивший по такому случаю траурную черную повязку на рукав. Вслед за ним мимо двух шеренг кроликов, выстроившихся в почетный караул, прошествовали Рэт Водяная Крыса, Выдра, Портли и Племянник Крота. Кроликов здесь собралось действительно изрядно. Разумеется, пришли они скорее из любопытства, но массовость мероприятия была обеспечена сполна.

Некоторая мрачная торжественность витала над участниками церемонии. И это несмотря на то, что двое из них, а именно Рэт и Племянник Крота, вовсе не были убеждены, что Крот сгинул навеки. Ничто, ну ничто не наводило их на эту мысль. Скорее даже наоборот. Тем не менее все они — поверившие или нет — собрались в указанный час у мрачно и величаво текущей реки, чтобы почтить память пропавшего. К началу церемонии подоспели и первые снежные хлопья, посыпавшиеся из низких туч.

— Друзья мои, — величественно начал свою речь Барсук, — мы с вами собрались здесь, чтобы почтить память того, кто…

По мере того как Барсук развивал свою мысль, у всех сомневавшихся, даже у самого Рэта, крепла уверенность в том, что Крот действительно сгинул и не вернется в их компанию вовеки. И чем больше Барсук говорил о печальном событии, о постигшем их всех горе, о памяти, которую они должны хранить в своих сердцах, — тем мрачнее и суровее текла река, тем холоднее становился воздух, тем гуще шел снег, на глазах покрывая белыми шапками деревья и головы участников церемонии, и тем печальнее и грустнее становилось у всех на душе.

Кролики, вообще существа впечатлительные и сентиментальные, уже вовсю шмыгали носами, утирали слезинки и готовы были вот-вот расплакаться навзрыд. Племянник Крота стоял неподвижно, словно памятник безвременно ушедшему дяде, а Рэт, казалось, старел с каждой новой фразой Барсука, голос которого дрожал и прерывался от избытка чувств.

Но хуже всего было Портли. Племяннику Крота пришлось поддерживать выдренка еще на пути от Кротовой Излучины к месту церемонии. Портли чувствовал себя (и небезосновательно) в какой-то степени виноватым в том, что произошло с Кротом. С первыми словами Барсука он стал всхлипывать, а вскоре и вовсе разрыдался, приговаривая время от времени сквозь слезы: «Это я во всем виноват! Это все я!» и «Я себе этого никогда не прощу!», а также «Как мне жить после этого?!»

Эти причитания пришлись не по нраву Барсуку, который, не в силах продолжать речь под такой аккомпанемент, был вынужден прерваться и сделать выдренку замечание, призвав его соблюдать тишину. Портли притих и, подчиняясь распоряжению ведущего церемонии, присел на ивовый корень чуть в стороне от остальных. Через некоторое время с его стороны донесся шепот:

— А еще я проголодался. Может быть, я пойду потихоньку домой, а вы доделаете все без меня?

— Тсс! — зашипел на него Барсук. — Ах ты, жалкое создание! Нет, ты останешься здесь и будешь скорбеть о нашем любимом и уважаемом Кроте, который…

Барсук снова почувствовал прилив красноречия, и с каждым его словом Крот — обыкновенный, знакомый всем Крот — неуклонно превращался в Величайшего и Благороднейшего Крота, по крайней мере — величайшего и благороднейшего Крота, которого им довелось знать и который теперь, к несчастью…

Так Барсук распинался перед присутствующими, а тем временем Портли, сидевший на ивовом корне, стал замерзать и позевывать от скуки. Нет, Крота ему, конечно, было жалко, но ведь теперь вместо него оставался его Племянник, да в конце концов Крот ведь сам виноват в том, что пошел по тонкому льду и провалился…

— Ну да, — заметно успокоившись, подбодрил себя Портли, глаза которого уже начинали слипаться, — не будь Крот таким беспечным, он… он бы…

Рассеянный взгляд выдренка оторвался от участников траурной церемонии, сполз куда-то в сторону и заскользил по реке — вниз, вниз по течению.

— …и вообще, это он сам во всем виноват!

Произнеся эти немилосердные слова, простодушный выдренок сел поудобнее, так чтобы другие не видели, что он дремлет, и уже собрался было закрыть глаза, как вдруг увидел… или ему показалось, что увидел, на реке что-то странное.

Это что-то — бледное, едва различимое в густых сумерках, незнакомое и таинственное — медленно и плавно двигалось.

Портли вздрогнул, наклонился и, прищурившись, присмотрелся повнимательнее.

— Похоже… похоже, оно приближается! Увы, произнести это вслух Портли не смог. Пытаясь постичь смысл и предназначение этого — несомненно, зловещего — видения, столь неожиданно появившегося чуть ниже по течению реки и медленно, но неуклонно приближавшегося к месту поминовения, он просто-напросто лишился дара речи. Выдренок привстал на дрожащих лапках, увидев, что это нечто меняет курс и — белое, бесплотное, пугающее — направляется именно к нему!

— Барсук! — попытался крикнуть Портли. — Рэт! — Но, к ужасу выдренка, из его рта не вырвалось ни звука.

Наконец он сообразил обернуться к отцу, дернуть его за рукав и, беззвучно шепча одними губами слова ужаса и предупреждения, показать пальцем в сторону приближающегося видения, которое… которое…

…которое оказалось Призраком Крота и ничем иным. По форме оно было очень похоже на Крота и…

— Портли, сядь на место и веди себя как хороший мальчик, — сказал Выдра, кладя лапу на плечо непослушного сына.

— Но там…

Портли увидел, что Призрак Крота плывет в каком-то древнем суденышке — таком же бледном и бесплотном. Эта лодка скользила по воде, и он… то есть Оно — Привидение — было бы сейчас у всех на виду, догадайся они (эти все) обернуться и посмотреть на реку. Но никто, никто не внял немым мольбам маленького выдренка, никто не понял его отчаянных жестов, становившихся отчаяннее по мере того, как приближалась к берегу бледная тень.

Несомненно, своим силуэтом Призрак как две капли воды походил на Крота, если бы не плавная медлительность движений и не призрачно-белый, полупрозрачный цвет.

Наконец, неожиданно для самого Портли, у него прорезался голос.

— Смотрите! — завопил выдренок. — Это Крот! Он пришел покарать меня!

— Тсс! — зашипели на него Выдра и Барсук.

— Потерпи, Портли. Осталось совсем недолго, — попытался урезонить его Рэт.

— Тебя никто ни в чем не винит, — заверил его Племянник.

— Но ведь…

Тем временем Призрак, наполовину вытащив из воды призрачную лодку, привязал ее к кусту призрачной веревкой и стал взбираться по прибрежному откосу, направляясь к нашей компании.

В этот момент Призрака заметили кролики, которых тотчас же как ветром сдуло. Этот факт заставил Выдру оглянуться и посмотреть, куда указывал Портли, — как раз вовремя, чтобы уткнуться взглядом в Призрака, который, выбравшись наконец на берег, безмолвно воззрился на них.

— Барсук, — хрипло выдавил из себя Выдра, которому, при всей его смелости и решительности, стало как-то не по себе.

— Тихо вы! — рявкнул в ответ Барсук, который в этот момент как раз подошел к кульминации своей заупокойной проповеди. — Уже почти всё! А сейчас мы должны минутой молчания почтить память того, кто…

Выдра сумел-таки привлечь внимание Рэта и Племянника Крота, и теперь все звери, собравшиеся на берегу, все, кроме Барсука, который не замечал ничего вокруг, подались назад, заметив, что потустороннее создание, напоминающее Крота, направилось прямехонько к ним.

— Барсук, помолчи. Пойдем-ка лучше с нами, — перебил его Рэт, — похоже, он единственный из всей компании сохранил присутствие духа. — И побыстрее!

— Что, сейчас? — Барсук не верил своим ушам. — Ни за что!

— Именно сейчас. И чем быстрее, тем лучше, — настойчиво повторил Рэт, делая вслед за остальными шаг назад.

Тут всех охватила паника: словно порывом ветра, словно лихим смерчем с поляны смело Портли, Выдру, Рэта и Племянника Крота — всех, кроме самого Барсука. Спрятавшись за ивой, на корнях которой Крот написал свое завещание, они со страхом наблюдали возвращение его бесплотного Призрака, явившегося, несомненно, чтобы вершить над ними суровый суд.

— Ой, уходи, Барсук! — крикнул из укрытия Рэт. — Оно уже совсем рядом!

— Жалкие, ничтожные твари! — заорал в ответ Барсук, грозя им кулаком. — Неужели какой-то снегопад обратил вас в бегство и заставил искать убежище? Что, по-вашему, может быть сейчас рядом со мной, что, если не скорбь и тяжкие мысли о…

Он и дальше продолжал бы в том же духе, если бы не чутье, подсказавшее, что рядом действительно находится что-то или кто-то. Барсук резко обернулся — увидел и замер, даже забыв закрыть рот от изумления.

В неверном вечернем свете прямо перед ним стоял не кто иной, как Призрак Крота собственной персоной. Никаких сомнений в этом быть не могло.

— Барсук! — каким-то странным, хрипло-шипящим голосом произнес Призрак. — Я живой!

Ответ Барсука оказался неожиданным и незабываемым по ярости, накопившейся за несколько последних дней в окружении бестолковых, раздражающих зверюшек.

Барсук присмотрелся, изумился, но — подумал и не испугался. Величественно подняв лапу, он завопил:

Что касается морального облика мистера Toyда, то о нем можно судить по тому, что, заметив выпадающего из аэроплана Рэта, он радостно отметил про себя: «Ну вот и славненько. Парашют у Рэта есть, ничего с ним не случится. А я теперь абсолютно свободен и могу летать так, как хочу!»

Впрочем, если говорить начистоту, то вел себя мистер Тоуд еще отвратительнее: секрет в том, что двигатель самолета заглох не сам по себе. Тоуд сам заглушил его, надеясь, что Рэт послушается приказа покинуть борт воздушного судна, если Тоуд пообещает немедленно последовать его примеру. Разумеется, Тоуд не собирался добровольно оставить машину. Выбрасываться с парашютом — это не в его стиле.

Получилось все, впрочем, не совсем так, как задумывалось. Самолет с выключенным мотором перевернулся в воздухе, и Рэт выскользнул из него без всякого предупреждения. Уцепившись за борта мертвой хваткой, Тоуд чудом удержался в кабине. Когда самолет выровнялся, Тоуд дрожащими лапами запустил двигатель, и мотор в носу самолета снова запел. И тогда в блаженном одиночестве, в безопасности, только тогда Тоуд бросил взгляд вниз, где, по его расчетам, должен был уже разбиться о землю несчастный Рэт. Обнаружив друга, парящего под куполом парашюта в относительной безопасности, Тоуд порадовался, причем не столько за него, сколько за себя: ни у кого не будет повода упрекнуть его в том, что он причинил Рэту телесные повреждения, вплоть до смертельных.

Все это продолжалось каких-то несколько секунд, после чего Тоуд наконец-то смог полностью наслаждаться полетом и управлением машиной, оказавшейся такой послушной.

С восторженными криками Тоуд хлебал ртом холодный воздух. Его лапы крепко сжимали штурвал. Настало время покорить эту воздухоплавательную посудину. И вот он уже взмывает вверх, вот он пикирует вниз — пока желудок не подскочит к самому горлу, потом снова вверх, к самым тучам, сквозь них — еще выше…

— Красота! — вопил Тоуд. — Ох, здорово! Ну мы сейчас им покажем!

Пронзив тучи, самолет оказался в ярких солнечных лучах. Все вокруг сверкало, искрилось и горело золотым, белоснежным и небесно-голубым огнем. Даже Тоуд, склонный восторгаться только своей персоной, был просто поражен великолепием пространства, доставшегося ему в единоличное пользование.

Сколько он проболтался-провитал в этом сверкающем мире, точно сказать не мог бы никто, а уж тем более он сам. Свобода, открытое во все стороны пространство, великолепные виды — все это не могло не поглотить целиком гордое и независимое существо, так долго вынужденное смиряться с гнетом приземленных, ограниченных созданий вроде Барсука и ему подобных. Для ликующего Тоуда время перестало существовать.

Бросая самолет из стороны в сторону, с крыла на крыло, он не переставал нахваливать себя:

— Я… я Необыкновенный Тоуд! Тоуд Великолепный! Нет мне равных. Кто из жаб, кто из других зверей когда-нибудь демонстрировал такую сноровку, такое мастерство, такое чутье в управлении этой мощной и стремительной машиной? Только я! Только я один могу это! Я — Тоуд! И плевать я хотел на все эти «ваша честь», «ваша светлость» и «глубокоуважаемый сэр»! Я сам себе господин, я — хозяин и повелитель всего, что лежит подо мною!

С такими и еще более крамольными мыслями, с такими и еще более дерзкими речами носился Тоуд над тучами, прерывая декламацию залихватскими песенками и триумфальными маршами. Полет, ощущение свободы и власти совсем вскружили ему голову. Стыкуя плохо рифмующиеся и совсем не ритмичные фразы, он на лету сочинял и исполнял экспромтом на какой-то безумный мотив Хвалебные Песни самому себе:

И так далее в том же духе.

Затем, подустав восхвалять себя, он живо вообразил всех остальных: задрав морды к небу и провожая взглядами кружащий в высоте аэроплан, они хором поют ему славу. Получилось что-то вроде:

— Вот так-то! Не можете! — торжествующе крикнул Тоуд своим воображаемым почитателям. — А я — могу! Могу и буду летать! Мой дом теперь — небо! Тоуд — великий, Тоуд — могучий, он далеко, высоко и… и вообще…

Так он и летал, сочиняя на ходу нескладные песенки, перебивая себя то смехом, то презрительным фырканьем, а то и диким воем.

То, что всему этому в любой момент может наступить конец, просто не приходило ему в голову. Нисколько не обеспокоился он и тогда, когда мотор, почихав, заглох на несколько секунд, прежде чем снова заработать.

— Ничто! Ничто не сможет остановить меня! — вопил он. — Я — непобедимый Тоуд!

Не насторожило Тоуда и то, что самолет стал двигаться чуть медленнее, не так послушно отвечать на движения штурвала, не так резво выходить из виражей. В какой-то момент он даже потерял высоту и опустился в толщу серых, промозглых туч, но затем снова выправился и поднял пилота к сверкающему солнечному миру.

— Ха! Нас так просто не возьмешь! — Гордый за очередную победу над земным притяжением, Тоуд дружески похлопал самолет по борту кабины.

Не испугался он и другого, уже более глубокого погружения в слой туч и даже под них. Очутившись в сером и сыром мире, Тоуд огляделся и, несмотря на весьма поверхностные познания в метеорологии, определил, что самолет несется прямо на стену стремительно закручивающихся в тугие пружины воздушных вихрей.

— А мы от них увернемся, — уверенный в своем пилотском мастерстве, заявил Тоуд. — Увернемся, вывернемся и вернемся туда, где…

Он собирался сказать: «…туда, где светит солнце, где так хорошо и весело, где я только что был и куда хочу вернуться…» Для этого чудесного возвращения, казалось, достаточно чуть шевельнуть штурвалом, чуть нажать на педали и… и забыть о грозной компании мрачных вихрей, на глазах увеличивающихся в размерах.

Но заложить вираж, устремить самолет в «горку», — казалось бы, такие простые маневры, однако сделать их Тоуд не смог. Сначала машина закашлялась и зачихала, а через несколько секунд наступила тишина — двигатель заглох. Онемевший еще не от ужаса, но уже от изумления, Тоуд увидел перед носом почти остановившийся пропеллер, вращавшийся теперь лишь под порывами встречного ветра. А самолет тем временем затрясло-заболтало, зашвыряло вверх-вниз с такой силой, что Тоуду стало не по себе.

Он яростно защелкал выключателями, подергал все ручки, понажимал все кнопки — безрезультатно. Топливо кончилось, и уже ничто не могло завести омертвевший мотор. Тоуд понял, что дело плохо. Самолет несся куда-то вниз, но куда именно и сколько еще оставалось до земли — Тоуд не видел, потому что летные очки запотели изнутри, а снаружи их покрыло что-то вроде легкой изморози. Лишь какие-то неясные тени, лохмотья облаков угадывались сквозь почти непрозрачные стекла. Мир уже не был солнечным и светлым, казалось, он навеки погрузился в холодную, сырую, беспокойно кружащуюся серую мглу.

— Помогите! — осторожно, словно пробуя на вкус уже почти забытое слово, пропищал Тоуд.

На всякий случай он оглянулся посмотреть, не занесло ли Рэта каким-то чудом обратно в кабину. Увы, пассажирское сиденье зияло абсолютной пустотой. На помощь Рэта рассчитывать не приходилось.

Тут машина резко пошла вниз — так резко, что Тоуду показалось, будто облака просто-напросто оттолкнулись от земли и изо всех сил понеслись к небу. Тоуд сжался на сиденье, обхватил лапами голову и стал ждать неизбежного, понимая, что сейчас вряд ли сможет что-нибудь сделать.

Открыть глаза он решился, только когда вокруг заметно посветлело. Оглядевшись, Тоуд понял, что пролетел слой облаков насквозь и все еще несется к земле, впрочем не так вертикально, как ему показалось. Пропеллер по-прежнему бессильно вертелся на ветру то в одну, то в другую сторону.

Самолет снова затрясло и зашвыряло из стороны в сторону. Перегнувшись через борт, Тоуд с ужасом разглядел внизу под собой… нет, сбоку от себя… нет, снова где-то под собой… пугающе близкую и слишком уж твердую землю, а на ней — деревья, поля, дороги и чуть в стороне дома.

— Город! — У Toy да перехватило дыхание. — Мы летим к Городу!

В общем и целом это было справедливое наблюдение. Но в частности… Попав в самую середину бури, самолет кружился в разных направлениях, описывал круги, взлетал и опускался самым немыслимым образом и под самыми невероятными углами. Тем не менее небесные стихии неумолимо приближали Тоуда к тому единственному месту на земле, куда он действительно не хотел бы показывать носа, где он никак не хотел быть замеченным, — к Городу.

По мере приближения Город разрастался, и вскоре Тоуд уже мог разглядеть все наводящие тоску и уныние места: городской собор с прилагающимся к нему набором обвинений во всевозможных грехах и требованием жесточайшей за них кары; чуть поодаль — здание полиции, безошибочно узнаваемый мрачный квадрат, в самую середину которого злорадные демоны-смерчи, казалось, несли несчастного Тоуда в его хрупком, неуправляемом летательном аппарате; где-то по соседству мелькнул — как запасная посадочная площадка — дом, в котором помещался городской суд.

— Нет! — отчаянно взвыл Тоуд. — Нет, только не это!

Истерично забарабанив по бортам и затопав по полу, он вскочил с места и внимательно оглядел спинку сиденья, словно надеясь, что за ней обнаружится потайная дверца, которая чудесным образом по какому-нибудь забытому секретному ходу выведет его в безопасное место.

На минуту судьба и ветры словно сжалились над ним. Собор, полиция и суд мелькнули внизу и пропали где-то за хвостом аэроплана. Тоуд уже начал надеяться, что ему удастся более или менее мягко приземлиться где-нибудь в огородах, откуда, при определенном везении, можно будет незаметно исчезнуть и окольными путями пробраться в Тоуд-Холл, с тем чтобы никогда больше не выбираться за пределы родной усадьбы… Но самолет качнуло, и впереди по курсу Тоуд увидел то, что никогда ни за что, ни при каких условиях не согласился бы снова увидеть добровольно.

Темными и грозными были эти стены, высокая и неприступная возвышалась над ними башня, тяжелые, утыканные ржавыми гвоздями ворота преграждали вход в это кошмарное место, самой кошмарной частью которого была глубокая подземная тюрьма. Итак, Тоуда несло в сторону Замка.

Замок этот славился как самый высокий, могучий, неприступный и мрачный во всей Англии, его подземелье было самым подземным, темницы — самыми темными, а стража — самой сторожевой. И вот туда-то судьба собиралась забросить Тоуда вместе с его самолетом.

— Лучше за борт, чем туда! — воскликнул Тоуд, решительно хватаясь за стенку кабины и готовясь выпрыгнуть из самолета. — Не видать им меня больше, не видать! Лучше смерть, чем жизнь в темнице! Я, Тоуд, авиатор и исследователь, готов встретить славную смерть и обрести вечную свободу! Прощайте все!

В этот момент он действительно готов был выпрыгнуть за борт самолета и разбиться. Все что угодно, даже смерть, лишь бы не то прозябание, которое грозило ему, попадись он в лапы сил правосудия.

И если бы не предусмотрительный и заботливый Рэт, пристегнувший вытяжную стропу парашюта к борту, Тоуд действительно шагнул бы в пропасть, навстречу печальной участи, которую, как сказал бы кое-кто, он заслужил, по крайней мере частично. Но Рэт поступил так, как только и мог поступить: карабин стропы был накрепко прицеплен к нужному кольцу на стенке фюзеляжа. Перегнувшись через борт и сиганув вниз, Тоуд недолго пребывал в свободном падении. Вскоре резкий рывок и шелест шелка над головой оповестили, что парашют раскрылся и вместо стремительного падения самоубийце-неудачнику предстоит долгий плавный спуск.

При этом самолет, вознамерившийся было любой ценой доставить Тоуда куда-нибудь поближе к башням и стенам Замка, освободившись от веса пилота и словно почувствовав это, из последних сил взлетел повыше, перевалил через Замок и медленно (к счастью, никому не повредив) упал на пустой в это время года луг.

Тоуд тем временем осваивался с новой реальностью: погода, судя по всему, не располагала к парашютным прыжкам. Ветер забавлялся с ним, как с игрушкой, швыряя из стороны в сторону, чередуя спуски с подъемами, от чего у Тоуда перехватывало дыхание, кружилась голова, а желудку явно не сиделось на месте. Вот таким — беспорядочным, неравномерным и хаотичным — оказался его путь от борта самолета до земли.

Как это бывает со всеми баловнями судьбы, он не стал рассыпаться в благодарностях за подаренную жизнь, а сосредоточился на перечислении выгодных для себя сторон случившегося.

— Итак, начнем с того, что я жив, — сказал он себе. — И остаюсь прежним Toy дом, несравненным и неподражаемым Toy дом, каким я был до попытки благородного самопожертвования. Становится очевидным, что мне не было суждено не только умереть, но и быть пойманным и схваченным. А следовательно, остается ждать, когда парашют мягко опустит меня на ровном месте (как я и мечтал совсем недавно), где я смогу решить, в какую сторону пойти и что предпринять ради будущих свершений. Летать, конечно, дело хорошее. Пока летаешь. Но вот теперь я заявляю, что в возвращении к покинутой земле тоже есть какая-то прелесть. Остается только догадываться, какие новые победы готовит мне судьба, учитывая уже свершенное мною и еще не реализованный потенциал моей гениальности.

Земля неуклонно приближалась, и это стало беспокоить нашего парашютиста. Дело в том, что вместо ожидаемого поля, огорода, на худой конец — сада или лужайки перед дачным домиком, прямо под ним оказалось поместье, куда большее, чем Тоуд-Холл, с внушительным домом, напоминавшим скорее дворец, с большими флигелями, хозяйственными постройками, оранжереями, конюшнями и всем прочим, что подобает иметь в действительно большой и богатой усадьбе.

К ужасу Тоуда, он планировал прямо в центр усадьбы. Дергая поочередно за все стропы парашюта, он отчаянно пытался изменить направление полета. Все было напрасно.

— Ну хоть чуть-чуть, — бормотал Тоуд, отчаянно борясь с очередной стропой. — Мне и нужно-то самую малость…

Манипуляции с парашютом не дали никакого эффекта, тревога Тоуда неуклонно перерастала в панику, и вот он уже истерически замахал всеми лапами сразу, представляя собой весьма комичное зрелище. Разумеется, толку от этого тоже не было никакого. Судьба сохранила Тоуду жизнь (по крайней мере пока), но явно вознамерилась покарать его за что-то.

То, на что неотвратимо пикировал Тоуд, было огромной, сверкающей, вымытой до блеска оранжереей, полной ярко-зеленых тропических растений и многокрасочных цветов. Несомненно, буйная зелень должна была бы смягчить приземление, но Тоуд предпочел бы оказаться без такой подушки, учитывая отделявшую его от джунглей прозрачную преграду.

К тому же скорее всего такая посадка будет сопровождаться страшным звоном и грохотом, на который сбегутся все обитатели поместья, что изрядно осложнит задачу незаметного исчезновения отсюда. Впрочем, пока что Тоуд не видел внизу никого — ни садовников, ни дворников, — кто мог бы стать свидетелем его приземления.

Сверкающие стекла и ажурные металлические конструкции крыши оранжереи приближались с устрашающей быстротой. Вот они еще далеко — чистенькие, совершенные, элегантные, где-то под ними зелень пальм и лиан, и вдруг — удар! грохот! треск! звон! — и Тоуд…

…Тоуд оказался…

…Постепенно приходя в себя, он вынужден был признать, что находится не «над» или «под», а скорее «посреди» или «между», а то и просто «в». Верхняя половина тела, голова и передние лапы торчали с внешней стороны конструкции, в которую он угодил. Острые обломки дерева, металла и осколки стекла со всех сторон вонзились в его летное снаряжение, и только качество и плотность обмундирования спасли Тоуда от более страшного, чем дюжины синяков, ссадин и неглубоких порезов.

Тем временем нижняя часть тела — от пояса и до пяток — хотя и казалась бесконечно далекой и недосягаемой, но по крайней мере была в приятном тепле. Парашют лег покрывалом на неповрежденную часть крыши и теперь игриво колыхался на ветру.

Тоуд попытался выбраться из западни. Сначала он решил вылезти на крышу, чтобы, спустившись с нее, дать деру. Не получилось: он не смог вылезти из прочно удерживавших его тело острых обломков крыши.

Тогда он попытался протолкнуться вниз. Задерживая дыхание, втягивая живот, он отчаянно дрыгал задними лапами, даже доставая пятками до кроны какой-то колючей пальмы. И опять все безрезультатно. Ни вверх, ни вниз. Он застрял.

— Помогите! — вполголоса позвал Тоуд, еще не распрощавшись окончательно с надеждой выбраться отсюда, не привлекая к себе излишнего внимания.

«Должен же поблизости ошиваться кто-нибудь из разнорабочих или дворников, — подумал Тоуд, — какой-нибудь добродушный парень, который за небольшое вознаграждение согласится вытащить меня отсюда без лишних вопросов. Впрочем, что до платы, то ему придется поверить мне на слово: денег-то с собой у меня нет».

С высоты своего наблюдательного пункта он оглядел окрестности в поисках возможного спасителя. Но нигде — ни на ухоженных лужайках, ни в огороде, ни у стен главного дома поместья — нигде не было видно ни единой живой души. Впрочем, эти спокойные наблюдения вскоре сменились все нарастающим ощущением дискомфорта — как сверху, так и снизу.

Нижняя половина Тоуда оказалась не просто в оранжерее, а заткнула собой дыру в самой верхней части ее купола, где, как известно, собирается самый теплый, почти горячий воздух. Поэтому Тоуд вскоре почувствовал себя так, словно сел в перегретую ванну, рядом с которой не оказалось кувшина с холодной водой, чтобы ее несколько остудить.

А наверху, там, где находились голова и плечи Тоуда, было весьма прохладно. И, по мнению Тоуда, становилось все холоднее и холоднее.

— Мне…

Он замолчал, не в силах подыскать подходящего слова для передачи такого редкого ощущения, когда одна часть тела страдает от перегрева, в то время как другая просто замерзает.

— Мне… мне следует выбираться отсюда во что бы то ни стало, — заключил он, — если, конечно, я не хочу умереть от пневмонии.

Его вновь охватила паника. Стекло, которое он так легко пробил, рухнув сверху, оказалось весьма прочным и не хотело разбиваться под ударами лап. К тому же жара, мучившая его нижнюю половину, дополнилась еще одной неприятностью: стоило Тоуду расслабить и выпрямить лапы, как они тотчас же упирались в шипастые ветки и жгучие листья какого-то тропического дерева, над кроной которого завис несчастный парашютист.

Тоуд живо представил себе худшее: быстро развивающееся воспаление легких. Голова у него уже болела, горло горело и издавало хриплые звуки. Вскоре болезнь полностью поразит его слабое и беззащитное тело. И пока нижняя часть будет вариться в собственном соку, верхняя превратится в ледышку. Смерть будет бесславной и ужасной.

— Помогите! — отчаянно завопил Тоуд. — На помощь! Я заплачу сколько угодно!

Никакого ответа не последовало, что немало озадачило Тоуда. Чтобы содержать такое поместье, нужен целый штат самых разных работников. Здесь же не было никого. С таким же успехом Тоуд мог взывать о помощи, прилетев на Луну или на необитаемый остров.

Где-то вдалеке залаяла собака.

— Помогите! Никого.

Потом где-то вне поля зрения Тоуда скрипнула и захлопнулась дверь, послышался мужской смех и шаги по посыпанной гравием дорожке.

— Помогите! Помогите же мне, безмозглые болваны! — закричал Тоуд, стуча зубами от холода и одновременно дергая задними лапами, словно танцуя на раскаленной сковородке. — На помощь! На помощь! Разве вы не видите меня? Я здесь, наверху. Я…

Он уже собрался было сообщить, что он — мистер Тоуд из Тоуд-Холла, чтобы произвести впечатление на простых работяг и дворников и тем самым вызвать у них прилив уважения и активные действия по спасению его персоны. Но что-то остановило мистера Toy да. Мистер Тоуд замолчал, вспомнив, что кое-где за пределами окрестностей реки и Тоуд-Холла сам мистер Тоуд был не только персоной нон грата, но и, в глазах определенной части публики, самым заурядным преступником, примечательным лишь тем, что по совместительству оказался еще и беглым каторжником. Поразмыслив, Тоуд решил не представляться незнакомцам.

— Я… я авиатор, потерпевший аварию, — сообщил он первое, что пришло ему в голову.

Вновь послышался скрип двери, на этот раз — металлической. Легкая вибрация прошла по всем стальным конструкциям оранжереи, а затем последовали шаги по металлической решетке, которой часто покрывают полы в парниках и оранжереях. Тоуд решил помолчать и выждать: если эти болваны и тупицы, ошивающиеся внизу, покажутся дружелюбными и добродушными, способными за некую мзду вытащить его из ловушки и не болтать лишнего, — что ж, тогда он, пожалуй, обратится к ним за помощью.

К сожалению, колючие и жгучие части растения, мучившие его снизу, не хотели отставать от него ни на минуту, вынуждая лягаться, дергать ногами и поочередно почесывать их одну о другую.

Лязг подошв о металл решетки стал громче. Неразборчивый во влажном воздухе, звук голосов приближался и усиливался. Страх пересилил жжение и зуд, и Тоуд замер, надеясь, что снизу его неподвижные лапы сойдут за часть кроны какого-нибудь особо экзотического растения, или за пару редких плодов, или, при определенной доле везения, — за молодые побеги лианы.

Тоуд надеялся, что те внизу, а их, судя по шагам и неясным теням, едва видным сквозь стекло и пышную зелень, было трое, не станут долго задерживаться прямо под ним. Ведь чем дольше они здесь простоят, тем больше вероятность, что им бросятся в глаза осколки и обломки — результат приземления Toy да на крышу. Это может заставить их повнимательнее присмотреться к тому, что творится над их головами, и тогда… Поэтому Тоуд твердо решил сначала разглядеть тех, кто вошел в оранжерею, и лишь затем обращаться за помощью.

Наконец он сумел разглядеть головы. Их действительно было три: две лысые, третья седая. Все три остановились. Прямо под ним.

— Весьма, весьма интересно… — сказала одна из голов.

— Знаете ли, ваша светлость… — подхватила другая.

— Ваша светлость, — одними губами повторил Тоуд. Ничего хорошего это не сулило. Постаравшись успокоиться, он стал еще внимательнее слушать разговор внизу.

— Ваша светлость господин епископ… — продолжила фразу вторая голова.

Тоуду вроде даже полегчало: какого бы цвета одеяние ни было на плечах епископа, от священника можно было ждать проявления милосердия. Эти рассуждения обнадежили его, и он уже совсем решил обратиться к епископу, обнаружив себя, но в последний момент какое-то предчувствие заставило его закрыть рот.

— Эти растения, — послышалось снизу, — особенно редкие. Во всей Англии это единственные экземпляры, мы бережно храним их, ухаживаем за ними и оберегаем от злоумышленников, что может подтвердить присутствующий здесь комиссар полиции.

— Так точно, — сообщил грубый, хриплый голос.

— Комиссар полиции! — закатил глаза Тоуд. — Этого мне только не хватало! От такого типа дождешься, пожалуй, милосердия, понимания и справедливости.

Впрочем, то, что он услышал затем, превзошло худшие его ожидания.

Комиссар весело и жизнерадостно (от этого веселья у Тоуда чуть не остановилось сердце) заявил:

— Ну что я могу сказать по этому поводу? Доведись какому-нибудь вандалу украсть или повредить любое из этих растений, я не дам за его судьбу ломаного гроша, когда он окажется перед вами в вашем суде, ваша честь.

— Ваша честь? — ахнул Тоуд, чувствуя, как пятки вновь начинают чесаться. — Судья? Суд? Не просто суд, а какой-то особый, его суд? Неужели Верховный? Так ведь это не просто судья, а скорее всего сам лорд-канцлер!

Три почтенных господина внизу не изъявляли ни малейшего желания покидать оранжерею. Наоборот, они погрузились в приятную беседу на темы ботаники… Один из них сделал несколько шагов в сторону, чтобы лучше разглядеть какой-то экземпляр, — и встретился взглядом с Тоудом, как раз пытавшимся изогнуться, чтобы рассмотреть своих опасных соседей снизу.

— Ваша светлость, — противным иезуитским голосом обратился судья к хозяину оранжереи. — Неужели вы содержите здесь и тропических животных? Наверное, они нужны для удобрения почвы? Или же с их помощью можно естественным путем избавиться от насекомых-вредителей?

— Вы имеете в виду тропических пауков, скорпионов и всякое такое?

Пауки! Скорпионы!

Все порезы, уколы, ссадины и ранки на нижней половине Тоуда немедленно зачесались, заболели и заныли. Он был, как никогда, близок к тому, чтобы взмолиться о милосердии. Пожизненное заключение в темнице, из которой он так блестяще бежал, показалось ему раем по сравнению с муками, испытываемыми сейчас.

— Вообще-то говоря, я имел в виду кое-что покрупнее…

— А, нечто вроде поедающих плоды летучих мышей или какую-нибудь змею…

Летучие мыши! Змеи!

— Нет, нет, крупнее. Что-то вроде… вроде… не знаю, как правильно назвать… вроде вот этого!

Дела оборачивались совсем плохо: терпеть зуд, холод и жару одновременно Тоуд больше не мог. Его вот-вот увидят, а если и нет — что он будет делать, когда они уйдут? Ну ладно, верхняя его часть замерзнет, и все, хотя хорошего в этом мало. А нижняя? Она сначала сварится, а затем будет искусана, истерзана и сожрана без остатка пауками, скорпионами, летучими мышами и змеями, не говоря уже о мелких насекомых!

— Помогите! — зажмурившись от страха, крикнул Тоуд. — Я застрял! Вытащите меня отсюда, и я тихо уйду.

— Силы небесные! — выдохнул его светлость господин епископ.

— Вор! Держи его! — закричал комиссар полиции.

— Не следует осуждать никого до тех пор, пока не будут собраны все улики и доказательства, — заметил его честь судья Верховного суда.

