Был уже конец сентября. Предыдущая неделя выдалась ветреной и дождливой. Вода в Реке поднялась, а деревья и трава по берегам, еще пытавшиеся сохранить летнюю свежесть и первую осеннюю позолоту, вдруг как-то разом поблекли, поредели и раскрасились в серо-бурые тона поздней осени. Но теплое солнышко еще не собиралось сдаваться и вновь стало часто появляться на небе, разгоняя тучи и согревая все вокруг еще почти по-летнему теплыми лучами.

С утра уже было понятно, что день ожидается тихим и солнечным, — бабье лето одаривало всех напоследок теплом и покоем.

До этого несколько дней Крот сидел дома, не высовывая на улицу и носа. Сегодня он, оставив на хозяйстве Племянника — с тем чтобы тот в преддверии зимы занялся неотложным ремонтом окон и дверей, — решил совершить основательную прогулку: навестить своего старого верного друга Рэта Водяную Крысу.

Он дошел до Железного Моста и, облокотившись на перила, предался созерцанию речной воды, которая неспешно протекала под мостом, беззвучно огибая опоры. Через некоторое время внимание Крота привлекла фигура какого-то животного, сидевшего неподалеку на берегу. Крот не мог не признать, что эта фигура была ему очень и очень знакома.

— Эй, Выдра, это ты там сидишь? — осведомился он.

— Привет, Крот. Конечно я, — отозвался Выдра, с готовностью направляясь навстречу Кроту.

Заметив стоявшую у ног Крота объемистую и, судя по всему, увесистую корзинку, Выдра поинтересовался:

— Ты, случайно, не к Рэту собрался?

— Хочешь — присоединяйся, — пригласил его, как всегда приветливый, Крот. — Сдается мне, что это уже последние деньки, которые можно по праву назвать летними. Вот я и подумал…

— Будь я на твоем месте, дружище, — перебил его Выдра, — я бы сегодня не совался к Рэту. Он… он разговаривает с Рекой, причем со вчерашнего дня.

— А-а… — вздохнул Крот, ставя на мост поднятую было корзину. — Тогда придется подумать, чем заняться сегодня. В такие дни Рэта лучше не беспокоить.

Выдра снова блаженно растянулся на берегу, устремив рассеянный взгляд на Реку.

— С Рекой что-то не так? — забеспокоился Крот.

— Вполне возможно, — кивнул Выдра. — Я даже почти уверен. Но в чем именно дело — мне непонятно. Сам знаешь, Рэт время от времени общается с Рекой, иногда это удается и мне, изредка — всем нам, но говорить с ней так долго и так серьезно — такого я не припомню даже за другом Рэтом. Еще вчера вечером я отнес ему кое-чего поесть и выпить — чтобы согреться. Оставил все неподалеку от того места, где он сидит, чтобы не отрывать от дела, но представь себе — сегодня утром я обнаружил, что он ни к чему не притронулся!

— Думаешь, он так и просидел там всю ночь? — удивленно воскликнул Крот.

— Уверен, так оно и было.

— И говоришь, он выглядит озабоченным?

— Более чем, — кивнул Выдра.

— Что ж, тогда нам действительно остается только ждать и следить, чтобы Рэта не беспокоили, — задумчиво произнес Крот. — Но лучше быть где-нибудь поблизости: ведь он очнется очень усталым и в первую очередь ему понадобятся еда, питье и теплая компания старых друзей.

Так и порешили: отправившись к Выдре домой, они просидели там почти целый день, время от времени отправляя Портли к Реке, чтобы проверить, как там Рэт.

— Сидит молчит, смотрит на воду, то и дело поднимает передние лапы к небу. Все как всегда, когда Рэт говорит с Рекой, — доложил Портли в одиннадцать утра, в полдень, в два часа дня и в начале четвертого.

— Подождем до вечера, — сказал Выдра. — Там видно будет. А пока… слушай, Крот, надеюсь, ты не против, если я съем еще кусочек твоего ежевичного пирога? Очень уж вкусно. А Рэту хватит, вон еще сколько осталось.

— Ешь сколько хочется, — радушно отозвался Крот. — Только, пожалуйста, намажь кремом. Без него пирог совсем не тот.

Оставив Выдру жевать очередной кусок, Крот вышел на берег реки и посмотрел туда, где у самой кромки воды виднелась знакомая фигурка Водяной Крысы.

— Ну и дела, — почесав в затылке, заметил Крот. И направился обратно в дом, собираясь ждать дальше — столько, сколько будет нужно.

И Крот, и Выдра прекрасно знали, что из всех обитателей Ивовых Рощ лучше всех понимал и чувствовал Реку, ее состояние, любой оттенок ее изменчивого настроения только Рэт Водяная Крыса. Зимой или летом, весной или осенью — дня не проходило без того, чтобы Рэт не побывал в воде или на ней. Он плавал, нырял, катался на лодке, ходил по льду… Думалось и мечталось ему лучше всего тоже у Реки. Если же по каким-то общественным или деловым надобностям ему приходилось удаляться от ее берегов, Рэт впадал в беспокойное, взволнованное состояние, выйти из которого ему удавалось, лишь оказавшись вновь у Реки. Рэт всегда обращался к Реке как к живому существу, говорил о ней как о красивой, мудрой, но своенравной и даже чуточку капризной и сварливой подруге. Всем обитателям Ивовых Рощ было понятно, какой Прекрасной Даме отданы душа и сердце благородного рыцаря Рэта Водяной Крысы. Не раз, пользуясь особым ее расположением, Рэт первым узнавал о ее мрачном настроении и, что было особенно ценно во время осенних и весенних паводков, спешил предупредить друзей и знакомых о предстоящем взрыве гнева, сопровождаемом выходом Реки из берегов и затоплением ближайших окрестностей.

Неплохо знал и чувствовал Реку и Выдра, живший так же близко к ней, как и Рэт. Предупредить друзей о том, что Река не в духе и что в ближайшие несколько дней ее лучше не беспокоить, пожалуй, мог и он. Но что касалось настоящего понимания сути Реки, ее истории, ее законов и заповедей — тут Выдра полностью доверял Водяной Крысе, полагаясь на чутье и мудрость Рэта.

Особым, доступным только им двоим развлечением было сидение на берегу Реки (непременно болтая в воде пятками) и обсуждение мельчайших деталей, отражающих ее настроение. Только Порт ли разрешалось беспокоить Выдру и Рэта в такие минуты, и то лишь потому, что, поддавшись ее магии и очарованию, друзья могли запросто забыть о том, что, например, чай уже готов или что через какие-то полчаса им надо прибыть в Кротовый тупик — на дружеский ужин к Кроту и его Племяннику.

Неудивительно, что по мере того, как теплый сентябрьский денек переходил в свежий вечер, а Рэт все сидел, неподвижный, на берегу Реки, у Выдры, а вслед за ним и у Крота крепли подозрения в том, что должно произойти что-то действительно серьезное и значительное.

Крот уже стал прикидывать, не пойти ли ему домой и вернуться к Выдре рано утром, как вдруг на берегу показался Портли, со всех ног мчавшийся к ним.

— Он… он ушел! — взволнованно, еще на бегу, доложил выдренок. — Он встал, потянулся и… и ушел к себе в дом, захлопнув за собой дверь.

— Ну, старина Крот, теперь твоя очередь, — усмехнулся Выдра. — Сдается мне, ты лучше сможешь выяснить, примет ли сейчас Рэт гостей, или же ему совсем не до того.

Крот заговорщически подмигнул и заметил:

— Это зависит от того, сколько ежевичного пирога оставили старине Рэту его прожорливые приятели.

Быстренько собрав в корзину остатки воскресного пиршества и добавив туда кое-что из куда более прозаического содержимого кладовой Выдры, приятели отправились выяснять, намерен ли их друг возвращаться к общественной жизни и делиться обретенными за сутки сидения у Реки сведениями.

— Рэтти! — позвал Крот, постучав в дверь. — Рэтти, ты дома?

— Ты же прекрасно знаешь, что я здесь, — донесся из-за двери раздраженный голос.

— Что ж, тогда позволь узнать, дома ли ты для незваных и нежданных гостей? Тут такое дело… Я вот собрал кой-чего… Дай, думаю, зайду к старому другу…

Дверь чуть-чуть приоткрылась, и в щелочке сверкнули две карие бусинки глаз.

— Кой-чего именно?

— Да так, ничего особенного: просто легкий ужин. Просто я слышал, что…

— И что же ты слышал? — осведомился Рэт — все еще недовольно, но все же открывая дверь чуть пошире.

— …Думаю, в таких случаях небесполезно…

— Что ты понимаешь под «такими случаями»? — уже дружелюбнее буркнул Рэт; дверь, скрипнув, открылась еще шире.

— …в «таких случаях» кое-кому не помешало бы перекусить кое-чего, да и глоток-другой черничной наливки этому «кое-кому» никак не помешал бы.

Рэт наконец распахнул дверь и с плохо скрываемым интересом уставился на корзину.

— Что — плохие новости от Реки? — спросил Крот.

Рэт мгновенно отвернулся от корзины и внимательно поглядел на друга.

— Вполне вероятно, что дела плохи. Очень плохи, старина. Река меня беспокоит. Беспокоит так, как никогда раньше.

Рэт перешагнул порог и встал рядом с Кротом, всматриваясь в вечерний свет, заливающий Ивовые Рощи, и прислушиваясь к гоготу гусей, которые по пути на юг остановились переночевать на соседнем лугу.

Выдра и Портли тихонько подошли к друзьям. Вскоре к ним присоединился и племянник Крота, обеспокоенный долгим отсутствием дядюшки. Племянник мгновенно почувствовал серьезность и важность момента: не говоря ни слова, он вместе с остальными прошел к Реке и молча вгляделся в воду.

На время мысли о еде вылетели из головы Рэта. Но Крот вскоре тихонько зашел в дом и на скорую руку приготовил чай для всей компании. Пока чайник закипал, он выложил на большую тарелку ужин для Рэта.

Рэт взял протянутую ему чашку с чаем, обхватил ее озябшими лапами и медленно отпил несколько глотков. Вздохнув, он произнес:

— Я так до конца и не понял, о чем же именно пыталась предупредить меня Река. Со вчерашнего вечера сидел тут — и не понял. Понимаешь, она ведь говорит не на том же языке, что мы: не словами, не голосом. Река понимает и чувствует глубже нас. Я частенько не могу полностью понять ее. Но на сей раз дело не в этом: нынче именно она не может высказать свое беспокойство, сама не в состоянии выразить, что же тревожит ее. Она… она словно взывает о помощи, но при этом осознает, что ни я, ни все мы не сможем помочь ей, как бы нам того ни хотелось. Точно: в этом-то все и дело! Она зовет на помощь, но зовет не нас, потому что против ее беды мы бессильны.

Рэту явно полегчало, когда он наконец смог выразить то, о чем так долго говорил с Рекой. Но, несмотря на то что камень упал с его души, выглядел он по-прежнему озабоченным и усталым.

— А какая помощь нужна ей? — спросил племянник Крота, который, в отличие от дяди, еще не понял, что в таких случаях Рэт и сам прекрасно умеет формулировать и ставить вопросы; ответов же следует ждать — ждать, когда в свое время они придут сами.

Однако Рэт не стал ни сердиться, ни поучать Племянника. Слишком уж он любил этого молодого родственника Крота, слишком был горд за его успехи в том, чему учил его. В общем, никак не выказав своего неудовольствия, Рэт попытался ответить:

— Точно я не знаю, но опасность грозит очень серьезная. Опасность реальна, она уже нависла над нашей Рекой, она угрожает самой ее жизни. Ее, а может быть, и нашей тоже.

Племянник и Портли охнули от неожиданности. В отличие от Крота и Выдры, они еще мало повидали на этом свете, и слова Рэта прозвучали для них как гром среди ясного неба. Шагнув к самой кромке воды, все собравшиеся у дома Водяной Крысы еще пристальнее всмотрелись в величавый неторопливый поток, чье движение казалось им извечным, незыблемым, изначальным — как смена дня и ночи, как чередование времен года.

— Но как?.. — шепотом заговорил Племянник.

— Он не знает. Ни ему, ни всем нам не дано этого знать, — тоже шепотом строго оборвал его Выдра.

— Знаешь, Крот, — сказал Рэт, устало шагая к дому, — мне бы надо денек-другой отоспаться. Отдохну — и забегу к тебе. А пока что постарайтесь особо не распространяться обо всем этом. И главное — не говорите ничего Барсуку. Лучше я сам ему все расскажу — подробно и обстоятельно. Сдается мне, что пустая болтовня и лишние домыслы вокруг этого дела никому не принесут пользы, и менее всего — Реке.

Час спустя два крота, попрощавшись с друзьями, направились к Кротовому тупику. Уже на подходе к дому Племянник негромко спросил:

— Дядя, а что, дело действительно очень серьезное?

Крот едва обмолвился парой слов с тех пор, как они перешли Реку по Железному Мосту. В последние четверть часа шаг его явно замедлился — верный признак того, что Крот глубоко погрузился в какие-то мысли. Остановившись у живой изгороди, отделявшей тропинку от луга, он вздохнул, посмотрел на небо, уже усыпанное звездами, и, принюхавшись к вечернему воздуху, ответил:

— Очень серьезное — никаких сомнений. Рэтти не пессимист и не паникер. Если он говорит, что с Рекой неладно, значит, так оно и есть. Что именно — я не знаю, да и не буду пытаться разузнать. Во всем, что касается Реки, ее настроения и состояния, нам, кротам, лучше положиться на Водяную Крысу, Выдру да еще, быть может, на выдренка Портли, который на глазах взрослеет и уже неплохо, даже очень неплохо, понимает и чувствует Реку. А пока что Рэт правильно сказал: сплетни, домыслы и просто пустые разговоры пользы не принесут. Так что я предлагаю тебе набраться терпения. Скажи-ка лучше, удалось тебе справиться с противным дребезжанием в том окне и укротить дверь, которая открывается только после изрядного толчка плечом?

— Вполне, — улыбаясь, ответил довольный собой Племянник, который предпочитал заниматься такой работой без надзора суетливого, гордого за свой дом дядюшки; так что Крот (сам того не ведая) оказал ему большую услугу, оставив дома одного на целый день. — Впрочем, — добавил Племянник, — работы еще хватает. Особенно с окнами. И мне еще понадобится твоя помощь: подержишь лестницу, когда я займусь чердачным окошком. Оно больше всех нуждается в хорошем ремонте, чистке и — по возможности — в свежей покраске.

— Да, с ним повозиться придется, — согласно кивнул Крот, — я ведь эту раму вставлял и стеклил в первый год жизни в Кротовом тупике. А было это… ой давно. Тебя-то тогда уж точно на свете еще не было.

Так за обсуждением хозяйственных дел и за ностальгическими воспоминаниями они прошли остаток дороги и вскоре очутились под крышей уютного домика в Кротовом тупике. День выдался долгим и беспокойным, а Крот любил говорить, что утро вечера мудренее и что сон — лучшее лекарство от всех бед. И кстати, частенько оказывался прав. Проснувшись наутро хорошо выспавшимся, можно совсем по-другому, в куда лучшем свете, увидеть любую, даже самую сложную ситуацию.

Если Крот и на этот раз собирался применить для облегчения страданий то же средство, а именно выспаться хорошенько, то этим мечтам не суждено было сбыться. На следующее утро солнце, кажется, только-только взошло над горизонтом, а в дверь уже раздалось громкое и требовательное «тук-тук-тук!».

«Наверное, Рэтти, — подумал Крот, вставая с постели и накидывая на плечи халат. — Наверное, он понял что-то из того, что говорила ему Река, вот и пришел рассказать мне».

«Тук-тук-тук!» — снова разнеслось по дому, заставив и Племянника открыть глаза.

Добродушно ворча себе под нос и вполголоса призывая Рэтти (если это его не затруднит) набраться чуточку терпения, Крот принялся отодвигать засовы и открывать двери.

— Рэтти, я всегда рад тебя видеть в своем доме, — говорил Крот, — но не забывай, что в такой ранний час еще далеко не все бодрствуют и встречают новый день полные сил и…

Но за дверью оказался вовсе не Рэт Водяная Крыса. На пороге стоял весьма почтенный джентльмен, облаченный в сине-красную форму. На ремне, переброшенном через плечо, у него висела объемистая холщовая сумка, на которой красовалась вышитая красная корона и крупная надпись: «Королевская почта».

Крот тотчас же понял (как ему показалось), какую ошибку совершил почтальон.

— Вам, наверное, нужен мистер Тоуд из Тоуд-Холла, — предположил он, быстро приходя в свое обычное хорошее настроение при виде того, что погода в этот день явно решила побаловать прибрежных жителей летним теплом. — Боюсь, что вы проделали лишний путь, забравшись в нашу глухомань.

— Мне известно, где проживает мистер Тоуд, — солидно ответствовал почтальон. — Его все знают. Но мне неизвестно, приходилось ли когда-нибудь нашей службе доставлять корреспонденцию дальше, чем в Тоуд-Холл. По крайней мере на моей памяти мы не углублялись так далеко в сельскую местность.

— Ага, — кивнул Крот, несколько сбитый с толку такими длинными и трудными фразами; кроме того, он нутром почувствовал, что, сам того не желая, совершил ошибку, поставив своим вопросом под сомнение компетентность почтенного работника почтового ведомства.

— Вы, как я понимаю, мистер Крот из Кротового тупика. По крайней мере такой вывод я делаю, исходя из вашей кротоподобной наружности и из того факта, что ваш дом находится в Кротовом тупике.

— Вы абсолютно правы, — поспешил согласиться Крот.

— Значит, вы не мистер Водяная Крыса? Как я полагаю, и не он, судя опять же и по его кротоподобной наружности.

Последний комментарий почтальона относился к Племяннику, показавшемуся в дверях за спиной Крота и с некоторым подозрением рассматривавшему столь редкого и неожиданного гостя.

— Ни один из нас не Водяная Крыса, — заверил почтальона Крот, успевший понять, что лишь через безоговорочное согласие лежит путь к взаимопониманию с этим джентльменом.

— В городе проще, — устало сообщил кротам почтальон. — Там на домах номера. Будь моя воля, я бы издал закон, чтобы повесить номера на всех домах за городом.

— Понятно, понятно, — кивнул Крот. — Но я полагаю, следовало бы сохранить и столь приятную традицию, как придание домам, особнякам и поместьям имен собственных. Вы согласны?

— Не вижу смысла, — отрезал почтальон.

— Этого от вас никто и не ждал, — заметил Крот.

— А еще я не вижу смысла в том, чтобы стоять тут с вами целый день, поддерживая лишенные смысла разговоры. — Почтальон явно на что-то обиделся. — Письма должны быть доставлены. В город или в сельскую местность — неважно. Должны быть доставлены — и все тут. И не только письма, но и другая корреспонденция.

Крот опасливо покосился на сумку почтальона, словно там и скрывалась касающаяся его эта таинственная «другая корреспонденция», несомненно таящая в себе какую-то опасность. Но, судя по виду, сумка была пуста, что, впрочем, никак не казалось удивительным, принимая во внимание тот факт, что дом Крота в эту сторону от Города был последней точкой доставки.

— Не хотите ли чашечку чая и поджаренного хлеба с маслом? — поинтересовался Крот, предположив, что, быть может, с почтальонами нужно изъясняться таким образом.