— Помогите! — снова крикнул Тоуд. — Я — несчастный авиатор, попавший в аварию и в затруднительное положение!

На сдавленные крики сверху и громкие окрики снизу прибежали другие люди, и началось настоящее столпотворение. Тоуд был слишком напуган и измучен, чтобы внимательно прислушиваться к происходящему. Вот если бы верхнюю часть его тела обложили теплыми грелками, а нижнюю поместили в ведерко со льдом, он по прошествии некоторого времени, может быть, и сумел бы продумать план отступления.

Впрочем, до его сознания дошли обрывки разговоров о том, что неподалеку видели разбившийся аэроплан, что где-то мелькнул парашют и что этот застрявший в крыше бедняга, наверное, и есть тот самый пилот потерпевшего аварию самолета. Пока никто не догадывался, что Тоуд — это Тоуд.

Самообладание все же не окончательно покинуло Тоуда. Когда садовники притащили наконец лестницы и стали вынимать его из ловушки, в которую для него превратилась крыша оранжереи, он нашел в себе силы твердо и решительно заявить:

— Не вздумайте снимать с меня куртку или шлем: я умираю от холода.

Чтобы его требования выглядели более убедительно, Тоуд порылся в памяти и извлек из нее обрывки сведений о глубоководных погружениях.

— Это связано с количеством кислорода в крови, — пояснил он своим спасителям. — Снимите с меня шлем — и я умру.

Такие слова не могли быть оставлены без внимания: бережно и осторожно, стараясь не прикасаться к шлему, Тоуда опустили на пол оранжереи, где он от усталости и нервного напряжения потерял сознание.

Придя в себя, Тоуд обнаружил, что где-то сбоку горит мягкий приглушенный свет, не беспокоящий глаза, а вокруг витают волны целебных ароматов лаванды и розмарина.

Пошевелив головой, он понял, что полулежит-полусидит на груде мягчайших подушек, на которые надеты тончайшие льняные наволочки. Руки его возлежат на хрустящем накрахмаленном пододеяльнике, тело покоится на столь же белоснежной простыне, а в пододеяльник вставлено и уютно обволакивает ноги, не перегревая их, тонкое и легкое одеяло.

Тоуд немало порадовался, обнаружив, что он по-прежнему в шлеме и очках — это подтверждало работоспособность избранной легенды о потерпевшем аварию авиаторе.

Подозрительно оглядевшись, Тоуд снял летные очки, чтобы получше рассмотреть помещение, в котором оказался. А рассматривать тут было что: его ложе находилось в огромной просторной спальне, размером едва ли не превосходившей банкетный зал Тоуд-Холла.

Лежал же он в огромнейшей, высочайшей и широчайшей из всех возможных кроватей красного дерева, с балдахином на четырех резных столбах. Понимающе и чуть завистливо вздохнув, Тоуд продолжал неспешно осматривать комнату. В дальнем углу весело и уютно потрескивал дровами камин. В стене слева от кровати были прорублены два высоких — почти от пола до потолка — окна, задернутых частично плотными бархатными шторами, частично — легчайшим и тончайшим розовым тюлем.

Полностью окна закрыты не были, и, чуть приподнявшись, Тоуд разглядел за ними обширные владения хозяина усадьбы, земли, которые Тоуд уже видел сверху и на которые его зашвырнула судьба. Обежав взглядом спальню, Тоуд, как истинный ценитель, отметил единство стиля в подборе соответствующих кровати шкафов, туалетного столика и прочей мебели. В одном из углов из-за ширмы торчал бок тонкого фарфорового кувшина, над которым клубился пар от горячей, ароматизированной розовым маслом воды.

Тоуд вздохнул еще раз и решил предпринять осмотр и освидетельствование собственной персоны. Перекатившись для этого с боку на бок, потянувшись и пошевелив лапами, он убедился в том, что болит у него все тело, хотя и не так сильно, как можно было ожидать после столь неудачного приземления и висения между небом и землей. На всякий случай Тоуд решил постонать и покряхтеть — скорее ради собственного успокоения.

— Ничего не сломано, — признался он себе. — Все на месте. — Приподняв одеяло и оглядев себя целиком, Тоуд добавил: — Нет ни крови, ни свежих шрамов, ни смертельных ран… Похоже, я выживу. Да, я буду жить!

Пощупав лоб и не обнаружив признаков жара, он понял, что и кошмар пневмонии обошел его стороной.

— Я победил ее! Я переборол эту страшную болезнь! Я сильнее ее, сильнее, чем я сам думал. Я побывал в экстремальных условиях и выжил, даже без особого вреда для себя.

Ободренный такими выводами, Тоуд решил на всякий случай получше рассмотреть пейзаж за окном (мало ли что), но прежде, чем подойти к окну, он выглянул за дверь, убедился, что в коридоре никого нет, и заперся на ключ.

День клонился к вечеру, но за окном было еще достаточно светло, чтобы разглядеть пусть не всю усадьбу, но — вполне четко — великолепную ухоженную лужайку, живую изгородь, прогулочную галерею, розовые кусты и вековые, изящно подстриженные деревья.

— Роскошно, — заметил Тоуд. — Впрочем, как раз этого и стоило ожидать от дома, удостоенного чести принимать такого великого авиатора. Тем не менее нельзя терять бдительности. Эти места, похоже, кишат судьями, комиссарами и неприветливыми епископами. Да и Замок с его темницами, насколько я понимаю, в двух шагах отсюда. А следовательно, мне нужно сматываться отсюда, и чем скорее…

Тут его мысли были прерваны каким-то звуком. Тоуд увидел, что кто-то аккуратно пытается повернуть снаружи дверную ручку. Обнаружив, что дверь заперта, неизвестный вежливо и ненавязчиво постучал. Вслед за стуком из-за двери послышался голос, принадлежащий, судя по всему, пожилому мужчине:

— Как вы там, сэр?

Тоуд поспешно задернул шторы и прыгнул в кровать, ответив оттуда слабым, дрожащим голосом:

— Я болен, наверное, тяжело, и мне не следует подниматься с постели.

— Сэр, дверь заперта, и я не могу войти, чтобы занести еду, которую прислал вам его светлость. Может быть, оставить поднос за дверью?

Все это было сказано таким вежливо-услужливым голосом, что складывалось впечатление, будто у его обладателя не было в жизни других целей и радостей, кроме как прислуживать Тоуду. Почтительное отношение и еда, еда — совсем рядом, прямо за дверью, — против таких соблазнов Тоуд устоять не мог.

— Подождите, сейчас я доберусь до двери, — страдальчески заявил Тоуд, что не помешало ему оказаться у порога в мгновение ока.

Приоткрыв дверь — самую малость, — он посмотрел в щелочку и обнаружил за ней дворецкого с подносом в руке.

— Мне нехорошо, совсем нехорошо, и больше всего мне сейчас мешает свет, — прошептал Тоуд. — Я попрошу вас подождать, пока я снова лягу в постель, прежде чем вы войдете. И пожалуйста, не зажигайте свет. А если он вам нужен, то поставьте свечи подальше от кровати. Есть и пить я совсем не могу, но не попытаться отведать хоть что-нибудь было бы невежливо по отношению к гостеприимным хозяевам.

Речь, похоже, удалась Тоуду, если не сказать, что слишком. Дворецкий, казалось, был готов расплакаться от сочувствия и сострадания к больному пилоту.

— Бросьте, старина, я еще не так плох, — хрипло произнес Тоуд, залезая под одеяло и укутываясь до самого носа.

Жадно и нервно следил он за тем, как дворецкий манипулирует с благоухающим подносом. Тот же, оставив в комнате лишь одну свечу на дальнем конце стола, поспешил удалиться.

Уже из-за двери он сообщил:

— Его светлость и гости поместья желают вам скорейшего выздоровления, сэр. Для них большая честь то, что вы оказались в этой усадьбе. Кроме того, они готовы предоставить вам любую медицинскую помощь.

— Сон и покой — вот лучшие лекарства, — ответил Тоуд. — Пожалуйста, передайте его светлости и гостям мою благодарность и попросите их подождать. Я думаю, что через день-другой уже ничто не помешает мне лично выразить им мою признательность, а пока что я предпочел бы выздоравливать в одиночестве.

Дворецкий кивнул и закрыл за собой дверь.

Выждав какую-то секунду, Тоуд отбросил одеяло и кинулся к столу, чтобы поближе ознакомиться с подносом. Там оказался омлет, обжаренные кусочки хлеба с хрустящей корочкой, чай, вазочка с фруктовым компотом и бокал сухого белого вина, судя по букету — высочайшего качества.

— Было бы совсем замечательно, если бы этого принесли побольше, — сказал Тоуд, мгновенно осушив бокал. — Как, впрочем, и всего остального. Но я, искатель приключений, должен принимать жизнь такой, какая она есть, и довольствоваться редкими скупыми радостями, что выпадают на его долю.

С этими словами он резво разделался с ужином и стал обдумывать, как быть дальше.

Во-первых, в кожаном обмундировании ему становилось все жарче, и с этим нужно было что-то делать. Во-вторых, на улице стемнело и было бы глупо бежать сейчас, плутая в темноте по незнакомой местности. А в-третьих, если не считать несколько ограниченного питания, здесь он очень даже неплохо себя чувствовал.

— Не будем торопиться, — пришел к заключению Тоуд. — Примем ванну и поспим в хороших условиях. Нужно будет намекнуть дворецкому, что для выздоровления требуется усиленное питание. Подкрепимся, а утром будет ясно, как и когда смываться отсюда.

Указание по поводу повторного ужина он передал через приоткрытую дверь кому-то из проходивших мимо служанок. Совсем слабым, едва слышным голосом (для большей убедительности) он сообщил, что для скорейшего выздоровления нуждается в скромном диетическом дополнении к вечернему меню, а именно… Далее следовал краткий список, включавший в себя немного мяса, картофеля, овощей, некоторое количество сладостей, конфет и варенья, а также вино — белое и красное. Ближе к ночи следовало дополнить этот список портвейном с бисквитами — чтобы продержаться до утра, не прерывая процесса выздоровления.

Чтобы не беспокоить слуг позже, он сразу же заказал себе в комнату немного горячей воды — как раз столько, чтобы влезть в нее по самый подбородок. И если эта вода вместе с переносной ванной будет предоставлена ему немедленно, то такая оперативность несказанно поспособствует скорейшему восстановлению сил едва выжившего в страшной катастрофе пилота.

— Не утруждайте себя так, — заботливо ответила ему служанка, — не вставайте с постели. Просто позвоните в колокольчик у кровати, и мистер Прендергаст, дворецкий, тотчас же подойдет к вам. И не стесняйтесь — это его работа. Ванна уже наготове, сейчас ее принесут. А потом позвоните, и ужин будет тотчас же доставлен в вашу комнату.

Ванна и горячая вода действительно были мгновенно принесены в спальню. Тоуд поспешил погрузиться в приятное тепло, напевая себе под нос. Затем, причесанный, благоухающий, чистенький и вытертый махровым полотенцем, он позвонил в звонок и, как порекомендовала ему служанка, попросил принести его легкий второй ужин. Все было исполнено в мгновение ока: тарелки, вазочки и бокалы поставлены на столик из красного дерева, стоявший вместе с уютным креслом рядом с камином, в который по требованию Тоуда было подложено побольше сухих дров.

— Вот это да! — только и воскликнул Тоуд, когда за слугами закрылась дверь, и он, подскочив к столу, стал уплетать все, что попадалось ему под руку, и пить все, что оказывалось ближе к нему. — Вот это я понимаю! Вот это жизнь! Впрочем, так оно и должно быть. Я даже не жалею, что Барсук, Рэт и Крот не видят меня сейчас. Им, беднягам, можно даже посочувствовать. К чему им лишний повод для зависти. Жалкие, лишенные амбиций создания, они плывут по течению жизни. А я, Тоуд, я сам творю свою судьбу! Я сам создаю свою жизнь и делаю ее такой, какой она мне нужна.

Воодушевленный таким ходом событий, Тоуд съел, наверное, чуть больше, чем нужно, и выпил, несомненно, чуть больше, чем следовало. Чувствуя, как слипаются веки и мутнеет сознание, он перебрался на кровать и провалился в глубокий, похожий на обморок сон.

Так прошла первая ночь в роскоши, за которой последовали еще трое суток, ознаменованных разгильдяйством, ничегонеделанием и шикарной жизнью за чужой счет. Все это время Тоуд старательно гнал от себя мысль о том, что все это не может продолжаться долго. Так оно и получилось: на четвертый день дворецкий Прендергаст, ставший к тому моменту закадычным приятелем Тоуда, постучал, как обычно, в дверь. Привычно торопливо напялив на себя шлем и летные очки, Тоуд позволил ему войти.

— Сэр, — как всегда, вежливо обратился к «авиатору» дворецкий, — как я и предполагал еще позавчера, и уже значительно увереннее вчера, его светлость полагает, что вам сегодня следует спуститься к обеду.

— Спуститься? — с трудом произнес Тоуд это ранящее слово; он знал, что спуститься ему предстояло не к обеду, а с небес на землю, и при этом весьма скоро. Он прекрасно понимал, что запас отговорок о болезни и необходимости носить шлем и очки, не снимая их ни на секунду, использован до предела. А дворецкий тем временем не унимался:

— Да, сэр. Настало время спуститься в банкетный зал, на первый этаж, где вас уже три дня ожидают его светлость и другие весьма почтенные господа.

— Какие такие «другие»? — томимый недобрым предчувствием, решил уточнить Тоуд.

— Гости его светлости, сэр. А именно его превосходительство комиссар Королевской полиции, его честь полномочный и полноправный судья Самого Высочайшего Имперского суда ну и несколько джентльменов, представляющих прессу.

— И что, всем им приспичило повидаться со мной?

— Да, сэр.

— Им что, поговорить больше не с кем?

— Они желают подробно расспросить вас, сэр. Ввиду вашего отсутствия они пытались расспросить меня, но я. как мы с вами и договаривались, нем как рыба.

«Расспросить! Вот ты и проговорился», — мелькнуло в голове у Тоуда. Его худшие опасения подтверждались. Не расспросить, а допросить его хотели собравшиеся внизу. Несмотря на весь маскарад, они его все-таки заподозрили. Да, даже такому блестящему

криминальному таланту, как Тоуд, нелегко было обвести вокруг пальца самого почетного комиссара полиции и самого полномочного судью.

— Что же мне делать? — мрачно спросил Тоуд. — Я в отчаянном положении.

— Вы слишком скромны, сэр.

С этим Тоуд не мог не согласиться, но в данный момент трудности — отчаянные, почти непреодолимые трудности — состояли в другом. Собравшись с мыслями, он решил начать организованное, продуманное наступление.

— Голубчик, — вкрадчивым голосом обратился он к дворецкому, — я человек небогатый, но, если вы поможете мне смыться отсюда по-тихому, я бы мог отблагодарить вас ну, скажем, флорином-другим…

— Парой флоринов, сэр? — Респектабельный и вышколенный Прендергаст не придумал ничего другого, кроме как ошарашенно переспросить Тоуда.

— Ну тремя, хотя это уже и расточительство.

— Тремя, сэр?

— А ты крепкий орешек. Бесчувственный и бессердечный вымогатель, пользующийся своим положением. Ладно, золотая гинея тебя устроит? На большее можешь не рассчитывать.

Дворецкий, чуть заметно улыбнувшись, покачал головой:

— Я вас прекрасно понимаю, сэр, но, к сожалению, вынужден отклонить ваше предложение. Ваша скромность более чем похвальна, особенно учитывая ваши немалые достижения, но Англия должна знать своих героев, а лично вы должны принять полагающееся бремя славы достойно и не манерничая.

— Пошел вон, болван! Много на себя берешь! — завопил на дворецкого Тоуд, топая ногами. — Он еще будет тут советовать, как мне себя вести. Вон отсюда!

Дворецкий повиновался, не преминув все же заметить с порога:

— Его светлость, я полагаю, будет настаивать на встрече с вами, чтобы обсудить детали предстоящего торжественного банкета.

Выпроводив дворецкого, Тоуд занялся нелегким делом подготовки побега. Открыть одно из огромных окон, как он давно уже убедился, было ему не по силам. Этот путь оказывался для него отрезанным. В коридорах то и дело появлялись почтительные и внимательные слуги, служанки, горничные и уборщицы. Проскочить незамеченным между всеми ними едва ли удастся. Время шло, и Тоуд стал склоняться к мысли, что в запасе у него остался, пожалуй, всего-навсего еще один роскошный завтрак с портвейном и кофе, которому суждено стать последним сладостным воспоминанием из тех, что ему предстоит унести с собой в подземелье Замка.

Погруженный в эти печальные размышления, Тоуд рассеянно смотрел в окно, и вдруг его взгляд зацепился за силуэт того человека, который…

— …который может не только предоставить мне способ безопасного исчезновения, но и одолжить маскировочный костюм, подобающий случаю! — радостно потер ладони Тоуд. — Но… он уходит! Нужно что-то делать… Немедленно…

Недолго думая Тоуд схватил лежавший на журнальном столике свежий номер «Тайме», скомкал газету и засунул этот ворох бумаги в каминную трубу. Разумеется, камин ответил на это черными клубами дыма, повалившими в комнату.

Задыхаясь и кашляя, Тоуд подбежал к двери и позвал на помощь, которая не замедлила явиться.

Ему пришлось лишь молча ткнуть пальцем в сторону дымящего камина, и тотчас же по коридорам эхом пронесся клич прислуги:

— Трубочиста! Вернуть трубочиста! Немедленно прислать его в спальню для особо почетных гостей.

«Просто и гениально!» — усмехнулся про себя Тоуд, залезая под одеяло и демонстративно чихая.

Не прошло и минуты, как трубочист, уже отработавший свое где-то в других частях поместья и собиравшийся домой, был доставлен — угрюмый и перемазанный сажей — в комнату Тоуда. Вместе с трубочистом в спальню ввалилось множество слуг, дворников и садовников. Всех их Тоуд поспешил выставить вон, пояснив, что многочисленное общество в данный момент отрицательно сказывается на его здоровье и настроении.

Трубочист подождал, пока утихнет шум, а затем мрачно посмотрел сначала на Тоуда, потом на камин и снова на Тоуда.

— Плохо дело, очень плохо, — не меняя похоронного выражения лица, прокомментировал ситуацию трубочист. — Совсем забилась труба, совсем забилась. Тут работа серьезная. Пенсов на шесть сверх установленного, ваше…ство.

«Этот болван принимает меня за его светлость, — сообразил Тоуд, — или за одного из этих. Да, похоже, парень-то не просто трубочист, а глупый трубочист! Что ж, тем лучше для меня».

Не глядя больше на Тоуда, который по-прежнему лежал под одеялом, время от времени демонстративно покашливая, трубочист довольно быстро и сноровисто приступил к делу. Прежде всего он извлек из своей объемистой сумки какие-то гибкие палочки и большие куски ткани. Буркнув что-то вроде «С вашего позволителъства», он взял с туалетного столика кувшин с водой и залил огонь в камине. Затем, установив свои палочки в разных углах топки, он сумел соорудить из них некую конструкцию, на которую натянул большой холщовый мешок. Теперь все, что могло выпасть из трубы, не испачкало бы комнату и не засорило топку, но было бы поймано в складки объемистого мешка.

— Меньше грязи будет, когда закончим, — пояснил трубочист и добавил, чтобы сделать свою мысль понятнее: — Внутри и снаружи. Я вообще чистоту люблю. Точно. Меня здесь все в округе знают. Потому и зовут на работу: знают, что я чистюля.

В этом Тоуд позволил себе усомниться: таких грязных и неопрятных трубочистов (даже трубочистов!) он еще не видел.

— Не возражаете, если я посмотрю, как вы работаете? — спросил Тоуд. — Обожаю наблюдать за настоящими мастерами своего дела.

— А что, это можно, — кивнул трубочист, как раз просовывавший щетку на длинной рукоятке в отверстие посредине мешка. — Почту за честь, — добавил он.

Тоуд подошел ближе и, выждав минуту-Другую, осведомился:

— Пыльная работа. Наверное, от этой сажи в горле все пересыхает?

— Это точно, просто ужас как пересыхает, — опять кивнул трубочист, насаживая на рукоятку щетки дополнительный удлинитель. — Я вам, сэр, вот что скажу: я хоть по природе и не пьяница, но, честно говоря, каждый вечер выпиваю кой-чего — так, просто чтобы горло промочить…

Тоуд бросил взгляд на бутылку роскошного крепкого вина, оставшуюся у него на столике со вчерашнего дня.

— Наверное, обычно дело ограничивается дешевым пивом? — полуутвердительно заметил Тоуд, направляясь к бутылке.

— А что, нам, простым людям, много и не надо. Пиво — самое то, — облизнулся трубочист.

— А как насчет хорошего вина из погребов его светлости? — хитро подмигнув, спросил Тоуд. — Не выпьешь ли стаканчик за мое здоровье?

— Ну, если вы так настаиваете, сэр… я, конечно, не могу отказать вам в вашей просьбе — ну насчет здоровья-то вашего. И если вы еще и не скажете никому…

— Я? Да ни за что! — Глаза Тоуда оскорбленно загорелись.

Видя, что дело верное, трубочист не стал больше отказываться. Крепкое вино, в свою очередь выпитое после рабочего дня, да на пустой желудок, не замедлило оказать свое действие. К тому же Тоуд, не жадничая, тотчас же одарил трубочиста еще одним бокалом хозяйского вина. Только что почтенный мастер своего дела, известный на всю округу чистюля трубочист, собирался выполнить порученное ему дело — и вот он уже бессильно сидел на полу рядом с камином, не в силах думать ни о чем, кроме остававшегося еще в бутылке вина.

— Друг мой, — подливая трубочисту в бокал, обратился к нему Тоуд, — сдается мне, что ты несколько утомился. Допивай вино, и давай я тебе помогу перебраться на кровать. Вздремни немножко, а там со свежими силами…

Дальше развивать свою мысль Тоуду не потребовалось. Не прошло и минуты, как трубочист захрапел, развалившись прямо в сапогах на белоснежном белье под шелковым балдахином. Тоуд, не теряя времени, сменил свой пилотский наряд на грязное, рваное одеяние трубочиста, дополнив гардероб его перепачканным сажей красным шарфом. Аккуратно собрав и сложив в сумку все инструменты и приспособления для чистки труб, он в целях маскировки вымазал лицо сажей и вышел из спальни.

— Эй, трубочист, закончил? — окликнули его из коридора.

— Все в лучшем виде, ваше…ство, — ответил Тоуд, стараясь копировать простонародный выговор трубочиста. — Пришлось поработать, я вам скажу. Изрядно все закоптилось. А этот… который там был, он попросил не входить к нему, пока он сам не позовет.

— Пошли за мной, я тебе покажу, как выйти через черный ход, — сказал слуга.

Тоуд бросил взгляд на изящно уходящий вниз полукруг парадной лестницы. Лестницы, по которой он так хотел бы сойти при всем параде, опираясь на отполированные до зеркального блеска медные перила, под восхищенными взглядами собравшихся в гостиной…

— Прошу прощения, ваше…ство, — заявил вдруг он, — но мне нужно бы проверить дымоходы в главной приемной и в банкетном зале.

Слуга не нашелся что ответить и молча проводил Тоуда вниз по парадной лестнице, вдоль которой висели написанные маслом фамильные портреты (все — в полный рост), а между ними — на коврах — старинные мечи, сабли и кинжалы, чередующиеся с впечатляющими, рогатыми и клыкастыми, головами-чучелами охотничьих трофеев.

Лестница плавно повернула за угол, и тут Тоуду стало не по себе. Там, внизу, глядя прямо на лестницу, стояла группа людей; от одного вида кое-кого из них сердце Тоуда перестало биться и подобралось неподвижным комком к самому горлу, не давая дышать. Среди них был и сам председатель суда магистрата, ныне — судья Самого Высочайшего суда, приговоривший некогда беднягу Тоуда к двадцати годам каторги. Рядом с ним стоял полицейский, лично арестовавший Тоуда, теперь — целый комиссар полиции. А еще там были…

Тоуд взял себя в лапы и с самым непринужденным и отсутствующим видом прошел мимо ничего не подозревающего противника. Слуга вывел его через боковую дверь в одно из бесчисленных хозяйственных помещений огромного дома.

Нервотрепка на этом не закончилась: прямо за дверью Тоуд нос к носу столкнулся с дворецким Прендергастом.

— А, ваше почтенное… мм…ство, — обратился к дворецкому Тоуд. — Премного признателен за предоставленную возможность прочистить трубу в комнате той важной птицы, которой так досаждал дымящий камин.

— Шиллинг — на чай, — явно поверив маскировке, сообщил Прендергаст, доставая монету.

— Вы очень щедры, сэр, — снимая шапку, произнес Тоуд.

Тут в доме начался какой-то переполох. Послышались тревожные голоса слуг и служанок, затопали по коридорам чьи-то ноги, даже из парадного зала донеслись взволнованные голоса.

— Он спускается! — крикнул кто-то из слуг.

— Уже идет! — донеслось с другой стороны.

Кто? — забыв об опасности, заинтересовался Тоуд.

— Как кто? Великий аэронавт! — пояснила ему пробегавшая мимо горничная и добавила уже через плечо: — Величайший из всех знаменитых! Храбрейший и благороднейший! Он рисковал своей жизнью, но спас Город от падения самолета прямо на дома и улицы! Посмотреть бы на него хоть одним глазком!

Тоуд понял, что про него — в его новом обличье — все забыли. Это навело его на рискованную, но очень уж заманчивую мысль. Терзаемый мрачными подозрениями, он все же позволил общему людскому водовороту увлечь себя и последовал за убегающей служанкой.

Вскоре он оказался в толпе слуг, сгрудившихся у двери, через которую он только что покинул парадный зал. То, что ему удалось разглядеть через спины и головы стоявших впереди, оказалось грустным и даже болезненно ужасным зрелищем.

Там, на сверкающей парадной лестнице, поддерживаемый с одной стороны дворецким, а с другой — одним из слуг, появился, спотыкаясь и пошатываясь, пьяный трубочист, облаченный в еще совсем недавно принадлежавшее Тоуду летное обмундирование и снаряжение.

— Не сказала бы, что он красавчик, — прошептала одна из кухарок.

— Но ведь… — начал было Тоуд и осекся.

— Ну и рожа! — присвистнул поваренок. — Подумать только — этот урод жрал картошку, которую я мыл и помогал чистить!

— Но… — снова запротестовал Тоуд.

— Если он посмотрит на меня — мне станет плохо и я упаду в обморок или даже хуже, — заявила горничная и для пущей убедительности вцепилась в рукав Тоуда.

— Но ведь это я… — Тоуд был не в силах дольше выносить эту пытку.

Подумать только, слава, почести и овации, которые по праву принадлежали ему, достались ни за что этому жалкому шатающемуся пьянице трубочисту, оказавшемуся дерзким самозванцем. Его, это ничтожество, приветствовали сейчас аплодисментами знатнейшие люди графства, не последние в стране.

— Я должен быть на твоем месте! — не выдержав, завопил Тоуд, голос которого тотчас же утонул в поднявшемся шуме, — как-никак «великий аэронавт» сумел-таки добраться до нижней ступеньки.

И все же, может быть к счастью, кое-кто расслышал странные крики, донесшиеся из комнаты слуг. Его честь господин судья и его превосходительство господин комиссар почти одновременно обернулись и посмотрели… Тоуду, уже готовому ворваться в зал и потребовать справедливого перераспределения почестей, показалось, что посмотрели они прямо на него. Под этими ледяными бессердечными взглядами он замер, ожидая всех земных кар. А затем к этим несчастьям добавились и кары небесные, которые пообещал ему третий страшный взгляд: прямо на него (как ему показалось) уставился его светлость господин епископ.

Тут слуги, чуть не сбив Тоуда с ног, хлынули в парадный зал, что, быть может, спасло его от немедленного разоблачения. Лжеавиатор скрылся из виду за спинами восторженных обожателей, а несчастный, сокрушенный горем Тоуд направился к черному ходу. Согбенный, с трясущимися лапами и дрожащими губами, развенчанный герой пробрался через кухню, пересек комнату для мытья посуды, прошел сквозь прачечную, подобрал в прихожей сумку трубочиста и вышел во двор. Свернув за угол конюшни, он обнаружил велосипед трубочиста с привязанными к раме щетками. Не без труда взгромоздившись на столь жалкое средство передвижения, никем не замеченный Тоуд, виляя из стороны в сторону, покатил по длинной подъездной дорожке поместья и дальше, дальше, дальше — в притихший перед зимой Белый Свет.

Чудесное возвращение живого и невредимого Крота лишь на день-другой вызвало всеобщее смятение и удивление. Вскоре Река вновь оказала свое целебное, успокаивающее влияние на Рэта, Крота, а заодно с ними и на всех их друзей и знакомых.

«Уж кто-кто, но я-то точно знал, что все будет хорошо, — утверждал про себя каждый. — Я ни на миг не усомнился в том, что мистер Крот вернется рано или поздно».

Эти двое суток Кротовый тупик просто бурлил — множество зверей приходило в гости к Кроту, несмотря на вновь ухудшившуюся погоду. Начатая заупокойная трапеза перешла в веселый пир и дружескую гулянку. Продолжалось это до тех пор, пока незаметно не оскудели запасы еды и питья и не подошла к пределу способность зверья есть и пить. Мало-помалу гости стали расходиться по домам, и наконец в доме Крота остались лишь Барсук, Рэт Водяная Крыса, Племянник Крота и, разумеется, сам Крот.

— Ну что ж, — сказал Барсук, — ты, Крот, сам видишь, как все обрадовались твоему возвращению, и больше всех — мы трое. Но пришло время немного отдохнуть и поразмыслить на досуге о том, что могло бы случиться, о том, что случилось, и о том, что имеется на данный момент. Я буду очень признателен, если твой Племянник пойдет ко мне и поможет подготовить обещанное ласкам и горностаям торжественное чаепитие. Сам понимаешь, мне потребуется сообразительный и расторопный помощник, чтобы избежать возникновения неловких ситуаций, провоцировать которые так горазды эти малосимпатичные животные. Рэт, кстати, тоже наверняка соскучился по дому, — добавил Барсук, явно намекая на то, что Кроту, может быть, хочется побыть одному после стольких передряг; кому, как не ему, Барсуку, была понятна тяга к одиночеству, особенно после таких потрясений, и к тому же — сейчас, в сонную зимнюю пору.

— Если мой Племянник хочет, то пусть идет с тобой, — с некоторым облегчением сказал Крот. — Кто я такой, чтобы удерживать его? Надеюсь, он будет тебе полезен в проведении торжественного чаепития. А Рэтти, если не возражает, пусть останется еще ненадолго. Мы тут с ним приберемся, да и вообще…

Крот как-то печально обвел глазами опустевшие комнаты своего дома, только недавно полные гостей. В окнах на фоне темнеющего зимнего вечернего неба вырисовывались покачивающиеся на ветру голые, без единого листочка, ветки деревьев. До весны было еще так далеко!

— Ну да, конечно…

Барсук тотчас же понял, что Кроту просто захотелось побыть немного вдвоем со старым верным другом, поболтать с ним о том о сем, посидеть, помолчать, а уж потом хорошенько (вполне заслуженно) выспаться.

Когда Барсук и Племянник ушли, Крот и Рэт, оставшись вдвоем, едва перекинулись парой фраз. Молча убрали они остатки пиршества; впрочем, Рэт еще раньше организовал на основную уборку кроликов и делать было особенно нечего. Быстренько вычистив топку камина, Рэт заново разжег его, и, когда над Кротовым тупиком стало смеркаться, в доме Крота весело пылал уютный, согревающий тело и душу огонек.

Кроту было немножко грустно, к тому же он сильно устал. Понимая это, Рэт усадил друга в его любимое кресло и, хитро улыбаясь, сообщил, что в таком случае, в такое время и в таких обстоятельствах нет лучшего лекарства, чем горшочек легкого супчика и пара кусочков свежеиспеченного хлеба.

— Но, Рэтти, у меня же нет ни супа, ни… — У Крота почему-то навернулись на глаза слезы; почему — он и сам не знал.

— Все продумано, все подготовлено! — довольно возразил Рэт. — Сиди себе в кресле и отдыхай. Все уже приготовлено и даже подогрето. Я еще утром распорядился. А сейчас будь хорошим зверем: сиди тихо и позволь мне обслужить тебя так, как ты этого заслужил.

— Я даже… я действительно не знаю… совсем не уверен. — Крот зашмыгал носом, по его щекам потекли слезы.

Рэт, конечно, увидел слезы и услышал шмыганье, но предпочел сделать вид, что ничего не происходит, — чтобы не смущать друга.

Вдвоем, сидя у камина за маленьким столиком, они быстро управились с вкусным супом, налили себе по второй порции и вскоре уже выскребли дно горшочков корочкой теплого свежего хлеба. За все это время они не произнесли ни слова. Лишь позже вечером, уже после того как Крот немного подремал прямо в кресле, а Рэт выкурил вторую вечернюю трубку, они пододвинулись поближе к огню, отбрасывавшему на их влажные носы алые и оранжевые отблески, и мирно заговорили.

— Дружище, — сочувственно сказал Рэт, видя, что Крот все еще время от времени шмыгает носом и всхлипывает, — если у тебя есть настроение и желание, можешь рассказать мне о том, что случилось тогда на реке. Я был бы рад выслушать твою историю.

— Настроение есть… — задумчиво произнес Крот и замолчал.

— Признаюсь, я очень беспокоился о тебе, — продолжал Рэт. — Река — штука опасная. Мало кто из зверей — даже я сам — выжил бы, доведись ему провалиться под лед.

— Ну да. Я думаю, вряд ли они выплыли бы… — так же задумчиво глядя в огонь, кивнул Крот.

— Но ты сумел. Ты выплыл, выжил и вернулся домой. И нет никого на свете, кто радовался бы этому больше меня.

— Да, — снова кивнул Крот, не отводя взгляда от огня.

— Ну так?.. — Рэт оборвал себя на полуслове и запыхтел трубкой.

Крот, помолчав, ответил:

— Я не знаю, Рэтти, как мне удалось выжить. Честное слово — не знаю. Я мало что помню. Нет, сначала я спустился к реке и ступил на лед, стремясь побыстрее добраться до твоего дома. Глупо, конечно, с моей стороны. И самонадеянно. Еще глупее было не обратить внимание на предупреждение, когда лед собрался трескаться. А когда он действительно раскололся на куски, я уже мало что мог предпринять для спасения. Практически все, что я мог, — это схватиться за край льдины и висеть на ней. А потом я почувствовал, что эта страшная, черная, студеная вода… мне было не вздохнуть… совсем… я уже подумал… мне показалось… что мне суждено…

Бедному Кроту нелегко дались воспоминания об этих тяжких мгновениях. Рэт почувствовал: лучшее, что он может сделать, — это тихо сидеть, изредка охая, цокая языком, понимающе покашливая и время от времени кивая головой в знак внимания. Когда же Крот, казалось, вот-вот разрыдается под грузом тяжелых переживаний, Рэт отложил трубку, подошел к нему и все так же молча обнял его за плечи в знак сочувствия и солидарности.

— Я… я ведь…

— Не торопись, дружище. Времени у нас достаточно, — успокаивающе сказал Рэт. — Не пытайся вспомнить и пережить все сразу. Все успеется: я же никуда не уйду, пока ты не попросишь меня…

— Нет, нет, не уходи! — не совсем поняв его, воскликнул Крот. — Мне бы хотелось, чтобы ты побыл со мной. Очень бы хотелось.

Вновь воцарилось молчание. Вскоре Крот чуть успокоился, и Рэт, вернувшись в свое кресло, взялся за трубку.

— Сейчас, когда все уже позади, когда все сказано и все сделано, — произнес Крот, — я могу сказать, что я не знаю, как мне удалось выжить. Все это как-то непонятно и странно. Очень странно.

— Но ведь хоть что-то ты запомнил? — переспросил Рэт, которого, конечно, распирало любопытство.

— Я? Я запомнил…

Рэт Водяная Крыса немало удивился, увидев, как изменился в этот момент Крот: он выпрямился в кресле и не мигая смотрел в огонь, словно увидел в языках пламени и горячих алых углях что-то очень важное и значительное. Сидя неподвижно и так же неподвижно глядя в камин, напряженно нахмурив лоб и сдвинув брови, Крот негромко продолжал:

— Я помню, как скользил и погружался в темную глубину — темнее и глубже, чем я мог себе представить. Намного дольше и глубже, чем к речному дну, в этом я уверен. Было холодно, очень холодно, но в том холодном забытьи, в которое я погружался, были покой и мир. И я хотел попасть в этот покой, я стремился к этой мирной тишине и пустоте, клянусь тебе, Рэтти! Я почувствовал, что не могу, да и не хочу больше бороться с быстрым течением, с несущимся по реке льдом, со всепроникающим холодом… Да, все это я помню. А потом… потом…

Крот наклонился, потянулся к огню, а за ним и Рэт приблизил свою мордочку к языкам пламени, словно вдвоем они быстрее могли бы обрести подсказку, ключ к ускользающим воспоминаниям Крота.

— Рэтти, — тряхнув головой, Крот оглянулся, словно желая убедиться, что его друг по-прежнему рядом и внимательно слушает. — Рэтти, помнишь, мы ведь всегда говорили, что знаем, что существует большой Бе лый Свет и Дальние Края и что-то еще более далекое, хотя мы никогда не были там, никогда не будем и даже не можем толком представить себе, что это такое.

— Да, — кивнул Рэт, очень удивленный и даже несколько испуганный.

— Так вот, я скользил, сползал к тому, что я назвал бы вечным сном, и у меня было странное чувство, почти реальное ощущение, что как есть Дальние Края, как есть Далеко, так есть и До и Перед. И как только во мне всплыли какие-то неясные воспоминания о До и Перед, что-то случилось: я почувствовал, или мне показалось, будто я почувствовал, что там был Некто.

Рэт молча ждал, пока Крот снова заговорит. И долго еще в маленькой гостиной единственным звуком, нарушавшим тишину, было негромкое потрескивание дров в камине.

— Я почувствовал… почувствовал, как Его руки подхватывают меня и выносят наверх — из черной ледяной воды. Они опустили меня где-то, где было тепло, тихо и сухо. Там я мог спокойно спать, зная, что, проснувшись, окажусь там, где река теряется в голубой дали, где синеет гладь моря, где возвышаются горы, освещенные солнцем, и где… Рэтти, ты понимаешь, о чем я говорю?

Рэт медленно кивнул, отводя задумчивые глаза от огня и понимающе глядя на друга. Почувствовав это понимание, Крот продолжал:

— И пока я думал об этом, познавал это, пока я догадывался, я не смел говорить. А потом я, кажется, сказал или подумал: «Оставайся со мной, не уходи». А он, этот Кто-то, он сказал… Что же он сказал мне? Ничего не могу вспомнить! Все плывет, меняется, ускользает, как подводные течения в реке, которые берутся неизвестно откуда и уносятся неведомо куда. Нет, нет, подожди, я вспомнил. Этот Кто-то ответил мне: «Твои друзья здесь, Крот. Они тебя ждут и ищут. И будут искать и ждать. Твое время еще не пришло. Ни твое, ни время твоих друзей».

Крот снова замолчал; он сидел неподвижно, даже не замечая, что по его рыльцу стекают одна за другой крупные слезы.

— Рэтти, я не знаю точно, что он хотел сказать этими словами, но стоило им прозвучать, как я тотчас же вспомнил всех вас: Барсука, Тоуда, моего Племянника, Выдру с Портли и тебя, а заодно и всех обитателей Берега Реки и Дремучего Леса. Я вспомнил всех их, всех вас, всех нас, вспомнил наши места, которые я так люблю, — и уже совсем другой сон окутал меня. Теперь я спал, зная и помня, что вы где-то рядом, ждете меня, ищете меня по всем окрестностям. И еще я четко понял, что то место, которое я, как мне кажется, видел…

— Далеко-далеко, — пробормотал Рэт, — за Дальними Краями.

— Да, Далеко, за Дальними Краями, — подхватил Крот, — оно ждет нас, оно никуда не денется, никогда не исчезнет. И когда придет время и мы будем готовы, оно встретит нас…

Больше Крот почти ничего не говорил. Утомленный, даже измученный воспоминаниями и переживаниями, он уснул прямо в кресле. Рэт подкинул дров в угасавший камин и укутал друга теплым пледом: за окном разгулялся ветер и из-под двери тянуло холодным сквозняком. Крот не хотел, чтобы Рэт уходил, да и сам Рэт не собирался покидать его, видя, что другу нужна поддержка и помощь. Крот спал беспокойно: порой он что-то бормотал про себя, порой всхлипывал, вздрагивал или начинал двигать лапками, словно вновь пытаясь выбраться из ледяной воды, вновь вырываясь из холодных объятий бесконечной темноты, едва не поглотившей его.

— Нет! Нет! — несколько раз восклицал он во сне, не соглашаясь с чем-то. — Нет, я не могу! — А потом, вдруг обмякнув, соглашался с неведомым собеседником: — Да. Да, хорошо. Конечно…

Все это немало удивило и даже обеспокоило Рэта, что, впрочем, не помешало ему в конце концов уснуть и проснуться от того, что над ним стоял Крот и обращался к нему самым озабоченным тоном:

— Рэтти, Рэтти! Что с тобой? Ты так разволновался во сне, так кричал. Я даже проснулся.

— Кричал? Я кричал во сне? — удивился Рэт. — Да, похоже, я и впрямь задремал…

— Заснул как сурок, а не задремал, — хитро прищурившись, уточнил Крот, который, Рэт это сразу заметил, уже куда больше походил на себя прежнего. — Слушай, я тут приготовил чайку с мятой да хлебца поджарил. Может, перекусим, раз уж проснулись?

Вдвоем они с удовольствием налегли на тосты и чай и быстро управились со всем, что было на столе, оставшись при этом весьма довольны собой и жизнью.

Отдышавшись после еды, Крот сказал:

— Слушай, обо мне мы уже достаточно поговорили. Давай-ка теперь ты — твоя очередь рассказывать. Что тут у вас произошло с тех пор, как я исчез? Надеюсь, никаких неприятных сюрпризов? Никаких неожиданностей?

— Ну как тебе сказать, — осторожно начал Рэт. — Не то чтобы очень приятные и не то чтобы очень уж неожиданные, но сюрпризы были. Сам понимаешь, какая уж тут неожиданность, если все понимали, что рано или поздно Тоуд опять возьмется за свое. Понимали и ждали, когда это случится. Вот и дождались. Так что — никаких тебе сюрпризов.

— Тоуд?! — не поверив своим ушам, воскликнул всепрощающий, терпеливый и всегда-видящий-во-всех-только-лучшее Крот. — Но разве он не изменился окончательно и бесповоротно? Разве он не исправился решительно — раз и навсегда? Он так долго вел себя самым достойным образом, так долго работал над собой, и я был бы немало удивлен, узнав, что он снова оступился.

— Ну так удивляйся, приятель! Ибо удивляться есть чему: на этот раз Тоуд выкинул такое, чему нет подобного далее в его похождениях. Кое-что такое… я даже не решаюсь назвать это в столь радостный день, в день твоего чудесного возвращения.

— Ну, вернулся я, положим, два дня назад, даже больше, — уточнил Крот. — И мне было бы весьма интересно узнать, что же такое вытворил наш общий знакомый. Уверен, что бы это ни было, оно не может быть настолько тяжким и серьезным проступком, чтобы не простить и не забыть его в самое ближайшее время.

— Простить?! Забыть?! Не вздумай произнести эти слова при Барсуке. Нет, на этот раз Тоуд перешел все границы и зашел так далеко… пожалуй, я не ошибусь, сказав, что едва ли нам суждено когда-нибудь вновь увидеть Тоуда в наших краях. Если даже он до сих пор жив, в чем лично я очень и очень сомневаюсь, мы все равно можем с полной уверенностью считать, что он навеки покинул Берега Реки.

Рэт явно хотел закончить на этом обсуждение темы, но не тут-то было: Крот вовсе не собирался так легко сдаваться; он не успокоился бы до тех пор, пока не выяснил у друга все о проделках Тоуда — все, что тот знал, что думал и что предполагал. Ведь для Крота (как, впрочем, и для всех остальных) Тоуд был неотъемлемой частью жизни на Берегу Реки, такой же важной и существенной, как и любой зверь.

— Во всяком случае, — подытожил Крот, — что бы он ни делал, как бы рискованны и порой даже неприятны и опасны для окружающих ни были его проделки, в конце концов он всегда оказывается смешон и забавен.

— Ах, «смешон», значит? «Забавен», говоришь? — Рэт даже рассердился на друга. — Думаешь, осознать, что тебя уносит в небо недоученный, полоумный, одержимый навязчивой идеей горе-летун, — это смешно? А мотаться в неуправляемой летательной машине, пилотируемой этим тщеславным маньяком, — это, по-твоему, забавно? Может быть, ты еще скажешь, что камнем нестись со все возрастающей скоростью к земле — это тоже смешно и забавно?

Рэт сурово посмотрел на Крота и изо всех сил сжал зубами трубку, так что она даже треснула.

— Смешно и забавно, нечего сказать, — фыркнул он наконец и погрузился в молчание.

— Мне кажется, будет лучше, если ты начнешь с начала. С самого начала, — спокойно, примирительно, чтобы не раздражать Водяную Крысу, заметил Крот.

Рэт, поначалу неохотно, стал рассказывать о том, как обнаружилось исчезновение Крота, как были организованы первые спасательные отряды, как они начали поиски пропавшего… Постепенно рассказ перешел на летающую штуковину, потом был неизбежно упомянут воспылавший страстью к полетам горе-авиатор Тоуд и все связанное с последними идеями и проделками этого мерзкого создания.

— И все из-за меня, — время от времени восклицал Крот, слушая подробный рассказ Рэта. — Все ведь из-за меня!

В этой истории нельзя было умолчать и о том, как Тоуд предательски заманил в ловушку Барсука и пилота-механика, заперев одного и связав и похитив обмундирование второго. Никак было не обойти и похищение ничего не подозревавшего и не готового к такому повороту событий Рэта. Разумеется, Рэт не стал ни о чем умалчивать и расписал все Кроту в мельчайших подробностях.

— Надеюсь, ты не собираешься заодно с Toy дом посмеяться надо мной, порадоваться выпавшим на мою долю испытаниям? — сердито осведомился Рэт.

— Что ты, старина, — успокоил его Крот, — ни в коем случае. Поступок Тоуда заслуживает осуждения, самого сурового осуждения, но… тем не менее…

— Какие еще «но»? «Не менее» чего? — грозно переспросил Рэт.

— Понимаешь… — Крот старательно подыскивал правильные слова, чтобы точнее выразить свои сомнения. — Дело в том… Я ведь никогда в жизни не видел летающих штуковин. И как бы опасны они ни были, я не могу отрицать, что эти механизмы вызывают во мне какой-то жгучий интерес.

— Как и в Тоуде, — буркнул Рэт. — Этот негодяй тоже проникся «жгучим интересом» к таким штуковинам и наверняка украл где-то одну из них, хотя и клялся нам, что честно купил ее. И стоило ему сесть в кресло пилота, как этот «жгучий интерес» задавил в жалкой жабьей душе все другие интересы, мысли и чувства. Он позабыл не только обо мне и о нашей безопасности. Он, между прочим, забыл и то, ради чего мы поднялись в воздух, — ради поисков одного нашего знакомого по имени Крот, если мне не изменяет память.

— Но ведь Тоуд сумел взлететь, а потом управлять полетом этой машины… — мечтательно закатил глаза Крот.

— Слушай, приятель. Ты испытываешь мое терпение. Да, он сумел взлететь и подняться в небо. Да, некоторое время он держал свой «ероплан», или как там его, в воздухе. Если бы дело обстояло не так, я бы не сидел сейчас здесь, а тихо покоился где-нибудь вместе с обломками этого механизма. А если Тоуд и разбил ту штуковину, что, на взгляд кое-кого из наших общих знакомых, было бы минимально достойной для него карой, то произошло это уже после того, как я — честно скажу — не по своей воле на высоте расстался с машиной.

Крот слушал Рэта, широко раскрыв глаза и забыв закрыть рот, — так сильно поразил его рассказ друга о полете на летающей штуковине. Видя, что повествование производит не тот эффект, на который оно было рассчитано, Рэт решил сконцентрировать внимание аудитории на наиболее драматических моментах:

— Итак, я просто-напросто выпал из летающей машины. И произошло это высоко над землей. Очень высоко. Даже слишком.

— Ну и дела, Рэтти! — присвистнул Крот. — Но постой… А выглядишь ты, между прочим, очень даже неплохо для Водяной Крысы, пережившей такое. Может быть, у тебя закрытые переломы, которые я сразу и не заметил? И где ссадины, синяки и шишки?

— Ссадины? Синяки? Шишки? Царапины, еще скажи. Друг мой, если бы мое падение на землю не было замедлено, всего вышеперечисленного — от царапин до переломов — у меня было бы более чем достаточно. Я даже думаю — намного более. Фатально… летально много, я полагаю.

— Ну да, — кивнул Крот, — я так сразу и подумал. И что же произошло?

— У меня был парашют.

— А, ну тогда другое дело, — как мог уверенно кивнул Крот, не сумев тем не менее скрыть от приятеля тот факт, что не совсем точно отдает себе отчет в том, что же представляет собой этот самый парашют и как он действует.

Рэт терпеливо растолковал другу устройство и предназначение столь полезного изобретения. Затем он пояснил Кроту, каким образом в его руки попал этот парашют, и посетовал на то, что в бессознательном порыве гуманизма пристегнул страховочную стропу парашюта Toy да, что давало мерзкому созданию шанс выжить в конце этого чудовищного полета.

Затем Рэт рассказал Кроту, как камнем летел, к земле (причем эти мгновения показались ему невероятно долгими) и как это падение замедлилось, когда раскрылся парашют.

— А потом… потом…

Крот тотчас же увидел происшедшую с его другом перемену. До сих пор Рэт был логичен и последователен и лишь изредка поддавался обуревавшим его раздражению или досаде. Но теперь в его голосе послышалась неожиданная отстраненность, задумчивый, почти неподвижный взгляд сфокусировался на какой-то невидимой точке, спрятанной в глубине пламени камина.

— Ну? Ну что, Рэтти? — осторожно спросил Крот. — Что там с тобой случилось?

— Со мной… ничего. Дело не во мне, а в том, что я там увидел… Увидел на пути к земле.

— Долго, наверное, ты летел, — понимающе кивнул Крот, еще не вполне осознавая глубину пережитого Рэтом потрясения.

— Знаешь, Крот, — Рэт перевел взгляд на друга, — я ведь не просто долго падал. Я смотрел вокруг. И я видел. Видел Белый Свет, и Дальние Края.

— Дальние Края! — прошептал Крот. Рэт Водяная Крыса кивнул и снова обратил глаза к огню.

— Да, Крот, я видел самые Дальние Края…

— И что? Что там? Как они выглядят?

— Знаешь, это очень похоже на то, что ты мне рассказал. Там была река. Она текла и текла, извиваясь и петляя. Сначала — между полями за Тоуд-Холлом, через Дремучий Лес, дальше, дальше и дальше. Там вдалеке пейзаж превратился в череду разноцветных пятен и полосок: зеленые, синие, красные и белые — они сменяли друг друга. А потом пошли холмы, которые… которые были больше чем холмы.

— Больше чем холмы! — эхом отозвался Крот.

— И горы. Больше чем горы. А река, она, наверное, дотекла не только до них, но и до того места, где слилась с небом, там, в самых дальних из Дальних Краев.

— Слилась с небом! — У Крота перехватило дыхание.

— И я понял, понимаешь, Крот, — я понял, что Оно ждет; ждало всегда и всегда будет ждать…

— Ждать насвсех, — тихо-тихо договорил за друга Крот.

— Я… я не уверен, но мне тоже так кажется, — согласился Рэт. — И еще: стоило мне увидеть все это, стоило почувствовать и ощутить все это, как многое, до того казавшееся непонятным и не связанным ни с чем, стало простым, ясным и понятным. Во-первых, я понял, что с тобой все будет в порядке. Не почувствовал, не предположил, а узнал наверняка. И меня очень удивило, что Барсук, который всегда был таким мудрым и рассудительным, не может понять этого и не хочет в это поверить. А во-вторых… во-вторых…

— Говори, говори, Рэтти. Продолжай, — подбодрил Крот друга, выглядевшего таким же взволнованным и смятенным, как чуть раньше и он сам.

— Во-вторых… Я понял, что когда-нибудь попаду туда. С тех пор я ни о чем другом и думать не могу. Если бы не твое исчезновение да не холодная зима, я, быть может, уже отправился вверх по течению на поиски Дальних Краев.

— Что ж, — твердо сказал Крот, — в таком случае я рад, что потерялся, и тем более рад холодной зиме.

— Но я совсем потерял покой…

— Брось, Рэт. Ты всегда был таким. Разве ты не помнишь, когда к тебе приезжал один из ваших — крыса Мореход, что остановило тебя, что заставило остаться с нами, а не умчаться неизвестно куда? Только мое твердое противодействие этому безумству. А ведь твердость и настойчивость никогда не входили в число моих отличительных качеств.

— Как же мне этого не помнить, — чуть улыбнулся Рэт. — Но тогда было совсем другое дело. Понимаешь ли, мы ведь с тобой и раньше, бывало, говорили о Дальних Краях. А Барсук, например, — он и думать о них не хотел, да и нам не советовал. Вот почему я не мог рассказать ему всего, что видел. Вот почему я ждал тебя. Я знал: ты поймешь меня.

— Дальние Края, — задумчиво произнес Крот, в голове которого в этот миг закружился хоровод полуснов-полувоспоминаний.

Он вспомнил давние летние деньки, когда они всей компанией разыскивали запропастившегося куда-то Портли и нашли-таки его в конце концов — на том самом острове. Выдренок так и не смог тогда толком объяснить, как он там оказался. И вот теперь и сам Крот мог лишь неуверенно рассказать что-то о Ком-то, кто помог ему выбраться из ледяной воды. Не то же ли самое и с Дальними Краями?

— Пожалуй, я тебя понимаю, Рэт, — сказал Крот. — И наверное, нам сейчас лучше всего приготовиться к долгому ожиданию. Будем смотреть, как все обернется, и ждать. Может быть, со временем воспоминания о полете притупятся, станут менее щемящими и болезненными. Скоро весна, и с ее приходом мы, глядишь, и подзабудем то, что случилось зимой. Сам знаешь — весенние хлопоты…

— Нет, я не забуду! Никогда не забуду! — заявил Рэт. — Как, впрочем, и ты, — добавил он.

— Вполне возможно, — кивнул Крот. — А теперь расскажи мне, что случилось потом.

Но к этому времени Рэт уже потерял интерес к рассказу и разделался с оставшейся частью истории в два счета. Он наскоро рассказал, как Барсук нашел его, как странно он себя вел, как поторопился поскорее отпеть еще не похороненного Крота — словно чтобы побыстрее забыть о нем.

— …А потом ты появился на реке собственной персоной. Что было дальше — сам знаешь, — закончил рассказ Рэт.

— Знаю, но не все, — поправил его Крот. — Есть еще один повод для беспокойства — Тоуд. Что с ним?

— Еще один повод для того, чтобы не беспокоиться, — уточнил Рэт. — Сгинул наш Тоуд, и туда ему и дорога. Знать не желаю, что именно с ним случилось.

Крот улыбнулся:

— Старина Тоуд еще вернется. Точь-в-точь как я. Я как-то сказал Племяннику, что без Тоуда наша жизнь была бы не такой, какая она есть. Я уверен, что Барсук простит его, как это всегда бывало, как уже прощаешь Тоуда ты, сам боясь в этом себе признаться.

— Если он вернется — тем хуже для него. Барсук его ждет не дождется, как, впрочем, и я. Может быть — я повторяю: может быть, — Барсук и простит его, но надеюсь, это произойдет не сразу, не легко и не безболезненно кое для кого.

— Он вернется, — снова улыбнулся Крот. — И мы все этому очень обрадуемся, — твердо добавил он.

— Ну-ну… — с сомнением покачал головой Рэт.

Больше друзья не обменялись ни словом. Вскоре они задремали. Потрескивая, обтекали свечи, медленно гас огонь в камине, и их дремота постепенно перешла в глубокий, спокойный, безмятежный сон, в котором они оба так нуждались, — как совершенно справедливо предположил мудрый Барсук.

Крот не зря предупреждал Племянника о предстоящей суровой зиме. Она действительно выдалась на редкость холодной, ветреной и снежной. Даже обещанное ласкам и горностаям почетное чаепитие было отложено: сначала на несколько дней, а затем и на неопределенное время, пока погода «не станет более благоприятной».

Рэт Водяная Крыса провел еще несколько дней в гостях в Кротовом тупике, пока не почувствовал, что настала пора дать Кроту возможность снова побыть одному. Да и сам он уже с нетерпением ожидал возвращения в собственный дом, где его ждали неизбежные, но даже приятные хлопоты по ликвидации последствий затопления.

Эти дела, столь утомительные для Крота, были для Рэта не тяжкой обязанностью, а скорее чем-то вроде развлечения. Без неожиданностей, неизбежно сопутствовавших соседству с рекой, такое подвижное и непоседливое животное очень быстро впало бы в хандру.

Шли дни, дни сменялись неделями. Выли вьюги, ревели зимние бури, трещали морозы… Барсук, Крот и Рэт, каждый — в собственном доме, пережидали зиму и радовались, что у каждого из них есть теплое и надежное убежище от зимних холодов.

Самым активным и деятельным из них, разумеется, был Рэт. Он несколько раз переправлялся через реку, чтобы навестить Крота и узнать, все ли у него в порядке. Он ведь так до конца и не признался Кроту в том, как тяжело переживал исчезновение друга в первые дни зимы. И теперь Рэт был счастлив, что снова может прийти в знакомый дом, к старому другу, где ему всегда рады и где можно помечтать вдвоем о грядущих весенних днях или даже о далеких днях жаркого лета.

Когда же выдавался ясный, не очень холодный денек, Рэт не упускал случая, чтобы пройтись вдоль берега реки мимо дома Выдры, дойти до опушки Дремучего Леса, с тем чтобы поинтересоваться, не определился ли Барсук с чаепитием, которое он сгоряча пообещал ласкам и горностаям.

— Нельзя же бесконечно откладывать обещанное, — заметил Рэт во время очередного такого визита. — И чем скорее ты исполнишь обещание, тем лучше. Быстрее отвяжешься. Кое-кто из ласок уже начинает проявлять беспокойство, а что касается горностаев — ты сам знаешь, какими пакостными и зловредными они могут быть, если их разозлить по-настоящему.

— Ладно, завтра решу, — кивнул Барсук и тотчас же добавил: — Или послезавтра.

— Не забывай, что они ведь действительно помогали нам, чем могли, — напомнил Рэт.

— Помогали, помогали, — согласился Барсук, в доме которого, наверное, никогда еще не бывало столько гостей.

При этом он свирепо посмотрел на Племянника Крота, словно это он был виноват в том, что ожидалось такое нашествие, хотя на самом деле Барсук был рад провести зиму в обществе воспитанного и вежливого родственника Крота.

— Не так-то все просто, — пытался найти оправдание Барсук. — С этой погодой не знаешь, чего и ожидать. Да и я не то чтобы очень готов устраивать пир горой в это время года…

— Чашкой чая можно вполне обойтись, я уверен, — уточнил Рэт.

— С печеньем, — добавил Племянник, очень любивший, как и сам Крот, всякую выпечку.

— Ну да, а еще — со взбитыми сливками и, разумеется, с клубничным вареньем! — завершил перечисление Барсук. — А где я, по-вашему, должен взять все это? Как, впрочем, и тарелки, чашки, блюдца и чайные ложечки? Мой дорогой Рэт, ты глубоко ошибаешься, если полагаешь, что мои кладовые и серванты готовы к такому случаю.

Рэт обвел взглядом скромно обставленную гостиную Барсука, глянул на протертые на локтях рукава его халата, на голые, без обивки, деревянные кресла у камина, которые выглядели бы еще более голыми, не набрось на них Племянник Крота старые пледы, найденные где-то в глубинах платяного шкафа.

Посмотрел Рэт и на большой деревянный стол, на котором были разложены кое-какие умные книги из библиотеки Барсука. Сама мысль о том, что этот научный беспорядок пришлось бы нарушить ради какого-то чаепития, столь нетипичного для этого дома, должна была показаться кощунственной.

Однако Рэт не мог забыть и о том, как весел и доволен был обычно необщительный Барсук на пирушке по поводу счастливого возвращения Крота. Даже вытащенный из своей норы посреди зимы, даже несмотря на все пережитые в процессе поисков неприятности, Барсук вполне оценил приятную компанию и дружеское застолье по поводу радостного события.

Быть может, просто не стоило целиком возлагать на Барсука ответственность и хлопоты по организации такого мероприятия. Ему требовался опытный и авторитетный союзник — зверь, обладающий большей значительностью, чем юный Племянник Крота, который хоть и начал действовать в нужном направлении, упомянув печенье в качестве отправной точки для составления меню, тем не менее не мог и надеяться преодолеть инерцию подозрительно-недоброжелательного отношения Барсука к массовым гулянкам в его доме.

Но главное заключалось в другом: обещание было дано и выполнять его следовало неукоснительно. Рэт нутром чувствовал, что если в самое ближайшее время дело не сдвинется с мертвой точки, если не будет хотя бы назначена дата и не разослано хоть несколько приглашений, то волнения среди ласок и горностаев окажутся неизбежными. А что такое ссоры, скандалы, стычки и даже военные действия в Дремучем Лесу и по Берегам Реки — это Рэт слишком хорошо помнил.

Было очевидно, что Барсуку в этом деле потребуется некоторая тактичная помощь. Очевидно было и другое: как заметил Рэт, Барсук был чем-то серьезно обеспокоен. Это беспокойство и объясняло его некоторую излишнюю раздражительность и рассеянность. Вполне возможно, что…

Порой бывает так, что случайно высказанная мысль, наобум сделанное предложение приводят к весьма полезным и положительным последствиям без каких-то особых усилий с чьей-либо стороны. Именно так и получилось на этот раз.

— Я вот что думаю, — предложил Рэт. — А не одолжить ли нам кое-какую посуду в Тоуд-Холле? Только на время. Ненадолго. Тоуд вряд ли хватится своих тарелок, да если он и прознает об этом, когда вернется, даже у него не хватит наглости жаловаться.

— Нет, — буркнул себе под нос Барсук.

Отрицание было выражено достаточно тихо, чтобы Рэт, не обратив на него внимания, мог продолжать развивать свою мысль:

— Всякие чашки-тарелки да и ножи с вилками мы могли бы одолжить в Тоуд-Холле. Что касается продуктов — я думаю, многие с удовольствием помогут, чем смогут. Так что, Барсук, если мы чуть расширим рамки предстоящего чаепития и вместо пары-тройки особо отличившихся ласок и горностаев пригласим всю их компанию, то все окажется не так уж сложно, утомительно и накладно.

— Чашки, ложки, соусники и вазочки из Тоуд-Холла? — с отвращением пробормотал

Барсук, покачивая головой. — Нет, ничего, ни единой вещи Тоуда в моем доме не будет. Тоуд-Холл сейчас покинут и заброшен. Но даже если ему суждено рухнуть, я и пальцем не пошевелю, чтобы вытащить хоть что-нибудь из-под развалин. Не хватало еще, чтобы меня прозвали мародером.

— Какие развалины? Какое мародерство? Что ты несешь? — воскликнул Рэт, которого явно поставила в тупик такая постановка вопроса. Ему и в голову не могло прийти, что столь величественное сооружение, как Тоуд-Холл (кстати, единственное в своем роде на обоих берегах Реки), может быть брошено на произвол судьбы, запущено, разрушено и разграблено какими-то там мародерами.

— Мы же все потом вернем на место, — успокоил он Барсука. — А от тебя требуется только одно: сделать одолжение прогуляться в ближайший погожий денек до дома Выдры или до Кротового тупика. А остальное мы возьмем на себя. Правда, Племянник?

— Ну да, конечно.

— Тоуд-Холл! — снова пробурчал Барсук, садясь в кресло и мрачно глядя в огонь, пылающий в камине. — Ох уж этот мне Тоуд!

В первый раз за долгое время имя Тоуда прозвучало в устах Барсука не с гневом и раздражением, а скорее с какой-то тоскливой обреченностью. Так обычно говорят о надоедливом, неспокойном, но все же близком родственнике, неожиданно уехавшем куда-то далеко. Это тронуло Рэта и заставило его по-иному взглянуть на все недовольство Барсука Тоудом.

— Знаешь, Барсук, — осторожно начал Рэт, чувствуя себя так, словно идет по тонкому льду, — я ведь лично почти уверен в том, что рано или поздно наш Тоуд вер…

Я не хочу, не хочу, чтобы он возвращался! — заревел Барсук во весь голос и, вскочив с кресла, окатил Рэта полным ярости взглядом. — И вообще, я не желаю, чтобы это имя произносилось в моем присутствии. И разумеется, я знать не знаю и не хочу знать ничего о тоудовских блюдечках, ложечках и всей этой дребедени, которой он обставляет… или обставлял себя. Ни единой его розеточки, ни даже кольца для салфетки не будет в моем доме, который я объявляю «свободной от Toyда территорией».

Замолчав, Барсук снова сел и неподвижно уставился в камин. Племянник сделал Рэту знак, чтобы тот вышел из гостиной.

Провожая Рэта, уже на пороге Племянник Крота вздохнул и пожаловался:

— Вот такой он уже несколько дней. Не знаю, что и делать. Устал, наверное.

— Устал? — фыркнул Рэт. — Нет, приятель. Вовсе он не устал. Он просто скучает по Тоуду. Вот и все. Как же я раньше не догадался! Это прямо бросается в глаза, а никто из нас даже не подумал об этом. Барсуку всегда очень нравилось жаловаться на Тоуда, обсуждать и осуждать. И надо сказать, поводов для жалоб, обсуждений и осуждений Тоуд предоставлял ему предостаточно. Тебя здесь еще не было, когда Тоуд действительно был той еще штучкой. Да, были времена, давал он нам жару… Так вот, в те времена Барсук был куда более добродушен, чем в эти. Честно говоря, когда он вскочил с кресла и навис надо мной…

— Я даже испугался, не нападет ли он на тебя, — признался Племянник.

— Нападет? — со смехом переспросил Рэт. — Брось, у него и в мыслях этого не было. Честно говоря, я давно не видел его в такой хорошей форме. Пойми, наш Барсук частенько свирепо выглядит, иногда он к тому же свирепо орет, но, поверь, на самом деле у него добрая душа, и к тому же он почти всегда в хорошем расположении духа. Да, теперь-то я все понял: в мрачную тоску, в которой он пребывает все то время, что ты живешь у нас, Барсук впал с тех пор, как Тоуд, после всех злоключений, после угонов машин и почти пожизненного заключения, решил начать новую жизнь и полностью преобразиться. Мы все ошибались, думая, что Барсук порадуется этим переменам. Да пожалуй, он и сам так думал — поначалу. Но в глубине души, полной мудрости, рассудительности и чувства справедливости, он понимал, что, наверное, не имеет права быть столь жестким и суровым к Тоуду, наседать на него всей мощью своего авторитета, давить на него и подавлять его. Наверное — я даже почти уверен в этом, — ему не хватает того, прежнего, Тоуда. И сейчас, после исчезновения Toy да (быть может, навсегда) и предшествовавшей этому пропажи твоего дяди, он. вполне возможно, спохватился, что понял это слишком поздно. Так что он может выглядеть сердитым, очень даже сердитым, и говорить, что самого имени Тоуда не желает слышать, но я подозреваю, что думает он только о Тоуде и ни о чем другом.

— А что мне теперь делать? — растерянно спросил Племянник Крота.

— Знаешь, передай ему от меня вот что: в любую погоду мы с Кротом отправляемся в путь завтра утром. Нет, лучше послезавтра: пусть Барсук чуть-чуть придет в себя после сегодняшнего разговора. Скажешь, что собираемся мы у Выдры. Договорились?

— Собираетесь и отправитесь — куда? — решил уточнить Племянник.

— В Тоуд-Холл, куда же еще! — ответил Рэт уже из-за двери и растворился в вечерних сумерках, направившись к реке.

Рэт Водяная Крыса умел держать свое слово и к тому же был весьма пунктуален. Ровно «послезавтра» — то есть два дня спустя — ровно в девять утра он сам и Крот стояли на пороге дома Выдры с хозяином. Все трое потирали передние лапы и пританцовывали на задних, то и дело взбрыкивая ими, стараясь стряхнуть с себя цепкие холодные объятия утреннего мороза.

Подтаявший ноздреватый снег, покрывшийся за ночь свежей ледяной корочкой, лежал в углублениях между корнями деревьев, на северных сторонах кочек, в ямках и углублениях — везде, куда не могло проникнуть и растопить его слабое, неверное зимнее солнце. На открытых поверхностях и на возвышениях снег стаял, и лишь ночью земля покрывалась тонким слоем инея, мгновенно темневшего и размокавшего под каждым шагом.

Рэт как будто собирался вовремя отправиться в дорогу. Того же мнения придерживались и его спутники. Каково же было их удивление, когда Рэт вдруг деловито заявил:

— Ладно, вы идите — но не слишком быстро, — чтобы я смог вас догнать. А я… Мне тут кое-что доделать нужно. Вы не беспокойтесь, я мигом.

Выдра явно ничего не понял.

— Рэтти, — возразил он, — но мы ведь вполне можем подождать тебя здесь.

Крот, известный своей деликатностью, взял Выдру за лапу и поспешно потащил его в сторону.

— Не нужно расспрашивать его или пытаться переубедить, — объяснил он. — Когда Рэтти что-то задумал, лучше не соваться к нему с вопросами, а просто выполнять то, о чем он просит. Слушай, Рэт, — обернувшись, сказал Крот, — нам, значит, лучше особо не торопиться?

— Именно так. Идите неспешно, как Выдра, когда он выслеживает с берега большую рыбу.

Идя вдоль берега, Крот и Выдра слышали, как Рэт продолжал бормотать что-то у них за спиной. Но что именно он задумал — по-прежнему было для них тайной. Им оставалось лишь созерцать пейзаж, согреваемый лучами выглянувшего из-за облаков солнца, на глазах растапливавшего иней на камышах и деревьях. Откуда-то с опушки Дремучего Леса донесся раздраженный грачиный грай, за ним последовало воркованье лесного голубя с одного из высоких раскидистых дубов.

— Не торопимся, — напомнил Крот Выдре. Они замедлили шаг и поглубже засунули передние лапы в карманы пальто, чтобы не зябнуть.