— Это уж, извините, было бы нарушением всех и всяческих правил, — сурово возразил почтальон. — И это — учтите — если вы не намекали (а даже намека на намек было бы достаточно) на то, что ваше предложение включало в себя алкогольные напитки. В таком случае я должен был бы расценить ваши слова как диверсию против Королевской почты, подвергнуть административному аресту вас лично и всех проживающих в этом доме, а затем доставить в городскую магистратуру.

— Я… э-э-э… — Крот не находил слов — так удивило его известие о том, что простое предложение чашки чая почтальону может привести его на скамью подсудимых.

— Не кажется ли вам, сэр, что было бы лучше, если бы вы в дальнейшем помолчали, в особенности в отношении чая и поджаренного хлеба? Вместо этого вы могли бы продемонстрировать толику здравого смысла и лояльности к государственному почтовому ведомству, дав прямой и недвусмысленный ответ на простой вопрос: если мистер Рэт не живет здесь, то где он живет?

— На другом берегу, — сказал Крот и, помолчав, уточнил: — Реки. Если идти через мост, то придется вернуться и сделать крюк. Всего с полчаса пешком. На лодке, конечно, быстрее.

— Как это мило с вашей стороны, — оскалился в улыбке почтальон. — Позволю себе заметить, что нас лодками не экипируют.

— Вообще-то я мог бы сам передать Рэту письмо или посылку. Мы с ним старые дру…

— Сэр, я заметил наличие у вас одной странной и весьма опасной особенности, а именно умения неоднократно наступать на одни и те же грабли. На вашем месте я бы воздержался от последнего предложения. Попытка перехватить почтовое отправление является преступлением намного более тяжким, чем подкуп и задержка почтового служащего.

По правде говоря, Крота эта грозная речь не ужаснула. Видимо, он уже свыкся с мыслью о том, что общение с почтальонами — дело трудное, нервное, а главное — таящее в себе постоянный риск нарушить закон, даже не желая того. Весьма интересной представлялась ему предстоящая встреча сурового джентльмена в форме с Рэтом Водяной Крысой, у которого было не больше опыта общения с почтальонами, чем у самого Крота. Впрочем, почтальон вдруг решил сменить гнев на милость и выдал Кроту кое-какую интригующую информацию.

— Между прочим, — заметил он, — это даже не письмо.

— Даже не письмо, — отозвался Крот, уяснивший, что лишь повторение сказанного суровым джентльменом может быть некоторой страховкой от непроизвольного нарушения закона.

— И не посылка.

— Вот как… — развел руками Крот. — Значит, и не посылка.

— И даже не «адресат-выбыл-вернуть-отправителю».

— И даже не… не это, — кивнул Крот, чувствуя, что разгадка уже близка.

— Нет, сэр. И я вам скажу, нам не часто случается доставлять подобные отправления. Если честно, я даже рад этому, учитывая, сколько сил и нервов стоит мне сегодняшняя доставка и общение с адресатом.

Закончив речь, почтальон стал рыться в бездонном чреве своей форменной сумки.

— Что же это? — позабыв всякую осторожность и дипломатичность, спросил Крот.

Впрочем, на этот раз желание поделиться исключительной информацией победило в почтальоне служебную суровость и неприступность.

— Это, — сообщил он, — извещение. С одной его стороны — Предписание Клиенту об Ознакомлении и Сообщение об Извещении, с другой — Разрешение Клиенту на Ознакомление, Получение и Забирание (говоря проще — вынос и вывоз). Все вышеперечисленные действия надлежит выполнить в помещении Центрального почтового отделения нашего города по причине габаритов или веса почтового отправления, не влезающих ни в какие ворота Правил и Нормативов. В таких случаях мы, почтовые служащие, не можем брать на себя труд и ответственность за доставку и извещаем адресата о необходимости сделать это лично.

Крот лишний раз убедился в правоте своих дурных предчувствий. «Другие отправления» действительно оказались пренеприятнейшей штукой. Он даже позволил себе испытать чувство некоторого облегчения от осознания того, что Извещение на Получение и какое-то там Разрешение на Забирание адресовано не ему, а Рэту. Как-никак, а Рэт — парень куда более деловой и практичный, чем Крот. Уж он-то знает, что делать с такими Извещениями, а если и не знает, то что-нибудь придумает.

— А каково содержимое этого… э-э… отправления? — осведомился Племянник, любопытный не меньше, чем дядя.

— Я не имею права сообщать вам об этом, — отчеканил почтальон казенную фразу, но, сгорая от желания поделиться столь захватывающими новостями, тотчас же нашел выход: — Впрочем, ни один пункт Правил не запрещает мне зачитать открытое официальное отправление вслух. В тех же Правилах ничего не сказано о том, что вам в этот момент запрещается находиться поблизости и услышать то, что я буду зачитывать.

Эффектным жестом фокусника он извлек из сумки какую-то карточку, внимательно окинул ее изучающим взглядом, хмыкнул, прокашлялся и произнес всего два, но жутко непонятных слова:

— Живой груз.

— Э-э… прошу прощения… — заикнулся Крот.

— Я вижу, что мне придется взять на себя труд зачитать Извещение еще раз, сэр.

Но вы уж, со своей стороны, потрудитесь расслышать его.

Вновь уткнувшись взглядом в карточку, почтальон так же четко во всеуслышание продекламировал:

— Живой груз!

— И что теперь? Мистеру Рэту надлежит получить его?

— Или их. Живые грузы — они такие. Заранее ничего про них не скажешь.

— А не позволено ли вам зачитать еще что-нибудь из этого Извещения? Что-нибудь полезное, что могло бы дать нам ключ к разгадке этой тайны? — не удержался Крот от дальнейших вопросов.

— Единственное, что может быть полезно в этой ситуации (из того, что есть на бланке Извещения), — это указание пункта отправления данного груза. Больше здесь ничего толкового не написано. А знать обо всех посылках и грузах я не обязан: прием посылок и багажа — это другой отдел. Мы же занимаемся только доставкой письменной корреспонденции. А что касается пункта отправки — посудите сами: если бы на штемпеле стоял адрес «Чизери, Венслидей, Йоркшир», то было бы вполне законно предположить, что содержимым этого отправления является старый добрый венслидейский сыр.

— Да, но в таком случае он не был бы живым грузом, — предположил Крот.

— На вашем месте я был не стал утверждать этого столь категорично, — возразил ему почтальон. — Видели бы вы кое-какие из тех сыров, что доводилось мне лицезреть на складе Сортировочного отдела…

— Тем не менее вернемся к нашим живым грузам, — перебил его Крот. — Если бы под пунктом отправки значилось что-то вроде фермы или, например…

— Например, скотобойня или мясокомбинат, то скорее всего живой груз не являлся бы таковым, а именно живым, что мы смело можем классифицировать как переход этого отправления в разряд неживых, а именно умерщвленных или просто мертвых грузов… Я вас не утомил? Так вот, в вашем случае груз, судя по всему, имеет шансы быть живым, потому что пункт отгрузки…

— Так-так… — забеспокоился Крот.

— …указанный в Извещении, не свидетельствует явно об обратном. Надеюсь, мне нет необходимости напоминать, что я не имею права…

— Разумеется, само собой, — поспешил заверить почтальона Крот, успевший сообразить, что того и самого снедало любопытство.

Без лишних церемоний и дальнейших комментариев щекотливой ситуации почтальон зачитал:

— Пункт отправки — Египет!

— Быть того не может! — всплеснул лапами Крот, чьи представления о живых грузах из Египта ограничивались почему-то одними верблюдами. — Ну и дела! — вздохнул он.

— Вполне разделяю ваши чувства, сэр, — кивнул почтальон.

Тут Крот понял, что не имеет права больше задерживать представителя Королевской почтовой службы, и предложил проводить его к Рэту короткой дорогой — вдоль реки.

Прогулка в солнечное, еще почти по-летнему теплое утро была сплошным удовольствием. Как Крот и предполагал, Рэт уже давно проснулся и теперь бодро возился с лодкой и веслами на своем берегу.

Завидев появившегося на другой стороне Крота, Рэт приветственно взмахнул лапой:

— Привет, старина! Только-только тебя вспоминал; вот — в гости к тебе собираюсь…

Поток приветствий оборвался, когда взгляду Рэта предстал появившийся из-за ив почтальон. Изумлению Водяной Крысы не было предела. Крот и Племянник наскоро растолковали ему, что к чему. В мгновение ока лодка Рэта пересекла водную преграду, отделявшую его от представителя Королевской почты. Впрочем, тут вышла небольшая заминка: почтальон наотрез отказался вручать Извещение где бы то ни было, кроме как по адресу, указанному на бланке, вследствие чего вся компания поспешила переправиться через реку обратно, к дому Рэта.

— Тут, наверное, какая-то ошибка, — заметил Рэт, почесав в затылке, когда Извещение было несколько раз зачитано, осмотрено вдоль и поперек и тщательно обнюхано. — Нет, точно ошибка. Я знать не знаю никого в Египте, и уж никаких верблюдов я себе точно не заказывал.

— Боюсь, этим делу не поможешь, сэр. Правила есть Правила, — напомнил всем почтальон. — Мы, Королевская почта, несем ответственность за груз с того момента, как он прибывает, и до того, как клиент признает получение Извещения. При этом в качестве знака согласия может расцениваться даже ваше молчание. То есть с того момента, как вы, хотя бы про себя, прочитали Извещение, начинается отсчет времени, а именно: вам дается один день на то, чтобы бесплатно получить вышеуказанное отправление. Начиная же со второго дня вступает в силу штрафной тариф за хранение груза: шесть пенсов в день — минимум. Разумеется, счет идет исходя из числа голов живого груза, присланного тому или иному получателю. И я полагаю справедливым, что стадо верблюдов или табун арабских скакунов обойдутся несколько дороже одной полудохлой клячи.

— Но, сэр, если… — попытался вставить что-то Рэт.

Почтальон не стал выслушивать возражений.

— Позволю себе предупредить вас, сэр, — продолжил он, — о весьма возможном повышении тарифов в самом ближайшем будущем. И не забудьте о прецедентах! Например, дело лорда Белла, бывшего хлопкового короля Глазго, легкомысленно признавшего получение Извещения о прибытии пятнадцати больших тюков хлопка-сырца из Индии, а затем забывшего получить их в подобающие сроки. Шесть лет такой забывчивости — и судебное- дело кончилось банкротством: имущество лорда описали за долги почтовому ведомству, а сам он прямиком направился в долговую тюрьму.

— Ой, Рэтти, я думаю, тебе стоит забрать его — или их — прямо сегодня, — негромко сказал Другу Крот.

— Но выбираться в Город в такой денек — это же последнее дело! Только этого мне не хватало.

— Позволю себе напомнить, сэр, — проникновенно сообщил почтальон, несомненно обладавший опытом общения с трудными клиентами и знавший, как найти у любого из них слабое место, — что в вашем случае судебный исполнитель, несомненно, в первую очередь конфискует в качестве первоначального взноса за просроченные платежи не что иное, как вот эту самую лодку.

— Нет! Только не лодку! — простонал Рэт с тоской, словно уже прощаясь, глядя на любимое суденышко, с которым было связано множество приятных воспоминаний: сколько раз прогуливались в этой лодке по Реке его старые приятели, сколько раз выручала она их в самых разных происшествиях, а сколько труда и заботы вложил он в ремонт, когда ее дно и борта изрядно пострадали во время одной из самых дерзких и опасных экспедиций…

— И весла тоже, сэр. — Голос почтальона прямо-таки загонял Рэта в могилу. — Они-то точно будут конфискованы вслед за лодкой — вследствие ненужности ввиду отсутствия самого судна. Так что мой вам совет: забирайте груз как можно скорее.

— Ну да, конечно, обязательно! Я должен, я просто обязан! — пробормотал вконец раздавленный Рэт. — Вот только… слушай, Крот…

— Да…

— Вы с Племянником… Ну, вы не могли бы съездить со мной? Я боюсь, что, если этот живой груз окажется стадом чего-то большого и строптивого, мне может понадобиться помощь, и немалая.

Рэт вздохнул и посмотрел на Реку, текущую прочь от Города. Настроение было окончательно испорчено: поездки в Город вообще были не особенно по вкусу Водяной Крысе, а уж в такой солнечный денек, едва ли не последний в этом сезоне, да еще это вчерашнее предупреждение Реки…

— На лодке туда и за целый день не доберешься, — вздохнул Рэт, — всю дорогу грести против течения! Ничего не поделаешь, придется одолжить у Тоуда паровой катер.

Проводив почтальона до Железного Моста и попрощавшись с ним, Крот, Племянник и Рэт, которого, казалось, жгла сквозь карман карточка Извещения, решительно направились в Тоуд-Холл, чтобы выяснить, нельзя ли будет воспользоваться катером, оборудованным паровым двигателем.

Самого Тоуда никто из них не встречал уже довольно давно. На сей раз они застали владельца Тоуд-Холла в большой гостиной — у парадного входа. Усталый Тоуд сидел в кресле, а добрая половина комнаты была завалена грудой больших и маленьких коробок, свертков и пакетов. Вся эта куча явно была только что доставлена в усадьбу. На каждом ящике красовалась фирменная маркировка одного из любимых магазинов Тоуда — престижного и дорогого заведения для весьма обеспеченных покупателей. Помимо всего на упаковках был виден свежий черный оттиск штампа: «Срочная доставка. Оплачено».

Тоуд, приветствия которого обычно бывали энергичными, многословными и жизнерадостными, был сам на себя не похож. Он с тоской взирал на груду коробок, словно опасаясь приступить к процедуре открывания, а увидев старых друзей, только вяло взмахнул рукой и буркнул:

— Привет, ребята.

— Можем чем-нибудь помочь, старина? — осведомился Рэт.

— Боюсь, что нет, — вздохнул Тоуд.

— Что, решил обстановку в доме сменить? — полюбопытствовал Крот, кивнув в сторону груды коробок.

— Ты о чем? А! Это не для моего дома. Это даже не для меня, — пробормотал Тоуд.

Он встал, походил по гостиной, снова глубоко вздохнул и заявил:

— Да что толку говорить об этом с вами, ребята! Вам-то что: вам не о ком заботиться и беспокоиться надо только о себе. Другое дело я. Мне постоянно приходится думать о своих опекунских, почти отеческих обязанностях, все время принимать во внимание соображения заботы о ближнем… Ну да ладно, вам меня все равно не понять. Чем могу быть полезен, ребята?

Видя, что Тоуд больше не намерен разводить беседы об ответственности за ближнего, Рэт коротко объяснил ему суть дела и обосновал необходимость одолжить у него катер. Тоуд, который при всех своих недостатках никогда не проявлял жадность или прижимистость, был только рад предоставить судно друзьям. Но о том, чтобы поехать с ними, не могло быть и речи…

— Нет, друзья, как бы мне того ни хотелось, не могу я с вами никуда ехать. У меня на сегодня уже запланировано столько дел, сколько забот! Так что забирайте катер и плывите на здоровье куда хотите. Не поминайте лихом старину Тоуда. А мне сегодня предстоит не только разбор этого завала, но и нечто куда более серьезное: он приезжает. Сегодня.

— А я и забыл! — хлопнул себя по лбу Крот. — Точно, ты же говорил.

— Да кто приезжает-то? — Рэт явно еще не пришел в себя.

— Мастер Тоуд, — напомнил ему Крот.

— Ну да, конечно же. Тогда нам следует поторопиться. — Рэт явно не собирался засиживаться у Тоуда до приезда столь важной персоны, да и радости по этому поводу в его голосе не чувствовалось. — Слушай, Тоуд, я последний раз предлагаю: бросай все и своего этого… и давай поехали) с нами.

— Ничего-ничего, сегодня вы уж как-нибудь постарайтесь обойтись без меня, — сказал Тоуд, открывая дверь на террасу. — Рэтти, где стоит катер, ты знаешь, управляешь ты им не хуже меня… Да что там говорить — намного лучше! В общем, извините, но вам стоит поторопиться. Счастливого вам пути, а я уж здесь сам разберусь.

С этими словами Тоуд скрылся в доме, а Крот с Племянником и Водяная Крыса спустились по лужайке к причалу, где покачивался на воде паровой катер. Рэт умело запустил мотор, и вскоре катер уже уверенно шел вверх по течению к Городу. Леса по обоим берегам были словно охвачены пожаром — так сверкали на солнце раскрашенные осенью желто-красные кроны деревьев. В реке же они отражались куда более приглушенными тонами, заставляя вспомнить о спокойной гамме красок поздней осени и начала зимы.

То, что так взволновало Тоуда в тот осенний день, заботило и беспокоило его ежедневно вот уже несколько лет, с тех пор как он взял на себя опеку над своим дальним родственником — потомком графа д'Альбер-Шапелля — и принял избалованного юношу в свой дом.

Некогда беспечный Тоуд, который большую часть своей жизни не думал ни о чем, кроме собственного удовольствия, теперь постоянно беспокоился и тревожился за своего юного родственника, чье возвращение из большого путешествия по Европе ожидалось с минуты на минуту.

Разумеется, никто на берегах Реки не называл его графом, за исключением тех случаев, когда Тоуду хотелось поразить кого-либо знатностью и благородством своих родственников и знакомых. Ближайшие соседи — Крот, Рэт и Барсук — прозвали юношу «Мастер Тоуд». В этом имени они сохранили «фамильное звучание», первая же его часть представляла собой пародию на его французское произношение слова «мистер», походившего в его исполнении на «маэстро». Так они, кроме того, различали в разговоре младшего и старшего представителей семейства Тоудов. Честно говоря, поначалу Мастер Тоуд, не поняв иронии, принял свое прозвище за чистую монету, полагая, что новые знакомые величают его так из чувства глубокого почтения.

Примерно через год один из обитателей Берега Реки раскрыл юноше глаза на столь вопиющую издевку. Разразился скандал. Младший Тоуд, как раз находившийся на сложном этапе становления характера — между отрочеством и юностью, — потребовал, чтобы все до единого вновь титуловали его.

Мудрый Барсук поспешил согласиться с требованиями вспыльчивого юноши и неизменно величал его «графом». При этом он произносил титул с каким-то особенным ударением, с какой-то невероятной интонацией. Неудивительно, что вскоре это стало ранить достоинство юного Тоуда. К тому времени он уже успел полюбить Реку, Ивы и привязаться к их обитателям — ведь эти места стали для него первым по-настоящему родным домом за всю жизнь. Он был неглуп и быстро понял абсурдность попыток строить из себя невесть кого перед теми, кто так хорошо знал его и любил таким, какой он есть.

В общем, не прошло и нескольких дней, как юный подопечный Тоуда взмолился:

— Все, ребята. Я прошу, я требую, чтобы вы прекратили надо мной издеваться. Мне было бы приятно, если бы вы снова стали называть меня Мастером Тоудом — как раньше.

Кстати, к чести Мастера Тоуда, он быстро смекнул, что чем быстрее и лучше освоит английский язык, тем будет лучше для него самого. Он на глазах совершенствовался в языке и, хотя время от времени ошибался в правилах чтения и произношения и неуклюже строил самые заковыристые для иностранца англосаксонские конструкции, все больше приближался к тому, чтобы в беглом разговоре в спокойной обстановке сойти за англичанина. Только в минуты большого волнения Мастер Тоуд иногда срывался и непроизвольно переходил на родной французский язык.