Тем временем Рэт Водяная Крыса вновь прошмыгнул в дом Выдры и приник к окну, во все глаза уставившись на тропу, уходившую от реки к Дремучему Лесу и дальше — прямо к дому Барсука.

Рэт нетерпеливо постучал когтями по подоконнику, а затем, взяв себя в лапы, стал преувеличенно спокойно набивать трубку, чтобы просто потянуть время. Не успев дойти и до середины этой серьезной процедуры, он взглянул в окно, отложил трубку и подбежал к двери, которую предусмотрительно оставил приоткрытой.

— Ага! — удовлетворенно заметил он. — Так я и думал!

Из сумрака чащи Дремучего Леса на тропу вышел Барсук. Шел он неторопливо, с какой-то нарочитой неохотой, всем своим видом давая понять, что то, за чем он идет, его нисколько не вдохновляет и не радует и, появись хоть малейший повод, он немедленно развернется и отправится назад, к дому. Рядом с Барсуком семенил Племянник Крота. Не совсем рядом — отставая ровно на полшага.

Завидев дверь дома Выдры, которая показалась ему закрытой, Барсук почти торжествующе заявил:

— Вот-вот. Что я говорил? Никого. Ни единой души! Все это была болтовня. Пустая болтовня. Всё как всегда. Ладно, пойдем назад: здесь делать нечего.

— А может быть, они ждут вас внутри? — вполне разумно предположил Племянник.

— Ждут? Как бы не так. Если они и там, то валяются в постели и сладко дрыхнут. А я-то, я… Чуть свет на ногах, и ровно в назначенное время…

— Почти в назначенное время, мистер Барсук. Уже несколько минут десятого.

— Вполне вовремя для не столь уж официальной встречи, — заметил Барсук весьма спокойно. — И кроме того, я-то здесь, а больше никого не видно.

Забежав вперед, Племянник тотчас же увидел оставленные у двери следы и безошибочно прочитал их, поняв, что остальные участники назначенной «не столь уж официальной встречи» ушли вдоль речного берега.

— Смотрите! — обратился он к Барсуку. — Они ждали нас здесь, а потом ушли. Но ушли, судя по всему, совсем недавно, только-только. И если мы поторопимся…

— Поторопимся? — рыкнул Барсук и, резко обернувшись, с мрачной решимостью обратил взгляд на чащобу Дремучего Леса. — Еще чего! Да чтобы я… чтобы я торопился и догонял каких-то жалких зверюшек, у которых даже не хватило вежливости и доброй воли, чтобы хоть несколько мгновений подождать коллегу, которого заставили задержаться в пути весьма веские причины и который сделал все возможное, приложил все усилия, чтобы сократить опоздание до минимума…

— Да ведь вы пробездельничали все утро и шли нога за ногу! — с некоторой твердостью в голосе заявил Племянник Крота, чем немало удивил и порадовал притаившегося за дверью Рэта, подслушивавшего разговор сквозь приоткрытую прорезь почтового ящика. — А я ведь вас предупреждал! Говорил я вам, что Рэт объявил: все уходят ровно в девять. Ровно в девять.

— Если даже и так, — не сдавался Барсук, — дело сделано. Они ушли, и мы понятия не имеем — куда, а уж тем более зачем.

— То есть как «понятия не имеем»? — Племянник Крота был явно поражен.

Барсук же тем временем решительно направился к опушке леса.

— Пошли, — махнул он Племяннику лапой. — Здесь нам больше делать нечего. Если уж они так хотели, чтобы я поучаствовал в этом мероприятии, то могли бы набраться терпения и вежливости и подождать немного.

— Эй, Барсук, — изображая удивление, воскликнул Рэт, выходя из домика Выдры. — Вот это сюрприз. Приятнейший из приятнейших сюрпризов. Рад тебя видеть.

— А я думал, что ты ушел, — изрядно недовольный, сказал Барсук. — Тут вокруг повсюду следы твоих ботинок, и…

— А я и ушел, было дело, — кивнул Рэт. — Но сделал я это с превеликой неохотой и супротив моих самых лестных о тебе представлений. Нет, я-то знал, что ты не можешь опоздать надолго, но вот остальные… Выдра взял и потребовал, чтобы мы пошли. И даже Крот — ты не представляешь, каким нетерпеливым, не верящим в добродетель парнем он может быть! Но я им твердо ответил: «Надо подождать. Барсук всегда был не только разумнейшим, но и терпеливейшим зверем из всех, кого я знаю, и было бы, наверное, неправильно и несправедливо вот так просто взять и уйти, не подождав каких-то несколько минут. Опаздывать надолго — это совсем не в его духе. Не может же он отказать в поддержке столь ответственного дела, которое мы затеяли. Не может такого быть — и все тут!»

— Да ну? — Барсук явно не верил своим ушам. — Так прямо и сказал?

— Конечно, но, было дело, чуть не пожалел об этом. Вспомни сам, как ты относился в последние недели ко всему, что связано с Тоудом. Вот и Выдра с Кротом пораскинули мозгами и решили: «Эх, Барсук, Барсук. Видно, нельзя больше на него рассчитывать, нельзя нам на него полагаться. И вообще, пора идти».

— Ух ты! — только и сказал на это Барсук, из которого словно выкачали весь воздух.

— Но я-то, я-то не утратил веру в старого друга, — торжественно заявил Рэт. — Я им так и сказал: «Инстинкт и чутье говорят мне, что Барсук вот-вот будет здесь, и я, пожалуй, вернусь, чтобы дождаться его и порадоваться за нас обоих». Если уж начистоту, я был изрядно разочарован, не обнаружив тебя здесь, когда вернулся. Не зная, что и делать, зашел внутрь, чтобы спокойно набить трубку, и, выйдя снова на улицу, что я вижу? Правильно — моего старого друга Барсука. Мои предчувствия не обманули меня. Ты пришел, пришел, чтобы повести нас за собой к Тоуд-Холлу, возглавить нашу процессию, в которой все, включая усомнившихся было Крота и Выдру, всецело доверяют тебе. А кроме того, своим поступком ты заодно преподал Племяннику Крота урок чести, достоинства, верности, дружбы и даже почти пунктуальности. Такой урок останется в памяти юноши на всю его жизнь.

— Да ну? Вот оно как… — покачал головой Барсук.

Тем временем Рэт, взяв его за рукав, вежливо, но настойчиво потащил за собой вдоль по тропинке, на которой еще не стерлись следы Крота и Выдры. Барсук не оказал никакого сопротивления, полностью растаяв под потоками лести, обрушенными на него Рэтом.

— Тут ведь какое дело, — негромко бормотал Барсук частично себе, частично своим спутникам. — Попробовать, конечно, можно. Будь что будет. Плохо, что дело это связано с Тоудом. Особенно с его последней выходкой. И, честно говоря…

— Говоря что, Барсук? — спросил Рэт, видя, что тот замялся.

— Понимаешь, Тоуд, безусловно, должен быть наказан. И вполне возможно, что он уже наказан, сам знаешь за что. Но вот… Очень не хотелось бы, чтобы это наказание оказалось слишком суровым, я имею в виду — окончательным, непоправимым и неизбывным, вот…

Произнес это Барсук мрачно, нахмурившись и поглядывая время от времени куда-то в небо, словно опасаясь увидеть там, в вышине, Тоуда, отчаянно и безуспешно борющегося с неуправляемым аппаратом, изо всех сил старающегося вести его или хотя бы безболезненно избавиться от предмета своей гордости, Тоуда, осознавшего все свои грехи, грешки и прегрешения и несущегося с этим осознанием к неумолимо приближающейся, жесткой, твердой и беспощадной земле.

Рэт и Племянник Крота даже вздрогнули: при взгляде на мрачную, трагическую морду Барсука это кошмарное видение передалось и им. Сам же Барсук покачал головой и прошептал:

— Нет, нет. Даже Тоуд, даже он не заслужил такой тяжкой участи.

Пораженный мрачными образами, навеянными словами Барсука, осознавший вдруг всю хрупкость жизни, всю ненадежность привычного мира, который, казалось, был незыблем и изучен вдоль и поперек, Рэт тем не менее продолжал тащить Барсука вслед за собой по тропе, тянувшейся вдоль берега.

Чтобы отвлечь Барсука от печальных мыслей, да и самому не впасть в беспросветную тоску, Рэт решил завести разговор.

— Ничего, приятель, — сказал он. — Скоро мы наших ребят догоним, и все будет нормально.

Так оно и получилось, причем довольно быстро. Дело в том, что Крот почти разгадал план Рэта и уговорил Выдру посидеть на берегу и подождать немного, несмотря на прохладную погоду.

Вот так и получилось, что вскоре Барсук, сам того не ожидая, оказался в привычной для себя роли — возглавляющего более или менее многочисленную процессию зверей, решительно направляющихся к усадьбе, именуемой Тоуд-Холлом.

— А теперь, — обратился к Барсуку Рэт, — пока мы еще не дошли до места, объясни нам, пожалуйста, что ты имел в виду, когда заявил, что Toyд-Холл обречен на запустение и разруху.

— Сами скоро увидите, — коротко ответил Барсук, целеустремленно продвигаясь вперед и всем своим видом показывая, что чем скорее они дойдут до цели, тем скорее убедятся в его правоте и поймут, что именно он имел в виду.

— Ну и дела! — присвистнул Рэт, когда, войдя в дом, друзья прошлись по коридорам и залам Тоуд-Холла. — Я и представить себе не мог!

— Что творится! — вторил ему совершенно потрясенный увиденным Крот. — Кто бы мог подумать, что все может так быстро так сильно испортиться!

— Может, может, — буркнул Барсук, — очень даже может, особенно если тратить все деньги на роскошь и мишуру да экономить на ремонте и поддержании всего этого в хорошем состоянии. Что мы и имеем, что и требовалось доказать. То же самое было с отцом Toyда. И вот теперь сынок точь-в-точь повторяет его судьбу.

Здесь, в помещении, друзья были втроем. Выдра и Племянник Крота не выдержали тяжкого зрелища заброшенного и запущенного интерьера Тоуд-Холла и предпочли посмотреть на закат, сидя на ступеньках широкой лестницы, спускавшейся от бального зала к лужайке перед особняком.

Выглядел Тоуд-Холл изнутри и впрямь печально. Была ли тому причиной небрежность, как полагал Барсук, или же несчастливое стечение обстоятельств, но во многих местах оставленные без присмотра трубы водопровода и отопления замерзли, полопались и вздыбили где полы, где потолки. Даже эту — весьма серьезную — аварию можно было бы ликвидировать с минимальным ущербом для здания, если заняться ею вовремя. Но большинство слуг и наемных работников усадьбы Тоуд отправил в отпуск незадолго до своего абсолютно незапланированного и скоропостижного отлета. Те же, кто оставался в Тоуд-Холле, обнаружили отсутствие хозяина и, не дождавшись от него каких-либо вестей или указаний, тоже разъехались по домам в ожидании лучших времен. В общем, заняться починкой лопнувших труб было абсолютно некому.

Вполне возможно, что кое-кто из слуг и возвращался в усадьбу — узнать, как там дела и не появился ли хозяин. Но, увидев и оценив масштабы происшедшей с домом катастрофы, они беспомощно разводили руками и предпочитали ретироваться без лишнего шума. В общем, что бы ни происходило в Тоуд-Холле во время отсутствия владельца, результат был печальным. Вода, протекая, замерзая, оттаивая и вновь замерзая, нанесла зданию огромный урон. С потолков свисали ледяные сталактиты, повсюду поотлетала и попадала на вздувшийся пол штукатурка, обрушилась потолочная лепнина, обои отклеились от стен и теперь свисали грязными, неопрятными полотнищами, болтаясь у самого пола.

Ковры — гордость Тоуда — были покрыты слоем мела, пыли и грудами штукатурки, как, впрочем, и любимые хозяином диваны и кресла. Так же плачевно выглядел и шезлонг Тоуда, в котором, сидя на веранде, он принимал тех своих знакомых, которых умудрялся затащить в поместье, чтобы они могли выразить владельцу свое восхищение им и его домом. Барсук, разумеется, никогда не принимал подобных приглашений, считая их унизительными для себя, а Крот и Рэт ничего не имели против того, чтобы поесть сэндвичей с огурцами и попить индийского чая со льдом, пусть даже выслушивая самовлюбленные речи Тоуда; поэтому они частенько присутствовали летними вечерами на этих чаепитиях.

И вот теперь даже этот шезлонг, обтянутый некогда тончайшим, самого высокого качества алым шелком, был безнадежно испорчен водой, сыростью и появившейся вслед за ними плесенью. Повсюду виднелись неоднократно замерзавшие и оттаивавшие лужи, которые беспощадно уничтожали ковры и полы в залах и коридорах Тоуд-Холла.

— Ой-ой-ой! Что творится! Какой ужас! Что же теперь делать? — вот, пожалуй, и все, что время от времени говорили трое гостей, бродивших по дому.

Тяжелый вздох вырвался у них при виде того, что произошло с банкетным залом. В этом помещении не было ковров, зато какой там был паркет! Дубовый, полированный, натертый до зеркального блеска, ровный, как стекло… Эта паркетная гладь уходила, казалось, в бесконечность, переходя в дальнем конце зала в столь же роскошные, полированные и покрытые позолоченной резьбой двери, служившие для прохода официантов на кухню и в сервировочную комнату.

Но теперь пол не блестел. Вода и здесь сделала свое убийственное дело. Проникнув в зал и залив его тонким слоем, она не сразу, медленно, но верно впиталась в дубовые половицы, а затем в одну из морозных ночей застыла, превратившись в лед. Готовый выдерживать огромные нагрузки сверху, дубовый паркет оказался беззащитен против опасности, проникшей в его сердцевину. Вздыбленный и искореженный, пол в банкетном зале напоминал теперь вспаханное поле, оставленное промерзать бесснежной, холодной зимой.

В довершение кошмара, словно для того чтобы дополнительно продемонстрировать безжалостную мощь такой с виду невинной воды, вся мебель в зале: банкетные столы и стулья, карточные столики и кресла, серванты и буфеты — все это тоже было вздыблено вместе с полом, перевернуто, покорежено и торчало теперь вверх ногами в самых немыслимых положениях.

— Подумать только — ведь мы здесь отмечали победу над ласками и горностаями! Помните банкет по случаю изгнания захватчиков из Тоуд-Холла? — вздохнул Крот.

Ответом ему были лишь столь же сокрушенные вздохи Барсука и Рэта, растерянно осматривавших чудовищный натюрморт.

С недобрыми предчувствиями друзья решили предпринять дальнейший подробный осмотр здания, чтобы уточнить размер ущерба и определить возможность проведения каких-нибудь, пусть временных, ремонтных работ. В этом деле Барсук, к огромному облегчению Рэта, решительно взял руководство на себя. Разумеется, действовал он не только и не столько из желания порадовать Тоуда (даже при условии, что тот когда-нибудь вернется), сколько из свойственного его характеру неприятия любого беспорядка и запустения.

Об осмотре верхних этажей покинутого здания никто из друзей не хотел много говорить — такое гнетущее впечатление осталось у всех троих от этой «экскурсии». Основной разрыв труб произошел на чердаке в двух местах. И поэтому очень сильно пострадали центральная часть особняка и его правое крыло. Спальни на втором этаже выглядели никак не лучше залов на первом. Одна из них, самая изысканная, пострадала больше других. Украшавшие ее шторы из плотного бархата намокли, отяжелели и своим весом оборвали карниз, обрушив заодно с ним и большую часть набухшего от влаги потолка.

Наконец гости поднялись на верхний мансардный этаж. Уже отчаявшись обнаружить что-то хорошее, они молча поднялись по одной из скрипучих узких лесенок; путь им освещала единственная свеча, которую Рэт — настоящий мастер по организации и подготовке всякого рода путешествий, походов и экспедиций — не забыл прихватить с собой.

Не успели они подняться на последние ступеньки, как откуда-то сверху потянуло холодом и сыростью, и внезапно налетевший порыв ветра задул свечу.

— Ну-ну… — безнадежно сказал Рэт, на ощупь пробираясь вперед и распахивая чердачную дверь.

В дверной проем хлынул поток белого зимнего света, взвилась в воздух горсть снежинок, пахнуло свежим ветерком. Обнаружить причину оказалось нетрудно: в крыше здания зияла огромная дыра. Часть черепицы лежала на полу чердака, часть отсутствовала вовсе. Чердак был открыт холоду, ветру, дождю и снегу — в общем, всем зимним стихиям.

Все мансардные комнаты соединялись между собой в анфиладу. Сквозь открытые двери было видно, что эта дыра в крыше не единственная, хотя, по всей видимости, самая большая. Вскоре была обнаружена и лопнувшая труба, вернее — одна из лопнувших труб. Чем дальше, тем сильнее бросался в глаза урон, нанесенный аварией. Тут и там в понижениях пола вода осталась стоять лужами — замерзшими и превратившимися в маленькие скользкие катки.

— М-да, здесь мы ничего сделать не сможем, — покачав головой, заключил Барсук и тут же добавил: — Как, впрочем, и на нижних этажах.

— Можно прикрыть кое-какие ценные вещи и мебель, чтобы вода и лед не попортили их окончательно, — предложил Крот.

— Согласен, — кивнул Рэт. — Нужно перетащить самое ценное, включая документы и другие бумаги, в одну из комнат — из тех, что меньше пострадали и где на дверях сохранились хорошие замки. Так мы сохраним эти вещи от всяких воришек.

С тяжелым сердцем они спустились вниз и, позвав на помощь Выдру и Племянника Крота, принялись за работу. Работа эта показалась на редкость мрачной и тяжелой в основном из-за того, что она не шла ни в какое сравнение с размером нанесенного ущерба и не могла быть названа даже частичным спасением поврежденных и подвергающихся риску ценностей.

— Тоуда это просто убьет, — всхлипнул Крот, который ни на миг не усомнился в том, что Тоуд рано или поздно вернется.

— Наверное, сейчас не лучшее время, чтобы говорить об этом, но боюсь, что богатство и стремление выделиться послужили первопричиной столь плачевного финала, — негромко сказал Барсук. — Зачем Тоуду такой большой дом, что он собирался делать со всеми этими комнатами, со всеми этими вещами — ума не приложу. Но я не могу отрицать, что испытываю глубокое сожаление по поводу увиденного сегодня. К тому же… — Тут он замолчал, явно не считая возможным распространяться далее на эту тему.

Выполнив поставленную задачу, гости собрали в коробки то немногое, что им требовалось для чаепития. Со странным чувством они упаковывали чайный сервиз, большой фарфоровый чайник для кипятка, кое-какое столовое серебро и прочие мелочи. Всем казалось — и небезосновательно, — что эти вещи будут в большей сохранности там, куда их уносят, чем здесь, где им надлежало быть по праву.

Выйдя из дома и закрыв за собой тяжелые двери, гости вздохнули полной грудью. Знакомый, такой гармоничный и упорядоченный пейзаж и свежий воздух приятно контрастировали с разрухой и запустением, поселившимися в особняке Тоуда.

— Барсук, что ты хотел сказать там внутри, но не договорил? — спросил Рэт.

Барсук вздохнул и сказал:

— Я хотел… я собирался высказать предположение… В общем, мне кажется, что в свете увиденного нами лучше всего для Тоуда — несмотря на все его ошибки, вольные и невольные обиды, нанесенные нам, несмотря на все его недостатки и пороки, — в конце концов для него будет лучше, если он никогда не вернется в столь близкий его сердцу, столь любимый им Тоуд-Холл и никогда не увидит того, что лицезрели мы сегодня. Как совершенно точно сказал Крот, это просто-напросто убьет его.

Все тяжело вздохнули, давая понять, что полностью разделяют чувства Барсука. С тяжестью на сердце они прошли по лужайке, бросили прощальный взгляд на Тоуд-Холл и молча направились по знакомой тропинке к своим теплым, надежным, пусть не столь роскошным, но целым и невредимым жилищам.

Недолго поздравлял себя Тоуд с удачным побегом из усадьбы его светлости. Оказалось, что стащить велосипед трубочиста — это одно дело, а вот ехать на нем — совсем другое, куда более трудное.

Во-первых, когда та или другая педаль оказывалась в нижней части описываемой ею окружности, соответствующая лапа Тоуда не доставала до нее как минимум нескольких дюймов. Во-вторых, жесткое, из грубой кожи, седло, казалось, было нашпиговано какими-то узелками, бугорками и прочими неровностями, щекотавшими и натиравшими те деликатные места, которые Тоуд предпочел бы сохранить в неприкосновенности, оградив от посторонних воздействий. А кроме того, рама и руль этого транспортного средства были сделаны из грубых литых железных прутьев, что, разумеется, не придавало всей конструкции легкости, свойственной трубчатым стальным рамам, за любую из которых Тоуд с превеликим удовольствием отдал бы сейчас большие деньги, появись у него такая возможность.

В общем, этот велосипед был явно сделан не под Тоуда, и поэтому продвижение беглеца по бесконечной (как, по крайней мере, ему показалось) подъездной дорожке усадьбы было неровным, непрямолинейным и неравномерно ускоренным. К моменту выезда на шоссе, уходившее к югу — более или менее в том направлении, где находился родной дом Тоуда, — сам мистер Тоуд был изрядно измотан, измучен и утомлен.

Но, как бы ни был ленив мистер Тоуд, было в его характере и нечто такое, что позволяло ему собрать в кулак все свои силы, сцементировать их волей и добиваться своего — при определенных условиях. Сейчас условия были более чем «определенными»: существовала реальная угроза жизни, здоровью и личной свободе.

Ничего удивительного, что, несмотря на всю усталость, на жжение и зуд в натертых седлом местах, на желание бросить этот чудовищный велосипед и перевести дух — несмотря на все это, услышав за спиной лай и вой своры гончих, явно направлявшихся в его сторону, Тоуд ощутил некоторый прилив сил, особенно в измученных тяжелыми педалями лапах. Вскоре этот прилив сменился настоящим воодушевлением: лай не только приближался, но и становился все более зловещим.

Словно поршни мощного мотора, уперлись лапы Тоуда в педали, и медленное, неуклюжее передвижение превратилось в стремительную, даже в чем-то изящную гонку, ускорение которой придавала наиболее эффективная комбинация внешних условий: страх в сердце Тоуда сменился паническим ужасом, беспокойство за свою судьбу — твердым намерением любой ценой спасти свою жизнь, избежать встречи с жаждущими крови беспощадными чудовищами, пущенными по его следу.

В довершение кошмара к собачьему вою добавились зловещие, наводящие ужас сигналы охотничьего рога, топот конских копыт, восторженные, все приближающиеся крики охотников и веселые, возбужденные скачкой женские голоса. Финал приближался неумолимо: вот за спиной Тоуда, достаточно близко, чтобы он мог не только видеть, но и слышать, на дорогу выскочило несколько гончих из своры лорда. От дробного звука их мягких лап, от тяжелого дыхания их пастей Тоуда забила мелкая дрожь. В довершение всего судьба отобрала у него последнее преимущество: усадьба лорда стояла на невысоком холме и до сих пор дорога от него шла чуть под уклон, что позволило Тоуду довольно легко набрать скорость и быстро катиться вниз. Теперь же уклон кончился, крутить педали стало заметно труднее, дала знать усталость, что еще больше снизило скорость, и вот Тоуд вполне отчетливо представил себе, как где-то здесь, на этой пустынной зимней дороге, он и встретит свой конец — жалкий и ничтожный.

Разумеется, такая мысль никак не могла порадовать Тоуда. Ведь до сих пор, когда он задумывался о своей возможной гибели, а возможностей погибнуть ему представлялось немало (несколько из них — в самое последнее время), смерть всегда представлялась ему славной и героической, на худой конец — романтически-изящной.

Неожиданно волна ледяного спокойствия окатила Тоуда и заставила его замедлить движения, чтобы дать себе возможность подумать. Разумеется, на окружающей обстановке это отразилось не лучшим образом: пыхтение гончих немедленно приблизилось к нему почти вплотную. Но эта пауза позволила Тоуду перевести дух и обратиться к себе с последними (как он искренне предполагал) словами:

— Я должен остановиться и повернуться к ним лицом! Да, я должен — и я так сделаю! Я встречу их, как подобает настоящему герою. Я приму бой и… и обращу в бегство этих трусливых тварей — я, внушающий ужас Тоуд, Тоуд-боец, Тоуд — разящий насмерть воин!..

В порыве отчаянного безумства, сменившем краткие мгновения спокойствия, Тоуд мгновенно убедил себя в том, что щетка для чистки труб, если орудовать ею с должным мастерством, должна послужить офицерским палашом и ручной мортирой одновременно. Вооруженный, таким образом, до зубов, Тоуд приготовился вступить в свой последний бой.

Еще мгновение — и он действительно соскочил бы со своего чугунного скакуна и со щеткой в руках влез бы на ближайшую кочку, чтобы занять господствующую тактическую высоту и подороже продать свою жизнь беснующимся, лающим ордам… Но — этому не суждено было случиться.

Не успел Тоуд ослабить пальцы, мертвой хваткой удерживавшие тяжелый руль, не успел он потянуться к привязанной к багажнику щетке, как прямо за его спиной зацокали копыта и неожиданно громко, оглушительно заревел охотничий рог. От неожиданности Тоуд вздрогнул, в чем было еще полбеды. Вслед за ним вздрогнул и велосипед, а точнее — его переднее колесо. И вот, резко вильнув в сторону, тяжелый велосипед воткнулся в какую-то из придорожных кочек, быть может именно в ту, которая могла бы стать господствующей высотой в последнем бою.

Следствием этого столкновения оказался краткий перелет Тоуда из седла через руль, кувырком через голову, и приземление в колючей, без единого листочка, в шипах, живой изгороди.

Последнее, что отложилось в памяти Тоуда, — это несколько слюнявых собачьих языков, облизывающих его физиономию, черные влажные носы, обнюхивающие его одежду, а затем лишь неясные силуэты проносящихся над ним лошадей (брюхо — вид снизу) и, наконец, темнота с затухающими где-то вдали криками уносящейся прочь кавалькады: лошади, люди, собаки — все те, кто чуть не загнал Тоуда до смерти.

Изрядно исколовшись и изодрав одежду, Тоуд сумел-таки выбраться из колючих, цепких кустов. Оглядевшись, он не увидел поблизости никого: ни людей, ни лошадей, ни какой-никакой завалящей гончей. Рядом лежали лишь инструменты трубочиста, его сумка и его же сломанный и потому бесполезный теперь велосипед.

— Я перехитрил их! — превозмогая боль от порезов и ссадин, воскликнул окровавленный Тоуд. — Они сбились со следа. Да, я был близок к смерти, но я сумел вырваться из ее когтистых лап. Кто, я спрашиваю, кто осмелится не согласиться с тем, что я — величайший, умнейший и прозорливейший из всех жаб на этом свете? Да если бы за мной гнались бешеные псы из самой преисподней — я все равно ушел бы от них!

Так он убеждал себя, сидя на той самой кочке, убеждал в том, что сам оказался кузнецом своего если не счастья, то по крайней мере везения. Вскоре, вновь ощутив себя триумфатором, он встал, чуть поморщившись от боли, и осмотрел останки велосипеда.

— О мой железный скакун, — обратился Тоуд к велосипеду. — Мне тяжело и горько покидать тебя здесь, тебя, верного и надежного друга, отдавшего за меня свою жизнь. Я устрою тебе достойное почетное погребение и вовеки буду поминать тебя в своих молитвах.

Не без труда взвалив на себя чугунные останки, Тоуд перетащил сломанный велосипед через дорогу и, раскачав, довольно бесцеремонно закинул как мог далеко в прорытую за обочиной канаву — чтобы скрыть от посторонних глаз столь явную улику своего бегства именно в этом направлении.

Что же касается охоты, принятой им за погоню, от результата которой еще недавно, как ему казалось, зависела его жизнь, то теперь ему не было до нее никакого дела. Он выжил, а представить происходившее на дороге в самом героическом и выгодном для себя свете он уж как-нибудь сумеет. Сейчас главным для него было развить успех предпринятой операции, говоря точнее — смываться из этих мест подобру-поздорову.

Подобрав инструменты и сумку и заново перемазав сажей мордочку (чтобы сохранить полноценный камуфляж), он с видом героя, только что совершившего очередной подвиг и безмятежно ожидающего еще дюжину-другую поводов для великих деяний на долгом пути к отчему дому, двинулся дальше по дороге, на этот раз — пешком.

Следует заметить, что к вечеру поддержание героического облика стало даваться Тоуду хуже. Уже натертый где надо седлом, он теперь натер себе и лапы, да к тому же устал, проголодался и умирал от жажды. Он надеялся, что встреча со случайным прохожим могла бы как-то облегчить его страдания, но дорога была, как назло, пустынна. Уйдя от погони, Тоуд уверовал в действенность своего маскарада и теперь не только не боялся, но даже, наоборот, всячески желал встретиться с людьми. Но, судя по оживленности этой «трассы», Тоуд предположил, что судьба забросила его в медвежий угол, на какую-то уже много веков не используемую древнюю караванную тропу.

В отличие от прохожих перекрестки на этой дороге попадались ему довольно часто. Каждый из них искушал свернуть в сторону в надежде оказаться на более оживленной магистрали. Идти напрямик, через поля и перелески, Тоуд не решился. Во-первых, ему абсолютно не были знакомы эти места, а во-вторых, трубочист, шествующий пешком по обочине дороги, представлял собой вполне естественное, не вызывающее нездорового интереса зрелище. Но тот же персонаж, продирающийся сквозь живые изгороди, штурмующий заборы и преодолевающий прочие препятствия на пересеченной местности, неминуемо вызвал бы самые жгучие подозрения. Таков уж он, этот недобрый, враждебный ко всему необычному мир. Итак, Тоуд продолжал двигаться вдоль по дороге, подогревая себя надеждой (не слишком, впрочем, успешно) на то, что его упорство будет в конце концов оценено судьбой по достоинству и должным образом вознаграждено.

Ни малейшего намека на свет в конце тоннеля не мелькнуло перед ним вплоть до того, как начало смеркаться. К тому времени, в добавление к боли от ушибов, ссадин и потертостей, к голоду и жажде, Тоуд ощутил и первые признаки еще одной напасти — холода. Его первые колючие щупальца уже прошмыгнули под легкую, выношенную одежду трубочиста, и было совершенно очевидно, что к вечеру, а уж тем более к ночи эти мучения стократно усилятся.

Долгожданный намек на свет в конце тоннеля появился лишь в уже сгустившихся сумерках. При ближайшем рассмотрении он действительно оказался светом, мелькнувшим впереди у самой дороги. Излучали этот свет окна очаровательного придорожного домика — из тех, чьи садики окаймлены изгородью из шиповника, а клумбы, стоит лишь сойти снегу, зацветают морем ранних нарциссов и подснежников. Летом же такой домик обязательно украсит высаженная вдоль стен жимолость.

На данный же момент Тоуд (как он полагал) вполне мог рассчитывать на добродушное гостеприимство крестьянина или наемного работника — владельца этого дома, а при определенном везении и на предоставление в единоличное пользование для ночлега небольшого амбара, замеченного Тоудом во дворике. Проходя по дорожке, ведущей через садик к дому, он всячески убеждал себя в том, что простой трубочист непременно должен вызвать прилив доверия и сострадания у столь же простых и непритязательных обитателей этого дома.

— Вернувшись в Тоуд-Холл, — поклялся себе Тоуд, стуча в дверь, — я обязательно пришлю этим людям кое-какие продукты, чтобы они могли безбедно пережить остаток зимы, не экономя содержимое своего погреба.

Впрочем, все благие — и не благие — намерения Тоуда были им забыты, когда из-за двери до него донесся сильный, грубовато-хриплый женский голос, вопрошающий: «Это ты, голубчик?» То, что прозвучало потом, удивило Тоуда еще больше. «Эй, вы, мелочь пузатая, слышите — папа вернулся», — раздалось из-за двери.

Затем дверь распахнулась, и на Тоуда обрушился поток радушия — больший, чем даже самовлюбленный Тоуд мог счесть подобающим для своей персоны.

На пороге стояла она — необъятная в смысле габаритов, необузданная в своем радушии, монументально-величавая в своих объятиях.

— Ну наконец-то, — с довольным видом заявила женщина, крепко обнимая обалдевшего Тоуда сильными, крепкими крестьянскими руками. — Наконец-то ты вернулся, душечка моя!

Она явно и предположить не могла, что произошла ошибка, что перед нею не тот, кого она ждала. Лишь на миг разжала она свои объятия — только затем, чтобы, перехватив Тоуда поудобнее, вновь прижать его к себе и расцеловать в обе перемазанные сажей щеки.

— Голубчик ты мой, — повторила женщина.

Этот прием так ошеломил Тоуда, что он потерял не только дар речи, но — на время — и способность мыслить. Все, что он мог (находясь по-прежнему в жарких объятиях восхищенно глядящей на него женщины), — это рассеянно рассматривать сначала ее, а затем ее дом… нет, теперь, пожалуй, это был и его, их дом.

Дети — теперь его дети, — сбежавшиеся на зов матери, стояли у порога. Их было пятеро. Пятеро мальчишек, мал мала меньше, кругленькие, упитанные, — в общем, уменьшенные, перепачканные сажей копии чего-то среднего между нею и им самим. На каминной полке в глубине комнаты Тоуд рассмотрел фотокарточку в рамочке, которую он безошибочно определил как портрет не так давно опоенного им трубочиста — при полном параде: перепачканного сажей, со щетками, скребками и прочими инструментами. Внизу, под грязным силуэтом, чья-то не искушенная в каллиграфии рука вывела: «Наш Грэмп».

А выше, на стене над камином, там, где обьтно висит давний охотничий трофей или древний клинок, оставшийся в доме в наследство со времен крестовых походов, Тоуд обнаружил последнее свидетельство того, куда именно злая, несправедливая, предательская Судьба забросила его. Там на почетном месте, как главная достопримечательность и ценность этого дома, гордо висела старинная щетка трубочиста, с ручкой из полированного красного дерева и медными кольцами и шляпками винтов, начищенными до зеркального блеска, словно пуговицы и кокарда сержанта полиции.

— Здравствуй, папа, добро пожаловать домой, — проскандировал нестройный квинтет. Некоторая несогласованность детских голосов искупалась пятью широкими улыбками, светившимися, как медные причиндалы ремесла трубочиста над ребячьими головами.

Следует признать, что к этому моменту Тоуд совсем ослаб, потерял волю к сопротивлению и был готов сдаться на милость победителя. Тяжкий день здорово измотал его. Угроза опознания в доме лорда, спасительный вызов трубочиста, сам побег, погоня, закончившаяся похожим на бритье облизыванием собачьими языками, наконец, долгая дорога — все это дало о себе знать. Прекрасно понимая, что случай привел его в дом того самого трубочиста, где благодаря искусной маскировке ни жена хозяина, ни его дети не обнаружили подмены, Тоуд поддался искушению не раскрывать им глаза на правду — до поры до времени.

В какой-то момент все происходящее предстало перед ним в розовом свете. Из дверей кухни до него доносились восхитительные ароматы горячей еды. Еда эта была простой, грубой, скорее всего чем-то вроде густой похлебки, но эта еда предназначалась, несомненно, ему (если точнее — тому, в чьем образе он сейчас предстал). Большая глиняная кружка тоже явно не для чужого дяди была выставлена на стол. Вот-вот и она будет до краев наполнена пивом, сидром или еще каким-нибудь популярным среди простонародья бодрящим напитком.