Что касается изучения языка, он был очень признателен Тоуду-старшему за то, что тот направил его на учебу в одну из самых престижных и дорогих частных школ — едва ли не самую лучшую. Соседи по Реке поначалу были против таких излишеств, но, видя, как с каждым днем юноша становится все упрямее и несноснее, согласились с правотой и разумностью Тоуда.

Школа, избранная Тоудом для своего подопечного, находилась под личным монаршим покровительством. Учеба в ней стоила уйму денег. Но что это значило для Тоуда? Ровным счетом ничего, тем более что теперь, когда закончились траты, связанные с восстановлением пострадавшего несколько лет назад от пожара Тоуд-Холла, в распоряжении Тоуда вновь стала оставаться изрядная доля ежегодного дохода. Сумма, которая была целым состоянием для большинства прибрежных жителей, для Тоуда порой оказывалась пустяковой тратой, не стоившей особых переживаний.

У самого Мастера Тоуда за душой не было ни гроша. За исключением громкого титула его семья не оставила ему во Франции ничего. Его отец слыл натурой щедрой, любвеобильной, открытой, при этом он был большим оптимистом и любителем рискнуть в бизнесе. Эта комбинация качеств оказалась фатальной для семейного состояния, которое проста растаяло, как снег по весне. Жалкие остатки, принадлежавшие матери Мастера Тоуда, перекочевали вслед за ней в Австралию, ибо, овдовев, она уехала туда и вновь вышла замуж, на сей раз — за бывшего дворецкого Тоуда. Учитывая все это, можно было смело заявить, что в обозримом будущем ждать от нее материальной поддержки не приходилось. Впрочем, прав будет тот, кто предположит, что Тоуда эти обстоятельства ни на миг не смутили. Он с легкостью выкладывал огромные деньги на содержание и учебу своего молодого родственника, как раньше запросто швырялся ими, выбрасывая громадные суммы на чудачества или благородно жертвуя на нужды друзей и знакомых.

К превеликому сожалению, Мастер Тоуд быстро сообразил, что деньги (деньги Тоуда) очень облегчают приобретение друзей, по крайней мере полезных и престижных знакомств, что, как вы понимаете, играет в юности не последнюю роль. Впрочем, своим авторитетом и известностью он был обязан далеко не только опекунским деньгам. Среди его одноклассников было немало тех, чьи родители обладали куда большими состояниями и вращались в куда более престижных кругах, чем Тоуд-старший. Среди этих друзей-приятелей значились сыновья Председателя суда графства (с которым у Тоуда было чисто профессиональное знакомство), комиссара Королевской полиции (еще одно профессиональное знакомство Тоуда) и епископа, которого Тоуд знал в бытность того «Старшим епископом», что с недавних пор было заменено новым званием — епископа «Самого Старшего».

Мастеру Тоуду пришлось буквально завоевывать себе признание и авторитет в такой компании. И удалось это ему отлично. Он превзошел одноклассников во многом: в организации всякого рода шуток, проделок и хулиганств, в проведении состязаний по разным играм, связанным с валянием в грязи (где он неизменно выходил победителем), в умении избежать самому и увести товарищей из-под угрозы делать то, чего делать ну никак не хочется. К тому же его смелости и готовности рисковать собой при проведении наиболее опасных операций мог позавидовать любой из учеников столь почтенного заведения.

В некотором отношении Мастер Тоуд даже стал лидером этой компании, прославившейся своими выходками до такой степени, что ей даже присвоили неофициальный титул «Четырех мушкетеров». Следует сказать, что и по сей день стены той школы хранят на себе шрамы от кое-каких веселых проделок младшего Тоуда и его приятелей. Например, потеки на потолках комнат общежития — следы наводнения, случившегося, когда были сняты заглушки с водопроводных вентилей на чердаке; копоть на стенах кабинетов двух учителей и директора — когда в дымоход вставили надежную затычку, любовно приготовленную из вороха старых, распотрошенных мячей для регби; наконец, стоившая всем немало нервов, а родителям заговорщиков — немало денег шутка с приглашением бригады рабочих с целью срочного сноса части ограждавшей школу стены с передачей высвободившихся кирпичей, камня и гравия на строительство благотворительной кухни-столовой для бродяг и нищих.

Мастер Тоуд особенно гордился последней из этих шуточек. Будучи временно отчисленным из школы, он и его «мушкетеры» приехали погостить в Тоуд-Холл, где продолжили практиковаться в своих лихих и небезобидных шутках на окрестных обитателях.

Бесплатная раздача ликера ласкам и горностаям — это было только начало. Затем пошли шутки поочередно над всеми соседями: Крот в поте лица вкалывал несколько дней на кухне, получив заказ якобы от одного из престижнейших магазинов Города на сто бутылок своей знаменитой чернично-ежевичной наливки; Рэту доставили с виду вполне официальное уведомление Королевского военно-морского флота о весьма правдоподобно описанной реквизиции столь дорогой его сердцу лодки для участия в активных боевых действиях против Северных королевств (в знак возмездия за оставшийся неотмщенным набег викингов на Линдисфрейн, случившийся в 793 году нашей эры), — разумеется, такое известие не могло не повергнуть беднягу Рэта в полное уныние; Барсуку же досталось испытать позор и унижение, когда он, получив — опять же вполне правдоподобное — предложение от главного редактора почтеннейшей и уважаемой газеты «Таймс» о написании еженедельной колонки обозрения местных новостей, сидел над первой из них много дней и ночей, выверяя каждую строчку, слово, букву и запятую, лишь затем, чтобы получить ответ (так же как и предложение, не имевшее никакого отношения к настоящей газете), в котором значилось:

Нельзя не отметить, что вообще-то обитатели Ивовых Рощ были ребятами остроумными и великодушными, что помогало им сносить такие выходки без больших обид на шутников (если, конечно, это не повторялось слишком часто). Но тут Мастер Тоуд и его приятели перегнули палку. Одно дело — подшучивать над миром взрослых, в который им вот-вот предстояло вступить равноправными членами и уже тогда отвечать за все поступки, но совсем другое — пытаться развлекаться, издеваясь над Рекой и всем, что связано с ней у прибрежных жителей. А именно это и попытались сделать молодые балбесы, разослав всем соседям якобы официальное уведомление о том, что «со следующего воскресенья, примерно с 9 часов утра, Река переименовывается в Канал, вследствие чего прекращается ее движение с полной остановкой течения». Это уже было чересчур и имело бы весьма тяжелые и долговременные последствия, не предприми Рэт и Выдра срочных действий по развенчанию этой дезинформации.

На следующий день делегация под предводительством Барсука вызвала Тоуда-старшего на ковер и порекомендовала ему принять меры дисциплинарного воздействия к своему подопечному, а приятелей последнего отправить собирать чемоданы. Тоуд своевременно и должным образом выполнил данные ему наказы — на берегах Реки воцарились мир и покой (на некоторое время). Вскоре Мастер Тоуд отбыл на очередной семестр У в свое учебное заведение, а к каникулам Тоуд благоразумно подготовил для него поездку по нескольким европейским столицам, что опять же продлило безмятежное существование Ивовых Рощ на все лето.

И вот покою настал конец. Мастер Тоуд, отдохнувший и полный сил, должен был заехать в Тоуд-Холл перед началом очередного — последнего — учебного года. Разумеется, все понимали, что и на этот раз дело не обойдется без эксцентрических выходок с его стороны.

Неудивительно, что сам Тоуд ждал возвращения молодой жабы без особого восторга, в тревоге и беспокойстве. Готовясь к встрече, он как-то пожаловался Кроту за чашкой чая:

— Знаешь, дружище, когда Мастер Тоуд уезжает, он возвращается, непременно став еще несноснее. То он не разговаривает со мной, то начинает дерзить и хамить. Не понимаю: в нашей семье — семье, между прочим, весьма почтенной и благородной — никто и никогда не вел себя так непростительно нагло. Нет, ни я, ни моя родня вовсе не ангелы, но по крайней мере у нас хватает вежливости не выпячивать свои недостатки, а скрывать их от посторонних взоров.

— Ты абсолютно прав, — сочувственно кивнул Крот, в глубине души разделяя безобидное злорадство Барсука и Рэта, не без удовольствия наблюдавших за затянувшимся противостоянием Тоуда и его упрямого подопечного.

— Я уже разуверился в успехе, — простонал Тоуд. — Лучше он не станет — это точно. Уважения к старшим от него тоже не дождешься. Вот сейчас он приедет и пробудет дома до начала учебного года. Что прикажете с ним делать? Чем мне его занять?

— Я тебя понимаю, Тоуд, но признайся: в глубине души тебе ведь нравится, когда он здесь?

Один лишь краткий миг колебался Тоуд, стараясь скрыть свои чувства. Но его импульсивная, энергичная натура не выдержала, и он воскликнул:

— Да, мне очень, очень нравится, когда Мастер Тоуд приезжает ко мне! Он привносит в Тоуд-Холл дыхание жизни, свежесть юности, он… он напоминает мне меня самого в те давние годы, когда я отвечал только за себя. Я думаю, что в душе он вовсе не такой паршивец, каким кажется. Понимаешь, тут дело в том… в том…

— В чем, Тоуд?

— Ладно, так уж и быть, скажу! Когда он здесь, я мучусь, переживаю и страдаю. Но когда его нет, я переживаю, страдаю и мучусь еще сильнее. Я по нему так скучаю, когда он в школе или, как сейчас, на каникулах. Представляешь, этот разгильдяй отправил мне за все лето только две открытки: из Баден-Бадена и Венеции, причем сумел выбрать самые пошлые и безвкусные картинки.

— Но все-таки две открытки — это лучше, чем ни одной, — постарался успокоить его Крот.

— Если не считать вороха неоплаченных счетов из Берлина, Праги, Мадрида, Канна, Биаррица, Неаполя и Касабланки, причем реквизиты последнего счета навели меня на очень серьезные мысли и нешуточные беспокойства.

Крот негромко засмеялся. Нет, что ни говори, а помимо всего прочего (включая то, за что повзрослевший Тоуд и его посерьезневшие друзья могли с чистым сердцем поблагодарить юношу) Мастер Тоуд обеспечивал всю их компанию немалым числом тем для разговоров и поводов для обсуждений.

— Нет, я знаю, что он вполне может вести себя разумно и вежливо, — продолжал Тоуд. — Если он берет голову в руки, то поступает весьма достойно. Но сколько головной боли, сколько сердечных приступов стоили мне его «неразумные» шалости. Знаешь, Крот, я, наверное, старею на десять лет за каждый год, что он живет в моем доме.

Крот кивал, понимая, что Тоуд прав, хотя бы отчасти. В последнее время Тоуд-старший действительно располнел, ослаб, у него появилась одышка. Он даже пользовался выписанными врачом очками, чтобы читать самый мелкий газетный шрифт (разумеется, когда думал, что его никто не видит).

— Все мы стареем, — в утешение Тоуду сказал Крот.

И это тоже была правда. Годы приходили, проходили и уходили. Почти не менялись только Река, ее берега да Ивовые Рощи. Все остальные потихоньку старели. Рэт Водяная Крыса стал очень раздражителен и жутко сердился, когда что-то шло не так, как ему хотелось. Крота очень беспокоило, что его друг все чаще выглядит усталым и нездоровым.

У Барсука же, в свою очередь, стал слабеть слух, и все чаще друзьям приходилось прикладывать немало усилий, чтобы втолковать ему что-либо. Лучше всех это получалось у внука Барсука, жившего теперь вместе с ним. Барсук-младший как-то научился говорить достаточно громко, не переходя при этом на крик и не меняя интонацию.

Выдра — он тоже был уже не тот, что в былые дни. И плавал теперь медленнее, и зрение под водой стало не таким острым. О чем там говорить, если Порт ли — подросший, повзрослевший и ставший куда более ответственным, чем в детстве, — теперь ловил рыбу лучше, чем отец!

Из всей компании, пожалуй, лишь Крот успешно сдерживал наступление старости. Хотя и он порой вздыхал и охал по утрам от болей в разных частях тела и от ноющей ломоты в старых ранах. Особенно тяжко ему приходилось в те дни, когда резко возрастало атмосферное давление и к тому же дул северный пронизывающе-холодный ветер.

— Все образуется, старина Тоуд. Что ни делается, все к лучшему, — подытожил Крот обсуждение проблемы Тоуда-младшего.

— Будем надеяться, — кивнул Тоуд. — А пока что я, по мере возможности, устроил его встречу: договорился с несколькими отставными констеблями — джентльменами, внушающими полное доверие, — чтобы они встретили Мастера Тоуда у причала в Дувре и сопроводили прямехонько сюда, в Тоуд-Холл. А то, оставь его одного, он опять устроит что-нибудь, как в тот раз.

— Это когда он угнал мотоцикл, следовавший на гонки на острове Мэн?

— Так вот: такому больше не бывать. Никогда! Его встретят и сопроводят, нет — отконвоируют прямо сюда!

— Просто замечательно.

— И это еще не все. Здесь я сам возьмусь за этого юнца. Он у меня пошутит, похулиганит! Как же! Я запру его в кабинете, где он будет зубрить учебники ежедневно часов до трех, а потом я лично буду выводить его на улицу, чтобы проделать некоторый набор образовательных упражнений, после которых он будет немедленно отправлен спать.

— Вот это да! — уважительно заметил Крот.

Вот так все и получилось: сколько лет Крот, Рэт и Барсук пытались наставить Тоуда на путь истинный — и практически безрезультатно. А стоило в Тоуд-Холле появиться этому хулигану и наглецу, как Тоуд-старший мгновенно превратился в ответственного, добропорядочного, заботливейшего опекуна — ничем не хуже, если не лучше любого другого. Вот и на этот раз — вместо того чтобы, лихо заломив фуражку, отвезти друзей на катере в Город, проболтаться с ними без дела до самого вечера (как сделал бы раньше), он остался дома, погруженный в свои тревоги и заботы.

— Честно говоря, порой мне даже не хватает того, старого Тоуда, — заметил Крот, стоя на палубе катера, бодро увозившего друзей от поместья Тоуда к неблизкому Городу.

— Стыдно в этом признаваться, — кивнул в ответ Рэт, — но и я как-то скучаю по его штучкам. Нет, правда, иногда мне даже хочется, чтобы он выкинул что-нибудь этакое еще разок.

— Именно это я и хотел сказать! — воскликнул Крот, забыв, что Племяннику, стоявшему рядом, вовсе не следовало бы слушать такие речи. — Ведь нам есть что вспомнить. В свои годы Тоуд выдавал такое, что его подопечному пока и не снилось. Куда ему тягаться со старшим Тоудом!

— Слушай, а помнишь, как он машину угнал?

Рэт уже готов был погрузиться в смакование подробностей той давней истории, но катер как раз находился в том месте, где новая дорога от Города шла как раз по краю берега, подступая вплотную к реке. Неожиданно голос Рэта утонул в рокоте стремительно приближавшегося автомобиля, который в свою очередь перекрывался каким-то демоническим, но при этом до боли знакомым хохотом.

— Тоуд? — прошептал Крот, словно увидев привидение.

— Тоуд? — охнул Рэт, словно и перед его взором предстал бесплотный призрак.

— Мастер Тоуд, — как нечто само собой разумеющееся заметил Племянник. — Весьма вероятно, что он.

— Но… — Крот привстал на цыпочки, чтобы разглядеть стремительно несущуюся по дороге в клубах пыли, с надраенными медными клаксонами и хромированными спицами колес машину. — Но ведь Тоуд специально заказал…

— Все, стоп. Хватит об этом. Ни слова. И думать забудь! — с нарочитой деловитостью заявил Рэт. — У нас важное дело, и нам не следует… мы просто не имеем права отклоняться от намеченной цели. Племянник, хватит глазеть на дорогу. Машины уже все равно не видно, да с такой скоростью она скорее всего уже прибыла в Тоуд-Холл. Лучше внимательнее следите за… за… черт!

Мастер Тоуд, сам того не зная, произвел изрядное смятение в умах невольных свидетелей его возвращения; это привело к тому, что, обычно ловкий и умелый рулевой, Рэт загляделся или задумался, — в общем, если бы не мастерское владение Племянника багром да своевременная помощь весла, оказавшегося в лапах Крота, удар катера о берег был бы куда ощутимее.

— Все! — заявил Рэт, возвращая судно на правильный курс. — Никаких разговоров на палубе. Любое слово расценивается как бунт на корабле. Все согласны?

— Дядя, но ведь ты тоже видел? — прошептал Племянник чуть позже.

Крот кивнул и тихонько попросил его отложить обсуждение этой темы, учитывая, что настроение Рэта и без того уже изрядно испорчено.

Но разумеется, он все видел. Видел стремительно мчавшуюся машину, в которой на переднем пассажирском сиденье восседал серьезных габаритов и крепкого телосложения джентльмен — связанный и с кляпом во рту. На заднем сиденье находились еще два столь же внушительного вида и сходных параметров джентльмена, свобода которых была ограничена точь-в-точь таким же образом: они были связаны, а рты из заткнуты кляпами.

А на шоферском месте… на шоферском месте, с развевающимся по ветру шарфом, громогласно хохоча безошибочно узнаваемым хохотом, устроилась жаба, жаба очень похожая на Жабу Тоуда в юности, когда Тоуд выделывал номера и выкидывал трюки, наслаждаясь жизнью, порой за чужой счет.

— Но, дядюшка! — взмолился Мастер Тоуд, понимая, что зашел слишком далеко и что некоторая доля уважения в обращении к опекуну едва ли будет излишней. — Ведь если бы вы хоть намекнули, что тот джентльмен, клявшийся, будто он послан вами, чтобы доставить меня из Дувра сюда, в Тоуд-Холл, действительно тот, за кого себя выдает, а не главарь шайки разбойников, решивших похитить меня и потребовать крупный выкуп за мою скромную персону (а этот джентльмен на самом деле имел весьма грозный и недоброжелательный вид), — так вот, при этом я бы с удовольствием позволил ему исполнить возложенные на него обязанности и уж ни в коем случае не посмел бы с ним так обойтись. Но, дядюшка, посудите сами: разве могли не укрепиться мои подозрения в отношении этого господина, который утверждал, что он бывший полицейский, и при этом с легкостью позволил заковать себя в свои же собственные наручники, связать по рукам и ногам и заткнуть рот собственным носовым платком? Я ведь прекрасно осведомлен о некоторой антипатии, которую вы испытываете к констеблям, юристам, клерикалам и всем прочим, в чьи намерения входит так или иначе ограничить наши свободы. Ну как, посудите сами, как я мог предположить, что вы наймете полицейского, нет, — троих! — чтобы встретить меня в порту? Поэтому я глубоко убежден в том, что мне нельзя ставить в вину случившееся. Тоуд, разумеется, ни на секунду не поверил во всю эту чушь. С другой стороны, господин бывший констебль, подавленный и сокрушенный тем, что его облапошил какой-то юнец, никак не мог прояснить ситуацию. По правде говоря, Тоуд был уверен, что, доведись ему попасть в такое положение, он, ни минуты не колеблясь, проделал бы такой же трюк, что так лихо исполнил Мастер Тоуд. Поэтому чувство удовлетворения от удачно завершенного дела, распирающее юношу, было более чем понятно его опекуну.

Кроме того, не совсем корректное и примерное поведение Тоуда-младшего во время возвращения домой было в какой-то мере даже на руку Тоуду-старшему: проступок Мастера Тоуда позволял применить к нему в качестве наказания весь комплекс исправительно-воспитательных мер, которые были так хорошо описаны Кроту за чашкой чая. К удивлению опекуна, его подопечный не только не стал возражать против наложенных на него ограничений, но, более того, изъявил горячее желание поскорее засесть за учебники, вжиться в предложенный режим дня и питания.

— Я должен стать лучше, — проникновенно сообщил Мастер Тоуд. — Я бездарно проводил школьные дни в лени и глупых забавах. Теперь мне нужно много работать над собой, много учиться и делать все, чтобы измениться к лучшему.

Тоуд с трудом верил своим ушам, хотя, если быть совсем точным, он им не верил. Видимо, Большое Путешествие повлияло на юношу существеннее, чем ожидалось. Посмотрев мир, Мастер Тоуд не только не выкинул из головы часть дури, но и, по-видимому, весьма преуспел в искусстве лицедейства, что вполне могло бы в случае чего обеспечить ему успех на театральных подмостках.

— И когда же ты осознал ошибочность своего поведения? — с притворным добродушием осведомился Тоуд.

— Это случилось в Риме на исповеди после святого причастия в соборе Святого Павла. Я увидел Свет, я услышал Голос. Этот Голос сказал мне: «Генри, будь хорошим мальчиком, хорошо учись и слушайся дядюшку Тоуда». Прослезившись, я открыл свои грехи святому отцу.

— Где, говоришь? В соборе Святого Павла? — ровным голосом уточнил Тоуд.

— Ну да, именно там, — последовал уверенный ответ. — Я собственными глазами видел табличку у входа: «Собор Святого Павла. Личный приход Папы Римского». А вы, дядюшка, вы бывали в Риме?

— А то нет. Мой отец отправил меня туда примерно в твоем возрасте, с той же целью и, похоже, примерно с тем же эффектом. Кстати, в то время тамошний собор называли собором Святого Петра, но кто знает…

— Ах, дядюшка, у меня столько впечатлений, столько воспоминаний — немудрено что-нибудь и перепутать! — возразил Мастер Тоуд, чей визит в папский собор вовсе не был столь уж переломным и проникновенным, как он его расписал.

— Что ж, это еще один повод поплотнее сесть за учебники, — безжалостно прокомментировал Тоуд слабые познания юноши в географии и истории, одновременно давая понять, кто здесь, в Тоуд-Холле, умен, образован, внимателен и заправляет всеми делами. — Итак, начнем сегодня же. У тебя будет часа два, чтобы посидеть за книгами перед чаем.

Учился ли Мастер Тоуд в последующие два часа или нет, Тоуду-старшему было неизвестно, да и не очень интересно. Его цель была достигнута: младший Тоуд сидел тихо в своей комнате, был послушен и вежлив и, по всей видимости, не замышлял ничего предосудительного.

Позже, за чаем, опекун с подопечным завели долгую беседу. Тоуд с удовольствием слушал рассказ юноши о встречах, впечатлениях, победах и приключениях, удовольствиях и неприятностях — в общем, обо всем, что неизменно происходит с молодым человеком, впервые путешествующим по разным странам самостоятельно (причем первым классом, оплаченным кем-то другим).

Вскоре разговор коснулся жизни в Ивовых Рощах, и Тоуд был немало удивлен и обрадован тем, какой интерес его воспитанник проявил к местным событиям и к переменам в жизни соседей. Он даже изъявил желание при первой же возможности повидаться со старым приятелем — племянником Крота.

— Я думаю, никаких возражений не будет, если, закончив уроки, я возьму катерок и смотаюсь…

— Будут, будут. Полный набор возражений тебе обеспечен, — перебил его Тоуд, довольный, что предугадал эту просьбу и успел выработать единую линию поведения — полный запрет на пользование какими бы то ни было транспортными средствами. — В любом случае, — добавил он, — катера здесь все равно нет, потому что Крот с Рэтом сегодня взяли его, чтобы съездить в Город.

— А… а как насчет той великолепной машины, что так стремительно доставила меня сюда из Дувра?

— Арендована, — отрезал Тоуд, — и в данный момент на всех парах приближается к Дувру, управляемая бывшим констеблем и его, с позволения сказать, коллегами.

Мастер Тоуд только сокрушенно вздохнул.

Вполне естественно, Тоуд-старший ожидал жалоб и других выражений неудовольствия. Но ничего подобного не случилось. Наоборот, юноша лишь ласково и уважительно осведомился о том, какого рода «практическими образовательными упражнениями» собирался загрузить его дядюшка после обеда.

Тоуд встал с кресла, в котором обычно располагался во время чаепития, и стал расхаживать по гостиной. Восторг и некоторое волнение переполняли его. По правде говоря, раньше он ни за что не стал бы по своей воле впутываться в такое дело, а постарался бы по мере сил отвертеться от него. Но в последнее время такое времяпрепровождение стало входить в моду, что, разумеется, несколько меняло положение вещей. Более того, все книги, статьи, снабженные слайдами конспекты лекций и даже кинофильмы, касавшиеся данной темы (а Тоуд накупил целую кучу методических и наглядных пособий), — все они в один голос утверждали, что это занятие было особенно полезно как с оздоровительно-физкультурной, так и с познавательно-просветительской точки зрения.

— Дядюшка, так что же это за упражнения? — повторил Мастер Тоуд. — Что мы будем делать?

— Нам предстоят пешие прогулки! — ответил Тоуд со всем энтузиазмом и уверенностью, которые только смог изобразить.

— Пешие! — переспросил юноша, явно немало удивленный. Нет, довольно прилично владея английским языком, он вполне правильно понял значение слова, но при всем этом ему никак не удавалось хоть как-то увязать его с опекуном.

— Пешие по будним дням, велосипедные — по выходным. — Тоуд понимал, что сам, своими же словами, подписывает себе приговор. Катание на велосипеде было еще одним видом деятельности, предаваться которому он менее всего собирался без крайней на то необходимости. В последний раз он сидел на велосипеде в момент побега из дома епископа, когда по пятам за ним неслась свора гончих, жаждавших крови. Псам удалось догнать беглеца, и он на полной скорости въехал в колючие кусты живой изгороди. Транспортное средство было серьезно повреждено, и, чтобы не оказаться разодранным на куски, Тоуду (как это отложилось в памяти такого скромняги) ничего не оставалось делать, как голыми руками расправиться с кровожадными тварями.

Тем не менее он убедил себя в том, что опекун должен идти на определенные жертвы ради воспитанника, и наряду с двумя комплектами туристского снаряжения для пеших прогулок он заказал в шикарном магазине (гордо обещавшем доставить все, что угодно кому угодно, даже в самый отдаленный уголок империи) пару мужских прогулочных велосипедов.

— Пешие прогулки — это вещь, скажу я тебе, — заявил Тоуд. — Самый восхитительный и благородный способ исследования окружающего мира. Один на один с природой!

— Эти ваши пешие прогулки, если я не ошибаюсь, представляют собой исследования, выраженные в перемещении в пространстве без помощи верховых животных, автомобилей, поездов, самолетов, общественного муниципального и пригородного транспорта, равно как и любых других способов транспортировки людей и предметов, предположим, отсюда… э-э… и, допустим, туда. Пешком — это, я понимаю, на своих двоих, так?

В предположениях и комментариях младшего Тоуда смешались чувство отвращения и глубокая тоска, мрачной пеленой отделившая от него мир.

— Пеший туризм, — наставительно сообщил Тоуд, — это единственный способ познать мир и обрести себя в нем. И нет ничего страшного в том, что столь ценное знание достается путем перенесения некоторых тягот, трудностей и прочих неудобств. В твоем возрасте я по недомыслию полагал, что, например, путешествие в караване вьючных и верховых животных…

— Да-да, дядюшка, я тоже думаю, что караван — всякие там ослы, верблюды и прочие мулы — это самое замечательное средство передвижения и познания… — затараторил Мастер Тоуд, который, заикнись ему кто-то о верховой езде каких-нибудь пять минут назад, отверг бы эту безумную идею с порога.

— Затем я был соблазнен (другого слова мне не подобрать) чарами самодвижущихся экипажей, иными словами — автомобилей…

— Еще бы, они действительно очаровательны и так милы. Я вот и подумал, а может, нам…

— Затем я оказался поглощен идеями аэронавтики, воздухоплавания, планеризма и всем, что связано с авиацией.

— Дядюшка, я вот как раз собирался обсудить с вами некоторые аспекты получения навыков управления летательными аппаратами, потому что…

— Но ничто из этого не может сравниться по гармоничности сочетания здоровых нагрузок на организм, свободы выбора, тренировки силы воли и развития интеллекта с уже упоминавшимся мною сегодня пешим туризмом.

— А вы уже пробовали на себе эти прогулочки? — осведомился Мастер Тоуд.

Насколько Тоуд помнил, он в жизни никуда не ходил пешком по собственной воле. В тех редких случаях, когда он оказывался лишен привычных способов передвижения и прочего комфорта (обычно это совпадало с очередной попыткой избежать встречи с представителями закона или свести к минимуму последствия уже случившейся встречи), он предпринимал все мыслимые усилия, чтобы как можно скорее оказаться в нормальных условиях, а именно в непосредственной близости от мягкого кресла перед камином собственного особняка в собственном же поместье.

Впрочем… был такой случай, когда Тоуд несколько недель бродил по незнакомым местам. Эти недели немного потускнели в его памяти, но и спустя годы он мог вполне ярко и полно воскресить воспоминания о том, как ему приходилось спать под открытым небом на холодной и твердой земле, а в лучшем случае — в нетопленом хлеву или сарае, как он делил убогий ужин, сидя у костра с другими бродягами, а то и вовсе ложился спать голодным, не зная, удастся ли поесть хоть чего-нибудь на следующий день.

Все это произошло после того, как его в очередной раз выпустили из тюрьмы, а он, вследствие некоторых причин, о которых ему менее всего хотелось бы вспоминать, не нашел в себе сил и смелости вернуться в Тоуд-Холл, к родным Берегам Реки. Вспомнив теперь эти странные, нелегкие дни, Тоуд вдруг понял, что все было не так уж плохо, страшно и не чрезмерно трудно.

— Да, друг мой, — просто и откровенно сказал Тоуд. — Я вижу, тебя это удивляет, но мне действительно довелось немало попутешествовать пешком. Не то чтобы очень много, но вполне достаточно, чтобы быть вправе так уверенно убеждать тебя в пользе и приятности пеших прогулок. Таким образом, молодой человек, я извещаю вас о том, что мы будем прогуливаться пешком как минимум пять раз в неделю, и, если вы откажетесь, или улизнете, или умудритесь выглядеть при этом недовольным и несчастливым, я буду вынужден…

— Вынуждены — что, дядюшка? — перебил его Мастер Тоуд с тем неуловимым вызовом в голосе, какой появляется у детей, которые ни за что не поверят, будто их родители или опекуны способны сделать что-нибудь, что причинит им страдания или боль.

— …вынужден пойти на крайний, но необходимый шаг: я решил, что в таком случае я прекращу оплату услуг школы, где вы, любезный, получаете образование, вследствие чего вам придется устраиваться на работу!

Тоуду еще никогда не доводилось чем-либо грозить своему подопечному, но тот сам спровоцировал его на жесткий тон и легкость, с которой была высказана эта угроза. Тоуда изрядно разозлила насмешка, почти циничная издевка, прозвучавшая в последнем вопросе юноши.

— Нет! Только не это! — взвыл Мастер Тоуд, явно не ожидавший объявления столь серьезных санкций за какое-то пустяковое непослушание. — То есть как — работать? Зарабатывать на жизнь своим трудом? Своим горбом? Своими руками? Нет, я прошу вас, дядюшка, я вас умоляю: только не это!

Мастер Тоуд не мог не признаться самому себе, что в голосе его опекуна прозвучало нечто, что заставило поверить в серьезность и решительность его намерений. Надо же было придумать такую страшную кару! Нет, Тоуд действительно скрывал в себе ужасное коварство, жестокость и бессердечность.

— Ну что, мой юный друг?

— Я буду счастлив прогуляться пешком после чая… каждый день, — тщательно стараясь не сболтнуть лишнего, сказал Мастер Тоуд, на самом деле уже лихорадочно придумывавший способы безнаказанного избежания мучительного и унизительного времяпрепровождения.

Тоуд, разумеется, обратил внимание на искорки в прищуренных глазах юноши, сопровождавшие крамольные мысли, но не подал виду, что заметил их.

— Что ж, в твоем распоряжении остается еще час, — сказал Тоуд, — затем потрудись одеться к обеду. К нам собираются заглянуть Барсук и Выдра. Если Крот с Рэтом успеют вернуться из Города, то зайдут и они. Надеюсь, их общество вдохновит тебя на упорные занятия и путешествия.

— Безусловно, — кивнул Мастер Тоуд, всячески пытаясь сохранять достойный, невозмутимый вид. — А кстати, племянник Крота и Портли — они разве не собирались зайти?

Тоуд понял, что дальнейшее нагнетание напряженности будет только бесполезной мукой для его воспитанника, и, хлопнув его по плечу, заявил:

— Успокойся, все придут. Было бы несправедливо пригласить только моих друзей, лишив твоих старых знакомых возможности услышать из первых уст рассказ о столь увлекательной поездке по Европе и сопровождавших ее приключениях.

В первый раз за все время с момента возвращения Мастер Тоуд улыбнулся. Он вернулся к себе в комнату и сел за учебники с мыслью о том, что дядюшка Тоуд вовсе не так уж свиреп и безжалостен, как это казалось несколько минут назад, и о том, что в конце концов здорово снова оказаться дома.

В последний раз Крот вместе с Рэтом были в Городе во время организованной ими экспедиции по изучению опасного и малоизведанного верхнего течения одного из притоков Реки — того, по которому проходит граница владений лорда графства.

В тот приток они углубились только после того, как, дойдя вверх по течению до Города, решили вернуться, — слишком уж сильное впечатление произвело на них увиденное, услышанное и унюханное: дымящие трубы, грохочущие фабрики, напряженное движение по Реке и по прилегающим улицам, спешащие куда-то, явно очень занятые люди. Было решено, что дальнейшее следование по этому маршруту им не по зубам. Впрочем, путешественникам не пришлось жалеть об этом временном отступлении. Они разведали один из притоков Реки, прогулялись по ее берегам, и даже опасные приключения, включая серьезную травму, полученную Кротом (из-за которой, в общем-то, и пришлось свернуть экспедицию), не могли омрачить впечатления от путешествия.

Проходя мимо места впадения притока в Реку, Крот и Рэт немного задержались, чтобы рассказать Племяннику о своих прошлых похождениях и убедиться в том, какие перемены (к сожалению, в основном к худшему) произошли в этих местах.

Во-первых, лорд графства со стороны своих владений укрепил берег бетонной набережной и построил новую пристань — куда менее естественную и симпатичную, чем та, которую еще застали Крот и Рэт. Во-вторых, сам Город изрядно разросся и берега Реки оказались застроены множеством новых зданий. Причем эти дома вовсе не были образцами изящной архитектуры, органично вписывающейся в природный пейзаж, как, например, дворец лорда или — в меньшем масштабе — Тоуд-Холл.

Впрочем, было несколько жалких попыток следовать этому стилю. Но даже такие здания, выстроенные — увы! — из кричаще-красного кирпича, были просто изуродованы грозными надписями и транспарантами типа: «Ловить рыбу запрещено!» или «Вход воспрещен. Нарушители будут отвечать по закону», а то и вовсе: «Охраняется злыми собаками. Круглосуточно».

Еще больше огорчило Рэта и его друзей появление большого числа коммерческих и фабричных пристаней. Заводские трубы вдоль берегов изрыгали омерзительно пахнувшую гарь. Во время предыдущей экспедиции эти предприятия только начинали строиться, и вот теперь Рэту пришлось вести катер в неприятной близости от их стен и корпусов и в еще более опасной и неприятной близости от их сточных труб, откуда лилась в Реку всякая вонючая гадость.

— Неудивительно, что здесь и трава-то толком не растет, — заметил Крот. — А деревья! Ты только посмотри на этих несчастных уродцев.

Рэт лишь молча смотрел по сторонам, онемев от вида того, как чудовищно искалечена Река, его Река.

— Теперь понятно, — пробормотал он скорее сам себе. — Понятно, о чем пыталась рассказать мне Река, понятно, из-за чего она так мучится. Да кто ж выдержит такое издевательство! Нет, нужно будет вернуться сюда с Выдрой и поточнее определить степень загрязнения здесь и выше по течению.

Вздохнув, он с мрачной решимостью повел катер вперед, туда, где уже не росла трава по берегам, а стоял сплошной частокол дымящих труб, где фарватер едва не перегородили бесчисленные пристани, под которыми плескалась грязная, покрытая маслянистой пленкой вода.

Наконец было найдено подходящее для швартовки место у одного из причалов.

Ни Крот, ни его племянник никогда еще не забирались так далеко в глубь Города. Они были просто раздавлены шумом и суетой, царившими в этих местах. Рэту эта обстановка была уже знакома: ему доводилось бывать в Городе по делам хотя бы изредка. Но даже он выглядел явно не в своей тарелке и несколько раз сбивался с дороги, пытаясь следовать указаниям прохожих, которые (всякий раз по-разному) объясняли, как проще всего добраться до Центрального почтамта.

Хорошо еще, что главная почта Города находилась недалеко от реки. Когда друзья наконец нашли ее, они были просто поражены внушительными размерами этого учреждения. Со всех сторон здание было окружено сплошным кордоном карет, телег, фургонов, автомобилей и прочих экипажей, несущих на себе красную полосу — эмблему Королевской почты. Люди, сновавшие вокруг, либо загружали в экипажи, либо сгружали с них фирменные почтовые мешки, тюки, коробки и пакеты. Время от времени какое-нибудь из транспортных средств стремительно отъезжало от здания почты, а на его место не менее стремительно врывался другой экипаж.

После долгих расспросов приятелям удалось наконец выяснить, что «живой груз» содержится в Специальном отделении — достаточно далеко от прочих, более привычных почтовых отправлений. Еще одно путешествие по окрестным улочкам и весьма дурно пахнущим переулочкам, два подвесных моста, переход через железнодорожную линию — и вот путешественники наткнулись (не без некоторого облегчения) на железную дверь с уже знакомым почтовым гербом и табличкой, гласившей: «Живой Груз и Разное».

Оценив на взгляд размер двери, Крот повеселел и подмигнул Рэту:

— Судя по всему, никаких слонов и верблюдов нам опасаться не следует. Большое животное просто-напросто не пройдет в эту дверь.

Тем не менее именно в этот момент за дверью послышался нарастающий рев и топот. По самым скромным подсчетам Рэта, такой шум могли устроить тысяч двадцать буйволов, спасающихся бегством от какой-то смертельной опасности. От топота и воя задрожала железная дверь, перед которой стояли изрядно оробевшие посетители. Вслед за дверью ходуном заходила и стена… Впрочем, то, что поначалу было принято за стену, при ближайшем рассмотрении оказалось тяжелыми, обитыми железом воротами. И вот это мощное сооружение, казалось, было готово рухнуть или распахнуться, чтобы дать выход энергии беснующегося, паникующего стада.

— Маленькая дверца — это для нас, — мрачно заметил Рэт. — А воротца, боюсь, для того, за чем мы пришли.

Изрядно обескураженные, они вошли, и Рэт молча протянул Извещение худому джентльмену в очках, немедленно вышедшему навстречу.

— А, ну да, — сказал он, внимательно разглядывая карточку.