Искушения, обрушившиеся на Тоуда, были не только гастрономические. Не менее притягательным выглядело и большое, мягкое, уютное кресло у камина, отлично видное Тоуду прямо с порога. Судя по почтению, с которым в этом доме относились к главе семейства, Тоуд не удивился бы, увидев где-нибудь на стене над креслом или на его спинке табличку с надписью: «Только для папы».

И наконец, едва ли не самым сильным соблазном оказалась маленькая приоткрытая дверь в углу комнаты, за которой виднелась узенькая деревянная лестница на второй этаж. Так вот там, наверху, в одной из спален наверняка стояла широкая, мягкая, уже застеленная кровать, только и ждущая того, чтобы он опустил на нее свое измученное тело.

Однако, понимая свою слабость и неспособность противостоять столь сильным искушениям, Тоуд все же набрался терпения и решил прощупать почву на предмет надежности своего положения, а также возможных последствий столь соблазнительного шага. Чтобы выиграть время, а заодно и проверить действенность своих актерских способностей, он обратился к жене трубочиста, стараясь говорить так, как, но его мнению, должны говорить представители низших сословий.

— Ну че? — поинтересовался он. — Даже не спросишь, где это я запропастился?

Похоже, скопировать речь трубочиста ему вполне удалось. Всплеснув руками, женщина ответила:

— Да потом уж, голубчик. Замерз, поди, по дороге. Холодина какая.

— Ага. А все этот костотряс-велосипед, — продолжил Тоуд, входя в роль.

— Опять сломался?

— Ну…

— И ты снова упал?

— А то…

— Слушай, а у тебя и вправду все лицо исцарапано.

— Страшное дело, я тебе говорю.

Некоторые перспективы весьма опасных последствий дальнейшего ломания комедии стали вдруг для Тоуда более чем очевидными.

В первую очередь угрозу таили в себе пятеро сорванцов, его сыновей и, по всей видимости, наследников. Чумазые, взъерошенные, все они претендовали на его внимание и стремились поближе подобраться к нему.

— Эй, полегче! — прикрикнул он на ребятишек. — Не напирай. Не наваливай, говорю. Всё, пошли прочь. Кыш отсюда!

«Берегись!» — безмолвно произнес в его мозгу внутренний голос.

Следующая опасность скрывалась за другой, тоже полуоткрытой дверью. И представляла она собой ванну, уже наполненную горячей водой и обложенную со всех сторон грудами кусков карболового мыла и стопками простыней и полотенец. В довершение всего с бортика ванны свисала длинная, основательная, жесткая на вид мочалка.

«Беги отсюда!» — запаниковал внутренний голос Тоуда.

Но самой суровой карой за ложь и лицедейство, страшнее, чем свора свирепых гончих, должна была стать сама супруга трубочиста — крупная, сильная, несомненно темпераментная и горячая женщина. И если она, явно обожающая своего мужа, в пылу этого обожания способна перепутать его с Тоудом, то каков же будет взрыв ее гнева, когда — когда, и никаких «если», учитывая приготовленную ванну, — она страстно обнимет его на супружеском ложе и обнаружит в своих объятиях не милого и такого знакомого Грэмпа, а кое-что новенькое!

«Сматывай удочки, пока тебя не накрыли», — убежденно заявил внутренний голос.

Сопроводив свои слова театральным жестом, Тоуд продекламировал:

— Я… ну это… тут работенка подвернулась. Срочная халтурка, значит. Так я это… того… пойду. Зашел вот предупредить. Утром буду, еще до петухов!

С последними словами, не тратя больше времени, он развернулся и стремглав пустился бежать сквозь темноту зимней морозной ночи, не обращая внимания на душераздирающие вопли «жены» и завывания «детей», кричавших ему вслед: «Папа, папа! Папочка, вернись! Куда же ты?!»

Наконец крики стихли, растворился в ночи и свет из окон гостеприимного дома. Впервые в жизни Тоуд вдруг обнаружил, что, оказывается, ночное логово на земле под прикрытием колючих кустов живой изгороди может быть нисколько не хуже и не опаснее, чем любая крыша над головой.

Последующие дни оказались едва ли не самыми черными в полной бурных событий жизни Тоуда. Сам он предпочитал особо не распространяться о них даже много лет спустя. Потому что, кем бы он себя ни представлял, кем бы ни мечтал быть, чем бы ни прославился в другие времена, — факт остается фактом: в ту зиму Тоуду довелось побывать в шкуре самого заурядного бездомного бродяги.

Маскарадный костюм трубочиста по-прежнему выручал его, но, даже если сам Тоуд мнил себя опытным, высококвалифицированным представителем славной гильдии Почетных и Заслуженных Трубочистов, окружающие вполне резонно воспринимали его как неудачника, потерявшего работу и не имеющего никаких шансов найти себе новое место.

Впрочем, за время странствий Тоуд встречал и милосердие, и дружелюбие. Крестьяне и жители небольших городков частенько (в самые холодные ночи, когда живая изгородь переставала быть надежным убежищем) пускали его переночевать — в амбаре или сарае, если он у них был, или в свином хлеву, если он не был к тому времени занят. Почти всегда ему предлагали миску каши-размазни да кусок хлеба. Это позволяло ему поддерживать силы для продолжения путешествия, и принимал Тоуд любую, самую скромную еду с множеством слов благодарности и с комичным сниманием шапки и прижиманием ее к груди. Стоило словам ропота на жестокую судьбу закружиться у него в голове, стоило отчаянию сдавить сердце, как он тотчас же вспоминал свору гончих, несущихся за ним по пятам, или — о ужас! — представлял себе костедробильные объятия жены трубочиста, доведись ей обнаружить обман. В общем, Тоуд научился радоваться тому, что он жив, да не только жив, но и более или менее здоров и невредим и при всем этом еще и на свободе, а не в тюремной камере.

Зима не бесконечна, повторял он себе. К тому же он рассчитывал еще до наступления весны добраться до Берега Реки, до родного Тоуд-Холла, где его ждали столь сладостные уют и комфорт.

Может показаться странным, что путь домой занял у Тоуда столько времени, но стремительный самолет в своем безумном полете унес его в совершенно незнакомые места по другую сторону Города, где все было не так и по-другому. А кроме того — и это едва ли не было основной причиной задержки, — он вовсе не горел желанием немедленно вернуться в Тоуд-Холл, где его неминуемо ждали все те лишения и ограничения, избежать которых он так стремился все последние годы. Ведь там, на Берегах Реки, Барсук, Крот и Водяная Крыса ждут не дождутся, когда он вернется, чтобы снова посадить его под домашний арест, теперь куда более строгий (это, разумеется, при условии, что Крот и Рэт все еще живы; впрочем, одного Барсука Тоуду хватило бы за глаза).

Да и как ему теперь смотреть им в глаза после всего, что он натворил? Крота он бросил в тяжелый час. Рэта — фактически вышвырнул на лету из кабины самолета. Барсука же, доверившегося ему, он просто-напросто обманул и предательски запер в курительной, где тот (по разумению Тоуда) наверняка сидел до сих пор.

Так что бродяжничество Тоуда, его путешествие вокруг Города, которого он избегал по необходимости, и в стороне от реки — это уже по собственному малодушию и из-за угрызений совести, — было бесцельным и хаотичным. Быть может, он лелеял в душе надежду на то, что с весной все уляжется, утрясется, забудется и ему будет позволено начать все заново — вернуться в Тоуд-Холл и зажить в нем спокойной, тихой и скромной жизнью, из которой на этот раз будут навеки вычеркнуты всякие мысли о каких бы то ни было машинах, транспортных средствах и путешествиях.

Такие мысли, чувства и надежды сопровождали Тоуда в те тяжкие дни, когда мир, который ничем не был ему обязан, одаривал его куда большим добром и милосердием, чем Тоуд того заслуживал. Наверное, эти впечатления и размышления и поддерживали его в дороге, даря надежду на то, что рано или поздно все будет хорошо.

Погода начала меняться к лучшему, и хотя еще нельзя было сказать, что в воздухе пахло весной, зимы в нем с каждым днем становилось все меньше и меньше. Тут и там на пригорках расцветали подснежники, а однажды утром, проснувшись оттого, что на лицо ему упали уже по-весеннему теплые солнечные лучи, Тоуд обнаружил, что прямо перед его носом чуть распустился первый цветок мать-и-мачехи, желавший ему доброго утра и счастливого пути.

В такое вот солнечное утро Тоуд подошел к какой-то деревне. Еще издали он увидел колокольню деревенской церкви, а по мере приближения его несколько раз обгоняли повозки и телеги, в которых ехали празднично, по-воскресному одетые люди.

«Сегодня не воскресенье, — прикинул в уме Тоуд. — На общую молитву по случаю церковного праздника тоже не похоже: слишком уж веселы и беззаботны эти люди и нет в них подобающей торжественности. Наверное, в деревне свадьба! А значит, здесь соберется немало народу в самом благостном расположении духа, что может сослужить добрую службу несчастной жабе… то есть бедному странствующему трубочисту, которого не только накормят и дадут выпить, но и одарят на радостях шиллингом-другим, а то и поболее. Э, да что там: я сам готов отдать последний грош (если бы он у меня был) за то, чтобы посидеть вечер в веселой компании и переночевать в деревенском трактире».

Подбадривая себя сладостными грезами, Тоуд приближался к деревне, не забывая весело и дружелюбно приветствовать всех обгонявших его гостей, ехавших на свадьбу.

— А свадьба-то, должно быть, знатная! — присвистнул он, прикинув количество гостей.

В радужных мечтах бродяги вожделенная пара шиллингов на глазах вырастала до флорина, а то и — страшно сказать — до полгинеи!

Чем ближе он подходил, тем лучше ему становилась видна немалая толпа людей, собравшихся у деревенской церкви. Не занятая гостями часть площади посреди деревни была уставлена бричками, двуколками, другими экипажами, среди которых наметанный глаз Тоуда тотчас же отметил с полдюжины автомобилей (два из них — новейших моделей). Гости мужчины были одеты в парадные костюмы, дамы — в подобающие случаю нарядные платья. Помимо гостей на площади собралась целая толпа зевак, из которых одни были одеты едва ли не лучше, чем приглашенные, а другие — в жалкие лохмотья хуже тоудовских.

Когда он подошел к церкви, приглашенные уже скрылись за ее массивными дверями. Попытки Тоуда выяснить у зевак имена виновников торжества ни к чему не привели. Оставшиеся на площади все свое внимание перенесли на ожидание невесты и ни на миг не хотели отвлекаться ради того, чтобы объяснить бродячему «трубочисту» суть дела.

Наконец невеста появилась на площади, выйдя из ворот ни много ни мало самой мэрии, здание которой располагалось как раз напротив церкви. Сопровождал невесту высокий седовласый джентльмен — ее отец, выступавший с такой гордостью и радостью, словно сам был женихом на этой свадьбе.

А радоваться было чему: если уж молодые надумали обвенчаться зимой, то о лучшей погоде для дня свадьбы и мечтать было нельзя. Яркое солнце сияло на чисто вытертом ватными облаками и теперь безупречно голубом небе. Жимолость, обвивавшая каменные стены церкви словно праздничными гирляндами, была украшена бриллиантами крупной росы. Клумбы покрывали нежные облачка цветущих подснежников и веселые золотинки мать-и-мачехи, уже попадавшиеся Тоуду в полях и распустившиеся здесь, на взрыхленной земле, в полную силу.

В общем, нельзя было винить Тоуда в том, что он, расчувствовавшийся и умиленный этой красотой, несколько расслабился и просмотрел приближение кое-кого из чуть задержавшихся важных гостей. А были среди них весьма заметные персоны, такие, например, как парочка епископов, наряженных в праздничные пурпурно-черные одеяния. Неплохой компанией для них были четверо высоких, сильных, в полной форме, почетных стражников. Судя по их грозному и надменному виду, этот квартет был удостоен чести никак не меньшей, чем охрана какого-нибудь лорда.

Очнувшемуся Тоуду оставалось только вздрогнуть и икнуть от страха. Влип он основательно, ибо вслед за пурпурной парочкой и рослым квартетом на площади появился блестящий черный автомобиль, до поры до времени скрывавшийся в одном из примыкавших к площади переулков. Из чрева машины вынырнуло не менее восьми (!) человек в синей форме — полиция! Полицейские, все — важные офицерские чины, проследовали в церковь, лишь на миг залив площадь сполохами синего пламени своих парадных мундиров.

Эта синяя вспышка вернула Тоуда к реальности. Он очень пожалел, что вовремя не предусмотрел такого поворота событий. Пока что внешне все было спокойно, но внутренний голос убежденно твердил Тоуду: что-то здесь не так.

Тем не менее Тоуд тряхнул головой и поборол свое паникующее второе «я», которому пришлось по-тихому удалиться и попридержать на время язык. Сам же Тоуд пробился сквозь напирающую толпу зрителей и оказался в первом ряду — у самого выхода из церкви, там, где наблюдать за появлением свадебной процессии было удобнее всего.

Пройдя по площади под градом пожеланий счастья, невеста с отцом скрылись за дверями церкви. Устроители свадьбы позаботились и о тех, кто остался снаружи. Пока в церкви шел обряд венчания, зрителям были вынесены пирожки и горячий пунш, что подкрепило их силы и согрело в этот солнечный, но все же не жаркий день. Наконец послышались звуки органа, исполняющего свадебный марш. Зрители замолчали и поспешили занять места поближе к дверям церкви. Вскоре тяжелые створки распахнулись, открывая путь новобрачным.

Вся эта праздничная кутерьма совсем вскружила Тоуду голову. Даровая еда притупила осторожность, а бесплатная выпивка и вовсе помогла забыть о каких-то опасностях в таком прекрасном, согретом ярким солнцем мире. Тоуд вместе со всеми зрителями весело смеялся, шутил и даже присоединился к паре песен, исполнявшихся импровизированным народным хором, помогая себе дирижировать связкой длинных щеток.

Не обратив внимания на посланные ему судьбой предупреждения в виде появления епископов, стражи и полиции, Тоуд осознал всю серьезность опасности, нависшей над ним, когда кто-то из зевак поинтересовался у него:

— Ты-то здесь как, официально?

— Я? — ничего не понимая, переспросил Тоуд.

— В смысле — по службе, не иначе? Собеседник Тоуда ухмыльнулся и вдруг добродушно расхохотался. Тоуд не придумал ничего лучше, как рассмеяться вместе с ним. Эх, если бы он только знал…

— Молодые идут! — пронесся по площади веселый крик, сопровождавшийся мощными аккордами свадебного марша, доносившимися из церкви.

Тоуд все еще пытался вернуться в беззаботную атмосферу праздника, все еще убеждал себя, что никакой опасности нет. Ну что плохого ждать от счастливых жениха и невесты, что может быть от него нужно гордым и довольным родителям? Какую опасность может таить в себе процессия дядюшек и тетушек, братьев и сестер, кузин и кузенов, епископов и…

— Епископов?! — сдавленно прошептал Тоуд, опускаясь с небес на землю.

Благовест, отбиваемый церковными колоколами, зазвучал для него тревожным набатом. Парочка епископов, на которых Тоуд до того не обратил внимания, появилась на пороге, предвещая появление кого-то еще более грозного и опасного. И он появился — облаченный в еще более пурпурную мантию, с огромным, больше, чем у всех других, крестом, он шагнул вперед; от его пасторского посоха, казалось, исходила святая благодать.

Хотя… благодать не благодать, это уж кому как. Тоуд, например, присмотревшись к лику святого отца, чуть не упал в обморок: ему ли было не знать это лицо, лицо его светлости лорда-епископа, в крышу оранжереи которого довелось угодить Тоуду при вынужденном десантировании с борта падающего аэроплана.

Последние свои силы Тоуд направил на то, чтобы, пятясь, затеряться в толпе. Безуспешно: зрители стояли сплошной стеной, не желая расступаться ни на дюйм. Вынужденный оставаться в первом ряду, он с отчаянием наблюдал, как за спиной его светлости показались четыре стражника, а с ними — не кто иной, как тот самый дворецкий, некоторое время назад подававший Тоуду в постель деликатесы и нектары. Да, это был Прендергаст — собственной персоной.

— И он тут! — охнул Тоуд, только сейчас осознав, куда он влип.

Женихом на свадьбе, гостем которой он оказался по прихоти судьбы, был не просто кто-то из местной знати, а сын и наследник владельца той усадьбы, где он, Тоуд, провел три дня на тех же правах, что птенец кукушки в чужом гнезде.

Он еще раз попытался протиснуться в толпу. Снова безрезультатно. Словно живая стена подпирала его сзади. Потом в глазах Тоуда зарябило от череды синих мундиров, появившихся на церковном пороге. Столько полицейских сразу он еще никогда не видел. Может быть, страх помог разыграться воображению, но Тоуду показалось, что не только все приглашенные, но и вся толпа зевак облачилась в синюю форму. Тем не менее он абсолютно верно угадал причину появления на этой свадьбе такого количества блюстителей закона: вслед за роем синих пчел, выпорхнувших из улья, в дверях церкви показался крестный отец невесты — комиссар полиции (и тоже собственной персоной).

«Кто же отец жениха? — успел спросить себя Тоуд. — Неужели сам лорд-епископ?»

— Так и есть! — простонал он, зажатый между живой стеной и косяком церковной двери.

Деваться было некуда. Словно в кошмарном сне, ставшем явью, Тоуд оказался в шаге от самых опасных для него людей — не в силах что-либо предпринять для своего спасения: ни отступить, ни убежать, ни испариться, да что там — далее отойти на шаг назад не представлялось возможным.

Появился фотограф, за которым по пятам следовал ассистент, тащивший на себе всю дребедень и все приспособления, необходимые для того, чтобы сделать хорошие снимки. Яркие вспышки дополнили мысленную картину: Тоуд вдруг увидел себя моряком, сражающимся со штормами и ураганами и внезапно заметившим на горизонте огни далеких маяков. В его душе затеплилась слабая надежда. Еще можно спастись, подумал Тоуд. Нужно просто затаиться, слиться с общим фоном и переждать! Может быть, в праздничной суматохе его и не заметят.

— Нет, ну кто в такой день станет обращать внимание на какую-то там жабу, — успокаивал себя Тоуд, забыв о том, как он одет.

— Трубочист! Давайте-ка его сюда! На счастье! Быстро-быстро, вставай сюда, приятель! Трубочист приносит счастье — это верная примета!

Это был голос ассистента фотографа. Трубочист на свадьбе действительно считается верным вестником удачи, всегда приносит новобрачным счастье, а фотографу, предусмотревшему его появление в нужный момент, наверняка сулит лишнюю золотую гинею к гонорару.

К Тоуду, более всего желавшему в этот момент слиться со стеной, а еще лучше — провалиться сквозь землю, потянулись руки, вознамерившиеся проделать абсолютно противоположное: вытащить его на всеобщее обозрение.

— Нет, нет! — запротестовал он. — Меня не надо! Это не я. То есть я, но не он!..

Все было напрасно. Никто не слушал его жалких стенаний. Тоуда вытащили и выпихнули на середину церковной лестницы, а затем втащили и впихнули в самый центр свадебной процессии, приготовившейся к фотографированию. Его воткнули в первый ряд — между женихом и невестой, а стража, офицеры полиции и епископы выстроились вокруг него в некотором подобии почетного караула — к превеликому удовольствию молодых, их родителей, гостей, зевак — всех, кроме самого Тоуда.

Ослепительная магниевая вспышка. Вторая.

— И еще разок! Улыбочку! — привычно скомандовал фотограф. — Эй, ты, трубочист, улыбнись! Что у тебя за физиономия — как на похоронах?

Ах, как всем было хорошо, как весело, как все они были счастливы! И Тоуд, поддавшись общему воодушевлению, улыбнулся, сначала слегка, потом — во весь рот, от уха до уха; вот он усмехнулся, вот засмеялся, вот захохотал во весь голос… Старые пороки и вечные привычки взяли свое. Тщеславие, стремление быть в центре внимания, купаться в лучах славы, мечты стоять под вспышками фотоаппаратов в окружении знатных и важных людей — все это заставило Тоуда забыть об опасности и на миг почувствовать себя победителем, триумфатором, виновником этого торжества. Трюк с переодеванием сработал великолепно. Никто не узнал его…

— Минуточку! — окликнул Тоуд фотографа. — Еще разок. Сдается мне, что я плоховато вышел, — на потеху публике и новобрачным заявил он. — Давай-ка снимем меня в профиль. Так я лучше смотрюсь. Остальные там, на фоне, пусть не расходятся и улыбаются. Готовы? Улыбочку!

О тщеславие! О самовлюбленность! О глупость, помноженная на жажду прославиться любой ценой! За одним-единственным счастливым мигом следует неизбежное, неминуемое, полное боли и страданий падение.

В толпе зрителей произошло какое-то смятение, раздался обвиняющий возглас, за которым послышались слова, произнесенные знакомым Тоуду женским голосом. Слишком знакомым…

— Это не трубочист! — прокричала она. — Это жаба! Тоуд Жаба! Самозванец, который хотел обманом завладеть моим сердцем, овладеть моей душой и телом! Это он…

Вот она шагнула вперед, к церковным дверям, еще более грозная, массивная, величественная и необъятная в своем праведном гневе, чем тогда, в столь же необузданном порыве радушия. Жена трубочиста!

— Он прикончил моего законного мужа, чтобы занять его место! — вопила она. — Он убийца! Убийца, говорю я вам!

Никакое обвинение не могло быть выдвинуто, сформулировано и брошено более ясно, четко и понятно любому. В этих кратких фразах было названо все: мотивы преступления, его безжалостный исполнитель, его страдающая жертва…

— Он убил, убил его, чтобы занять его место! Убийца! Убийца!

Может быть, Тоуд и пытался что-то сказать в свое оправдание, что-то возразить, но лучше бы он этого не делал.

Он запомнил еще одну огненную вспышку — последний снимок, сделанный фотографом. Но куда лучше запомнились ему другие вспышки и молнии, метнувшиеся к нему: восемь синих, четыре черных и две обвиняюще-пурпурных. А потом все кончилось: мир рухнул и погрузился во тьму. Тоуд был пойман, схвачен, скручен, втиснут в наручники, закован в ножные кандалы, связан веревками, на руках отнесен к черной машине без окон и брошен в ее черное чрево. Недолгая стремительная поездка в жестком, трясущемся фургоне — и Тоуд снова оказался в подземной тюрьме городского Замка, мрачной, черно-серой, отчаянно-безнадежной.

Под усиленным конвоем его провели по длинной, показавшейся бесконечной лестнице, уходящей в глубину темницы, почти протащили по низким, сырым коридорам; перед ним лязгнули, а за ним с грохотом захлопнулись стальные решетки и толстые, непробиваемые, исцарапанные ногтями узников двери… Все это продолжалось целую вечность, пока наконец Тоуда не втолкнули в самую дальнюю, самую хорошо охраняемую камеру для самых опасных преступников, туда, где не было места надежде и лишь отчаяние было верным спутником оказавшегося в этих стенах узника.

Тоуд снова был лишен свободы.

Можно себе представить, какой сенсацией общенационального масштаба стал арест Тоуда, а точнее, его повторное заключение под стражу и водворение в тюрьму после нескольких лет безуспешных поисков дерзкого беглеца. Редчайший случай — чтобы столь осторожный и хитроумный преступник попался в руки полиции в самый разгар свадьбы, именовавшейся в светском обществе не иначе как бракосочетанием года.

Фотограф, сделавший исторические снимки, на которых Наводящий Ужас Тоуд был запечатлен (в профиль) между ничего не подозревающими женихом и невестой, мог с чистой совестью увольняться с работы и припеваючи жить остаток своих дней на гонорары, полученные за публикацию этих фотографий. Ассистент же в свою очередь мог себе позволить не ходить больше в ассистентах. Его успешная карьера в качестве личного фотографа светской знати была несомненно предрешена.

Арестовавшие Тоуда офицеры полиции были немедленно отмечены начальством за проявленные бдительность, доблесть и бесстрашие и в самое кратчайшее время получили повышение по службе, все как один став заместителями комиссара. Ливрейных лакеев мгновенно аттестовали как дворецких высшей категории. С такими рекомендациями они оказались востребованными в знатнейших и богатейших домах в разных концах света — в Китае, Италии и Соединенных Штатах Америки.

Епископов в звании не повысили — просто было некуда. Но и они не остались внакладе. Известные всей стране, они легко получали дополнительные, до того вакантные кафедры для проповедей, а также любые синекуры, предоставляемые церковной иерархией, такие, как, например, участие в бесчисленных богословских семинарах и контрольных комиссиях.

Безутешная жена-вдова трубочиста, после того как ее горе было излито на читающую газеты публику всей страны, двадцати восьми зарубежных государств, а также, разумеется, всех колоний, у лее к следующим выходным получила более полусотни предложений руки и сердца.

Ни одно из них она не приняла — и правильно сделала. Как-никак, а двоемужество — штука весьма оскорбительная для общественного мнения. Хотя опять же кто бы посмел упрекнуть ее в такой ситуации? Ибо ее дражайший супруг трубочист, числившийся до поры до времени без вести пропавшим, с подозрением на смерть, весьма возможно насильственную, на самом деле просто-напросто от всей души оценил преимущества жизни в шкуре героического авиатора, рисковавшего своей жизнью ради спасения горожан и до последнего момента не покинувшего падающую на землю машину. Купаясь в удовольствиях и радостях, положенных такому герою (и полученных им, между прочим, только благодаря Тоуду), он вовсе не спешил вновь вернуться к своей прежней жизни со всеми ее прелестями — тяжелой работой, сажей и… любящей женой.

Но обо всем этом Тоуду не было известно абсолютно ничего. Схваченный и помещенный в камеру, он был лишен доступа к информации, как лишен общения с друзьями и какой бы то ни было надежды на помощь. Такие преступные натуры, чьи души погрязли в грехах сильнее, чем души самых закоренелых рецидивистов, должны быть удалены из общества и забыты.

— Но неужели, — жаловался он несколько недель спустя единственному человеку, которого он хоть и с натяжкой, но все же мог назвать своим приятелем, а именно своему тюремщику, общительному, но не то чтобы оптимистичному и жизнерадостному парню, — неужели меня даже не допросят? А как же процедура задержания и заключения под стражу? Если бы мне дали шанс, хотя бы один шанс… Я бы все объяснил, я уверен.

— Тебя бы допросили, если бы могли. Но — не получается. Говорят, нет таких законов и кодексов, достаточно суровых, строгих и жестоких, по которым можно было бы вести это дело и судить тебя, — объяснил ситуацию его тактичный и душевный приятель. — Так что плохи твои дела, мистер Toyд.

— Неужели у меня нет никакой надежды? — прошептал Тоуд.

— Никакой, — поспешил заверить его тюремщик. — Я, во всяком случае, не вижу. Сидеть тебе тут всю жизнь и еще лет двадцать пять, я так думаю.

Тоуд тихонько застонал.

— Но во всем можно найти и свои хорошие стороны, — заметил тюремщик, которому — по его душевной доброте — очень нравилось ободрять своих «подопечных». — Прикинь сам: время идет, ты моложе не становишься. Если честно, то больше двадцати лет ты вряд ли протянешь, в этой-то душегубке, да на казенных харчах. Так что осталось тебе сидеть всего ничего. Время пролетит — не успеешь оглянуться.

Но Тоуд почему-то не был склонен считать двадцать лет пребывания в тюрьме кратким мгновением. Скорее наоборот: к удивлению тюремщика, они представлялись ему бесконечно долгой чередой бесконечно длинных дней и ночей, состоящих из таких же невыносимо долгих часов, минут и еле тикающих секунд, тоскливых, как капли, время от времени срывавшиеся с влажного потолка камеры и шлепавшиеся на пол, и к тому же — абсолютно бессмысленных, как суетливая беготня тараканов, сновавших по камням под его железной кроватью.

— А какие обвинения выдвинули против меня? — осведомился Тоуд чуть позлее.

— Во-первых, они чрезвычайно многочисленны. И это — единственное, что мне о них известно. Говорят, их столько и они так тяжелы, что даже нет смысла оглашать их.

— И нет никакой надежды?

— Никакой.

— И никаких новостей?

— Никаких.

— И никаких признаков хоть чего-то?

— Почти никаких.

— Почти? — переспросил отчаявшийся Тоуд, услышав в этом слове слабый намек хоть на какую-то надежду.

— Честно говоря, не положено мне об этом с тобой говорить, ну да ладно: слышал я, что есть идея провести очную ставку.

— Очную ставку с кем? — У Тоуда вновь перехватило дыхание. Огонек надежды погас, не успев разгореться. От предстоящего мероприятия можно было ожидать только неприятностей.

— Все-все-все, мистер Тоуд. Больше я ничего не скажу. Мне и за это уже влетит, если кто узнает. Так что давай веди себя как хороший мальчик, ешь хлеб и пей водичку. Кстати, по случаю воскресенья могу предложить вторую кружку холодной воды.

Тоуд со вздохом покачал головой.

— Спасибо, я не очень голоден, да и пить что-то не хочется, — тихо ответил он.

— Ну и ладно. Но я все равно оставлю все тут, — сказал добрый тюремщик и удалился.

Тоуд погрузился в размышления. Очная ставка — зачем? Сообщников у него нет, значит, и выявлять некого. Тогда наоборот: выяснять будут его личность. Чушь какая-то. То, что он — Тоуд, беглый заключенный, известно всем и каждому. Остается последний вариант — самый неприятный, а именно дополнительные обвинения. Его обвинят еще в каком-нибудь преступлении, а жертва или свидетель придет и покажет на него пальцем, чтобы удостовериться наверняка и дать судьям право вынести обвинительный приговор.

Он снова тяжело вздохнул.

— Я пропал, — заключил он. — Друзей, которые могли бы позаботиться обо мне, у меня нет. А если бы и были — что они могли бы сделать для меня в такой ситуации? Абсолютно ничего. Да, Тоуд будет забыт миром, забыт раньше, чем умрет.

Крупные слезы навернулись ему на глаза, скатились по щекам и звонко упали на жесткий, холодный, покрытый плесенью каменный пол.

— Брошен и забыт, — повторил Тоуд и горько заплакал.

На самом же деле он вовсе не был забыт. Несколько дней, пока другие «жареные» новости не вытеснили сообщения и комментарии по поводу его поимки с первых страниц газет, имя Тоуда вообще было на устах у всех. Более того, вменяемые ему в вину деяния были столь страшны, столь чудовищно преступны, столь угрожающи для общества и для безопасности страны (разумеется, в случае дальнейшего развития обозначенной тенденции), что его дело обсуждалось не только в Парламенте и Тайном Совете, но и в резиденциях мэров, министров и прочих высоких чинов, а также в Генеральной прокуратуре и Верховном Королевском суде.

Все это привело к тому, что скромная персона мистера Тоуда привлекла внимание не только местной и бульварной прессы, но удостоилась упоминания даже в газете «Тайме», выделившей данной «сенсации» аж целый абзац где-то в нижнем углу страницы, посвященной новостям сельского хозяйства.

Вообще-то говоря, последняя газета из Города, дошедшая до обитателей Берега Реки и Дремучего Леса, проделала этот путь много лет назад, и если уж совсем начистоту, то она была для многих единственной, которую им доводилось видеть в жизни, да и то лишь тем, кому удавалось втереться в доверие к Барсуку, растрогать его чем-то и оказаться у него дома в тот редкий миг, когда он позволял взглянуть на этот исторический экземпляр, вывешенный в рамке на стене одной из комнат его дома. На этой странице был помещен репортаж о каком-то юбилее, праздновавшемся во времена молодости прапрадедушки Барсука.

Однако каким-то непостижимым образом до Дремучего Леса добрался тот самый экземпляр «Тайме» (пусть не весь, зато как раз с той страницей, где была опубликована посвященная Тоуду заметка). Завладев этой газетой, Барсук внимательнейшим образом изучил ее и собрал по этому поводу у себя дома совет — Крота и Водяную Крысу.

— Друзья мои, — мрачно начал он свою речь, — у меня плохие новости.

— Это, конечно, о Тоуде, — сдавленно произнес Крот, на глаза которого тотчас же навернулись слезы. — Я так и сказал тебе, когда мы шли сюда…

Пока Барсук поправлял на носу очки, собираясь зачитать заметку вслух, Рэт успел кивнуть Кроту:

— Боюсь, ты прав. Мы должны приготовиться к худшему.

Друзья безутешно вздохнули и замерли в ожидании официального сообщения.

— Именно так, именно о нем, — не поняв печальных намеков на худшее, заметил Барсук.

— Читай, — набравшись духу, сказал Рэт.

— Как раз собирался, — буркнул в ответ Барсук.

То, что он прочел, было озаглавлено:

далее шел подзаголовок:

В заметке приводился полный и подробный список краж и прочих преступлений, со всей очевидностью — на основании улик и показаний свидетелей — вменявшихся в вину Тоуду. Было там сказано и еще много чего. Например, об испорченных, расстроенных свадьбах, о безутешных невестах, об оскорбленных епископах и подвергшихся нападению офицерах полиции. В довершение всего в заметке рассказывалось о попытке соблазнения порядочной женщины — чужой жены, что было названо не больше не меньше как низким, недостойным даже последнего уголовника преступлением. Судя по тексту, сомнений в виновности Тоуда не было и быть не могло. Единственным нерешенным вопросом оставалось наказание, которое он должен был понести, а именно его показательность, демонстративность и убедительная суровость.

— Что все это значит? — решил уточнить Крот, которому, мягко говоря, не все было понятно.

— А то, — рассудительно заметил Рэт, — что наш Тоуд опять попал в переделку и заварил кашу, которую сейчас и расхлебывает. А кроме того, можно смело утверждать, что он не сгинул и не отправился на тот свет, как мы с тобой опасались.

— Вношу уточнение: похоже, что эту кашу Тоуду быстро расхлебать не удастся. На этот раз влип он еще сильнее, — добавил Барсук.

— Неужели мы ничего не можем сделать, чтобы помочь ему?

— Это при том, что в деле замешаны и дают показания всякие лорды и епископы, полицейские и соблазненные жены? — Барсук покачал головой. — Сомневаюсь я что-то… Полагаю, что грамотно составленное прошение о помиловании сможет считаться успешным, если в результате его рассмотрения четвертование осужденного будет заменено более гуманным повешением.

— Ой-ой-ой! — воскликнул вконец перепуганный Крот. — Что-то мне не по себе.

В норе Барсука воцарилось молчание. Мир, в котором Тоуд оказался виновен по всем статьям, был так далек от их привычной жизни, так незнаком, что они не видели ни единого способа помочь своему близкому другу.

— Во всем этом деле есть одна странность, — заговорил наконец Рэт. — Я бы даже сказал: более чем странная странность.

— Что именно? — осведомился Крот почти бесстрастно, поскольку считал, что нет смысла переливать из пустого в порожнее и судачить, не в силах что-то предпринять.

— В статье нигде ни единым словом не упоминается летающая штуковина. Так ведь, Барсук?

Барсук заметно оживился.

— Кажется, ты прав, — заметил он, на всякий случай еще раз пробежав заметку глазами. — Ты опять проявил свою недюжинную наблюдательность и абсолютно справедливо отметил эту странность. Я должен подумать.

Барсук погрузился в размышления, столь глубокие и напряженные, что Рэт и Крот решили не беспокоить его своим присутствием и, тихонько выйдя из дома, отправились в гости к Выдре.