— А оно… они… это… большие? — дрожащим голосом спросил Рэт.

— Большой, маленький — в таком деле это весьма относительные понятия, — поспешил просветить его почтовый служащий. — Взять, например, корову: корова по отношению к овце животное большое, согласны?

— Ну да, — кивнул Рэт, — но…

— Но по сравнению с некоторыми породами диких буйволов, уверяю вас, корова выглядит очень небольшим и хрупким созданием.

— Это-то понятно, — вставил Рэт, — но вот…

— Но вот если уж мы заговорили о большом относительно большого, то на моем веку самый большой Живой Груз был двумя белыми носорогами для зоопарка. Вот уж они-то был по-настоящему большой. Они был к тому же на одну штуку больше, чем предполагалось: каким-то образом на пути к нашему Городу от какого-то, вроде бы либерийского, побережья они умудрился обзавестись в некотором роде членом семьи младшего поколения.

— Вы имеете в виду, что носорог был самкой и по дороге она…

— Я имею в виду, что мы сочли за лучшее не поднимать по этому поводу лишнего шума. В противном случае документы на груз были бы признаны недействительными в отношении пола и числа пересылаемых объектов, и уж тогда, поверьте мне на слово, нам бы пришлось изрядно намучиться, переоформляя бумаги и, разумеется, пересылая груз обратно отправителю.

— Хотелось бы выяснить кое-что по поводу нашей посылки. — Рэт решил перейти к делу.

— В вашем случае я не уполномочен давать какую-либо информацию по поводу размеров, пола и числа. Посылка оплачена при отправке, а все остальное — частное дело клиента.

— Тем не менее, надеюсь, это не верблюды? — не унимался Рэт, который твердо решил не принимать верблюдов ни под каким видом и уже прикидывал возможные последствия такого отказа.

— Сказать, что это не верблюды, я не могу. Правила, — вздохнул служащий. — Но обратите внимание, верблюды хранятся дальше в глубине двора, вон в тех сооружениях без крыш, которые, по правде говоря, представляют собой открытое место, огороженное забором. Так вот, нам в другую сторону. А теперь извольте оплатить марку за прием груза и расписаться вот здесь. С вас — один фартинг.

— И всего-то? Я ожидал куда большей суммы.

— Я же сказал, что посылка оплачена при отправке, а если я так сказал, то именно так и обстоит дело в том, что касается почтовых отправлений. К вашей посылке прилагался чек на некоторую сумму для ее обслуживания. Из нее я позволил себе смелость вычесть фартинг за марку, что тем не менее сохраняет за вами право получить остаток денежного сопровождения вашего Живого Груза в количестве шести пенсов трех фартингов — случай едва ли не единственный в практике нашего отдела. Мои поздравления. А теперь — подписываем, и вперед, джентльмены! Следуйте за мной, я провожу вас к вашей посылке.

И служащий повел их между бесконечных рядов с грудами клеток и ящиков, в которых находилось бессчетное множество самых разных животных. Было бы справедливым отметить, что далеко не все запахи, витавшие в этих коридорах, приятно ласкали обоняние, как и то, что далеко не все взгляды, которыми провожали посетителей обитатели клеток, были приветливы и дружелюбны. Но самым сильным потрясением для Крота, Рэта и Племянника оказался шум: неимоверная какофония воя, рыка, рева (производимого уже слышанными ранее буйволами), шипения (издаваемого клубком индийских гадюк) и даже бульканья (исходившего от нескольких баков с китайскими золотыми рыбками); к этому, разумеется, примешивалось мычание и блеяние менее экзотического крупного и мелкого рогатого скота, цокот копыт и вдобавок бесконечная болтовня (в основном на малайском языке) стаи каких-то диковинных зеленых попугаев.

То и дело Рэт или Крот останавливались у клетки с очередным чудищем и шептали: «Неужели это?» или «Только не это!» — но почтовый служащий упорно вел их дальше.

— Уже недалеко, через два склада.

В конце концов он привел их к самому неказистому и запущенному из всех виденных на почте зданий.

— Здесь, — кивнул служащий. — В основном мы держим в этом помещении свиней, но где-то там и ваш подарочек. Его номер — 2467 Г. Смотрите не перепутайте с 2467 А и Б — это перуанские козлы — и с 2467 В: насколько я помню, это галапагосские игуаны, хотя полной уверенности у меня нет, — эти твари уже довольно давно закопались в сено на дне клетки и не показываются на глаза. Держите ключ от клетки с вашей посылочкой. Посмотрите и решите, стоит ли соглашаться принимать такой подарочек. А я пока сделаю кое-какие дела, но скоро снова загляну сюда к вам.

С этими словами сотрудник почты исчез, и друзьям ничего не оставалось делать, как отправиться под визг и хрюканье на поиски нужной клетки, где их дожидался столь нежданный Живой Груз. Следовало признать, что нумерация клеток оказалась безукоризненной. Вот и нужный номер: А и Б — перуанские козлы, на всеобщее обозрение (и, увы, ко всеобщему обонянию), В — груда соломы и сена, из которой торчат два чешуйчатых хвоста.

С опаской друзья приближались к клетке Г. Ближайшее к ней окно находилось в районе перуанских козлов, так что в этом углу помещения царил полумрак. Сначала ничего не было видно, но, чуть привыкнув к сумеречному освещению, они заметили в самом дальнем конце клетки какое-то живое существо — неясную тень, вдруг уставившуюся на них двумя немигающими, горящими бусинками глаз.

Это создание было облачено (или, скорее, обмотано, но уж никак не «одето») в несколько ярдов ткани, некогда, по всей видимости очень давно, имевшей белый цвет. На голову неизвестного существа была нахлобучена весьма странная шапка: легче всего ее было принять за свалявшуюся груду старого тряпья.

— Ну и что же это такое? — Племянник лишь озвучил мучивший всех троих вопрос.

— Это… — не очень уверенно отозвался Крот, — скорее всего это могло бы быть…

Зато Рэту не понадобилось и секунды, чтобы понять, какое животное находится перед ними. Теперь его куда больше занимало, кто и с какой целью прислал это ему. Рэту было изрядно не по себе.

— Это крыса, — с натужным спокойствием произнес он.

— Молодая крыса, — уточнил Крот.

— Самая странно одетая крыса из тех, кого мне доводилось видеть, — добавил Племянник. — Этот зверек выглядит так… словно он…

— Словно он жил где-нибудь в Египте и привык прятаться от палящего солнца, — сформулировал общую мысль Крот.

Рэт, зверь практичный и деловой, не тратя зря времени, открыл дверь клетки.

Ее обитатель не шелохнулся и лишь продолжал пристально разглядывать незнакомых гостей. Затем, действуя явно машинально, по выработавшейся за долгое время привычке, он поднял правую переднюю лапу, к запястью которой двойной толстой бечевкой была привязана Сопроводительная карточка Королевской почты с крупным штампом: «Оплачено», несколькими красными сургучными печатями и штампиками поменьше, вся исписанная черными чернилами.

Надпись на карточке в графе «Куда, кому» гласила:

— И что? — буркнул Рэт. — Толк-то нам с этого какой? Где я живу, мне и так известно.

Впрочем, ниже графы с адресом он обнаружил сделанную мелким почерком приписку:

Перечитав эти слова, Рэт пожал плечами:

— Ладно, с этим тоже все ясно. Писал моряк. Но кто?

Он в растерянности обернулся к Кроту, но тут незнакомец снова поднял лапу и ткнул пальцем в небольшой рулончик пергаментной бумаги (незаменимой для письма там, где есть риск, что послание намокнет), привязанный к запястью вместе с Сопроводительной карточкой. Сняв и развернув рулон, Рэт отошел к свету и прочитал вслух письмо — самое странное и трогательное из тех, что он получал за всю жизнь:

— Да, Крот, мои подозрения подтвердились, — вздохнул Рэт. — Это от Морской Крысы — Морехода. Помнишь его? Сколько же лет прошло!

Еще бы Кроту не помнить! Он слишком хорошо помнил всю ту историю, бессчетное число раз пересказанную им Племяннику с назидательной целью: научить юношу не отзываться слишком уж порывисто на стремление побывать в дальних краях, стремление, которое по осени начинает бередить души немалого числа самых разных зверей. Сколько раз было рассказано о том, как появился на берегах Реки незнакомец, околдовавший Рэта волшебными сказками о дальних краях; о том, как только своевременное появление Крота уберегло Рэта Водяную Крысу от того, чтобы бросить все и, покинув Ивовые Рощи, махнуть куда глаза глядят — чтобы окончить свои дни в безымянной могиле на дне какой-нибудь чужеземной гавани, у какого-нибудь неизвестного причала (по мнению Крота, подобные авантюры с дальними странствиями имели тенденцию заканчиваться именно таким печальным образом).

Прокашлявшись, Рэт продолжал читать послание старого друга:

В первый раз за все это время Живой Груз отреагировал на происходящее, кивнув с печальным вздохом. Стало ясно, что мрачные пророчества Морехода исполнились точно и в срок.

— Бедный ребенок! — воскликнул Крот, расчувствовавшись от услышанного.

Рэтти немного помолчал, а затем кивнул Кроту; вместе они вышли из клетки.

— И что мне теперь делать, Крот? Взять его домой я не могу. Но и оставлять его здесь тоже нельзя. Вдумайся: у меня с этим крысенком нет ничего общего, и со стороны старого морского волка было весьма бестактно отправлять его мне.

— Ага, значит, ты его все-таки не забыл?

— Забудешь его, как же. Не то чтобы я часто вспоминал о нем, но…

— Но теперь его нет на этом свете, как когда-нибудь не будет и нас. А он, между прочим, оставил тебе самое дорогое, что у него было.

— Так я и думал, что с тебя станется представить все в таком духе.

— И он доверил этот «груз» единственному зверю во всем мире, а уж за его-то жизнь, полную странствий и знакомств, друзей-приятелей у него наверняка было множество. Тем не менее положиться он смог только на тебя.

— Да, конечно… — Рэт явно смягчился; но, бросив взгляд в сторону неухоженного, одетого в грязное тряпье крысенка, он вдруг представил это чужеродное создание в собственном доме — таком чистеньком, маленьком, похожем на надраенную до блеска каюту.

— Нет, Крот, не уговаривай меня. Я не могу! — воскликнул Рэт. — Нет, ты только подумай: если я сейчас соглашусь с твоими увещеваниями, на мне, считай, можно будет ставить крест!

— А что ты мне сам советовал, когда на пороге моего дома появился мой племянник? — В таких случаях Кроту удавалось быть до жестокости логичным. — Что-то я не припомню, чтобы ты рекомендовал мне выставить его.

— Да и не было такого.

— Разве не ты уговорил меня смириться с этим вторжением в мою жизнь? Не ты ли убедил меня в том, что в будущем это соседство принесет мне много хорошего?

— Сдается мне, что я вполне мог наговорить тебе чего-нибудь в таком духе, — ворчливо признал Рэт.

— А как насчет того, что это поможет мне стать чуточку менее эгоистичным?

— Было дело, признаю. Да я и сейчас так думаю. Но пойми, одно дело — родной племянник и совсем другое — этот посторонний, чужой мне подросток, которого я знать не знаю… В общем — нет и еще раз нет. Вопрос закрыт!

Яростно сверкая глазами, Рэтти направился к клетке, чтобы объявить о своем суровом решении.

Крысенок со страхом ждал решения своей участи — дрожа всем телом и едва слышно повизгивая.

— Ну и как, сэр? — осведомился почтовый служащий, вновь подошедший к друзьям. — Теперь, когда вы ознакомились с поступившим на ваше имя Отправлением, я хотел бы получить ответ на вопрос: вы будете его принимать или нет? Разумеется, мне и моему ведомству ваше решение абсолютно безразлично: по недавнему соглашению с правительством Египта возврат невостребованных отправлений происходит на безвозмездной основе. Более того, лично я нахожу такой возврат абсолютно оправданным в сложившихся обстоятельствах.

Рэт пробурчал что-то неразборчивое.

— Если ты, Рэтти, не хочешь его получить, — воскликнул вконец обеспокоенный Крот, — то позволь мне принять его, и, каким бы маленьким ни был мой дом, я уж как-нибудь сумею найти место для бедного малыша!

— Нет, нет, нет, — вмешался почтовый служащий. — Так не получится — ни под каким видом. Только адресат собственной персоной может принять или не принять Почтовое Отправление. И поверьте мне: возврат подобного рода посылок — дело весьма частое и привычное. Вон те попугаи, которых вы видели по пути, — их на следующей неделе возвратят отправителю, потому что они, как выяснилось, не говорят по-английски. Не хотите получать — не надо. Заполните нужные бумаги — и все. Груз автоматически будет переадресован обратно в Египет, и, уверяю вас, не пройдет и года, как он снова окажется в Каире.

— Ну-ну, — явно помрачнев, заметил Рэт.

— Слушай, Рэтти, — обратился к нему Крот, — нельзя его отправлять обратно. Ты бы хоть спросил его, возможно, он умеет делать что-то такое, что может быть полезно тебе в твоих речных хлопотах.

Рэт Водяная Крыса подошел к «посылке» и, задумчиво-изучающе посмотрев на крысенка, осведомился:

— Грести-то хоть умеешь? С лодкой управишься?

«Живой Груз» кивнул.

— Снасти натягивать, паруса ставить? Еще один утвердительный кивок.

— Идти галсами, делать поворот через фордевинд, двигаясь при этом на плоскодонке и отталкиваясь шестом одной лапой против течения в пять узлов при шестибалльном ветре, — сможешь?

«Живой Груз» кивнул в третий раз.

— А чего же ты не умеешь? — язвительно осведомился Рэт.

«Живой Груз» задумался и, помолчав, ответил:

— Плавать.

Такой ответ просто ошеломил Рэта.

— Плавать он не умеет! — завопил он. — Нет, вы слышали? Да где это видано, чтобы крыса, выросшая, считай, на воде, не умела плавать? Нет, я на такое пойти не могу. Это невозможно — брать на себя ответственность за воспитание водяной крысы, не умеющей плавать. Это просто недостойно меня, это… это подмочит мою репутацию. Представь себе, Крот, семейку орлов и их позор, когда все вокруг вдруг узнают, что один из них не умеет летать. Что ты прикажешь делать с таким выродком?

— Ну, для начала я разрешил бы ему ходить по земле, — спокойно ответил Крот, незаметно подмигивая крысенку, чтобы ободрить его и дать понять, что, несмотря на все изрыгаемые громы и молнии, Рэт уже явно настраивался на мирный лад.

Нельзя сказать, чтобы «Живой Груз», чья судьба решалась в этом споре, изрядно приободрился: выражение физиономии Рэта, его гневные слова и суровые взгляды не внушали ему спокойствия и безмятежности в отношении собственного будущего.

Рэт же все не унимался и придумывал новые и новые образные сравнения:

— Или представь себе кролика, который не умеет копать норы, или, например…

— Понял, понял, — перебил его Крот. — Оставь кроликов кроликам, а сам подумай, что будем делать с этим, как ты выразился, позором?

— Пусть остается у меня, пока не научится плавать, — вздохнул Рэт.

— А там, глядишь, и еще задержится, — поддержал идею Крот. — Пусть поучится всему тому, чему не успел его научить отец. А там — там видно будет.

— Так вы принимаете Отправление или нет? — Почтовый служащий явно терял терпение.

Рэт кивнул и, не говоря ни слова, подписал протянутую ему карточку.

Рэт Водяная Крыса был не из тех, кто, приняв решение, продолжает сомневаться. Он решительно (хотя и с весьма мрачным видом) повел Крота, Племянника и Живой Груз обратно к причалу. По дороге он хотел было зайти в магазин одежды, чтобы избавиться от грязных лохмотьев их нового знакомого. Крот и здесь сумел проявить деликатную предупредительность, убедив Рэта в том, что не стоит лишать крысенка, прибывшего к ним без багажа, его единственных привычных вещей, пусть даже и столь непрезентабельных на вид.

— А когда он чуть освоится, Племянник, у которого, по-моему, почти тот же размер, или Мастер Тоуд, чей гардероб просто неисчерпаем, с удовольствием дадут ему что-нибудь поносить, пока он сам не выберет себе одежду по собственному вкусу, — рассудил Крот.

Рэт, до сих пор не удостоивший крысенка ни единым ободряющим взглядом, только пожал плечами в ответ.

Но вот за поворотом, в дальнем конце улицы, мелькнула река — довольно грязная и усталая в районе городской пристани, и тут с крысенком произошла разительная перемена.

До этой минуты он старался держаться поближе к Кроту. Во всей суете и шуме городских улиц, среди беспокойно грохочущих по мостовой повозок и телег, проезжающих автомобилей и спешащих куда-то пешеходов Крот казался ему единственным живым существом, настроенным к нему дружески.

Но вот влажный воздух коснулся его ноздрей — и крысенок остановился, завороженный видом реки. Остановился и Крот, испугавшийся, не случилось ли чего-нибудь с их новым знакомым. Оглянувшись и поискав глазами отставших спутников, Рэт тоже замер на месте, пораженный тем, как переменилась физиономия юной водяной крысы.

Страх, растерянность, смятение — все эти чувства исчезли, уступив место мечтательной безмятежности. Казалось, провались сейчас под землю все телеги и машины, даже весь город, — крысенок этого даже не заметил бы. Все его внимание было поглощено рекой. А когда Крот попытался поторопить его или хотя бы увести с достаточно оживленной проезжей части, настал черед Рэта проявить деликатность и терпение.

Он жестом остановил Крота, и друзья уже вместе наблюдали за тем, как крысенок медленно, словно в полусне, полагаясь не столько на зрение, сколько на осязание и какой-то внутренний компас, направился к реке. Его лапы коснулись металлического ограждения набережной, скользнули по борту пришвартованной у набережной баржи и наконец нащупали канат, шедший от ее кормы к швартовой свае.

Почти повиснув на канате, крысенок долго-долго смотрел вниз на воду. Тем, кто за ним наблюдал в тот момент, было без слов ясно, как же сильно истосковался он в клетке по тому, что составляло смысл его жизни. Страшно было даже представить себе, о чем он мог думать, чего ждать и бояться во время долгого, наверное почти бесконечного, путешествия багажом в качестве Живого Груза.

Отпустив канат, крысенок сделал еще несколько шагов и присел на краю пристани, свесил к воде лапки и замер. Лишь голова его медленно покачивалась из стороны в сторону да чуть поднимались и опускались вытянутые вперед передние лапы.

— Так ведь он… — шепотом произнес Племянник, до сих пор видевший в таком состоянии только одно живое существо.

— Да, — тоже шепотом, и весьма довольным, подтвердил его предположения Крот.

— Точно, — кивнул Рэт. — Он с Нею разговаривает, ведь он так по Ней соскучился. Нил, Ганг, Дунай, наша Река — все они говорят на одном языке, понятном тем, кто может его слышать. Нам, водяным крысам, это дано. Река здоровается с ним и поздравляет с возвращением.

Подойдя к крысенку, Рэт сел рядом с ним. Вдвоем они еще долго говорили с Рекой — так долго, что даже терпеливый Крот стал волноваться по поводу все более вероятного опоздания к ужину. Наконец таинственно-торжественное приветствие было завершено, и вся компания направилась к той пристани, где Рэт пришвартовал катер.

То, как повел себя новичок на судне, то, как он проворно и умело обежал его с носа до кормы, как привычно зашмыгал от борта к борту, не могло не тронуть душу речного волка Рэта, не могло не убедить его в правоте всех немногих похвал, которых Мореход удостоил в письме своего сына.