Зима, казалось, должна была вот-вот отступить, но и весна еще никак не могла быть, названа наступившей. Нет, разумеется, подснежники, первые зеленеющие травинки, ольховые сережки — все это имелось в наличии и говорило о предстоящей смене времен года. О предстоящей, но не наступившей, ибо Кроту и Водяной Крысе, чтобы ощутить весну, хотелось бы увидеть и почувствовать, как набухают согреваемые солнцем почки на деревьях, услышать, как поют, и увидеть, как возятся со своими гнездами мелкие перелетные птички, вернувшиеся с зимовки, а также понюхать первые колокольчики на лесных полянках и фиалки по берегам реки.

Кроме того, друзья прекрасно понимали, что зима еще может показать характер, обрушив на них весь свой холод, ледяные дожди и снег, словно чтобы напомнить: «Я, конечно, ухожу, уступаю место весне и лету, но учтите, я еще вернусь, не успеете оглянуться».

Уже на подходе к дому Выдры Крот обратился к Рэту:

— Слушай, а как ты думаешь: неужели нет никакой надежды на то, что Тоуда удастся спасти? Или нужно уже сейчас приучать себя к мысли, что его с нами нет, забывать его и готовиться вспоминать о нем только в снах и в молитвах?

Так тихо и так пронзительно-безутешно сказаны были эти слова, что на вечно веселых глазах Водяной Крысы показались слезы. Но… на что можно было надеяться, учитывая, какую заваруху устроил Тоуд на этот раз? Да что там! Вон даже сам Барсук…

— Я думаю, — осторожно подбирая слова, сказал Рэт, — что если кто и может придумать выход, дать Тоуду надежду, пусть даже и самую слабую, — так это наш Барсук. Не знаю, о чем он задумался, когда мы уходили, но то, что он начал думать, уже кое-что значит. Сам знаешь, будь дело совсем гиблым, Барсук не стал бы утруждать себя напрасными мыслительными усилиями. А если он задумался, значит, что-то будет. Нам же остается только ждать и надеяться. Чтобы немного прийти в себя и успокоиться, я предлагаю понадеяться на то, что Выдра напоит нас горячим морсом, угостит чем-нибудь вкусненьким и порадует более приятными новостями, чем те, что дошли до нас сегодня.

Барсук же, оставленный в одиночестве, действительно начал думать. Он почти неподвижно просидел в кресле до самой ночи, напряженно ворочая мозгами. Видимым результатом этих размышлений стало то, что уже ближе к полуночи он встал, зажег свечу, проследовал в свой кабинет и сел за письменный стол.

Много лет прошло с тех пор, как он в последний раз оказывался перед необходимостью писать письмо. И еще никогда в жизни не возникало у него настолько серьезного повода, чтобы набраться храбрости и обратиться с письмом к такому почтенному, далекому, почти мифическому персонажу, каковым был для Барсука главный редактор «Таймс».

Но Барсук все же заставил себя пойти на это. Дерзновенной десницей он надписал конверт:

Всю ночь продолжалась напряженная работа мысли и пера. Уже под утро Барсук вызвал к себе самого шустрого и проворного горностая и обратился к нему со следующими словами:

— Далеко не всегда мы с тобой честно и по-доброму смотрели в глаза друг другу. Не могу не признать, что в вопросе об обещанном почетном чаепитии я вел себя без надлежащей расторопности. Это нужно исправить, и это будет исправлено. Но в жизни порой случается такое, что трудно, иногда почти невозможно исправить. И когда мы сталкиваемся лицом к лицу с такими несчастьями и неприятностями, нам надлежит забыть о наших разногласиях и вместе бороться за общее благо.

— Ну? — не очень-то вежливо выразил горностай свои сомнения. — И что ты имеешь в виду на этот раз?

— Величайшую ошибку правосудия, — многозначительно заявил Барсук. — А теперь слушай: ты возьмешь вот это письмо и, используя все свое проворство и изворотливость, равно как и знание Белого Света за Рекой, доставишь его по указанному адресу.

— А что случилось-то? — Горностай явно не пришел в восторг от просьбы Барсука.

— Дело не только в том, что случилось. Важнее — с кем. Так вот, дело касается мистера Тоуда из Тоуд-Холла.

— А, ну да, Тоуд, — не без некоторого уважения в голосе сказал горностай.

Это скрытое уважение не ускользнуло от наблюдательного Барсука, как, впрочем, и не слишком удивило его. Выходки Тоуда не могли не вызвать определенного отклика в душах склонных к пакостям и гадостям ласок и горностаев. Свой своего ищет, — порывшись в памяти, Барсук извлек из ее глубин эту многозначительную аксиому. Впрочем, сейчас вопреки всяким истинам и явным различиям горностаи были позарез нужны Барсуку, а конкретно этот — в особенности.

— А я буду приглашен на чай? — дерзко осведомился горностай.

Барсук загадочно улыбнулся, пошарил за спиной на каминной полке и извлек оттуда пачку карточек, на которых самым эффектным и крупным шрифтом, самыми блестящими буквами было напечатано:

— Одно из них — для тебя, — сообщил Барсук, — при условии, что ты доставишь письмо по адресу.

Бусинки глаз горностая заблестели и вожделенно забегали.

— Я лично подпишу приглашение на твое имя. Персонально! — многозначительно добавил Барсук.

— А я буду сидеть от тебя по правую руку? — почти заговорщически поинтересовался горностай.

Поперхнувшись от такой неслыханной дерзости и заставив себя проглотить уже вертевшийся на языке суровый ответ, Барсук не без усилия произнес:

— Несомненно.

Не тратя больше ни секунды, горностай схватил конверт и был таков. Барсук едва успел проследить за ним взглядом.

— Это все, что я мог сделать, — прошептал Барсук, отлично понимая, как мала вероятность того, что его жалкий голос будет услышан в море новостей, перерабатываемых и поглощаемых самым влиятельным в стране периодическим изданием. — Остается только ждать и надеяться…

Никакой надежды не осталось в душе Тоуда к тому времени, как спустя несколько дней дверь камеры отворилась и на пороге появился его персональный тюремщик в сопровождении троих своих самых рослых и сильных коллег-сослуживцев.

Они вновь заковали Тоуда в ручные и ножные кандалы, оставив ему возможность лишь еле-еле перебирать ногами и, спотыкаясь и падая, тащиться по бесконечным тюремным коридорам и лестницам. Только сейчас Тоуд обратил внимание на то, как сильно вытерты и выщерблены эти ступени и плиты многими поколениями ходивших по ним арестантов и стражников.

— Нет, нет, не сюда… пока что! — воскликнул «оптимистически» настроенный приятель Тоуда.

Как раз в этот момент несчастный узник сунулся было в какой-то особенно мрачный и зловещий коридор. В конце узкого прохода виднелась решетка, а за ней — на фоне серого неба, впервые увиденного Toy дом за время заключения, — петля виселицы, гостеприимно покачивавшаяся на утреннем ветерке.

Тоуд чуть не упал в обморок, но, поддерживаемый под руку тюремщиком, услышал, как тот успокаивает его:

— Я же сказал, что нам пока не туда. В сегодняшнем списке никакого мистера Тоуда нет.

— В списке? В каком еще списке? — попытался выяснить Тоуд.

— Осужденных окончательно и бесповоротно, тех, чей приговор обжалованию не подлежит.

Покрывшись холодной испариной, Тоуд задал мучивший его вопрос:

— А куда меня ведут?

— На судебное заседание, разумеется, — помогая ему проделать последние несколько шагов, ответил тюремщик. — Предварительное и окончательное слушание.

— И предварительное, и окончательное? А как же право подачи кассационной жалобы?

— В твоем случае оно не предусмотрено. Дело сразу рассмотрят в последней инстанции. Тут же вынесут окончательный и не подлежащий обжалованию приговор. Скажу тебе по секрету: оправдательным он вряд ли будет, учитывая, в скольких злодействах тебя обвиняют. Впрочем, бывают и исключения — тут уж как получится. Наперед не предугадаешь…

— Исключения? Раньше бывали исключения и заключенных оправдывали? Когда? Часто?

— Один раз. В тысяча триста семьдесят шестом году, когда пытались засудить святого Симона, прозванного Невинным. С тех пор — никогда.

Словно тяжесть столетий, прошедших со времени последнего оправдательного приговора, вынесенного в этих стенах, навалилась на плечи Тоуда, и, согнувшись, едва доковылял он до тяжелой дубовой двери, преградившей путь. Тюремщик привычно постучал.

Последовала долгая пауза, в течение которой тишину нарушал лишь стук бешено колотившегося сердца Тоуда; затем послышался тонкий, высокий голос:

— Ввести подсудимого!

Дверь распахнулась, и Тоуд оказался в огромном гулком помещении, залитом дневным светом, проникавшим через высокие створчатые окна. В первые секунды Тоуд ничего не мог разглядеть. Когда же его глаза привыкли к яркому свету, он увидел, что прямо под окнами был установлен вдоль стены длиннющий дубовый стол, за которым выстроились семь резных стульев с высокими спинками. Восседали же на этих стульях и за этим столом семь человек — в одинаковых мантиях и париках, с одинаковыми длинными, ничего не выражающими лицами, с одинаково холодными глазами и орлиными носами, — полные сознания собственной значимости и прекрасно отдающие себе отчет в производимом ими подавляющем эффекте.

— Секретарь, проводите подсудимого к креслу, — произнес самый строгий из семи судей, сидевший в середине их шеренги, видимо председатель судебной коллегии.

Конвоиры и личный тюремщик Тоуда остались за дверью. Их место занял пожилой сгорбленный человечек, жестом показавший подсудимому, куда тому следовало пройти. Тоуд рассчитывал, что ему предоставят что-то вроде трибуны, пюпитра или хотя бы конторской стойки, на что можно было бы опереться и чем прикрыть дрожь, бьющую все его тело.

Однако, с трудом передвигаясь в своих обвинительно звякающих кандалах, он был подведен к весьма неудобному и пугающему приспособлению, пребывание в объятиях которого обещало быть куда более неприятным, чем даже сидение в клетке для особо буйных подсудимых.

Приспособление представляло собой деревянное кресло — огромное и жесткое. Оно было так велико, что усаженный в него Тоуд не мог опереться на его спинку, в то время как его задние лапы болтались в воздухе, не доставая до пола. Все это придавало бедной жабе весьма жалкий и беззащитный вид. В довершение ко всему передние лапы Тоуда, положенные секретарем на грубо обтесанные подлокотники, тотчас же были намертво зажаты чудовищными чугунными полукольцами, запирающимися на прочные засовы, вделанные в подлокотники. Эти почерневшие от времени приспособления, похоже, были сняты с какого-то средневекового устройства для выдирания ногтей или выламывания пальцев и, судя по всему, без больших усилий могли быть вновь использованы по их первоначальному назначению. Пока же (и Тоуду этого было за глаза достаточно) они надежно лишили его возможности двигаться до такой степени, что, захоти он даже почесаться или просто взмахнуть лапой, без милости секретаря он не смог бы доставить себе и этой маленькой радости.

— Удобно ли подсудимому? — осведомился председательствующий.

— В той мере, насколько это предусмотрено и положено, — ответил секретарь.

— Это так? — переспросил судья.

— Да-да, — поспешно прохрипел Тоуд, напрасно надеясь, что если он будет вежлив и покладист, то наказание окажется чуть менее мучительным и чуть более скорым.

— Мы, кажется, знакомы? — вновь раздался в зале голос председательствующего.

Тоуд вздрогнул и, прищурившись, всмотрелся в лицо судьи. Действительно, его судьбу предстояло вершить не кому иному, как его чести, находившемуся в усадьбе лорда в те дни, когда там же пребывал и сам Тоуд. Тот же человек, будучи еще простым членом суда магистрата, приговорил Тоуда к суровейшему наказанию за пустяковую обиду, за пару невежливых слов. И вот — новая встреча. Голова Тоуда бессильно поникла: он понял, что рассчитывать на милосердие и снисходительность при этом составе суда ему не приходится.

— Так знакомы мы или нет? — не унимался судья.

— Знакомы, — безучастно прошептал Тоуд.

— Вы, если не ошибаюсь, мистер Тоуд из Тоуд-Холла? — Председательствующий, будучи уверен в том, что он-то уж точно не ошибается, приступил к исполнению всех процедурных формальностей.

— Да, это я, — кивнул Тоуд, понимая, что отпираться бессмысленно.

— Пресловутый Тоуд из Тоуд-Холла, лишенный гражданских прав и свобод за совершенные преступления?

— Боюсь, что так, — подтвердил Тоуд.

— Хорошенькое начало, — вступил в разговор другой судья. — С вашего позволения, он, значит, боится!

— Нет, нет. — Тоуд поспешил как можно вежливее исправить совершенную оплошность. — Это я, несомненно я.

— Ну-ну… — многозначительно протянул судья, и зал заседаний погрузился в молчание, не предвещавшее подсудимому ничего хорошего.

Вдруг безумная, почти самоубийственная в своей безрассудности мысль пришла в голову Тоуду.

— Ваша честь, господин председательствующий, уважаемые судьи, — завопил он, — а разве мне не полагается адвокат, который защищал бы здесь мои интересы?

Вслед за этим истошным воплем в тишине послышался семикратно повторенный вздох разочарования. Семь пар бровей удивленно приподнялись, скривились в презрительной гримасе семь пар губ.

И все это только предшествовало худшему: семеро судей расплылись в омерзительных, дьявольских улыбках, напомнив Тоуду семерых демонов или чертей, предлагающих заглянувшему на чаек гостю отравленное печенье и ядовитое масло.

Наконец один из них, до того молчавший, чуть наклонился вперед и с деланной заинтересованностью осведомился:

— Мистер Тоуд из Тоуд-Холла, а зачем вам вдруг понадобился адвокат, когда в полном вашем распоряжении есть мы?

За вопросом последовало долгое молчание, в свою очередь прерванное строгим требовательным голосом:

— Так зачем?

— Я… я должен отвечать? — растерялся Тоуд.

— Разумеется! И учтите, что многое, очень многое будет зависеть от того, насколько продуман и правилен будет ваш ответ. Итак, зачем это вам нужен…

— Нет, нет, не нужен, не нужен! — завопил Тоуд. — Ни адвокат, ни консультант, ни советник — никто мне не нужен! Я вполне доволен, я очень рад, я просто счастлив, что я — с вами, перед вами, под вашей юрисдикцией и в сфере ваших полномочий.

— Занести в протокол! — потребовал кто-то из судей трескучим голосом. — Диктую:

— Вам все ясно, мистер Тоуд?

— Да, — обреченно кивнул Тоуд, который из всего «выше-нижесказанного» не понял ровным счетом ничего, но тем не менее был уверен в справедливости своего единственного вывода о том, что надежды нет, не было и не будет.

— Подсудимый согласен с текстом оглашенного заявления!

Тут, к удивлению Тоуда, все семь судей, сбросив на мгновение маски торжественной серьезности, вскочили с мест и наскоро обменялись друг с другом радостными рукопожатиями и довольными улыбками. Затем они столь же стремительно и суетливо расселись по стульям и вновь приняли чопорный, добропорядочный вид.

— Секретарь, внесите список обвинений, выдвигаемых против мистера Тоуда!

Откуда-то из-за спины обездвиженного Тоуда был извлечен и поднесен судьям тот самый список. Он был настолько внушителен, что представлял собой солидный том в кожаном переплете, между страницами которого было вложено несколько разноцветных закладок — для облегчения поиска нужного пункта и различных ссылок.

Один из судей — Тоуду никак не удавалось уследить за ними и сказать наверняка, кто именно собирался заговорить в следующий момент, а кто брал слово только что, — так вот, один из этих неуловимых открыл обвинительное заключение и, поразмыслив, зачитал:

— Мистер Тоуд из Тоуд-Холла, настоящим документом свидетельствуется, что вы восемнадцатого числа…

Жуткие, грохочущие, словно поезд, словно табун диких лошадей, слова обрушились на несчастного Тоуда, совершенно сломив и подавив не только его волю, но и способность что-либо соображать. Они все неслись и неслись, скакали и скакали, пока наконец, словно серый свет где-то далеко-далеко в узком темном тоннеле, не прозвучало:

— …Таким образом, вы, мистер Тоуд из Тоуд-Холла, обвиняетесь в воровстве, нарушении общественного порядка, преднамеренном нанесении ущерба национальной безопасности и расшатывании устройства государства, ереси и…

Притихшие было дикие мустанги снова налетели на Тоуда всем табуном и, втоптав его в землю, понеслись прочь. Растерзанный, измученный, оглушенный, услышав наконец обращенный к нему вопрос «Признаете ли вы себя виновным?», Тоуд сумел только кивнуть и промямлить:

— Да, ваша честь и все уважаемые судьи.

— Во всех ста шестнадцати инкриминируемых вам вышезачитанным обвинением преступлениях, включая…

Тоуд сглотнул.

— …включая, — повторил сбившийся судья, — попытку мошеннического похищения, соблазнения и присвоения вышеуказанной супруги трубочиста вкупе с ее пятью детьми; включая также значительный материальный ущерб, причиненный движимому и недвижимому имуществу лорда нашего графства…

— Да-да! — закричал Тоуд, которому становилось невыносимо пребывание в этом кошмарном зале.

— …не говоря уже, хотя и следовало бы сказать, о воровстве, упоминаемом во втором и третьем пунктах, покушении на убийство нескольких лиц — в четвертом…

— Это я, — убежденно закивал головой Тоуд. — Я, все я.

— Очень жаль, — заметил кто-то из судей, — что при всем этом вы не проявляете ни малейших признаков раскаяния и, судя по всему, не испытываете ни малейших угрызений совести. А ведь нам дано и право смягчения наказания. Пусть слабое, но искренне выраженное сожаление о содеянном, сочувствие к безвинным жертвам, хотя бы намек на извлечение уроков из чудовищных ошибок, совершенных вами…

— А? Что? — не поверил своим ушам Тоуд. — Так я это… так я раскаиваюсь, мне ведь стыдно, очень стыдно. Я сожалею и сочувствую не только тем пострадавшим, о которых тут было сказано, но и всем другим. Честное слово!

— Другим?! — вожделенно прошептал председательствующий, потирая руки. — А что, были и другие? Значит, не все еще внесены в обвинительное заключение, но вы хотите признаться в совершенных в их отношении злодеяниях?

— Да, — всхлипнул Тоуд, по щекам которого покатились искренние слезы сожаления и раскаяния, — я хочу признаться в том, что от моих преступных действий пострадали еще Крот и Рэт. Крота я бросил на произвол судьбы, не оказав ему помощи, а Рэт… Я вполне могу считать себя виновником его возможной гибели.

Неожиданное признание сбило судей с толку, и они сочли за лучшее глубокомысленно помолчать, переваривая полученную информацию.

— Крот? Рэт? А кто они такие? — спросил кто-то из судей.

— Мои друзья, — почти простонал Тоуд. — Нет, нет, я не хотел оставлять Крота в беде. Я сделал это непреднамеренно. И выбрасывать Рэта Водяную Крысу из аэроплана я не собирался — не хотел! Но, понимаете, во всем этом — я имею в виду в полете, в управлении летательным аппаратом — было что-то такое, такое… что-то особенное, что-то, что заставило меня забыть обо всем, не отдавать себе отчет в своих действиях, в их следствиях и результатах… И я… я…

Слова признания звучали еще долго — сбивчивые, запутанные, но искренние и правдивые. Они были терпеливо выслушаны в полной тишине, и, лишь когда Тоуд замолчал, один из членов суда нарушил молчание:

— Секретарь, принесите-ка сюда протоколы свидетельских показаний, рапорты об уликах, доклады экспертиз и прочие документы, которые нам следует изучить повторно в связи с небрежностью, неаккуратностью и неоправданной оправдательной тенденцией, проявленной в ходе следственных действий.

Материалы следствия были немедленно доставлены в зал судебных заседаний. Эти материалы представляли собой ни много ни мало двадцать один толстенный том in quarto, напечатанные плотным мелким шрифтом и переплетенные в кожу, как и обвинительное заключение. Помощник секретаря ввез в зал на серебристой тележке эти тома, словно готовый к разделке румяный ростбиф на банкете где-то в недрах Королевского Дворца Юстиции.

Повторное рассмотрение материалов потребовало некоторого — весьма значительного — времени, в течение которого Тоуд все так же кис и вял, обездвиженный железными браслетами на подлокотниках кресла. Единственным облегчением стало то, что свет, бивший в начале заседания прямо ему в глаза, изменил угол падения, вслед за переместившимся по небу солнцем, и теперь лился откуда-то справа.

— Никакого упоминания о Водяной Крысе, — захлопнув том, произнес председатель суда. — Ни единого. Как равно и о Кроте, и о летательном аппарате, которым вы, по вашему утверждению, управляли.

Выражение лица председателя не предвещало ничего хорошего. Нахмурившись, он продолжил говорить:

— Плохо, мистер Тоуд, очень плохо. К уже зачитанному и рассмотренному списку из ста шестнадцати обвинений, выдвинутых против вас, следует приплюсовать еще по крайней мере штук восемнадцать таковых. Среди них: дача ложных показаний, самозванство, выразившееся в стремлении выдать себя за другого, присвоение движимого (очень движимого) имущества, определяемого как механическое приспособление, в свою очередь именуемого летательным аппаратом…

Упоминание о летательном аппарате — его летательном аппарате, его прекрасной, воплотившейся в жизнь мечте, его очаровательной, послушной в управлении машине — высекло из Тоуда последнюю искру непокорности и возмущения. Ведь если он все правильно понял, они не смели предположить…

— Но… — протестующе перебил он председателя.

— «Но» — что? — громоподобно прорычал тот.

Тоуд моргнул и все же попытался насколько возможно гордо приподняться, распрямиться в железных тисках, сжимавших его. Только сейчас он ощутил всю тяжесть навалившейся на него физической и эмоциональной усталости.

— Я хотел сказать…

— Он хочет что-то сказать — добровольно и без принуждения! — хором проскандировал полный состав суда.

Посмотрев на судей, Тоуд набрал в легкие воздуха и заговорил. Говорил он, надо признать, довольно тихо, но решительно. И эта решительность росла в нем с каждой секундой.

— Я хотел… нет, я хочу сказать, что этот летательный аппарат действительно принадлежал мне, что снимает с меня обвинение в его краже, и я действительно летал на нем, что отводит обвинения в самозванстве. Я сожалею и раскаиваюсь в том, что мой аэроплан, пролетая над Городом, обеспокоил жителей и, может быть, создал для них угрозу, но…

Но больше Тоуд не смог ничего сказать: сила, воля к сопротивлению и надежда покинули его. Две большие горячие слезы скатились по его щекам. У него могли отнять свободу — пусть так! Могли отобрать даже жизнь! Но никто и ничто не могло, не имело права отбирать у него воспоминания о том великолепном, чудесном, героическом перелете, воспоминания, которому суждено было стать его единственным утешением и поддержкой в грядущие мрачные времена, будь то в долгие годы заточения, будь то в те краткие страшные последние мгновения, когда его поведут по тюремным коридорам в последний путь — к той решетке, за которой на фоне неба жадно распахнула свою пасть петля виселицы.

Зал погрузился в молчание, полное недоверия, сомнений, а также неуверенности в том, что следует делать дальше. Тишину совершенно неожиданно нарушил секретарь. Он чихнул.

— Апчхи! — звонко разнеслось эхом по гулкому помещению. И снова: — Апчхи!

Но если это чихание и представляло собой попытку секретаря привлечь внимание коллегии к какому-то пункту судебной процедуры, пропущенному ими в спешке, то ничего из этого не вышло. Выждав еще несколько секунд, председательствующий совершенно неожиданно, так что даже Тоуд оказался застигнут врасплох и вздрогнул от испуга, заявил следующее:

— Ввиду того что подсудимый опрошен, допрошен и выспрошен, ввиду его смиренного признания по большинству вменяемых ему эпизодов и, вполне вероятно, по нескольким еще не вмененным, мы, я полагаю, хотя бы из гуманных соображений, должны как можно быстрее вынести вердикт и огласить приговор, привести который в исполнение (а приводить там будет что, полагаю, в этом нам сомневаться не приходится) при первой же возможности, разумеется, если кто-либо из присутствующих…

— Апчхи! — снова чихнул секретарь.

— Ну да, если кто-либо из присутствующих не хочет что-либо сообщить суду. Секретарь, вы хотели что-то сказать?

— Ваша честь, в деле имеются материалы, свидетельствующие в пользу обвиняемого.

Ничто, даже землетрясение, случись оно прямо в этом зале, не смогло бы возыметь на судей большего эффекта, чем это краткое процедурное напоминание старого судебного секретаря.

Первым взял себя в руки председатель. Остальные судьи тем временем хватали ртами воздух, моргали глазами и расстегивали воротники. Двое даже сняли с себя тяжелые парики.

Председатель прищурился и спросил:

— Вы сказали «материалы». Их что, несколько?

— Три единицы, ваша честь. Насколько это доступно моему скромному пониманию, две из них — связанные между собой обращения к суду, свидетельствующие в пользу подсудимого. Третья же представляет собой свидетельство опознания личности подсудимого в эпизоде, который также может быть трактован в его пользу.

— И что, готовы они, эти материалы?

— Не только готовы, но и переплетены, ваша честь.

В зал был внесен последний том документов. Настолько мал и тонок он был, настолько несерьезно и невнушительно выглядел, что принести его судьям было поручено младшему помощнику помощника секретаря.

— Как того требует процедура, ваша честь, — желая заручиться поддержкой буквы закона, заметил секретарь.

Судьи с отвращением и презрением посмотрели на легшую перед ними на стол брошюрку. Наконец один из них со вздохом сказал:

— Я полагаю, что мы все-таки должны взглянуть на эти филькины грамоты.

С этими словами он открыл обложку, заглянул в текст и… замер с открытым ртом.

— Но… но… — только и смог выдавить он из себя, явно парализованный тем, что прочел.

— Но… — повторил вслед за ним другой судья, заглянув в бумаги и молча передавая их третьему.

— Но, — сказал тот, — это же запрос от имени ни больше ни меньше как самого…

Набранное крупным жирным шрифтом слово, помещенное в верхней части листа толстой тисненой бумаги, напечатанный ниже адрес, а в самом низу — должность и имя не оставляли никаких сомнений и сеяли смятение в сердцах и головах судей. Бумага, несомненно, появилась на свет в недрах канцелярии столь могущественной, влиятельной, осведомленной и уважаемой газеты, что можно было бы сказать: к правдивой информации она имеет точно такое же отношение, как Банк Англии — к фунту стерлингов.

— По-моему, этого вполне достаточно, — высказал общую мысль один из судей. — Или все же рассмотрим остальные материалы?

Вопрос оказался риторическим. Следуя процедуре, судьи зачитали вслух все три документа, немало удивив обалдевшего Тоуда тем, с каким почтением наряду с именем главного редактора самой главной газеты не только страны, но и мира они произносили явно не знакомые им до того имена мистера Барсука и мистера Прендергаста.

— Впечатляет, надо признать, — пробормотал председатель.

— Похоже, дела идут к лучшему, — ободряюще шепнул секретарь на ухо Тоуду. — Вполне возможен благополучный исход.

Тоуд напрягся, чувствуя, что вновь, в который раз за его жизнь, его будущее повисло на волоске.

Председательствующий, явно не испытывавший симпатий к подсудимому и желающий отстоять честь мундира, решил утопить сомнения в юридической казуистике.

— Проблема сводится и одновременно разрешается в одном документе — свидетельстве об опознании личности подсудимого, — забубнил он. — Разве подсудимый, находящийся сейчас в зале, не Тоуд? А если он — Тоуд, то он виновен, исходя хотя бы из самолично сделанных им признаний.

— Апчхи!

— Да, секретарь. Что еще вы хотите нам сообщить?

— Последний из представленных вам документов, может быть, и написан неразборчиво, но он утверждает то и только то, что, к сведению вашей чести, находящийся сейчас в зале подсудимый является более чем Toyдом, а именно пилотом. Причем не просто пилотом, а тем самым пилотом.

Прокашлявшись, председатель поинтересовался — будто невзначай:

— А этот свидетель, ну как его — Прендергаст, готов ли он перед судом засвидетельствовать личность обвиняемого?

— Разумеется, ваша честь. Он здесь и ждет разрешения войти.

— Ну что ж, — почти невозмутимо сказал председатель. — Процедурные формальности связывают нас по рукам и ногам. Действительно, мы не имеем права выносить приговор до тех пор, пока не будет прояснено данное обстоятельство. Но если, несмотря ни на что, подсудимый будет признан тем Toy дом, которым мы склонны его считать, я полагаю, мы будем вполне полномочны вынести решение и скрепить наш приговор подписями членов коллегии и большой судебной печатью. Секретарь, вы согласны?

— Да, ваша честь. Абсолютно согласен. Измученный и подавленный, но уже вновь уносимый куда-то вдаль каруселью надежды, Тоуд был высвобожден из железных объятий кресла и передан на попечение стражникам-конвоирам и тюремщику, которые однажды уже ввели его в этот зал, а теперь поспешно вывели за дубовую дверь.

— Очная ставка, как я и говорил, — подмигнул Тоуду тюремщик.

— А что, раньше нельзя было ее провести? — огрызнулся Тоуд.

— Все в соответствии с процедурой, старина, все в соответствии, — вздохнул тюремщик с таким видом, словно дал исчерпывающий и убедительный ответ.

Тоуда вновь повели по коридорам и вверх-вниз по лестницам. На каждом повороте, на каждой лестничной площадке путь преграждали на миг отпиравшиеся перед конвоем и арестантом тяжелые двери и стальные решетки. Наконец, шагнув за очередную дверь, Тоуд оказался в одном из внутренних двориков Замка, выделенном для прогулок заключенных.

— В одну шеренгу — становись! — раздался зычный хриплый голос.

Шеренга была составлена из одиннадцати рецидивистов, закоренелых преступников и отпетых негодяев, двенадцатым к которым был присоединен Тоуд. Оказавшись самым малорослым, приземистым и коренастым из них, Тоуд изо всех сил попытался распрямиться и вытянуться, чтобы придать себе роста и убавить размер в поперечнике. Главное, решил он, ничем не выделяться. Почему-то ему казалось, что, если он будет опознан, это станет концом всему, крахом последней надежды на спасение.

В дальнем конце двора распахнулась другая дверь, и в нее, сопровождаемый двумя полицейскими, вошел высокий худощавый мужчина в визитке. Это был не кто иной, как дворецкий, которого Тоуд не только обманул, введя в заблуждение относительно своей персоны, но и склонял к взятке! Чуть было разгоревшийся в душе Тоуда светоч надежды безвозвратно погас.

— Пожалейте меня! — в отчаянии закричал он.

— Арестованные, молчать!

— Только не меня, не показывайте на меня, проявите милосердие, — умолял Тоуд в порыве жалости к самому себе, смешанном с волной страха.

Падая на колени и моляще поднимая руки к небу, он простонал:

— Я не хотел! Я же не нарочно!

— Сэр, — обратился к дворецкому один из полицейских, — есть ли среди этих джентльменов кто-нибудь, кто был бы вам знаком? Говорить ничего не следует. Если вы кого-то узнаете, просто укажите на него рукой. Во времени мы вас не ограничиваем.

Медленно-медленно дворецкий поднял руку, медленно-медленно выставил вперед указательный палец и столь же медленно, но зато без колебаний ткнул им в сторону Тоуда.

Взвыв, Тоуд потерял сознание и рухнул в подставленные руки каторжника, оказавшегося его соседом по шеренге.

Очнулся он уже в знакомом ему неудобном деревянном кресле. Однако на этот раз руки его не были пристегнуты к подлокотникам; не стягивали их и наручники, как не висели на ногах и тяжелые кандалы. Более того, кто-то потрудился подложить пару подушек — за него и под него, чтобы сидеть в кресле было удобнее.

«Это, наверное, для того, чтобы помочь мне выдержать худшее и не сойти с ума на месте», — решил про себя Тоуд.

— Подсудимый, — обратился к нему председатель судебной коллегии, — в анналах истории юстиции не много найдется дел, казавшихся в начале их рассмотрения столь очевидными и предопределенными, как ваше. С чего мы начинаем, когда нарушенными оказываются столько законов, когда налицо столько явно преступных деяний, когда потрясены сами устои нашего общества? Во-первых, мы…

Тоуд впал в прострацию и перестал вслушиваться в слова судьи. Он понял, что пропал. Жизнь стремительно заканчивалась, времени оставалось всего ничего. Еще немного, и тюремный палач…

— …но, с другой стороны, и мы не должны сбрасывать со счетов эту сторону, следует принять во внимание факт (неоспоримо подтвержденный столь достойным доверия свидетелем, каковым является дворецкий лорда) проявления смелости, хладнокровия, летного мастерства и — что там говорить — героизма, продемонстрированного данным конкретным Тоудом Жабой в течение полета, от исхода которого зависели жизни горожан, тысяч наших сограждан.

В голове Тоуда что-то щелкнуло, и он стал прислушиваться.

— Один, вооруженный лишь гением разума и собственным мужеством, оказавшись перед страшным выбором — подвергнуть опасности жизни других или рисковать своей, он, наш герой, принял вызов судьбы и стал бороться за живучесть омертвевшего летательного аппарата. И он справился, я бы даже сказал — триумфально победил там, где любой другой неминуемо потерпел бы поражение. Он позволил себе покинуть обреченный самолет, но — когда он это сделал? Только тогда, уважаемые коллеги, когда стало ясно, что угроза городу миновала, что никакого вреда падающая машина никому не нанесет. И вот он…

Тоуд слушал словно зачарованный.

— …он, поступивший как герой, предпочел не распространяться об этом и никак не акцентировать внимание на своей персоне. Скромный, как никто, он тайно, вновь рискуя собой, покинул место своего временного пристанища — во избежание хвалебных славословий в свой адрес. Затем ему снова пришлось рисковать жизнью — уже в третий, в четвертый, в пятый раз! Стремление избежать ненужной суеты, отсутствие тщеславия и желания быть в центре внимания послужили причиной целой череды храбрых побегов и стремительных исчезновений, подобные которым нам нечасто приходится видеть. И затем, когда наш храбрый герой был доставлен сюда, стал ли он изменять себе, своим твердым убеждениям? Нет, он ни на йоту не отступил от принципов скромности, столь естественных для него. Даже под угрозой неправедного суда, даже рискуя потерять навеки свободу, если не саму жизнь… в общем, он так и не признался нам в том, кто он такой на самом деле, упорствуя в весьма правдоподобном спектакле, представляя себя закоренелым преступником и неисправимым правонарушителем.

— Да, да! Это так! — подтверждая слова председателя, крикнул Тоуд.