В том, что парнишка был отличным матросом, сомнений не оставалось. Он брался за нужную снасть именно в ту секунду, когда Рэт собирался потянуться к ней, делал именно то, что Рэт только хотел сделать. Глаза его были устремлены то на Реку, то на катер, а по большей части — как и у самого Рэта — на то и на другое.

Когда на берегу показался Тоуд-Холл, Рэт словно невзначай бросил:

— Можешь встать за руль.

Это была огромная честь. Крысенок бросился исполнять команду-позволение, чем поначалу несколько взволновал Крота, полагавшего, что причаливание — достаточно сложный маневр, за который не следовало бы браться, не зная фарватера и прочих речных премудростей.

— Учти боковой ветер, когда будем выходить из-за того мыса, — весело посоветовал Рэт, уже чувствуя, что рулевой практически не нуждается ни в каких подсказках.

И действительно, уловив течение всех потоков вечернего воздуха, крысенок за мгновение до резкого порыва ветра едва заметно изменил курс катера.

— Сам причалишь? — спросил Рэт, когда катер вплотную подошел к пристани Тоуд-Холла.

— Так точно! — счастливо отрапортовал крысенок, словно молодой лейтенант-отличник, докладывающий своему капитану.

— Сначала остановимся у пристани, высадим пассажиров, затем заведем катер в док. А сейчас — глуши…

Впрочем, Рэт понял, что дальнейшие инструкции абсолютно излишни. Двигатель был заглушён в самый подходящий момент, а тем временем крысенок схватил весло и, действуя им, к удивлению Рэта, как шестом, ловко подогнал катер вплотную к пристани.

Глазам Выдры и Портли, поджидавших катер на берегу, предстало странное зрелище: на носу — гордо и задумчиво — стоял Рэт с канатом в лапах, а на руле лихо управлялся какой-то оборванец в лохмотьях явно восточного происхождения, ни дать ни взять — библейский лодочник.

— Это — что? — осведомился Выдра, как только Рэт спрыгнул на причал и затянул швартовый узел.

— Это — Живой Груз, — улыбаясь, ответил Водяная Крыса.

— Живой Груз? — переспросил Портли, подхватывая брошенный рулевым с кормы второй канат.

— Он немного поработает со мной, поучится уму-разуму, — важно заявил Рэт.

Крот с Племянником с неожиданным комфортом сошли с борта на пристань: дело в том, что на другом борту крысенок уперся шестом в речное дно, заставив катер замереть неподвижно у причальной стенки.

— Сдается мне, что он и сам много чего умеет, — не без уважения в голосе заметил Выдра, — этот парень, похоже, и сам много кого поучить может.

— Зато он плавать не умеет, — ревниво сказал Рэт. — А этому научиться не так уж легко, если с детства не пробовал. Придется с ним попотеть, с этим неучем.

— И не говори, — усмехнулся Выдра.

Крысенок тоже сошел на берег и внимательно посмотрел на нависавший над рекой силуэт Тоуд-Холла, в окнах которого как раз зажигался свет.

— Это ваш дом, мистер Рэт Водяная Крыса? — почтительно спросил он и на всякий случай добавил: — Сэр?

Рэт — в первый раз за день — от души рассмеялся:

— Ну нет. Это дом знаменитого мистера Тоуда, к которому мы приглашены на ужин.

Мой же дом — дальше, и находится он на самом берегу Реки, как и подобает дому водяной крысы. Насколько я знаю старину Тоуда, ко мне домой мы попадем только за полночь, впрочем, если ты устал, не волнуйся, у Тоуда найдется для тебя тихая комната, где ты сможешь спокойно поспать.

На террасе дома показались две знакомые фигуры, приветливо машущие лапами. Как бы ни ругались и ни ссорились Тоуд и Мастер Тоуд, в одном их мнение абсолютно совпадало: гостей надо встречать радушно и делать это искренне.

Вся компания направилась вверх по дорожке, ведущей к саду. Все изрядно устали, но тем не менее были довольны прошедшим днем. Счастливее всех был Живой Груз.

Таинственные, даже трагические обстоятельства появления на Берегах Реки сына Морехода, равно как и решение Рэта принять юношу в помощники с предоставлением жилья и пансиона и с назначением на должность матроса первого класса, не могли не привлечь всеобщее внимание и не породить массу слухов.

Ничего не поделаешь: таковы нравы любого общества, даже столь мирного и доброжелательного, членами и лидерами которого были Барсук, Рэт, Крот и господин Тоуд. Всем становится скучно, если дела идут хорошо. Вот тогда-то люди (и звери) начинают искать что-нибудь неправильное или плохое. Прибрежные обитатели быстро нашли себе отличный повод для разговоров, пересудов, а главное — для озабоченности и даже беспокойства.

Не прошло и нескольких дней с возвращения Рэта из поездки за Живым Грузом, как осенняя прохлада опустилась на берега реки, вечерние сумерки стали свежее, а утки засобирались в ежегодное путешествие на юг. И вот в один из таких вечеров, в час, когда на небе появляются первые звезды, какое-то неизвестное, наводящее ужас существо впервые появилось около Железного Моста.

В тот вечер двое слуг из многочисленной челяди Тоуда — ученик садовника и прачка, которые в ту пору часто гуляли вдвоем, — направились к Железному Мосту, не обращая внимания на прохладный ветер — как и подобает юным влюбленным. Их милая прогулка была прервана появлением страшного и явно враждебно настроенного создания, направившегося в их сторону с опушки Дремучего Леса.

Проявив твердую решимость избежать встречи с неведомым чудовищем, молодые люди со всей возможной прытью удалились в противоположном направлении. Их бегство было столь поспешным, что они свернули не к Тоуд-Холлу, а в другую сторону и пришли в себя только у дверей дома Крота.

Любезный и гостеприимный хозяин, Крот с удовольствием предложил им перевести дух в доме и выпить чего-нибудь согревающе-успокаивающего.

— Ах, вы даже не представляете, — жаловалась Кроту прачка, — он был ростом с дерево и рычал и гневно скрежетал, приближаясь к нам!

— А вы случайно не запомнили его в лицо? — спросил Крот.

— Что вы, какое лицо! — воскликнул кавалер девушки. — Я же говорю, это был не человек. У него огромные глаза, горящие белым огнем, а еще у него был посох — выше, чем шпиль нашей церкви, клянусь вам!

Видя, что юная парочка не горит желанием возвращаться домой в одиночестве, Крот с Племянником решили проводить гостей. Оба надели сапоги и пальто, и — на всякий случай — Крот прихватил с собой старую верную дубинку, ту самую, которую Рэт подарил ему много лет назад. Вооружившись таким образом и не слишком-то веря страшным рассказам ученика садовника и прачки, кроты довели их до Тоуд-Холла, заглянув по дороге к Железному Мосту. Оттуда они даже посветили фонариком в сторону Дремучего Леса, в общем и целом с удовлетворением убедившись в отсутствии в ближайших окрестностях каких бы то ни было чудовищ.

Не обнаружив ничего опасного или сверхъестественного, кроты проводили садовника и прачку до Тоуд-Холла, где сдали их с рук на руки старшему садовнику и дворецкому (соответственно) в целости и сохранности. Сами же Крот с Племянником проследовали в гостиную, где хозяин поместья принял их, угостив ничуть не лишним в прохладный вечер глинтвейном.

Рассказ гостей о том, что сподвигло их на столь неожиданный визит, вверг Тоуда в панику, что было, по мнению Крота, пожалуй, слишком даже для его впечатлительной натуры. Приказав немедленно запереть все окна и двери, Тоуд вызвал старшего садовника, от которого потребовал предоставить объяснения случившемуся, и по возможности — не страшные и без чертовщины.

— Сэр, я поговорил со своим учеником. Парень он, позволю себе заметить, непьющий и здравомыслящий. Если хотите знать, что я думаю по этому поводу, то я, пожалуй, скажу, что это вернулся тот зловредный призрак, который пугал прибрежных жителей во времена моего прадедушки.

— Какой такой призрак? — спросил Тоуд, явно нервничая.

— Чудище с Железного Моста, — мрачно нахмурив брови, сообщил старший садовник. — Оно было так ужасно и вредоносно, что из всех окрестных деревень детей (в том числе и моих дедушку с бабушкой) и женщин вывезли в Город, а мужчины устроили героическую ночную облаву с засадой — с тем чтобы поймать чудище и вбить ему в сердце осиновый кол.

— Крот, Крот, ты слышал?! — завопил Тоуд, вытаращив глаза. — Чудище вернулось! Мы в опасности, нужно срочно вооружаться! Нам нужны ружья, а еще лучше — пушки и побольше солдат!

Крот в ответ рассмеялся и сказал:

— Насколько мне известно, я занимался выяснением обстоятельств этой истории несколько лет назад — так называемое Чудище на поверку оказалось всего лишь бездомным бродягой, изрядным пьяницей, на пару недель поселившимся под нашим мостом.

— Может быть, так оно и было, — с сомнением покачал головой садовник. — Вам, сэр, конечно, виднее. Но мы — люди простые, неученые, и тем, кому приходится иногда ходить за Железный Мост по делам или забираться в Дремучий Лес, доводилось слышать от ласок и горностаев, что Чудище появляется из чащи Дремучего Леса раз в сто лет — и появляется оно не просто так, а для того, чтобы пожирать стариков и младенцев!

— Стариков, говоришь? — охнул Тоуд, глаза которого, казалось, готовы были вылезти из орбит.

— Да, а еще тех, кто помоложе! Ему, говорят, нравится нежное мясо, которое так легко рвать клыками.

— Клыками?! — чуть слышно переспросил Мастер Тоуд, который, несмотря на весь свой юношеский задор, был ничуть не меньшим паникером, чем его дядюшка-опекун.

— Ну ладно, поговорили — и хватит. — Крот взял разговор в свои руки и для начала распорядился, чтобы садовник прекратил рассказывать ужасы.

— Мы окружены, мы попали в осаду и в засаду! — дуэтом завывали жабы, забывшие обо всех разногласиях и почувствовавшие единство и близость в час постигшего их несчастья.

Потребовалось еще некоторое количество глинтвейна — того, что приготовил Тоуд, и того, который пришлось срочно варить Кроту по своему рецепту: с дикой сливой и мускатным орехом (великолепное успокаивающее средство), — а также твердое обещание Крота остаться ночевать у дверей хозяйской спальни с дубинкой наготове, чтобы Тоуд и его подопечный хоть чуточку успокоились.

К утру Тоуд взял себя в руки, а через каких-то три дня, в течение которых, несмотря на тщательное наблюдение, установленное более любознательными и менее суеверными обитателями Ивовых Рощ, Чудище так и не появилось, он наконец вернулся в обычное приподнятое настроение.

Тем печальнее оказался тот факт, что следующим, кто на четвертый день увидел то самое чудовище, был не кто иной, как сам Мастер Тоуд — в компании с Выдрой, Портли и Сыном Морехода (так прибрежные жители прозвали нового подопечного Рэта). Они как раз заканчивали очистку одной из речных заводей и пристали к берегу на двух лодках (Рэта и Выдры), полных старых корней и прошлогодних палых листьев, когда, когда…

— Моп Dieu! — воскликнул вдруг Мастер Тоуд, от изумления переходя на родной французский язык. — Что это? Ah, non!

Дрожащей лапкой он махнул в сторону Железного Моста. Вскарабкавшись на берег, его приятели посмотрели туда и все как один (даже Выдра, отличавшийся всегда завидным хладнокровием) остолбенели от ужаса.

На мосту маячила странных пропорций фигура — немалого роста, изрядной толщины, с горящими огромными глазами, — в общем, вполне совпадающая с описанием, данным испуганной парочкой несколько дней назад. А главное — чудище действительно держало в руках толстую палку, — посох, кол, жердь? — которой ему ничего не стоило бы сбросить в воду всю компанию.

Судя по всему, Чудище заметило их и собралось спуститься с моста, направляясь к ним. Только твердость духа Выдры да спокойное и уверенное поведение Сына Морехода удержало Мастера Тоуда и Портли от казавшегося им вполне обоснованным стремительного бегства в противоположном направлении.

— Эй, ты, кто ты такой и чего тебе нужно? — не слишком приветливо крикнул Выдра.

Сын Морехода тем временем молча поднял со дна лодки здоровенный железный крюк и угрожающе замахнулся им в сторону незнакомца.

Этого оказалось достаточно, чтобы остановить продвижение Чудища в их сторону. Оно замерло на месте, покачало огромной головой и, развернувшись, перешло мост, где и скрылось в прибрежных зарослях под покровом тумана и вечерних сумерек.

— Вы слышали этот страшный рык и дикий вой? — спросил у друзей Мастер Тоуд.

— Видели длинные острые когти и страшные клыки? — вслед за ним воскликнул Портли.

Изрядно перепуганная, вся компания сочла за лучшее отступить вниз по реке и укрыться в доме Рэта. Тот выслушал взволнованный рассказ с некоторой долей скептицизма, ибо, как и Крот, не слишком-то доверял всяким историям про привидения и прочую нечисть. Однако Выдра — как спокойный, уравновешенный и здравомыслящий свидетель — внушал вполне заслуженное доверие. К тому же его слова с не меньшей рассудительностью подтвердил и Сын Морехода. Это заставило Рэта отнестись к случившемуся со всей возможной серьезностью. Тем не менее что-то не позволяло ему безоговорочно поверить в Чудище.

— Чудище, чудище, — пожал плечами Рэт. — Наверняка это какой-нибудь бродяга, а еще вернее — какой-нибудь шутник, решивший нагнать страху на окрестных жителей. Против таких чудовищ есть одно хорошее средство — несколько основательных тумаков, которые оно непременно получит, доведись ему только попасть мне в руки.

— Мой дядя тоже так всегда говорит, — добавил племянник Крота.

— Вот пошел бы с нами сегодня на Реку — мог бы всласть поколошматить его, — сказал Выдра, которого еще утром озадачил отказ Рэта принять участие в общей работе.

— У меня были дела кулинарного характера, — объяснил Рэт. — Племянник напомнил мне, что завтра у нашего Крота день рождения. И хотя наш скромняга никогда раньше не устраивал званых вечеров в этот день, я думаю, настало время устроить ему настоящий праздник. С Племянником я договорился: пока Крот будет у меня обедать, у него останется время убраться в доме, приготовить бутерброды, ну и вообще — подготовиться к празднику. А я сделаю имениннику сюрприз: принесу торт, на изготовление которого у меня и ушел весь сегодняшний день.

Рэт провел гостей в кухню, где продемонстрировал им большой смородиновый торт с шапкой из белого крема, по которому шоколадом было выведено поздравление («Старине Кроту в день рождения»), а также нарисована лодка с сидящими в ней Кротом и Рэтом Водяной Крысой.

— Впечатляет, Рэтти, очень даже впечатляет, — нарушил общее восторженное молчание Выдра.

— Надеюсь, Кроту тоже понравится, — сказал Рэт. — Главное, собраться завтра всем вместе ровно в три часа и хором поздравить его. Я попросил Барсука взять на себя своевременное появление Тоуда, который, как мы все знаем, очень любит заставлять себя ждать. И нечего так на меня смотреть, Мастер Тоуд. Ты, насколько я могу судить по своему опыту, в этом отношении ничуть не лучше старшего Тоуда. Ладно, а теперь опишите мне еще раз ваше чудище.

Время пролетело незаметно, и, когда разговор о Чудище закончился, выяснилось, что уже стемнело. Домик Рэта не был особенно просторным, и было решено, что Выдра заберет к себе на ночь Мастера Тоуда, сначала наскоро переправив Племянника через Реку, чтобы тот попал домой кратчайшей дорогой.

К удивлению Выдры, уже на пороге его дома Мастер Тоуд заявил:

— Большое тебе спасибо за то, что оставляешь меня переночевать, но, знаешь, я лучше все-таки вернусь домой.

— Не волнуйся, Тоуд не будет беспокоиться и искать тебя, — успокоил его Выдра. — Он же знает, что ты с нами.

— Понимаешь, дело даже не в этом. Он ведь установил для меня строгое расписание на все каникулы. Ровно в шесть я должен сидеть в кабинете — вечерние занятия по разным предметам, — а в половине восьмого мне положено уже спать, погасив свет в комнате. Я и так здорово задержался сегодня. А если я не буду слушаться, Тоуд пригрозил обойтись со мной самым жестоким образом — перестать платить за мое обучение и предоставить мне самому зарабатывать себе на пропитание.

Выдра с трудом сдержал улыбку, слушая этот жалобный рассказ о чудесах педагогики. Он уже собрался проводить Мастера Тоуда до дому, когда, ко всеобщему удивлению, на пороге из темноты появился сам Тоуд собственной персоной с фонариком в лапе.

— Привет, Выдра, — сказал он, — я тут ищу кое-кого… А, вот и он, загулявший сорванец, который будет примерно наказан…

— Ой, не надо, пожалуйста, — взмолился Мастер Тоуд. — Я просто… ведь мы тут…

Выдра положил лапу ему на плечо, и Мастер Тоуд осекся. Общим собранием было решено не рассказывать Тоуду о новой встрече с неведомым Чудищем, чтобы не расстраивать его и не спровоцировать впечатлительную натуру на какую-нибудь глупость вроде того, чтоб нанять для охраны поместья роту вооруженных солдат.

— Тоуд, это я виноват в том, что твой подопечный задержался. Мы увлеклись работой, в которой, следует заметить, он проявил немалое прилежание и сноровку. А как раз сейчас я его уговаривал не ходить домой одному, что он собирался сделать, несмотря на тот страх, который мы пережили на днях.

— Чушь все это! — безапелляционно заявил Тоуд. — Чушь и суеверия, достойные лишь скудоумных садовников да впечатлительных прачек, но никак не подобающие нам — почтенным гражданам, не собирающимся впадать в панику и даже вообще придавать этому сколько-нибудь серьезное значение.

— Значит, ты не боишься Чудища с Моста? — переспросил Выдра, немало удивленный тем, что Тоуд явился к нему почти в темноте один-одинешенек.

— Я? Да нисколечко! — убежденно воскликнул Тоуд. — Ну а теперь, мой юный друг, собирайся в дорогу. Тебе нужно выспаться и хорошенько отдохнуть перед завтрашним днем.

— А… а что будет завтра? — осведомился Мастер Тоуд.

Зловещая ухмылка расплылась по физиономии Тоуда.

— Завтра мы начнем практические образовательные занятия, давно обещанные тебе.

— Ah, non! — простонал Мастер Тоуд.

— Нет, да! — заявил его опекун. Помахав лапой Выдре, Тоуд решительно направился в сторону моста.

— И вы совсем не боитесь, дядюшка? — почтительно спросил Мастер Тоуд.

— Совсем! — сказал Тоуд и небрежно пожал плечами, ощущая под пальто приятную тяжесть револьвера, трех кинжалов и сабли, которые он прихватил с собой — так, на всякий случай.

В общем и целом Тоуд был более чем доволен тем, как продвигалась его педагогическая деятельность. Мастер Тоуд на глазах проникался сознанием важности самодисциплины, умения планировать свой день и освоения все новых и новых знаний. Угроза перестать платить за образование возымела свое действие. Страшась перспективы зарабатывать на жизнь самому, Мастер Тоуд очень быстро смирился со строгим режимом дня, с необходимостью рано ложиться спать, вставать к завтраку в урочное время и просиживать в кабинете долгие часы, читая указанные книги и делая бесчисленное множество упражнений.