Председатель же, воодушевленный своим красноречием, продолжал:

— Но его верные друзья, хорошо знающие нашего героя, сделали за него этот шаг, подав обращение в суд, зная, что сам за себя он просить не будет. Что касается господина редактора почтеннейшего печатного органа, то тут нам не следует много говорить, ибо этот почтеннейший гражданин оставляет за собой право неразглашения профессиональной тайны получения информации — священное право журналиста, которое мы не можем, не должны и не хотим нарушать. Мы не будем спрашивать его о том, откуда, из какого правдивого и надежного источника он впервые узнал о причастности мистера Тоуда к героическому миру воздухоплавания. Тем не менее кое-какие незаконные деяния, рассматриваемые в этом деле, были совершены, что поставило бы нас в трудное положение в отношении вынесения соответствующего законодательству наказания герою, если бы не вовремя обратившийся к нам мистер Барсук, чье доброе имя и хорошую репутацию у нас нет ни малейшего основания подвергать сомнению. Ручательство столь мудрого, рассудительного и уважаемого животного, его обещание помочь мистеру Тоуду в обустройстве на старом месте жительства снимают с нас проблему решения дальнейшей судьбы подсудимого. Все сказанное мною означает лишь одно: чаши весов уравновешены, счет равный. Проступки и даже преступления, совершенные Тоудом, полностью искупаются его героизмом и величием его подвига. К тому же на эту чашу весов ложится ручательство мистера Барсука. Итак, мистер Тоуд согласно приговору признается виновно-невиновным преступником-героем и освобождается из-под стражи в зале суда — с одним условием: как он попал сюда — необъявленным и непрославленным, так пусть и уходит — в неизвестности, инкогнито, в соответствии с его первоначальным замыслом, ради которого он был готов пойти на такие жертвы…

— Но… — запротестовал Тоуд, который вполне оправился от шока за время речи председателя и теперь гадал, стоит ли подать жалобу на несправедливое замалчивание его заслуг прямо здесь и сейчас или же, заручившись поддержкой хорошего адвоката, впоследствии отсудить себе то, что должно было принадлежать ему по праву, — торжественное шествие через весь город, праздничную встречу с восхищенными горожанами; кроме того, он хотел бы получить для участия в торжествах купленный на средства городской казны летный костюм и набор пилотской амуниции — вместо тюремной робы, столь охотно предоставленной ему в стенах замка.

— Ввиду всего вышесказанного, — не обращая внимания на протесты подсудимого, председатель продолжал свою речь, — выносится следующее дополнительное постановление: отвезти мистера Тоуда за городские стены, высадить на дороге, ведущей туда, откуда он явился, и проследить за тем, чтобы никто, ни одна живая душа, не побеспокоил нашего скромного героя своим назойливым вниманием.

— Так я свободен? — спросил судей измученный Тоуд.

— Свободны уйти, но не свободны вернуться, — последовал ответ. — И не совершайте больше противоправных действий. В противном же случае все вынесенные вам ранее приговоры, включая пожизненное заключение, будут извлечены из-под сукна и из долгого ящика, куда мы помещаем их, с тем чтобы не забыть и задействовать при первом же удобном случае. И учтите: в следующий раз вряд ли вам что-либо поможет, даже чудо. Второго шанса не будет!

Тоуда отконвоировали из зала, снова впихнули в темный арестантский фургон без окон и тотчас же отвезли за городскую черту, высадив его на дороге под указателем, повернутым стрелкой на юг.

— Здесь, — удовлетворенно сообщил тюремщик. — Все, дело сделано, работа закончена! — С этими словами он сунул в руку Тоуду шиллинг и пояснил: — Это от господина дворецкого. Он просил передать, что за всю карьеру он так не веселился, как в те дни, когда ему довелось прислуживать мистеру Тоуду из Тоуд-Холла в спальне для особо почетных гостей.

— Так он узнал меня!

— В тот же миг, как увидел твои очки и шлем.

С этими словами, без дальнейших пояснений и прощаний, тюремщик влез в кабину автомобиля и укатил назад в город.

Тоуд смотрел ему вслед в полной растерянности, не зная, что делать.

Затем он внимательно огляделся. Так, на всякий случай, чтобы убедиться в том, что никаких лордов, епископов, полицейских, судей или даже дворецких поблизости нет. Их и не было.

А был лишь последний зимний ветер, затянутое серыми облаками небо, бесконечная, уходящая за горизонт дорога и стрелка, показывающая на юг. Надпись на указателе гласила: «К Реке».

Тоуд не произнес ни слова. Он молча сделал шаг, потом второй… Он шел домой. Путь предстоял неблизкий. И за всю дорогу Тоуд ни разу не обернулся. Ни одного разу.

На Берега Реки, в Ивовые Рощи, в чащобы Дремучего Леса вернулась зима. Вернулась со всем набором своих подарков: с ледяным, сбивающим с ног ветром, с обильными снегопадами, похоронившими под сугробами все подснежники и первые фиалки, все слабые, не успевшие окрепнуть предвестники приближающейся весны. Вернулись и зимние холода, те, которые властно загоняют зверей обратно в теплые дома, требуя переждать еще немного, пока весна не наберется сил.

Даже ласки и горностаи с пониманием (пожалуй, и одобрительно) приняли известие о том, что откладывается чаепитие у Барсука, долгожданное чаепитие, на которое уже были отпечатаны роскошные приглашения.

Тем не менее было бы абсолютно неверно предполагать, что это бесконечно откладываемое чаепитие или задерживающееся наступление весны целиком и полностью занимали мысли обитателей Ивовых Рощ. Хотя, безусловно, время от времени, заглядывая далеко вперед, звери вспоминали и об этом.

Но больше всего их умы занимала судьба Тоуда, именно о Тоуде велось большинство разговоров.

О письме Барсука и о том, как оно было доставлено по адресу одним из горностаев, мало что было известно. Барсук никогда не отличался склонностью болтать о таких делах, а горностай, как бы разговорчив и несдержан ни был, знал слишком мало и ничего нового рассказать не мог. Впрочем, самому ему вполне хватало сознания того, что одно из немногих тисненых, золоченых приглашений, выделенных его сородичам, досталось ему. К тому же душу горностая согревало предвкушение чаепития на одном из самых почетных мест за столом — по правую руку от Барсука.

Тем не менее с возвращением горностая из «командировки» в лесу и на реке появилось множество новостей. Эти новости касались, например, героической борьбы Тоуда с падающей машиной, чтобы предотвратить возможный ущерб Городу и его жителям (как это было сказано в официальном сообщении); касались они и серии тоудовских побегов, преступлений и прочих прегрешений (на которые он, по общему мнению, всегда был горазд), а также и его шумного ареста, заключения под стражу и слушания его дела коллегией, состоящей из семи судей (как утверждали защитники Тоуда, это было именно слушание, а никак не судилище).

Появились новости и о том, что Тоуд благодаря блестяще выверенной линии поведения в суде, а также при некотором скромном участии Барсука, при определенной поддержке лорда Прендергаста (молва, как это почти всегда бывает, не слишком внимательно отнеслась к мелочам и лихо свела воедино дворецкого и его хозяина) и при помощи еще каких-то доселе никому не известных приемов и технологий сумел добиться своего оправдания, получил свободу и был выпущен из тюремной машины посреди чистого поля на дороге, ведущей к дому.

Вот какие дела и заботы заполняли досуг прибрежных обитателей до того, как зима вновь вернулась в эти края — со всей силой последнего, отчаянного контрнаступления.

А Тоуд все не возвращался. Не появился он и в дни снегопадов и похолодания. Поползли слухи, начались разговоры все более мрачные и озабоченные. Кое-кто утверждал, что Тоуд — под тяжестью совершенных грехов — повредился в рассудке и теперь бесцельно гуляет где-то в полях и рощах, не зная, кто он и куда идет. Бытовало и другое мнение — что Тоуду поднадоела река и Тоуд-Холл на ее берегу и что он отправился в странствия в поисках нового места жительства. Поговаривали и о том, что слухи о почти полном разрушении дома и запустении в усадьбе дошли до Тоуда и что у него просто не хватает духу вернуться.

Наименее разговорчивой и наиболее озабоченной выглядела группа, придерживавшаяся совсем иного мнения. Входили в эту группу старые знакомые Тоуда, такие как Крот, Рэт и сам Барсук. Не особо распространяясь о своих страхах, они прекрасно понимали, что зима сыграла в этом году злую шутку и что в такую погоду Тоуд вряд ли сможет долго продержаться без крыши над головой. Нет, разумеется, он вполне мог найти какой-то уютный и гостеприимный уголок и переждать там холода, но в таком случае было бы более чем вероятно ожидать от него переданной с кем-нибудь весточки. Но от пропавшего не было ни слуху ни духу.

Более того, еще в последние дни перед похолоданием Рэт, не посвящая в свои планы ни Крота, ни Барсука, сходил в неближний поход по окрестным дорогам, пытаясь разыскать Тоуда. Все было напрасно. Никто ничего не слышал о жабе, возвращающейся из Города к Реке.

На обратном пути вконец расстроенный Рэт попал в снежную бурю и изрядно простудился. Безрадостен был его рассказ о результатах поисков, вернее — об их отсутствии. В общем, ничего утешительного никто ни сказать, ни придумать не мог. Мало-помалу звери не сговариваясь стали обходить Тоуда в своих разговорах, но ничто не могло скрыть нарастания печальных настроений.

Последние атаки уходящей зимы окончательно ослабели к апрелю. Больше ничто не могло служить благовидным предлогом для откладывания так давно обещанной вечеринки. На карту была поставлена честь Барсука, доверие к его слову. Еще немного — и наступит весна, кого уж тогда соберешь вместе? У всех будет полным-полно весенних забот.

— В эти выходные — или никогда! — твердо заявил Барсуку Рэт, притащивший с собой для поддержки Крота с Племянником и Выдру с сыном.

Команда поддержки мрачно закивала головами в знак согласия, хотя, если уж говорить начистоту, двое младших ее членов — Портли и Племянник — чувствовали себя не в своей тарелке, понимая, что участвуют в наступлении на самого Барсука! Не сговариваясь, оба приготовились развернуться и дать деру, как только Барсук вскочит и зарычит на назойливых гостей, выражая свое раздражение.

Но ничего подобного не произошло.

Барсук заставил себя признаться в правоте сказанного, осознал весь риск, связанный с отказом от своих слов, и, к общему удивлению, сдался почти без боя:

— Ладно, на этих выходных, как ты и сказал, Рэт… и вы все. Наверное, после стольких проволочек и задержек стоит разослать гостям новые приглашения. Крот, если тебе не трудно, помоги мне проверить список, а ты, Племянник, возьми на себя рассылку. Нужно быть уверенным в том, что на чай придут только те, кого мы пригласили, кто это заслужил и кто этого достоин. А иначе у нас будут большие неприятности. Выдра, мы уже как-то говорили с тобой насчет угощения, и ты соглашался оказать посильную помощь…

Выдра с энтузиазмом закивал головой. Компанейский зверь, он был любим и уважаем не только на Берегах Реки, но и в окрестных полях и рощах. Он уже давно подготовил свою агентурную сеть и всех резидентов, чтобы в любой момент организовать угощение для самого веселого и обильного стола за всю историю Дремучего Леса и прибрежных ивняков.

— Не волнуйся, — заверил Выдра Барсука, — мои ребята только команды ждут. Сам не знаю почему, но они рады-радешеньки поучаствовать в подготовке такого мероприятия. Сам знаешь, есть такие странные особы: им только подавай возможность что-нибудь состряпать — испечь, поджарить, сварить, подкоптить…

Барсук жестом призвал его к молчанию:

— Слушай, Выдра. Ты мне лучше не рассказывай всего этого, а то я разнервничаюсь — и все опять отложится. Знать не желаю, кто и что оказалось задействовано в подготовке банкета. Как получится — так и получится. Главное — больше не переносить дату.

— Молчу, молчу. А от тебя, Барсук, теперь потребуется только одно: когда гости рассядутся, встать и объявить начало почетного чаепития (или как там его). Все остальное — уже наше дело.

— А ты, — обратился Барсук к Рэту, — помоги мне разобраться в доме. Сами понимаете, за этими ласками и горностаями глаз да глаз нужен. И лучше будет попрятать подальше все ценные вещи, да и обыскать этих зверюшек на выходе не помешает, как ни прискорбно мне об этом думать.

Рэт рассмеялся:

— Я думаю, мы смело можем поблагодарить Крота за его предложение, как лучше противодействовать этой склонности наших гостей. Давай, Крот, расскажи сам, что ты придумал.

Шагнув вперед, Крот обратился к почтенному собранию, стремительно превращавшемуся в военный совет:

— Вы, наверное, помните, что мне пришлось иметь дело с этими не достойными доверия животными во время операции по выцарапыванию Тоуд-Холла из их лап?

— Само собой, дружище. Такое не забывается, — почтительно произнес Барсук.

Крот с улыбкой отмахнулся от похвалы, зато его Племянник прямо-таки покраснел от гордости за столь уважаемого и героического дядюшку.

— Вот я и подумал, — сказал Крот, — что эти наши приятели в своей пакостности движимы двумя пороками-близнецами: жадностью и тщеславием. Так вот, мое предложение заключается в следующем: управлять первым из них при помощи второго.

Да, было в добром и вежливом Кроте это столь ценное в критических ситуациях качество: твердость и ясность ума, помноженные на здравый смысл. На такого друга любой мог положиться, зверь или человек — кто угодно.

— Продолжай, — сказал ему Барсук.

— Ну так вот. Я предлагаю подготовить для всех приглашенных сертификаты, ну или дипломы участника. Закажем их в виде гравюр на пергаменте и сообщим всем. Сами понимаете, насколько важно будет для этих хвастунишек получить такой сертификат, вставить его в рамочку и повесить на стену. Ради такого дела они готовы на все. А когда они придут, мы объясним, что взяли под личную ответственность часть посуды из временно пустующего Тоуд-Холла. Разумеется, мы намерены вернуть владельцу все до последнего блюдца. И если хоть одна чайная ложечка, хоть одна розеточка для варенья пропадут — то никто, ни один из гостей, не получит обещанного почетного диплома. Такая перспектива заставит их воздержаться от столь соблазнительного способа пополнения содержимого домашних буфетов, а кроме того, каждый будет следить за соседом, подозревая того в малодушии, и при этом сам будет знать, что за ним следят.

Барсук добродушно рассмеялся и, потирая руки, сказал:

— Ну, Крот, ты даешь! Кто бы мог подумать, что под этой мягкой шерсткой тихого, кроткого зверька скрывается такое хитрое, жестокосердное животное!

Распределив обязанности, друзья за каких-то пару часов наметили план действий, сделали кое-какие приготовления и, главное, проверили, подкорректировали и дополнили список гостей.

— Ну а теперь, — заявил Рэт, — Барсуку остается сделать только одно дело.

— Какое еще дело? — невежливо огрызнулся Барсук, начинавший проявлять первые признаки нетерпения.

С его точки зрения, поводов для недовольства у него уже накопилось предостаточно. Во-первых, приготовления явно затягивались, превращаясь сами по себе в изрядно утомительное мероприятие. Во-вторых же, по плану подготовки намечалась большая уборка его норы силами женщин, что никак не могло порадовать убежденного холостяка, а наоборот, изрядно его беспокоило.

— Тебя никто не просит давать разрешение на эту уборку, — пояснил Барсуку Рэт. — Мы просто требуем, вот и все. И уверяю тебя, делается это не только ради гостей, но и для всеобщего блага, включая и твое собственное.

Честно говоря, прозвучало это заявление дерзко и даже с вызовом. Присутствующие в гостиной Барсука притихли в ожидании ответа хозяина дома. Но, не дав тому опомниться, Рэт огорошил его еще одним наглым предложением:

— Знаешь, у меня, вообще, к тебе еще одно дело есть.

— Ну? — грозно переспросил его Барсук.

Рэт не испугался, по крайней мере не подал виду. Глядя прямо в морду угрожающе нахмурившемуся Барсуку, он весело, но уверенно сказал:

— Объявляю тебе краткосрочный отпуск, Барсук. Ты его заслужил, и тебе следует отдохнуть с комфортом и почетом. Ладно, шутки в сторону: если ты проторчишь здесь все эти дни, пока будет идти подготовка, то к моменту приема гостей станешь злым и раздражительным. Поэтому я договорился с Кротом, чтобы ты пожил у него вплоть до дня, объявленного датой чаепития.

— Что? Я? Да я… — запротестовал было Барсук, но его тотчас же весьма кстати перебил Крот:

— У меня в гостях ты поможешь подписать и еще раз проверить приглашения.

— Я?

— Что, не хочешь помочь? — притворно огорчился Крот.

Замолчав на минуту, Барсук посмотрел на друга и коротко спросил:

— Когда?

— Сейчас же! — Рэт явно брал быка за рога и ковал железо, пока горячо. — Собирай сумку и — брысь отсюда! Без тебя обойдемся.

— Ну… — почесал в затылке Барсук, понимая, что на этот раз его перехитрили, обставили, обвели вокруг пальца и всячески обошли на финише. — Ну…

Барсук хмурился и пофыркивал, всеми силами демонстрируя, как он сердит. Но его глаза со смешливыми искорками не смогли обмануть остальных — ни Рэта, заботам которого он доверял свой дом, ни Крота, торжественно уводившего его к своему жилищу, ни Выдру, ни даже представителей младшего поколения, Племянника и Портли, в том, что, несмотря на все демонстрируемое недовольство, в одном он был уверен наверняка: на всем Белом Свете ни у кого другого нет таких верных, надежных и просто хороших друзей.

Но Барсук не был бы самим собой, если бы, уходя вместе с Кротом, не обернулся и не отдал последние руководящие распоряжения:

— Ребята, давайте закатим эту вечеринку так, чтобы никто на Берегу Реки и во всем Дремучем Лесу никогда в жизни не забыл ее. И сделаем это в память о том, кого сейчас с нами нет и, может быть, никогда не будет. О том, кого, несмотря на все его пороки и недостатки, нам будет так не хватать. Давайте же сделаем нашу пирушку праздником дружбы в конце зимы, праздником, о котором любой мог бы сказать: «Да, будь Тоуд сейчас здесь, он-томог бы оценить по достоинству эту вечеринку!»

Сказанное прозвучало очень трогательно, ибо впервые со дня исчезновения Тоуда Барсук искренне, не стесняясь, показал всем, насколько тяжела была для него эта потеря. И действительно, голос Барсука под конец его речи непривычно дрогнул, глаза увлажнились, и суровый зверь, отвернувшись, стыдливо смахнул лапой слезу. Остальные чувствовали, что Барсук попал в самую точку: вечеринка должна быть такой, чтобы Тоуд, окажись он на ней, от души порадовался бы и повеселился.

Следующие дни стрелой пронеслись в предпраздничной суматохе. И если погода никак не могла сподобиться на перемены, если зима все не хотела окончательно сдаться, то настроение у обитателей прибрежных Ивовых Рощ, лугов, полей и Дремучего Леса было уже по-настоящему радостно-весенним.

Очень быстро все окрестные жители оказались вовлеченными в бурную подготовку к празднику. В сборе и приготовлении продуктов основную роль сыграли кролики. Что касается выбора напитков, то тут, следует это признать, нет равных ласкам и горностаям, которым и была доверена эта важная задача. Украшением, подготовкой, как, впрочем, и уборкой помещения, занялись очаровательные подружки Выдры, которые появились по его зову откуда-то из полной неизвестности, чем привели в изрядное замешательство остальных членов компании. В общем, все близлежащие дороги и тропинки вскоре оказались запружены снующими взад-вперед зверьками, исполняющими самые разные поручения оргкомитета по проведению почетного чаепития.

Рэт Водяная Крыса с удовлетворением обнаружил, что во всем может положиться на расторопного, сообразительного и, несмотря на юный возраст, волевого и требовательного Племянника Крота, которого и назначил своим заместителем по оперативным вопросам. Сам же позволил себе сосредоточиться на стратегических проблемах, устроив свой штаб в одной из спален Барсука, куда были перетащены наиболее ценные вещи хозяина норы и тоудовская посуда. Хозяйственный Рэт сумел приладить к двери спальни большой амбарный замок, единственный ключ от которого он держал при себе, запирая комнату, когда покидал ее даже на минуту.

В то же время ни для кого не был секретом тот факт, что число приглашенных строго ограничено списком. Разумеется, были недовольные, были те, кто рассчитывал затесаться в толпу гостей в последний момент. Намечался и скандал, когда прошел слух, что несколько приглашений были проданы на черном рынке, а затем выставлены на подпольный аукцион. Впрочем, массового характера эти неприятные явления не приняли. Во-первых, слишком мало было желающих променять оказанную честь на деньги, а те, кто теоретически согласился бы на это, заламывали цену, совершенно неподъемную для страждущих попасть в ряды гостей. В знак протеста те, кому не досталось приглашений от Барсука, стали организовывать свои чаепития, обеды, ужины и банкеты, созывая на них таких же обделенных вниманием. Поговаривали даже, что организаторы этих мероприятий (нет нужды говорить, что их точку зрения разделяли только те, кто, не будучи зван в другие места, оказывался приглашен именно к этому хозяину) набирались дерзости заявлять, что только их светские рауты, те, которые именно они организовывали в своих домах, были единственно заметными и достойными внимания событиями общественной жизни на пороге весны.

О первоначальном поводе для скромного чаепития все благополучно забыли. Мало-помалу, с легкой руки Барсука, как-то утвердилось общее мнение, что банкет закатывается в память о без вести пропавшем мистере Тоуде и обо всем том, что представлял некогда Тоуд-Холл. Кроме того, не подлежало сомнению скорое окончание зимы, и никто не видел ничего дурного в том, чтобы выпить стаканчик-другой за наступление весны.

Но как обстояли дела в самом Тоуд-Холле? Был ли он действительно так сильно разрушен и поврежден, как говорили все вокруг? Увы, так оно и было. Последнее резкое похолодание разорвало еще остававшиеся целыми трубы и вызвало новые протечки и затопления. От сырости и холода перекосились рамы, треснули стекла, чуть сдвинулись ставни. Этого оказалось достаточно, чтобы ветер проник в здание и, действуя скальпелями сквозняков, уже изнутри вскрыл почти все окна, распахнув их настежь. Особняк день ото дня все больше походил на древние руины.

В общественном сознании облик самого Тоуда резко изменился. Все его выходки, проделки, проступки и преступления отошли на задний план, стерлись, уступив место героизму и прочим положительным качествам. Близким приятелям Тоуда это не казалось очевидным, но по крайней мере одну выгоду от этой перемены в отношении к Тоуду они увидели: из уважения к памяти сгинувшего владельца никто хотя бы не пытался доломать дом из хулиганских побуждений, никто не растаскивал имущество в целях обогащения, никому пока что и в голову не пришло поселиться где-нибудь в закоулках особняка или в его флигелях. Впрочем, помимо уважения к Тоуду были и другие причины, побуждавшие особо хулиганистых, алчных или нетерпеливых вести себя прилично: все прекрасно помнили, что произошло в те далекие годы, когда, воспользовавшись очередным вынужденным отсутствием хозяина в Тоуд-Холле, ласки и горностаи захватили усадьбу и вдоволь похозяйничали там. Результат конфликта не был секретом ни для кого. Не менее очевидным было и то, что, случись кому-то попытаться повторить тот опрометчивый поступок ласок и горностаев, ярость и гнев Барсука, Крота и Рэта не имели бы границ.

В дополнение к этому прошел слух (не без участия хитрого Рэта, умевшего вовремя вставить в разговор нужное слово), что в То-уд-Холл стали наведываться облюбовавшие его привидения — это автоматически исключало усадьбу из маршрутов любителей прогуляться по чужой территории и порыться в чужих вещах.

— На некоторое время это отвадит мародеров от Тоуд-Холла, причем проще и надежнее, чем что бы то ни было. — Хитро подмигивая, Рэт рассказал Выдре о своем плане сохранения Тоуд-Холла в неприкосновенном виде до тех пор, пока по весне представители официальных властей не опечатают здание (или что там еще они должны будут сделать).

— Это ты умно придумал, ничего не скажешь, — согласился Выдра и вдруг, понизив голос, спросил: — А ты действительно уверен в том, что в Тоуд-Холле нет привидений?

— Конечно уверен. Нет, не было и не будет. Не с чего им там взяться. Но это между нами, понял, Выдра? Для остальных — ты сам знаешь, какие сказки нужно рассказывать.

Накануне банкета все было готово. Рэт пошел ночевать в спальню, а Племянник Крота устроился в гостиной под одним из уже расставленных идалее частично накрытых столов. Оба засыпали, довольные проделанной работой и даже (чуточку) собой.

Несколько часов сна они заслужили сполна. Рэт, например, помимо исполнения своих прямых обязанностей по подготовке банкета нашел-таки время взять лодку и сплавать к Кроту, чтобы узнать, как там Барсук. Результат экспедиции оказался положительным: с Барсуком, как и с его настроением, все было в порядке. Сертификаты участников были заполнены, и Барсук сначала с удивлением, а затем весьма и весьма охотно наслаждался выдавшимися свободными деньками и находил все более приятными гостеприимные хлопоты Крота.

Не меньше, чем сам Рэт, устал и Племянник Крота. Вместо того чтобы спокойно сплавать к дядюшке пассажиром в лодке Рэта, он мужественно взял на себя обязанности начальника штаба и стойко исполнял их до возвращения Рэта, весьма здраво решая все возникающие проблемы.

В общем, следует признать, что в тот момент, с наступлением ночи, когда Рэт уже заснул, а Племянник только-только сладко задремал, в дверь вдруг постучали, эта незапланированная побудка не вызвала бури положительных эмоций у Водяной Крысы.

Дверь открылась. На пороге стоял один из старших горностаев.

— Извини, что беспокою тебя, Рэт, но дело серьезное. Тоуд-Холл…

— Что с ним?

— Там… В общем, один из наших молодых заметил в нем привидение.

— Чушь! — воскликнул Рэт. — В Тоуд-Холле нет никаких…

— Знаю, знаю, — понимающе подмигнул ему горностай. — Никаких привидений. Я знаю, ты знаешь, кто-то сомневается, но тоже знает. Дело не в этом. Мальчонка говорит, что видел там свет. Парнишка серьезный, дурацких шуток не любит. Если он говорит, что свет был, значит, он был. Привидения не привидения, я не знаю. Скорее всего просто посторонние, чужие. Незваные гости.

— В любом случае я не идиот, чтобы начинать выяснение посреди ночи, — решительно заявил Рэт. — Будет время — загляну туда завтра утром. А сейчас я собираюсь все-таки поспать, чего и тебе от всей души желаю.

Когда горностай ушел, а дверь в дом Барсука снова была заперта на тяжелый засов, Рэт сказал Племяннику Крота:

— Может быть, это правда. А может, и нет. Трудно сказать наверняка. Куда более вероятно, что это была военная хитрость, попытка горностаев выманить нас обоих отсюда и похозяйничать тут в свое удовольствие. Что ж, если так, то мы их раскусили и у них ничего не вышло.

— А утром ты сходишь в усадьбу?

— Конечно. Со мной пусть прогуляется Выдра, потому что без тебя здесь не обойдутся.

Утро дня банкета выдалось ясным и тихим. Понимая, что вряд ли в ближайшие сутки у него выдастся свободная минута, Рэт решил начать день с прогулки к Тоуд-Холлу и выяснить причины ночного беспокойства горностаев. С собой он пригласил пройтись Выдру.

Прогулка оказалась на редкость приятной: было теплее, чем в предыдущие дни, воздух уже по-настоящему пах весной. Утки вернулись на реку, а зимовавшие на заливных лугах северные гуси собирались в стаи, хлопали крыльями и намеревались в ближайшие дни отправиться в весенний перелет на родину, на север. Но больше всего трогали сердце Рэта ивы по обоим берегам реки. Опустив почти до воды свои длинные ветки, они впервые показывались в новом весеннем наряде. На их набухших почках появились первые зеленые точки и черточки — немного, но вполне достаточно, чтобы облачить деревья в легкую, почти прозрачную зеленую дымку.

По мере приближения к Тоуд-Холлу настроение Рэта и Выдры все ухудшалось. Слишком уж печальное и мрачное зрелище теперь представляла собой усадьба. Разбитые окна — словно пустые глазницы мертвого тела, кое-где — полуоборванные шторы, покачивающиеся на ветру или лежащие бесформенной грудой на подоконнике. Чтобы окончательно не расстроиться, Рэт заставил себя рассмотреть проблему реставрации особняка с технической и финансовой точек зрения.

— Теоретически здесь нет ничего невозможного, — сказал он Выдре. — Хороший инженер, грамотные мастера, умелые рабочие да инструменты с материалами — вот и все, что нужно для восстановления. А вот деньги — это вопрос. Сколько сюда их вложить придется — уму непостижимо. Ладно, это все дело будущего, а сейчас мы тут наскоро посмотрим, что к чему, и назад, а то там Племянник совсем замотается.

Подобрав на лестнице по деревянной стойке перил (которые вполне могли послужить холодным оружием, случись им встретиться с агрессивными визитерами), приятели вошли через парадный вход на первый этаж.

— На верхние этажи пойдем? — спросил Выдра.

— Может быть, на второй и поднимемся. Хотя лично я не вижу никаких признаков появления посторонних.

— Я тоже, — кивнул Выдра.

Первый этаж был тщательно осмотрен, за ним — второй. Дальше друзья не пошли из-за нехватки времени: как-никак, а им еще предстояли последние приготовления к банкету.

— Пойдем, Выдра, — окликнул друга Рэт, — посидишь с нами в доме Барсука. Если кто-нибудь из гостей заявится раньше времени, нам ой как понадобится лишняя пара внимательных глаз, чтобы присмотреть за порядком. Скоро и Крот с Барсуком подойдут, обсудим с ними все детали. Пошли! Сколько можно торчать в этом унылом месте?

Выйдя на свежий воздух, они с удовольствием отбросили в сторону свои импровизированные дубинки и, предвкушая долгий, но веселый день, радостно направились обратно — к дому Барсука.

О том, насколько удалось чаепитие, организованное от имени Барсука, нет смысла говорить много. Достаточно упомянуть только вот что: бывают такие вечеринки, которые, казалось бы, обречены на успех. Для этого у них есть все необходимое: хорошая еда, отличные напитки, приятное место, удачный повод и даже подходящая веселая компания, но тем не менее выясняется, что для полной завершенности чего-то не хватает. Или кого-то. Этот кто-то, не названный и не упомянутый, давит веселье своим отсутствием, общей тоской по нему. Так получилось и на чаепитии у Барсука.

Сам Барсук старался как мог, разыгрывая роль гостеприимного хозяина. Рэт явно превзошел самого себя, стараясь растормошить гостей, чтобы те надолго запомнили непринужденную и веселую обстановку вечера. Вежливость и обходительность Крота, проявленные по отношению к самым грубым и невоспитанным ласкам, в другой ситуации растопили бы лед напряженности и заставили бы всех веселиться от души, забыв обо всем.

В любой другой раз, но не в этот. Какая-то мрачная торжественность навалилась на собравшуюся у Барсука компанию, и никому не удавалось сбросить или хотя бы отодвинуть ее. Несмотря на то что кролики-кулинары превзошли сами себя, готовя угощение, несмотря на шикарные горячие и холодные напитки, чаи, морсы, настойки и наливки, сваренные и принесенные горностаями, несмотря на общее пылкое желание от души повеселиться — все шло как-то не так.

Улыбки выглядели натянутыми, смех походил на карканье, шутки оказывались донельзя неуместными — ничто не могло спасти увядающую на глазах вечеринку.

— Что будем делать? — шепотом спросил Крота Рэт. — Обстановка…

— …хуже некуда, — кивнул Крот. — Боюсь, репутация Барсука будет к утру, если не к сегодняшнему вечеру, здорово подмочена.

— Это точно. Даже не знаю, что и делать, как поднять всем настроение.

— А ничего и не получится, — печально сказал Крот. — То, что плохо, не может быть хорошо, а «не так» не станет вдруг «так, как нужно».

Рэт посмотрел на друга с удивлением: нечасто Крот выдавал такие мрачные тирады. К тому же сам Рэт представлял себе мир совсем по-иному. С его точки зрения, как раз то, что было плохо, можно и нужно было переделывать в «хорошо».

Словно прочитав мысли Водяной Крысы, Крот покачал головой:

— Только не сейчас, Рэтти. Ничего не получится. Ты ведь понимаешь, что сейчас «не так». Нам не хватает Тоуда. Всем до единого. И тут мы бессильны что-либо исправить. А ведь дело только в этом, ты согласен?

Рэт долго-долго молчал, прежде чем ответить:

— Да, старина. Боюсь, ты прав.

Не тоска и уныние, а что-то более тяжелое и давящее, чем отчаяние, душило в тот же вечер другое живое существо. Единственное создание, оставшееся в тот вечер в одиночестве, единственное, не одаренное приглашением на какой-либо «чай», «ужин» или «банкет» — ни у Барсука, ни у ласок с горностаями или хотя бы у кроликов.

Все, что оставалось одинокому бродяге, — это молча бродить по темным Берегам Реки, по опушке Дремучего Леса и Ивовым Рощам, заглядывая тайком в освещенные окна и горько сожалея о том, что сам он не может принять участие в общем веселье. Этим несчастным был не кто иной, как Тоуд. Накануне вечером он вернулся в родные места. Вернулся тайно, сторонясь оживленных тропинок и полян. Он хоронился по оврагам и низинам, отсиживался между корнями и в дуплах и даже провел несколько часов — сидя на корточках под мостом — в ожидании, когда над его головой перестанут сновать туда-сюда озабоченные последними предпраздничными хлопотами обитатели реки и леса.

Много недель провел он в пути, много холодных недель шел он домой, ночуя под открытым небом, под прикрытием колючек живых изгородей или прячась от ветра за корнями деревьев. И вот сейчас, оказавшись наконец почти дома, он все так же встречал ночь в холоде, без крыши над головой и — один, в компании лишь холодных звезд да только что взошедшей луны.

К этому времени Тоуд уже уверил себя в том, что никакой он не мистер Тоуд, не Тоуд-герой или пусть даже преступник. Он смирился с тем, что он всего лишь Жаба, нет, даже просто жаба (с маленькой буквы) — обыкновенная, безымянная и ничем не примечательная.

И дело было не в потере летательной машины, не в невозможности выкинуть что-нибудь этакое, даже не в шрамах, ссадинах и болячках, покрывавших его тело. Нет, причина тоски и самоуничижения Тоуда крылась в другом: он осознал, как предательски нечестно поступил он со своими друзьями.

— Крот, Рэтти, Барсук… — шепотом повторял он знакомые имена с первого дня дороги из Города домой. — Ну почему, почему я не понимал, как они достойны и добры? Добрее и достойнее, чем когда-либо был или мог быть я. Ну почему меня так привлекали скоростные машины, почему я так жаждал внимания других, когда прямо передо мной были самые лучшие друзья и зрители, умевшие но достоинству оценить меня и любые мои скромные достижения и успехи. Мне были дарованы дружба, братство, верность. А я — я отвечал на это потребительством, обманом, презрением. Меня заботило только впечатление, производимое на окружающих Я… я…

Тоуд давно уже был в таком настроении, с тоской и печалью обдумывая свою жизнь. Вывод, к которому он пришел после нелегких раздумий, был для него неутешителен:

— Слишком поздно пытаться что-то исправить, чем-то искупить вину! После всего, что я сделал, после того, как я всех их обманул, бросил, оскорбил и предал, что я получил в ответ? Письмо Барсука, его обращение в мою защиту, которое спасло мне жизнь! Нет, я этого не вынесу! Я не могу больше думать об этом, чувствовать этот невыносимый груз неискупленной и неискупаемой вины.

Честно говоря, домой Тоуд вернулся только потому, что понял: больше идти ему некуда. Побродив по окрестностям Города, он по-новому ощутил на своей шкуре, что такое бремя известности. Его узнавали повсюду: порой — как хулигана и воришку (что его совсем не радовало), порой — как героя-аэронавта (что было еще больней для его проснувшейся и ожившей совести). Он твердо понял, чего хотел бы больше всего на свете: теплого, приятельского отношения тех, с кем он был давным-давно знаком. Тех, кто жил рядом с Тоуд-Холлом.

Вот сюда-то, к родным ивам, к своему Тоуд-Холлу, и пришел он в конце концов.