Более того, он даже пытался время от времени побеседовать со своим попечителем на темы топографии, геометрии, тригонометрии, равно как и истории колоний и Великой французской революции. Все, что Тоуд знал по этим вопросам, несколько, говоря деликатно, подзабылось, но это ни на миг не удерживало его от того, чтобы высказать свои суждения по всем вышеперечисленным предметам, добавив заодно кое-какие сентенции по поводу шекспировских комедий и трагедий, что, как полагал Тоуд, не может не быть полезным для столь любознательного юноши.

Единственным неприятным для Тоуда моментом во всей этой идиллии была необходимость поступиться кое в чем своими многочисленными привычками. Впрочем, пользуясь несравненно большим, чем Мастер Тоуд, правом на неприкосновенность частной жизни, он сумел уладить отдельные вопросы, поначалу не дававшие ему покоя. Оказалось, что вовсе не так уж трудно следовать строгой диете с завтраком, состоящим из стакана апельсинового сока, поджаренного хлеба (без масла), одного яйца (всмятку) и ломтика постного бекона (раз в неделю), если, по договоренности с дворецким, ровно без четверти девять, когда юный подопечный Тоуда отправлялся в кабинет и приступал к занятиям, самого Тоуда уже ожидал в спальне полноценный английский завтрак с дополнением в виде целой вазочки плюшек с маслом (столь важных для питания почтенного джентльмена в преддверии суровой зимы).

Тоуду оставалось лишь печально вздыхать: вот таким странным образом — приступая к тайному второму завтраку — ему вновь удавалось поймать давно забытые ощущения юности: запретный, тайно обретенный плод действительно оказывался слаще дозволенного.

Разумеется, его изрядно удивило то, с каким спокойствием, без какого бы то ни было проявления недовольства, юноша согласился принимать столь горькое лекарство. Впрочем, поразмыслив, Тоуд пришел к выводу, что в этом отношении не пропали напрасно уроки хитрости и изящного введения в заблуждение, самолично преподанные Toyдом своему юному родственнику. Без всякого сомнения, Мастер Тоуд наверняка наладил свои тайные каналы поступления дополнительного пропитания, пользуясь расположением давно очарованной им домоправительницы. В качестве тайников скорее всего использовались некоторые ящички письменного стола в кабинете и пространство за книгами на полках в библиотеке: при необходимости Тоуд и сам воспользовался бы ими.

Рано или поздно Мастеру Тоуду предстояло встретиться лицом к лицу с большим миром, где ему очень быстро придется убедиться в том, что цель оправдывает средства. Что-то подсказывало Тоуду, что юноша будет благодарен ему за преподанные этой осенью прямые и завуалированные уроки выживания.

Размышляя над этими проблемами, Тоуд незаметно для себя привел подопечного домой, где тот поспешил в спальню, взмолившись напоследок: «Неужели вы будете завтра так жестоки и пошлете меня в дальний поход?» Тоуд сделал вид, что не расслышал жалобы, сосредоточив свое внимание на том, чтобы в очередной раз не попасться на какую-нибудь новую уловку Мастера Тоуда. До сих пор тому под разными предлогами удавалось избегать мучительных педагогических упражнений, назначавшихся чуть ли не каждый вечер на следующий день.

Выручали Мастера Тоуда безошибочно вызывающие сочувствие ноющие суставы, головные боли, проблемы с желудком, шалящий аппендикс, головокружения, двоение в глазах, обмороки и прочие недомогания, ценные тем, что с наступлением сумерек (когда исчезает угроза немедленного применения пыточных методов воспитания) они могут благополучнейшим образом перестать мучить бедного больного, не лишая его возможности принять участие в полноценном обеде и ужине.

И такими неизменно успешными были применяемые Мастером Тоудом отговорки, не отличавшиеся особым разнообразием, так легко день за днем проигрывал педагогическое сражение сам Тоуд, что у Тоуда-младшего не могло не родиться подозрение, будто и сам Тоуд-старший не слишком-то горел желанием предаться восхитительным удовольствиям пеших прогулок и туристических походов. Мастер Тоуд даже потихоньку уверовал в свою окончательную победу и решил, что можно больше не ожидать леденящих душу предложений насчет «пойти хорошенько прогуляться».

Несмотря на всю обоснованность таких предположений, выяснилось, что в конце концов Мастер Тоуд недооценил настойчивость своего опекуна. С одной стороны, перспектива долгих пеших переходов по пересеченной местности действительно ввергала Тоуда в едва скрываемый ужас. Изрядно давила на его настроение и груда туристского снаряжения, закупленного им в Городе в самом лучшем магазине по продаже этих товаров. Не раз и не два перебирал Тоуд вещи из приобретенных комплектов, не особо представляя себе назначение половины из них, но вполне отчетливо понимая: все то, что не удастся надеть на себя, придется нести на себе. Что касается высоких ботинок с подбитыми гвоздями подошвами или объемистых фляг, то их предназначение не вызывало больших вопросов. Но вот такие предметы, как пугающих размеров нож, противомоскитная сетка или инструмент, напоминающий одновременно кирку и мотыгу, — зачем они все нужны степенному джентльмену, решившему предпринять не слишком длительную прогулку по окрестностям?

Следуя мудрому совету Барсука, Тоуд заказал себе несколько книг на тему туризма и походов. Разумеется, выбраны были произведения самых модных и известных авторов. Несколько дней книги провалялись на столе даже не распакованными — всем известно, что Тоуд никогда не отличался большой любовью к чтению. Но в одно прекрасное утро, подкрепив свою решимость дополнительной порцией взбитого яичного крема и шоколадного пудинга, Тоуд заставил себя раскрыть наугад один из томов и погрузиться в изучение его содержания.

То, что он прочел в книгах, привело его в полный восторг. Перед его глазами разворачивались эпопеи переходов через Пиренеи (раз плюнуть!), штурмов Монблана (ребенку под силу) и австрийских Альп (чуть труднее, но тоже не проблема), бешеных спусков наперегонки со смертоносными лавинами на северных склонах Бернских Альп (что оказалось вовсе не безнадежной затеей).

И все это, как оказалось, можно пережить не сходя с удобного кресла у окна собственной спальни, мирно пережевывая вполне пристойный завтрак и спокойно созерцая появление первых признаков надвигающейся осени в пейзаже с Рекой и Ивовыми Рощами.

— Да, да! — восторженно вздыхал Тоуд, откладывая книгу и ощущая — помимо приятной тяжести в желудке — новое, доселе неизвестное ему чувство.

Он вдруг почувствовал себя руководителем экспедиции, идущим во главе колонны доверяющих ему людей вперед, к неизведанным далям и вершинам…

— Эверест! — прошептал Тоуд. — Я покорю его, я должен это сделать!

— Сэр? — прервал дворецкий его сладкие мечты. — Не хотите ли выпить кофе, перед тем как принимать ванну?

— Что? Ах да, разумеется! — кивнул Тоуд и вновь погрузился в книгу.

Проглотив едва ли не все имевшиеся у него книги о путешествиях и экспедициях, Тоуд уже чувствовал себя опытным туристом, альпинистом, полярником и мореплавателем. Тем не менее его несколько смущал тот факт, что предназначение многих предметов из пылящегося в кладовой снаряжения по-прежнему оставалось для него неизвестным. И тут ему на глаза попалась еще одна книжечка — потоньше и поскромнее на вид, чем те, что он уже прочел.

— Интересно, а это еще что? — спросил он себя. — Что-то я ее раньше не видел.

И стоило ему прочитать название и имя автора, как жизнь Тоуд а обрела новый смысл: скромная книжечка оказалась для него светом в конце темного тоннеля — мира вещей и предметов, необходимых в походах и путешествиях. Пролила она свет и кое на что еще.

— Да! Да! — восторженно шептал Тоуд, перелистывая страницу за страницей и наполняясь на глазах новым Знанием.

Наконец-то он нашел книгу, в которой давались в доступной форме бесценные советы о том, как следует вести себя с теми, кто отказывается исполнять команды руководителя экспедиции, делая это по малодушию, неразумности или по злому умыслу, — в общем, с такими, как Мастер Тоуд.

Книга называлась так: «Новички в экспедиции. Советы руководителю. Что делать, чего не делать и что делать категорически не рекомендуется». Автором ее был полковник Дж. Р. Вилер — старший член Альпийского клуба и советник по пешему туризму Высшей королевской военно-морской музыкальной школы (яхтенный факультет).

«Лидеры и новички» — так называлась первая глава книги. Тоуд понял — это для него, ибо опытным лидером он ощущал себя уже давно, а кому предстояло быть новичком, тоже не вызывало у него сомнений.

Полковник Вилер, служивший в Индии и штурмовавший (успешно) Нанга-Дхал в Гималаях, мог многое рассказать обо всех сторонах пеших переходов. Особенно хорошо он разбирался в пехотных сапогах, картах, тропической форме и всяческих штыках и ножах. Отдельный раздел был посвящен головным уборам, среди которых предпочтение отдавалось шлемам и каскам как средству защиты от падающих камней и очкам, предохраняющим глаза от солнца, снежного блеска и песчаных бурь, — очкам, которые, как выяснилось, предписывается носить постоянно. Несколько страниц было выделено и для описания обычно небрежно опускаемых авторами, но столь важных в жизни вопросов, как обращение с веревками при подъеме в горы, пользование компасом, разбивка лагеря и многих других. Но по-настоящему покорил сердце своего нового читателя старый полковник рассуждениями на тему лидерства в экспедициях и советами тому, кто собирался укрепиться в осознании своего лидерства.

Понимание полковником Вилером проблем лидерства было ясно, понятно и сводилось к следующему (цитируем):

Помимо столь пугающих картин были в книге Вилера и слова, адресованные напрямую Тоуду:

Другое место в книге отставного полковника помогло Тоуду решиться наконец опробовать все то снаряжение, что вот уже несколько недель пылилось в кладовой:

Получив столь профессиональные и вместе с тем столь простые и доходчивые советы, Тоуд в тот же вечер, убедившись в том, что его юный подопечный занят подготовкой заданных ему уроков, удалился в кладовую, чтобы продолжить дальнейшее знакомство с приобретенным снаряжением для пеших прогулок.

С помощью полковника Вилера он с интересом изучил устройство компаса, но ввиду того, что данный прибор оказался сложен в пользовании, явно неисправен (его стрелка все время носилась по кругу и никак не хотела показывать одно и то же направление), а также изрядно тяжел, он был исключен из списка снаряжения.

Книга Вилера помогла Тоуду осознать назначение другого важного предмета, до того казавшегося вещью абсолютно бесполезной. Речь идет об альпенштоке — длинной, почти в рост Тоуда, толстой палке с острым железным наконечником.

Тоуд, уверовав в то, что из всего списка возможных применений столь универсального средства ему потребуется только символ его безоговорочного лидерства, схватил альпеншток и, подняв его к небу, как крестоносец свой верный меч, тотчас же основательно попортил потолок в кладовой.

Вновь — в какой уже раз в своей жизни, — ощутив состояние, которое можно было охарактеризовать как «волков бояться — в лес не ходить» или «кто не рискует, тот не пьет шампанского», Тоуд облачился в костюм из плотного брезента, взвалил себе на плечи объемистый рюкзак, нацепил огромные очки (на случай песчаной бури) и, сжимая в руках верный альпеншток, осторожно выглянул из кладовой в коридор, желая убедиться в том, что никто его не увидит.

Путь был свободен, и Тоуд, прошмыгнув по коридору и миновав пристроенную к дому оранжерею, нырнул в вечерние сумерки и направился к берегу Реки. Добравшись до Железного Моста, он был вынужден замедлить шаг на подъеме, что вызвало в его памяти картины восхождения на Монблан, совершенного им (в воображении, разумеется) на прошлой неделе. Пройдя же перевал (середину моста), он, к своему удивлению, заметил, что непроизвольно ускоряет спуск: дело в том, что груз на спине, пусть и небольшой (ибо рюкзак был набит в основном оберточной бумагой для придания должной формы), непривычно сильно давил на плечи и тянул Toyда куда-то вниз. Не в силах сопротивляться земному тяготению, Тоуд почти сбежал с моста и закончил героический спуск резким и изрядно болезненным торможением в придорожной колючей изгороди.

Там он перевел дух и полежал некоторое время, восстанавливая силы. Затем, услышав где-то неподалеку голоса да и не желая залеживаться в темноте на этом берегу Реки, он вонзил свой верный альпеншток в землю и с его помощью сумел вырвать свое тело из цепких объятий колючего куста. Заметив на мосту какие-то тени, он решил поприветствовать путников, оказавшихся здесь в столь поздний час, и помахал им альпенштоком.

Поскольку противопесочные очки не способствовали повышению остроты зрения, он — не без некоторых усилий — снял их, чтобы разглядеть незнакомцев на мосту, но, когда ему удалось наконец посмотреть на мир «невооруженным взглядом», Железный Мост оказался пуст. Решив, что вечерние сумерки заставили его глаза обмануться, Тоуд преспокойно вернулся домой, — никем не замеченный! — переоделся и присоединился к ничего не подозревающему Мастеру Тоуду, только-только собиравшемуся приняться за ужин.

Именно в тот день, когда настал час вечернего глинтвейна, в Тоуд-Холл пришла весть о появлении в окрестностях привидения. То, о чем рассказали со слов гулявшей у моста парочки Крот и Племянник, повергло Тоуда в ужас. Подумать только: в то самое время, когда он в поте лица своего испытывал туристское снаряжение, точь-в-точь в том самом месте, у самого Железного Моста, разгуливало по дороге кровожадное (в этом он не сомневался!) чудовище! Планы продолжения испытаний на следующий день были немедленно изменены: для начала Тоуд решил ограничиться обеспечением безопасности собственной спальни.

Шли дни, и новых сообщений о «Чудище» не поступало. Паника утихла, и Тоуд стал все больше склоняться к тому, чтобы признать правоту Крота, считавшего, что неизвестное «привидение» не что иное, как какой-нибудь бродяга, которого им вряд ли суждено еще когда-либо увидеть. Убедив себя в отсутствии опасности, Тоуд решил последовать мудрым советам полковника Вилера и, воспользовавшись отсутствием своего воспитанника, предпринял еще одно предварительное испытание походного снаряжения.

На этот раз он даже положил в рюкзак кое-что из не самых тяжелых, но необходимых в пути вещей — чтобы проверить удобство ремней, а заодно и собственную готовность к дальним переходам. Дойдя до Железного Моста, Тоуд решил, что в целях тренировки мышц и суставов ему будет полезно несколько раз подняться на него и спуститься вниз.

Никаких чудовищ вокруг не наблюдалось, зато послышались знакомые голоса. Тоуд понял, что это Выдра, Мастер Тоуд и остальные приятели возвращаются домой после очистки дна заводи. На этот раз он был так уверен в себе, таким внушительным казался себе сам в облачении опытного путешественника, что искушение показаться перед друзьями и небрежно поприветствовать их, возвращаясь — будто бы — из долгого похода, побороло в Тоуде стремление строго следовать инструкциям полковника.

Но уже на первых шагах к вершине моста он вдруг подумал, что в вечернем полумраке туристский костюм не произведет подобающего эффекта на окружающих, а на середине подъема ему пришло в голову, что этот путь он проделывает уже не в первый раз подряд, что не лучшим образом сказывается на его дыхании, а также на состоянии коленных суставов и ноющей под тяжестью рюкзака спины. Решив, что в совокупности эти две причины являются достаточно веским основанием не тащиться за мост с перспективой еще раз преодолевать это препятствие на обратном пути, Тоуд счел за благо развернуться и не торопясь вернуться в Тоуд-Холл. Поужинав и отдохнув, он отправился в гости к Выдре, чтобы забрать Мастера Тоуда, которому предстояло на следующий день принять участие в совместной пешей прогулке.

Рассказ Выдры о стремлении Мастера Тоуда вернуться домой и засесть за уроки, чтобы не расстраивать попусту Тоуда-старшего, не мог его не тронуть. Порадовало его и поведение молодого человека вечером. Смутило лишь то, что сказал ему подопечный позднее, уже перед сном.

— Знаете ли, монсеньор, — так обращался к нему Тоуд-младший, чтобы выразить особое уважение к опекуну, — я должен признаться в том, что мы с друзьями утаили от вас важную новость. Дело в том, что часа за два до того, как вы пришли за мной, мы видели Чудище.

— Чудище Железного Моста? — ахнул Тоуд.

— Да, и оно стояло на том самом мосту, угрожая нам. Потом оно скрылось. А вы… вы ни капельки не боялись, когда мы шли домой.

Тоуд чуть не упал в обморок от страха.

— Я… я не знал, — промямлил он.

— Ваша храбрость и мужество вселили в меня уверенность, — заявил Мастер Тоуд. — И завтра я готов следовать за вами в любой дальний поход. Обещаю не жаловаться на трудности и не просить о снисхождении.

Наговорив еще много почтительных и уважительных слов, Тоуд-младший отправился спать, оставив Тоуда-старшего в полной растерянности и смятении. Он еще долго стоял у стеклянной стены оранжереи, глядя в ночь и смутно надеясь выследить Чудище. Но из темноты на него глядело лишь собственное отражение.

Крот и Рэт Водяная Крыса сидели на крыльце крысиного домика — в передних лапах по чашке чая, задние укутаны теплыми пледами. Основательно пообедав, они теперь наслаждались последними теплыми мгновениями бабьего лета, наблюдая, по обыкновению, за неспешным течением осенней реки.

— Знаешь, Крот, — заметил Рэт, — я уже, пожалуй, не смог бы вспомнить те времена, когда мы не были знакомы. Кажется, всегда были эти вечерние посиделки, эти пикники на берегу, эти прогулки на лодке…

— Пожалуй, ты прав, — согласился Крот.

— В любом случае нам есть за что благодарить судьбу.

Такие откровения Кроту нечасто доводилось слышать от своего старого друга. Впрочем… в последнее время Рэт действительно сильно изменился. Все чаще и чаще на него нападала задумчивая грусть, все чаще он предпочитал посидеть в кресле с лишней чашкой-другой чая, а не плыть, налегая на весла, по каким-то срочным речным делам.

Крот в общем-то ничуть не возражал против такой перемены в непоседливом Рэте. Посидеть вот так — спокойно, никуда не торопясь — это для Крота было высшим удовольствием и лучшим проявлением дружбы. В последнее время такие дни выдавались нечасто: Сын Морехода, поселившийся у Рэта, во многом занимал его внимание да к тому же был неплохой компанией для старого речного волка, поскольку не был болтлив. Впрочем, в тот день Крысенок отправился по каким-то делам с Выдрой и Портли, что, по мнению Крота (как потом выяснилось — ошибочному), и явилось причиной, побудившей Рэта пригласить его к себе в гости.

На самом же деле приглашение являлось частью плана по празднованию дня рождения Крота. Рэту стоило немалых усилий воли, чтобы не выдать другу секрет. До поры до времени ничто не должно было напоминать о готовящемся празднике. От зорких глаз Водяной Крысы не ускользнул легкий, едва заметный вздох разочарования, вырвавшийся у Крота, когда, войдя в дом, тот не увидел ни намека на праздничный стол, на подарок, не услышал ни слова, напоминавшего поздравление.

— Тем сильнее он обрадуется потом, — твердил про себя Рэт, которому нелегко давалась такая «забывчивость».