Тоуд специально подгадал момент возвращения так, чтобы вечерние сумерки уже достаточно надежно прятали его силуэт среди теней и шелестящих на ветру ивовых веток, но при этом оставляли достаточно света, чтобы разглядеть усадьбу и дом. Разумеется, полуразрушенный Тоуд-Холл производил мрачное впечатление. Еще мрачнее он выглядел в сумерках. Ночью же, освещаемый изнутри единственной свечой (это было все, на что решился Тоуд, боявшийся привлечь к себе внимание), он выглядел просто-напросто древними руинами.

Выглядывая из мансардных окон, высовываясь в дыры в покатой черепичной кровле, Тоуд с дрожью в сердце обозревал такой знакомый, такой милый его сердцу пейзаж: реку под усыпанным звездами небом, заливные луга, полоску ивовых зарослей, темную громаду Дремучего Леса…

Там, там повсюду были раскиданы в укромных уголках дома его друзей — уютные, теплые, полные света, приятных запахов с кухонь, излучающие приветливость, радость и добродушие. Дома друзей — друзей, обратиться к которым у Тоуда не хватало духу, друзей, увидеть которых ему скорее всего уже никогда не доведется.

Если бы кто-нибудь увидел морду Тоуда в этот поздний час, сей невольный зритель наверняка был бы потрясен тем, как трогательно и трагично выглядел хозяин Тоуд-Холла, осматривая то, что уже никогда не будет его домом, где он никогда снова не станет полноправным обитателем.

«Переночую здесь, может быть, побуду денек-другой. Просто в память о прошлом, — решил Тоуд. — А потом — в путь, в долгий, бесконечный путь. Я стану бездомным бродягой, оставив позади, в прошлой жизни, все свое тщеславие, все амбиции и все то хорошее, что я не сумел оценить и сохранить. Я посвящу свою жизнь поискам внутреннего согласия, умения находить радость в малом — в общем, всего того, что я так бездарно и бездумно отбрасывал. Ни памяти не сохранится обо мне, ни имени — ни доброго, ни худого. Я стану просто жабой, безымянной, не известной никому жабой».

Погруженный в эти печальные мысли, принимая столь серьезное, нелегкое решение, Тоуд сам не заметил, как уснул, забыв погасить свечу. Этот-то огонек и заметил в одном из окон Тоуд-Холла кто-то из молодых горностаев. Именно о нем и доложили Водяной Крысе накануне почетного чаепития.

Кстати, только появление Рэта и Выдры на ступеньках Тоуд-Холла разбудило наутро усталого бродягу. Уже свыкшийся с ролью гонимого и разыскиваемого кем-то и за что-то возмутителя спокойствия, Тоуд, не издав ни звука, затаился в темном углу спальни и неподвижно пролежал там, пока гости обыскивали помещения двух нижних этажей.

Несмотря на все волнения, этот визит доставил Тоуду огромную радость и хоть немного облегчил его измученную душу. Во-первых, Рэт был жив (усомниться в этом теперь было невозможно), что снимало с Тоуда по крайней мере один из грехов. Во-вторых, в разговоре Рэт упомянул Крота, явно как живого и пребывающего в добром здравии. А кроме того, если верить словам Водяной Крысы (а не верить им у Тоуда не было никаких причин), Барсук также был жив-здоров и принимал весьма активное участие в предвесенней деятельности обитателей Ивовых Рощ и Дремучего Леса.

— Прощай, Рэт. Счастливо тебе, Выдра, — прошептал вслед друзьям Тоуд. — Я вас не забуду, не забуду я и Крота, и тебя, Барсук, такого мудрого и великодушного. Пусть для вас навеки останется тайной, что в эту холодную ночь изменившийся и преобразившийся Тоуд думал о вас, вспоминал вас, желал вам всем добра и счастья.

Все ушли, и день почетного чаепития Тоуд провел в одиночестве. Атмосфера родного дома сделала свое дело, и, чуть заглушив в себе укоры совести, Тоуд сумел даже порадоваться жизни. Бродя по освещенным солнцем комнатам и залам, он даже позволил себе пофантазировать на тему того, как следовало бы отремонтировать, обновить и оформить Тоуд-Холл в соответствии с новым душевным состоянием его владельца.

— Надоели мне эти бордовые и алые тона, — заявил он сам себе. — А чего стоят эти бархатные шторы — ужас какой-то! Нет, даже хорошо, что они оборвались и упали. А мебель, мебель! Я уже давно смотреть на нее не могу.

Забредя на кухню, Тоуд с удивлением обнаружил в кладовке никем не тронутые запасы продуктов и с радостью — немного отличного старого вина, заложенного на хранение много лет назад еще его отцом. Разумеется, Тоуд не отказал себе в удовольствии перекусить (только заморить червячка) и утолить жажду парой глотков. Вместо обеденного стола он использовал письменный, вытащив его на самое солнечное место в кабинете. Наевшись и напившись до отвала, владелец Тоуд-Холла обратился к пустым стенам дома с краткой, но образной и насыщенной речью о совести, ее угрызениях, объекте их приложения в виде его собственной персоны, коснувшись заодно планов переоформления интерьера и растолковав по ходу дела преимущества хорошо обставленной и оборудованной камеры перед обычным тюремным помещением.

Посчитав долг исполненным, Тоуд вновь уснул, не забыв, однако, о мерах предосторожности: для сна он выбрал самую дальнюю и скромно обставленную комнату в отдаленном крыле здания. Из мягкой мебели здесь находился только маленький диванчик, который, впрочем, показался отвыкшему от комфорта Тоуду шикарным просторным ложем.

Однако, проснувшись ближе к вечеру, Тоуд понял, что мрачное настроение вновь вернулось к нему, оттеснив краткий приступ бодрости и веселого расположения духа.

Он попытался приободриться — безрезультатно. Хорошее дневное настроение улетучилось безвозвратно, а одиночество и тоска стали просто невыносимыми. Тоуд вышел на лужайку перед домом и прогулялся по ней взад-вперед, прикидывая, не сыграть ли ему в крокет при луне или же сложить и продекламировать в пустоту печальную поэму о грядущей одинокой борьбе с жизнью, с прошлым ради внутреннего покоя. При этом он примеривался к окнам и балконам, с которых мог бы с наибольшим эффектом обратиться к безмолвным слушателям: лужайке, ивам и реке.

— Вот отсюда, — решил он наконец, показывая на балюстраду центрального балкона, служившего навесом над главным входом в особняк. — Эх, жаль, послушать будет некому.

Проголодавшись, Тоуд вновь зашел в дом, пошарил на кухне, наскоро поел и поспешил подняться на верхний этаж, освещая себе путь свечой и решительно говоря:

— Все, хватит! Переночую здесь — и на рассвете уйду! Тоуд-Холл больше не мой дом, мне здесь не место. Меня ждут дальняя дорога и долгие странствия.

Столь высокие и значительные размышления были прерваны каким-то шорохом в одной из соседних спален, где, влетая сквозь выбитое окно, ветер шевелил еще не до конца оборванные занавески. Где-то скрипнула ступенька, чуть повернулась на петлях перекосившаяся дверь, где-то осел пол… Все эти звуки не могли не вызвать страха у любого, кто оказался бы ночью в пустом полуразрушенном здании. Не обошел он и Тоуда.

Оставив свечу в глубине комнаты, он осторожно подошел к окну. Ночь снова опускалась на землю. Между редкими тучами светились россыпи звезд, луна неспешно ползла вверх по небосклону.

Повинуясь какому-то внутреннему импульсу, Тоуд решил немедленно уходить из дома, принадлежавшего некогда ему.

— Я спущусь по парадной лестнице в лунном свете, — меланхолично заметил он. — Я уйду отсюда. Я должен уйти.

Он спустился по лестнице, пересек бальный зал и, заливаемый лунным светом, вышел на террасу.

Здесь он хотел спокойно постоять несколько минут, прощаясь с прошлым, но вдруг до его слуха донесся какой-то далекий голос или чей-то смех… в общем, звуки, сопровождающие веселое дружеское общение, которого ему так не хватало.

«Наверное, это та самая вечеринка, которую упомянул Рэт. А что если я?.. Нет, правда, наверное, ничего плохого не случится, если я подберусь поближе к дому Барсука и посмотрю, как они там веселятся. Сейчас темно, вряд ли они ждут или выслеживают меня, а места тут знакомые; подойду поближе, а меня и не заметят. Брошу последний взгляд на знакомые лица — и уж тогда-то точно уйду навсегда».

Без лишних размышлений и рассусоливаний Тоуд (действительно сильно изменившийся) решительно нырнул в мрачную темноту Тоуд-Холла, быстро собрал свои нехитрые пожитки, захватил пару бутылок вина, головку сыра да сухих бисквитов (на первый ужин) — и отправился в путь.

Время от времени он останавливался, чтобы перекусить или сделать пару глотков. Последнее он предпринимал не только для того, чтобы утолить жажду, но и ради избавления от страхов, навеваемых ночным Дремучим Лесом на любого, даже самого отчаянного и отважного, путника.

Проходя мимо дома Выдры, Тоуд не удержался и, убедившись, что хозяина нет, зашел туда и в очередной раз перекусил, сидя в удобном кресле. Несмотря на все происшедшие с ним перемены, несмотря на весь набранный опыт, Тоуд не мог избавиться от любви к комфорту и при любой возможности предпочитал посидеть на стуле, а не на голой земле и поесть за столом, а не на брошенной под ноги салфетке. На сей раз, поев, он даже вздремнул в кресле Выдры. Больших усилий ему стоило заставить себя покинуть пусть темный, но теплый дом и вновь выйти в ночной лес.

Чтобы добраться до дома Барсука, нужно было пройти по таким чащобам, по таким мрачным тропинкам, что Тоуд решил взбодрить себя парой явно лишних глотков из той бутылки, вино в которой было более крепким и бодрящим.

Неожиданный прилив удали и лихости несколько скорректировал его первоначальные планы.

— Нечего мне здесь бояться, — перво-наперво заявил себе Тоуд. — А во-вторых, мне не нужно красться и подглядывать. Я… я… — Не решаясь произнести то, что подумал, он подбодрил себя, еще раз приложившись к бутылке.

— Так вот, я должен поговорить с Барсуком! — гордый от собственной смелости, сказал он. — Что я ему скажу — еще неизвестно. Но скажу обязательно. Все, что нужно. А вот потом, потом я возьму и уйду отсюда навсегда. Навсегда покину эти мрачные дебри, чащи и прочие густые заросли.

Слегка пошатываясь и спотыкаясь, время от времени икая и опираясь на ближайшее подвернувшееся дерево, Тоуд пробирался напрямик сквозь буреломы Дремучего Леса. Он не смотрел под ноги, не оглядывался по сторонам, а думал только о том, хватит ли у него смелости, добравшись до дома Барсука, постучать в дверь.

Было уже за полночь, когда Рэт шепнул Кроту на ухо:

— Чего тебе здесь дальше сидеть? Иди домой и отдыхай, а мы тут с Барсуком останемся — исполним долг вежливости да заодно и присмотрим за нашими шустрыми гостями.

— Знаешь, Рэт, я думал, что это будет званое чаепитие, а не посиделки на всю ночь. Ничего не имел бы против…

Рэт, улыбнувшись, сказал:

— Зато ласки и горностаи именно так себе все и представляли — веселая пирушка до утренней зари.

— Что-то не похоже, чтобы они шибко веселились, — вздохнул Крот. — Выглядят они, пожалуй, так же печально, как я сам. Похоже, увеселительное мероприятие не слишком-то удалось.

— Ладно, потом все обсудим. А сейчас — бери Выдру, и сматывайтесь отсюда. Здесь столько народу, что никто и не заметит, как вы ушли.

Приятели неприметно выскользнули из-за стола, покинули гостиную и, выйдя в прихожую, едва подошли к двери, как с другой стороны послышался громкий, уверенный и требовательный стук.

Любой гость — званый или незваный — был бы хоть каким-то поводом развлечь присутствующих, отвлечь их от грустных мыслей. Поэтому сам Барсук не поленился встать и пройти в прихожую, деловито поясняя:

— Похоже, кто-то здорово припозднился. Или это дезертир, сбежавший с другой вечеринки ради того, чтобы насладиться нашим обществом. Эй, Крот, ты там? Открывай, открывай скорее!

Крот так и сделал.

Дверь распахнулась, и Крот обомлел. Там, за порогом, стоял он — Тоуд собственной персоной.

В руках он держал наполовину опустошенную бутылку, на лицо же было напущено искусственное выражение лихости, любезной веселости и беззаботности.

— А это я. Случился тут по соседству, — старательно изображая безразличие, заявил Тоуд остолбеневшей аудитории. — Мимо вот проходил и… это… вот решил зайти… ну, поговорить надо кой о чем, значит…

Нетвердый голос дрогнул, напускное веселье утихло, и это выдало тщательно скрываемое волнение ночного гостя. Опустив руку, сжимавшую бутылку, Тоуд пожал плечами, покачнулся всем телом в дверном проеме от косяка к косяку и спросил:

— А… это… Барсук — он как, дома? Мне бы того, поговорить с ним… Или сюда вход только по приглашениям? А где его взять?

Из всей честной компании только Барсуку удалось сохранить спокойствие. Протолкавшись в прихожую, он внимательно посмотрел на нежданного гостя и твердо сказал:

— Тоуд, ты пьян.

— Да, признаюсь. Выпил — было дело. Это ты, друг мой Барсук, верно подметил. Я, может быть, чуть перебрал, но…

— Тоуд! — рявкнул Барсук изо всех сил, сотрясая стены и потолок своей норы. — Ты пьян вусмерть! Ты же сам не понимаешь, что говоришь и что делаешь. Нет, ты просто невыносим — как и прежде!

— Но я же… — Тоуд усиленно искал в опьяненной памяти подходящие слова. — У меня эта, как ее… интоксикация организма, вот! И что касается…

— Тоуд! — снова грозно прорычал Барсук. — Ну, Тоуд!..

— Да, Барсук, это я. И я хотел… я хотел…

Но то, что именно он хотел сообщить Барсуку, не так легко давалось ему. Он поставил бутылку на пол, едва не упав при этом. Странные, непривычные огоньки сверкали в его глазах — это в них отражались свечи, горевшие в гостиной.

— Барсук, — произнес наконец Тоуд. — Тоуд хотел тебе кое-что сказать. И это «кое-что»… это…

Темнота за его спиной словно сгустилась, стала почти ощутимой. Тот чужой, жестокий, холодный мир придвинулся вплотную к порогу дома Барсука и окатил Тоуда липкой волной страха. А Тоуд… он мучительно искал нужные слова. Искал — и никак не мог найти.

— Тоуд, — вновь заговорил Барсук, — ты…

— Что? Что — я? — уныло и обреченно переспросил Тоуд, на лице которого вдруг ясно отразились все перенесенные им тяготы и испытания долгого и трудного пути.

— Ты — дома, Тоуд, — неожиданно мягко сказал Барсук. — И никому другому мы не были бы сегодня так рады, как тебе.

— Дома, — чуть слышно прошептал Тоуд. — Рады — мне?

Вдруг словно молния озарила его усталое лицо, и он торопливо, почти суетливо произнес:

— Я исправлюсь, я уже исправляюсь. Честное слово, Барсук, я больше не…

Барсук властным, но спокойным жестом призвал Тоуда к молчанию.

— Нет, Тоуд, исправиться сегодня тебе не удастся. Сегодня ты у нас будешь тем же старым Тоудом, который расскажет нам все о своих проделках и приключениях с того дня, как заполучил свою летательную штуковину.

— Кто? Я? Я буду рассказывать?

— А кто же? Непременно будешь! Я?

— Ну конечно ты. Мы тебя просто заставим.

— Еще бы! Конечно заставим! Заговорит как миленький! — раздался целый хор шутливо-грозных голосов.

Кричали все: Крот и Выдра, Рэг и Племянник, а вслед за ними и многие ласки и горностаи.

— Но вы же не станете выслушивать мою болтовню, — не верил своим ушам Тоуд. — Я ведь не готовился, я не собирался…

— Не собирался он! — передразнил его Барсук. — Да нам тут как раз болтовни и не хватает! А ты именно тот, кто нам нужен. Давай, приятель, приступай! Мы ждем!

— Правда? Я должен все рассказать — я правильно понял?

— Да правильно, правильно! А ну-ка проходи, садись и рассказывай!

Порой случаются совершенно необъяснимые вещи: сидят гости на вечеринке, настроение у всех унылое. И еда, разумеется, кажется всем пресной и невкусной, пить ничего не хочется. И вдруг появляется кто-то, кто в момент развеивает общую тоску, поднимает всем настроение, делает вечер увлекательным и веселым. И тут же еда становится восхитительно вкусной, напитки — бодрящими и согревающими. Все меняется в один миг.

Вот так и случилось в тот поздний вечер, когда на пороге дома Барсука появился мистер Тоуд.

Весь Дремучий Лес ожил, зашевелился, загудел, как потревоженный улей. И уже неважно, кто именно первым разнес весть о возвращении Toy да, кто, быть может, разглядел знакомый силуэт, крадущийся к дому Барсука. Дело было в другом: не прошло и получаса, как весь лес узнал, что в гостях у Барсука — Тоуд, сам Тоуд, собственной персоной. Позабыв про все приглашения и приличия, лесные жители стали стекаться к не закрывавшимся в ту ночь дверям дома Барсука.

Да, тот вечер, то чаепитие, тот почетный прием не зря заняли свое достойное место в истории Дремучего Леса и Ивовых Рощ. Но своей незабываемостью тот день обязан не только самому факту возвращения Тоу-да (что само по себе уже немало), не только его захватывающим рассказам, принимаемым слушателями на ура, — о его приключениях и злоключениях, не только занимательным и язвительным комментариям в адрес жен трубочистов, знатных молодоженов и надменных дворецких.

Не только незабываемый наглядный урок прыжков с парашютом, сымпровизированный Тоудом на обеденном столе Барсука (с помощью пижамы Рэта), остался в памяти обитателей леса.

Нет, вечеринка у Барсука совпала с другим, еще более ярким (в самом прямом смысле этого слова), запоминающимся событием.

Случилось же в ту ночь вот что: стало рассветать, и веселая компания вывалилась из норы Барсука на свежий воздух. Довольный происходящим, Крот неожиданно услышал озабоченный голос Рэта:

— Старик, помнишь поговорку: «Багровый закат — быть ветру, багровый рассвет — быть беде»?

— А что случилось? — не понял друга Крот.

— Небо красное. Очень красное, — пояснил Рэт. — И оно все краснеет и краснеет. Вон в той стороне.

Показав лапой, Рэт вдруг замер и еще внимательнее присмотрелся к небу и горизонту.

— Но ведь там — Тоуд-Холл, — осторожно напомнил Выдра.

Да, там был Тоуд-Холл. И более того, он там именно был.

Кричать «Пожар!» было бесполезно. Бежать всей толпой на берег, а оттуда — к усадьбе Тоуда значило лишь одно: успеть как нельзя вовремя к кульминации действа, именуемого «неугасимым возгоранием недвижимого имущества».

Так и получилось. Участники вечеринки, подбежав к пылающему Тоуд-Холлу, остановились на почтительном расстоянии от пожарища. Лишь сам Тоуд прошел вперед и оказался ближе к огню, чем это позволяла разумная осторожность. Его силуэт почти демонически вырисовывался на фоне пляшущих языков пламени. Кто-то из гостей попытался уговорить его отойти подальше, но Рэт отозвал их.

— Оставьте его, — сказал он. — Не думаю, что кто-нибудь может его сейчас утешить или образумить.

А Тоуд тем временем оглянулся, пристально посмотрел в глаза друзей, освещенных ярким огнем, как-то загадочно улыбнулся и вдруг лихо воскликнул:

— Да что вы все мрачные такие, как на похоронах?! Вы только посмотрите, какая красота! Дух захватывает! Видели когда-нибудь такое? Лично я — никогда! И это с моим-то опытом.

— Но… Тоуд, — попытался урезонить его Рэт. — Это ведь твоя фамильная усадьба, дом предков…

— Была усадьба, был дом, — подмигивая, уточнил Тоуд.

— Но ведь тебе… тебе негде будет жить! — не выдержав, вступил в разговор Крот.

— Ха-ха! Вот и здорово! — завопил Тоуд, пританцовывая в такт треску обрушивающихся перекрытий особняка. — Какое совпадение, надо же! Я как раз собирался избавиться от давившего на меня груза собственности.

— Тоуд! — строго обратился к нему Барсук. — Извини, конечно, но хотелось бы знать, а ты, часом, не…

— Нет, нет, нет, успокойтесь, — расхохотался Тоуд. — Я вовсе не свихнулся и, разумеется, не поджигал собственный дом. Другое дело, что я беспечно и рискованно оставил горящую свечу в спальне. Это было, признаюсь. Но никакого злого умысла. Просто неудачное стечение обстоятельств, которое привело к несчастному случаю с самыми полезными и счастливыми последствиями. А дом — да у меня теперь будет новый, заново отстроенный Тоуд-Холл, больше, краше и роскошнее, чем сгоревший!

— Сдается мне, что быть ему чуточку поменьше и поскромнее, — не согласился Крот.

— Вполне возможно, уцелеет какая-нибудь комната на первом этаже, — пожал плечами Тоуд. — Или часть флигеля. На худой конец — погреб.

— А деньги, ценные вещи?.. — сокрушенно покачал головой Рэт.

— Страховка! — торжествующе завопил Тоуд. — Страховая компания Ллойда — это вам не шутка. Их слово нерушимо. Выплатят все до последнего пенни. Да, мой палаша был весьма предусмотрительной жабой.

— Ну что ж, — вздохнул Барсук и, разведя руками, заявил: — Если так, то самое время выпить еще по стаканчику винца. По крайней мере, за мной тот бокал, от которого я отказался за столом.

— Тащите сюда бутылки! — весело закричал Тоуд. — Наливайте Барсуку, наливайте себе! Вечеринка продолжается!

И странное чаепитие, перешедшее в ночную пирушку, а затем и в странный, непонятный утренник, продолжалось! Продолжалось при свете догорающего особняка, бывший хозяин которого, казалось, меньше всех присутствующих был озабочен случившимся. Рассвет Тоуд встретил, бродя с Барсуком по лужайке перед грудой тлеющих углей и обсуждая планировку будущего дома. Увидев это, ласки, горностаи и прочие гости быстро смекнули, что вечеринка закончилась, и поспешили разойтись по домам.

Стоя на берегу реки, где на траве были разложены остатки угощения с чайного стола и кое-что из запасов Тоуда, спасенных лихими ласками из пылающих, задымленных подвалов его особняка, Рэт, щурясь на теплое весеннее солнышко, сказал:

— Знаешь, Крот, что я тебе скажу? А не покататься ли нам с тобой на лодке?

— Сейчас? Вот здорово! — воскликнул легкий на подъем Крот.

Рэт сбегал к Выдре, у дома которого зимовала лодка, наскоро осмотрел ее, очистил и вскоре уже подгребал к тому месту, где ждал его Крот, нетерпеливо переминавшийся с лапы на лапу в ожидании первой в этом сезоне лодочной прогулки.

— Мы недолго, — предупредил его Рэт. — Просто чтобы нагулять аппетит. Речные прогулки для этого очень полезны.

Посмеиваясь, друзья отчалили, оставив на берегу Выдру, Портли и Племянника Крота, махавших им вслед.

— Что ж, весна действительно пришла, — помолчав, заметил Выдра. — А значит, у нас появились новые дела и заботы. Ты меня понял, Портли?

Портли лишь рассеянно кивнул. Сам Выдра засобирался куда-то, оставив сына и Племянника Крота отдыхать после долгой, бессонной, бурно проведенной ночи.

— Смотри-ка, Портли! — воскликнул вдруг Племянник, показывая лапой туда, где Тоуд с Барсуком бродили меж обгорелых балюстрад и полуобвалившихся карнизов, что-то обсуждая, подсчитывая и даже о чем-то споря.

— И там тоже! — кивнул Портли в другую сторону, где на реке виднелось яркое синее пятнышко — лодка, на корме которой блаженствовал Крот, а на веслах — не менее довольный гребец, Водяная Крыса.

— И там!.. — воскликнули они в один голос, показывая в разные стороны, но имея в виду одно: явные признаки того, что окончательно пришла весна, а зима безоговорочно сдала позиции.

— Знаешь, Крот… — обратился Портли к своему собеседнику.

— Я не Крот, — мягко возразил Племянник. — Пока не Крот. Не тот Крот, надеюсь, при всем моем к нему уважении. Если мне суждено стать Кротом, то я буду другим, хотя и очень похожим на него Кротом. Но дело не в этом. Ты прав, Портли, все идет так, как и должно быть. Именно это, все то, что мы видим и видели, я и хотел увидеть, когда шел к вам, в ваши края, в ваши Ивовые Рощи. Вот так-то. Ну а сейчас, малыш, я думаю, нам лучше…

Но Портли уже не слушал его. Другие заботы одолели маленького выдренка: подбежав к Реке, он стал пристально смотреть в воду, как это делают взрослые выдры, пытаясь предугадать, что обещает им Река в первый весенний день, какая погода ждет их в этом сезоне и будет ли удача в охоте и рыбной ловле.

А Племянник Крота так и остался стоять на пригорке, щурясь и подставляя мордочку солнцу и посматривая на Портли, прислушиваясь то к дуэту бормочущих на лужайке Барсука и Тоуда, то к смеху дяди, доносившемуся с реки вместе с плеском воды под веслами Рэта Водяной Крысы.

Племянник Крота кивнул головой, удовлетворенно вздохнул и, довольный, лег на мягкую свежую травку, чтобы поваляться немного на свежем воздухе — просто в свое удовольствие (как это сделал бы и сам Крот), поваляться, чувствуя, как пригревает солнышко, и прислушиваясь к великолепному оркестру звуков пришедшей и не собирающейся больше отступать весны.

Зимой 1992 года я приобрел несколько знаменитых иллюстраций Эрнста Говарда Шепарда к «Ветру в ивах» Кеннета Грэма. На одной из них был изображен Крот: одинокий и взволнованный, он опасливо пробирался сквозь воющий над Дремучим Лесом снежный буран.

Разумеется, я знал, какое дело повлекло Крота вперед, сквозь непогоду. Как-никак иллюстрации Шепарда, с тех пор как впервые были напечатаны в 1931 году, вытеснили все остальные, и теперь большинство из нас представляют себе обитателей Прибрежных Ив только такими. Тот самый рисунок я уже видел в книге, так что мне было доподлинно известно, что на этой картине Крот ищет дом Барсука.

Но одинокий Крот в Дремучем Лесу на странице книги — это одно дело, и совсем другое — тот же Крот на стене в моем кабинете. Там он выглядел, да и вел себя совершенно иначе. Шло время, и через несколько месяцев, когда рисунки Шепарда уже стали частью пейзажа моего внутреннего мира, я вдруг стал замечать, что для моего Крота поиски Барсука постепенно отходят на второй план, зато чаща Дремучего Леса становится все более мрачной и угрюмой, зимний ветер дует все сильнее…

В один прекрасный день совершенно неожиданно (ведь сам рисунок-то ничуть не изменился) я вдруг ясно понял, что Крот отправился в столь опасный путь по совершенно другому делу. Нет, он точно так же, как и в первой книге, покинул свой горячо любимый и такой уютный дом, но вот путь его лежал теперь не к теплу и покою дома Барсука, а к Реке — к замерзшей зимней Реке и — к большой беде. Так началась история об «Ивах зимой».

Вот и получилось, что, как шестьдесят лет назад, в 1931 году, Грэм вдохновил Эрнста Шепарда, сам Шепард передал вдохновение мне. У меня нет сомнений в том, что он так же вдохновил и многих других писателей, — хотя не знаю, были ли они столь же тесно связаны с Оксфордом, где я, как и Грэм, ходил в школу, или с Темзой, где я учился управляться с лодкой, или с теми же кротами, с которыми… Этого я не знаю.

Зато я точно знаю, что едва я мысленно отпустил Крота в новое путешествие, остановить его у меня уже не было никакой возможности. Разве только подробно описать все те приключения, которые пришлось пережить ему, а вслед за ним и Водяной Крысе, Барсуку и Тоуду на страницах только что прочитанной вами книги. Я не слишком-то задумывался над тем, будет ли разумным и правильным писать продолжение произведения, ставшего классикой. По крайней мере, тогда я действительно не стал ломать себе над этим голову, и лишь позднее, когда мне стали задавать вопрос: «Думаешь, стоило браться?» — пришлось серьезно призадуматься.

Тем, кто знаком с моими книгами, известно, что я рассказываю истории, следуя широко распространенной традиции устного творчества. Доведись мне родиться до того, как появились первые книги, я стал бы одним из тех, кто, появляясь из-за частокола, входил в круг света, отбрасываемого общинным костром, садился на землю и начинал рассказ, зарабатывая себе таким образом право на пищу, питье и безопасную ночевку. Если уж ты таким уродился, то по-другому тебе жить все равно не удастся. Из этой древней, но по-прежнему живой традиции вышли все великие мифы, легенды и народные сказки. Они передавались из поколения в поколение, не всегда, конечно, от взрослых к детям, но зачастую именно так. И Кеннет Грэм, ставший впоследствии Секретарем Банка Англии, начал рассказывать истории о кротах и водяных крысах в тот день, когда его сын Аластер отмечал четвертый день своего рождения. Было это 12 мая 1904 года. Так уж получилось, что 12 мая и мой день рождения: еще одно — и последнее, кстати, — совпадение в датах, местах и порождаемой уже ними одними духовной близости, что позволяет мне ощущать тесную связь своей жизни с жизнью Кеннета Грэма.

Что до пересказывания самих историй, я убежден, что творцы — будь то художники, композиторы или писатели — всегда заимствовали что-то из работ других авторов, и, по всей видимости, в будущем вряд ли что изменится. Мы пересказываем, заменяем что-то, заимствуем и привносим свое: шекспировский «Гамлет» основан на более ранней версии того же сюжета; «Смерть короля Артура» Мэлори — это величайший из пересказов и изложений легенд об Артуре и Священном Граале; «Улисс» Джеймса Джойса не был бы возможен в той форме, в которой создал его великий ирландец, если бы не существовал древнегреческий эпос, на котором и основывается современная книга.

Так и моя сказка «Ивы зимой» вырастает из грэмовского «Ветра в ивах»; Крот Грэма на стене моего кабинета не превращается до конца в моего собственного Крота; так и я становлюсь лишь счастливой частью бесконечной последовательности повествования. Я пишу продолжение: если оно удалось — моя часть истории останется жить, если нет — она умрет.

На самом деле, куда больше, чем вопрос написания продолжения к классической книге, меня волновал тот особый внутренний смысл, те скрытые намеки, которые могут обнаружиться в Ивовых историях, а могут и раствориться в них. Ведь только благодаря тому, что читается между строчек, такие истории продолжают вызывать интерес у все новых и новых читателей. Сам Грэм, скромный, уставший от жизни человек, менее всего был склонен наполнять свой текст каким-то скрытым смыслом. Однако это не означает, что таких аллюзий и ассоциаций в его книге нет вовсе. Даже минимальное знакомство с историей Англии дает возможность понять картину жизни почти закрытого для посторонних, замкнутого мирка холостяков Англии времен короля Эдварда (в особенности лондонских холостяков того времени, ибо работал Грэм именно в этом городе). Как вы понимаете, порядки и нравы этого «тайного общества» раскрываются в описании жизни четырех главных героев книги. Заметно в «Ивах» и характерное для того времени пантеистическое отношение к природе, особенно ярко описанное в ставшей хрестоматийной и подчас пародируемой главе, названной Кеннетом Грэмом «Свирель у порога зари». Меня занимает то, как часто люди прекрасно помнят выражения и даже отрывки из книг, прочитанных ими еще в детстве, — однако порой у них, взрослых, те же самые строки вызывают уже иные эмоции. Но меня это ничуть не удивляет: я и сам написал немало подобных строк в каждом из моих романов из цикла «Данк-тонский Лес» и знаю, что многие читатели разделяют со мной (и с Грэмом) ощущения непознаваемой тайны природы и жизненных сил — то, что мы обычно предпочитаем не обозначать ни религиозными, ни философскими терминами.

И в конце концов, наибольшее удовольствие в процессе воссоздания мира «Ветра в ивах» я получил (подобно, вероятно, и множеству критиков и читателей как до меня, так и после), осознавая типичность, даже всеобщую узнаваемость характеров четырех главных персонажей, которые были созданы Грэмом в сказках, рассказанных им своему маленькому сыну. Это Крот, Рэт Водяная Крыса, Барсук и, разумеется, Жаба Тоуд. Дело читателя — узреть тот смысл, что был вложен в эти характеры, самому назвать одного из них верным и надежным, второго — неунывающим жизнелюбом, третьего — строгим, но мудрым, ну а четвертого — как бы это сказать поточнее, — несмотря ни на что, удивительно симпатичным.

Пока писались «Ивы зимой», я понял, что глубокая универсальность этих характеров заключается вовсе не в их индивидуальности, прописанной настолько хорошо, что нам нетрудно навесить на них однозначные ярлыки. Нет, они ценны как коллектив, как некая общность, в которой смех и слезы, любовь и вражда, прощение и опять же любовь сливаются так, что остается только мечтать хоть когда-нибудь в жизни соприкоснуться с чем-либо подобным.

В первой главе «Ив зимой» Крот говорит: «Люблю я или не люблю Тоуда — дело не в этом. Тоуд есть — и все тут. Ну как есть деревья, река, лето… не будь в нашей жизни Тоуда, она потеряла бы всякий смысл». И пусть эти слова вложены в уста Крота: мы-то понимаем, что могли бы так сказать о любом из своих друзей.

На мой взгляд, величайшее мастерство Кеннета Грэма как раз и заключается в создании таких характеров, которые одновременно являются законченными индивидуальностями и в то же время настолько зависят один от другого, настолько связаны друг с другом, что составляют настоящее неделимое единство. К этому можно (и нужно) добавить — ведь без тех, кто слушает его истории, рассказчик превращается в ничто, — что зрелость и мудрость последующих поколений читателей, тех, кто обращался к этой книге в течение всех десятилетий начиная с 1908 года, года первого издания «Ветра в ивах», позволила осознать истинную глубину грэмовской сказки. Все новые и новые читатели открывают для себя эту книгу, ставшую уже не просто историей, а частью культурной традиции страны. Самому стать ее частью — и как читателю, и как рассказчику новых историй — вот для меня наибольшее из возможных удовольствий.

Когда-нибудь я уйду из круга света, шагну опять в темноту, как ушел от нас Кеннет Грэм, но обитатели Берега Реки будут жить вечно. Особенно Тоуд. С ним так толком ине разобрались к концу «Ветра в ивах», а кроме того, он продолжает процветать и на последних страницах «Ив зимой». Ужасная правда заключается в том, что даже сейчас, когда я пишу эти строки, на стене моего кабинета (совсем рядом с Кротом) висит великолепный портрет нового мистера Тоуда работы Патрика Бенсона… и сдается мне, что Тоуд нетерпеливо потирает руки в сладостном предвкушении грядущих невероятных приключений.

Литературно-художественное издание

УИЛЬЯМ ХОРВУД

ИВЫ ЗИМОЙ

Ответственная за выпуск Наталия Соколовская

Редактор Людмила Лебедева

Художественный редактор Илья Кучма

Технический редактор Татьяна Тихомирова

Корректоры Татьяна Виноградова, Елена Сокольская

Издательство «Азбука».

Санкт-Петербург, 1999

[1] В память (лат.).

[2] Начальные слова закона о неприкосновенности личности, принятого английским парламентом в 1679 г. (лат.).