Оставалось надеяться, что Племянник не подведет и дом Крота будет подготовлен к праздничному ужину в назначенное время. Сам Рэт предусмотрительно спрятал коробку с тортом под сиденьем лодки.

Впрочем, от печали и разочарования через мгновение не осталось и следа — так хорошо себя чувствовал Крот, сидя рядом с другом, которого знал вот уже сто лет, если не больше, и с которым они так хорошо понимали друг друга всегда, все эти долгие годы. И куда больше, чем забытый день рождения, заботило Крота другое: здоровье Рэта, о котором упрямый речной волк никак не хотел говорить. Тем не менее Крот решил-таки завести разговор на эту тему.

— Рэтти, — сказал он, — мне ли не знать, что ты не любишь таких разговоров, но в последнее время я очень беспокоюсь за тебя. Ты ужасно плохо выглядишь, ходишь сам не свой…

— Ну вот! — вздохнул Рэт, которому менее всего хотелось провести этот день в участливых беседах о его самочувствии.

— Понимаешь, старина, — не унимался Крот, — если не я, то кто же тогда станет говорить с тобой об этом?

— Слушай, — неожиданно оживившись, сказал Рэт и хитро подмигнул другу, — а не кажется ли тебе, что один-другой шоколадный трюфель — из тех, что привез нам из Парижа Мастер Тоуд, — послужит достойным продолжением того, чем мы занимались сегодня целый день, а именно радовались жизни, ничего толкового не делая?

Кроту осталось только согласиться с предложением Рэта и позволить отвлечь себя на некоторое время от серьезных разговоров. Дело в том, что они с Племянником давно уже съели все трюфели из коробки, а у Рэта, куда более умеренного в лакомствах, похоже, они еще оставались.

— Рэ-эт-ти, — попытался возобновить разговор Крот, но трюфель — вкусный, большой, сладкий и такой шоколадный — явно не способствовал чистоте произношения и быстроте речи. — Н-нет, м-ми-нут-точ-ку…

В общем, Кроту ничего не оставалось делать, как, блаженно закатив глаза, целиком и полностью предаться столь сладостному процессу пережевывания и глотания шоколадного трюфеля.

Наконец с шоколадом было покончено, и Крот вернулся к делу.

— Я вот что имею в виду, — сказал он. — Тебе стоит хорошенько все обдумать, и тогда, может быть, ты поймешь, что нет ничего страшного в том, чтобы обратиться к какому-нибудь…

— Съешь еще конфетку, дружище, — перебил его Рэт. — Это дело такое — сразу отбивает охоту болтать обо всяких пустяках.

Крот попытался что-то возразить на это, но не сумел. Шоколад накрепко связал его челюсти да и немалую часть мыслей.

— Ну что, согласен больше не говорить со мной сегодня о всякой ерунде? — осведомился Рэт.

Крот только молча кивнул, и друзья вновь занялись любимым делом — наблюдением за Рекой. Легкий ветерок шелестел в ветвях ив на другом берегу, а старые приятели сидели молча: Рэт предавался безмятежным воспоминаниям о счастливом прошлом, Крот же с немалой долей беспокойства размышлял о туманном будущем.

Прошло, казалось, очень много времени; наконец корабельные часы в доме пробили половину третьего, и Рэт заявил, что пора везти Крота обратно домой.

— Славненько посидели, — сказал он, — рад бы еще, да не могу. Что-то холодать стало, а у меня еще дел полно — нужно успеть вернуться домой засветло.

— Да-да, сейчас, Рэтти, — кивнул Крот, все еще не двигаясь с места. — Скажи мне честно, Река предупреждала тебя снова, уже после того, как ты услышал ее тревожный голос тогда, несколько недель назад?

— Да, — кивнул Рэт и вздохнул. — Знаешь, я услышал ее снова, и, более того, Выдра с моим Крысенком сплавали туда, к Городу, и опять пришли в ужас от всех этих грязных, зловонных фабрик, что стоят на берегах нашей усталой Реки.

Крот даже вздрогнул, вспомнив ужасный пейзаж в окрестностях Города.

— Плохие новости, дружище Крот, очень плохие. Внешне Река все так же хороша, но тем, кто умеет заглянуть в ее глубины, становится ясно, что она тяжело больна. Она страдает, мучится, и боюсь, ей будет все хуже и хуже. Когда дело пойдет на лад, мне неизвестно. Вот уж не думал, что доживу до таких лет, когда буду рад сказать: «Я уже стар, и мне нет дела до того, что случится в будущем». Но вот ведь какое дело — дожил-таки.

Так — тихо и без лишних эмоций — Рэт объяснил Кроту, почему он так упорно не желал говорить о своем здоровье. Старость приближалась — это было и так ясно, а стремиться сохранить бодрость и прыть не было смысла. Ему, Водяной Крысе, не было смысла даже жить, если умирала так горячо любимая им Река, а он ничем не мог ей помочь.

Они посидели молча еще немного, а затем Крот негромко, стесняясь, пряча глаза, решил вернуться к теме здоровья друга, использовав для этого убийственный довод:

— Знаешь, не хотелось бы мне об этом даже вспоминать, но все-таки… Ты действительно сдал, старина. Вот сегодня, например, день моего рождения. А ты, мой самый близкий, самый старый друг, забыл об этом. Я же не поверю, что ты поступил так по небрежности. Нет, все дело в твоем здоровье.

— Да нет же, понимаешь… — Рэт не знал, что сказать, чтобы хоть как-то извиниться перед Кротом и в то же время не выдать секрета.

— Нет, нет, не извиняйся, — перебил его Крот. — Пойми, я ведь и представить себе не мог, как провести этот день лучше, чем сидя с тобой на крыльце, — как мы всегда отмечали наши дни рождения. Поверь, я был очень рад отметить его именно так. А теперь вези меня домой, только не говори ни о чем Племяннику: он-то точно забыл поздравить меня. Мы с ним спокойно поужинаем, немного поболтаем, а потом я пораньше лягу спать — вот и все, что нужно в наши годы.

— Ну-ну, — усмехнулся Рэт, взяв себя в руки, и приготовившись разыгрывать комедию и дальше. — Не думаю, что ты будешь уверен в правоте этих слов, когда наконец доберешься до постели. Нет, разумеется, на данный момент я готов принести все полагающиеся извинения…

— Никаких извинений! Вперед, мой лодочник, вези меня домой!

Для мистера Тоуда этот день оказался куда менее приятным и спокойным.

Он встал довольно рано и, хорошенько позавтракав, облачился в походный костюм, оставив на потом лишь куртку, кепку и защитные очки. С альпенштоком в руках он прогуливался по террасе, когда Мастер Тоуд появился там же — первый раз за утро.

За ночь успели куда-то испариться решимость следовать за Тоудом по пятам и желание во всем подражать своему героическому опекуну. Одновременно к Мастеру Тоуду вернулось стремление к комфорту, а вместе с ним и желание любой ценой, под любым предлогом избежать того, ради чего так нелепо вырядился Тоуд-старший.

— Неужели вещи, сшитые в лучших парижских ателье, могут быть такими дурацкими? — изумился Мастер Тоуд.

— Они удобны и практичны, мой юный друг, и тебе придется привыкать к ним, — последовал ответ.

— Когда мы отправляемся в поход? После обеда? А в котором часу? — поспешил осведомиться Мастер Тоуд. — Дело в том, что, к моему величайшему сожалению, на меня нападает прогрессирующая слабость, и боюсь, скоро колени не смогут выдержать вес моего тела. Может так получиться, что мне, увы, придется остаться дома.

— Как обидно, — с готовностью поддакнул Тоуд. — Вот уж не хотел бы гонять тебя в таком состоянии на второй этаж, но я приготовил тебе один подарочек, который по забывчивости оставил наверху, в спальне. Ладно, раз уж тебе нехорошо, то я сам схожу за ним…

Мастер Тоуд, всегда отличавшийся большой любовью ко всякого рода подаркам и сувенирам, с готовностью направился к лестнице, сообщив на ходу:

— Слабость у меня прогрессирующая и еще не вполне развившаяся. Вот после обеда мне будет совсем плохо, а сейчас я еще полон сил.

Заинтригованный словами о подарке, он бросился вверх по лестнице, перескакивая через две ступеньки.

Вскоре он вернулся — с погасшими глазами и унылым лицом. В руках он держал тяжелые кованые туристские ботинки, к одному из которых была прикреплена записка, гласившая: «В подарок Мастеру Тоуду по случаю его первого похода».

— Ввиду того что слабость поразит тебя позже, — сообщил юноше безжалостный опекун, — а сейчас ты проявляешь явную здоровую прыть, мы отправимся на прогулку прямо сейчас. Позавтракай, переоденься в туристский костюм — и я жду тебя в кладовой.

— А как же занятия, книги, учебники? — Мастер Тоуд ухватился за последнюю соломинку.

— Отменяются! — отрезал Тоуд. — На сегодня. А сейчас поторапливайся, я тебя жду.

Спустившись в кладовую, Мастер Тоуд обнаружил своего мучителя в полном облачении и, к удивлению юноши, с рюкзаком, значительно превышавшим по размеру тот, что предстояло нести ему самому.

С печальным вздохом и тоскливым стоном Мастер Тоуд взвалил на себя пусть и меньший, но отнюдь не легкий и не слишком-то удобный рюкзак. К тому времени, как он, пройдя по террасе до угла дома, остановился, чтобы задать Тоуду-старшему вопрос, пот уже ручьем сбегал по его физиономии.

Вопрос же звучал вот так:

— А куда мы пойдем?

Тоуду-младшему он казался вполне разумным, логичным и имеющим полное право быть поставленным и заданным. Однако Тоуд-старший отреагировал на него весьма неожиданно:

— Никакого нытья и жалоб! Слышать ничего не хочу! И никакого неповиновения! Не потерплю! Следуй за мной без вопросов и разговоров и дойдешь куда надо.

Таким образом, Тоуд последовал совету полковника Вилера, который рекомендовал лидеру группы не делиться всеми своими соображениями с ведомыми. Вообще-то этот совет предназначался для ситуации, когда лидер сам заблудился, но при этом не желает, чтобы подчиненные пали духом. Но в этот день Тоуд прекрасно знал, куда он хочет попасть: к домику Крота в Кротовом тупике. И попасть он туда собирался к вполне определенному часу, когда должна была начаться юбилейная вечеринка. Правда, перед этим он еще собирался провести Мастера Тоуда по кое-каким Диким Местам, чтобы преподать ему несколько уроков правильного поведения во время пеших походов.

Итак, он решительно повел своего юного воспитанника по собственному саду. Вообще-то эта территория была хорошо знакома им обоим, но под действием силы тяжести, вжимавшей рюкзаки в плечи путников, а их ноги — в осеннюю землю, даже лужайки и рощицы собственного поместья показались им враждебной, сильно пересеченной местностью, поросшей таинственными дебрями. Тоуд уже стал жалеть, что положил в рюкзаки три бутылки шампанского и несколько головок отличного сыра, которыми он собирался украсить праздничный стол в гостях у Крота.

Для намечавшихся практических занятий по ориентированию в горной местности, скалолазанию и преодолению ледников Тоуд выбрал Дремучий Лес. То, что в его чаще не было покрытых вечными снегами льдов, ничуть не смутило верного последователя полковника Вилера. В конце концов, при некотором воображении какой-нибудь старый дуб можно было представить себе отвесным склоном скалы, а сплошь пересеченную узловатыми корнями лесную подстилку — коварным ледником с зияющими трещинами.

Не без труда, изрядно запыхавшись, путешественники преодолели крутой холм (именуемый в обычной жизни Железным Мостом) и достигли опушки Дремучего Леса. Остановившись и заглянув в его чащу, откуда доносились зловещие звуки, которым, несомненно, следовало называться воем и рыком хищных зверей и шипением коварных тварей, Тоуд призадумался. О чем именно — это мгновенно сообразил Мастер Тоуд, поспешивший невзначай сделать предположение, что прогулка вдоль берега Реки по направлению к домику Рэта Водяной Крысы послужила бы отличным вводным уроком по привыканию к новому для обоих путешественников миру походов и дальних экспедиций.

Более того, Тоуд-младший осмелился предложить заглянуть к Рэту в гости и выпить у него по чашечке чая.

Это было уже слишком!

— Как раз именно это я и собирался сделать, мой юный друг! — сурово процедил сквозь зубы Тоуд. — Но я был бы тебе премного признателен, если бы ты не приставал с советами и предоставил мне руководить нашей экспедицией, взяв на себя труд быть ведомым.

С этими словами довольный собой Тоуд направился по тропинке в обход Дремучего Леса, старательно отводя взгляд от его зловещей чащи.

На какое-то время прогулка даже стала приятной, но вскоре вес рюкзаков снова дал о себе знать, и путешественники обнаружили, что даже эта — хорошо знакомая и, казалось бы, абсолютно безопасная — дорога таит в себе немало трудностей и неприятностей. За весьма короткое время Тоуд успел изрядно забрать в сторону и потерять реку из виду, совершенно заблудиться, забрести в непролазные кусты выше него ростом, упасть в грязные лужи (шесть раз, один раз — дважды), споткнуться о и наткнуться на свой верный альпеншток (бессчетное число раз) и ко всему прочему запутать себя и своего спутника в страховочной веревке.

Они как раз сидели спиной к спине, отчаянно пытаясь вырваться из бесчисленных петель и узлов, когда набежавшая туча скрыла солнце, вокруг потемнело, и Тоуду вдруг стало ясно, что он, пожалуй, слишком опрометчиво забрался так далеко в глушь Дремучего Леса. Милые рощицы Берегов Реки остались где-то позади, и теперь вокруг вздымались к небу стволы буков, тисов, среди которых то и дело попадались настоящие великаны — дубы и старые вязы, те самые, которые Тоуд собирался использовать как макеты горных склонов на уроках скалолазания.

Пронизывающий ветер дул, казалось, ниоткуда и в то же время со всех сторон. Зловещие, пугающие звуки, которых путники так старательно избегали все утро, с удвоенной силой обрушились на них.

— Тоуд! — донесся чей-то недобрый шепот из ближайшего куста.

— Ха-ха-ха! — издевательски засмеялся кто-то за поваленным деревом, среди ветвей которого Тоуд уже заметил чьи-то кровожадные сверкающие глаза и блестящие клыки.

А затем послышался хор, чем-то отдаленно напомнивший Тоуду голоса ласок и горностаев:

— Жабы, молодые жабы и старые жабы! Как мы их любим, как мы их любим — жареными, солеными и маринованными!

Если бы один только Тоуд-старший услышал эти угрозы, это было бы еще полбеды. В конце концов, ему, напуганному и усталому, могло и показаться. Но Мастер Тоуд тоже слышал (или думал, что слышал)! Умирая от страха, он завопил:

— Дядюшка, что же нам теперь делать? Мы пропали! Нас съедят! Нас сожрут на обед и на ужин!

Сознание собственного лидерства и ответственности за судьбу ведомого им воспитанника придало Тоуду сил и решимости.

Верно, что еще секунду назад он думал только о себе и мечтал только о том, чтобы вырваться из опутавших его веревок и ближайших колючих веток. Но, услышав жалобный крик Тоуда-младшего, его всхлипывания и икания, он почувствовал прилив почти отцовских чувств, ощутил ответственность старшего и сильного за доверившегося ему слабого и молодого. В его голове всплыли советы почтенного полковника Вилера. В одном из наружных карманов рюкзака он, не веря удаче, обнаружил большой охотничий нож, которым быстро перерезал спутывавшие их веревки и несколькими размашистыми ударами обрубил самые колючие и цепкие ветки, державшие обоих путников.

Потом он издал воинственный клич и, размахивая альпенштоком над головой, отогнал подальше сжимавших кольцо грозных ласок и горностаев. Резко рванув Мастера Тоуда за руку, он заставил того подняться.

— За мной! — прокричал Тоуд и, не отпуская своего воспитанника, стал продираться сквозь кусты туда, где, по его разумению, должна была находиться Река.

Впрочем, силы быстро покинули его, боевой порыв, достойный гордого викинга, иссяк, и Тоуд остановился, чтобы перевести дух. Судя по насмешливому хихиканью в окружавших кустах, преследовавшие их обитатели Дремучего Леса вовсе не собирались так легко упускать добычу.

— Куда мы идем? — задыхаясь, спросил Мастер Тоуд. — И вообще, неужели пешие прогулки в сельской местности всегда так опасны? О, mon Dieu! Что там?

Ласки и горностаи, ловкие, проворные и хорошо знающие местность, захлопнули ловушку. Да, впереди уже забрезжила Река, но добраться до нее не было никакой возможности: противник, хорошо вооруженный и организованный, стройными рядами отрезал путь к спасению. С дикими воплями эти туземцы (словно племя дикарей с какой-нибудь Новой Гвинеи) приближались к намеченным жертвам.

Отступая вдоль берега, Тоуд лихорадочно обдумывал, как вступить в переговоры с неприятелем, не желавшим ничего слышать. Он уже был готов предложить в качестве контрибуции и выкупа все свое имущество, включая и сам Тоуд-Холл, в обмен на жизнь — свою и Тоуда-младшего, но вдруг, совершенно неожиданно, его взгляд упал на то, что, быть может, могло спасти их. То, чего он не видел и где не бывал уже много лет, то, о существовании чего он давно забыл.

Это был вход в тоннель, который давным-давно показал ему Барсук; тот самый подземный ход, воспользовавшись которым Тоуд, Барсук, а вместе с ними Крот и Рэт Водяная Крыса сумели отбить Тоуд-Холл у отцов и дедов тех самых ласок и горностаев, которые сейчас загнали их в западню. Выкопанный много лет назад, он был расчищен отцом Тоуда и превращен в тайный проход от Тоуд-Холла к берегу Реки — на случай опасного внимания со стороны излишне назойливых кредиторов и просто на всякий случай. На этот раз тоннель мог стать спасительным путем отступления из смертельно опасной чащи прямо к родному дому.

Обе жабы почти свалились в зияющую черноту провала: Тоуд-старший — понимая, что делает, младший — полагаясь на старшего. Надежда придала им силы. Тоуд бросился заваливать вход камнями, а его воспитанник тем временем отгонял наседавших ласок и горностаев, тыча в них подобранной палкой. Пошарив в очередном кармане рюкзака, Тоуд извлек оттуда спички и свечку, при помощи которых предполагалось разжигать походный костер. Теперь же, освещая себе путь мерцающим огоньком, жабы стали пробираться по узкому, темному, кое-где залитому водой коридору с частично обвалившимся сводом. Изрядно перепачканные и основательно уставшие, они в конце концов добрались до люка в потолке, служившего одновременно и люком в полу кухни Тоуд-Холла. Откинув крышку люка, Тоуды — старший и младший — ввалились в кухню, чем до полусмерти напугали трех посудомоек и обратили в бегство поваренка. Одна лишь кухарка проявила выдержку и успела огреть каждого из нежданных гостей большой поварешкой, прежде чем поняла, кто появился в кухне таким странным образом.

Но все это было уже пустяками. Тоуды были страшно рады, осознав наконец, что опасность позади (ибо люк в полу был немедленно заперт на надежные засовы), а впереди — обильная еда и питье, призванные восстановить потраченные в неимоверно трудном и опасном путешествии силы.

— Знаешь, что я тебе скажу, Мастер Тоуд, — заявил Тоуд-старший, когда, уже отдохнувшие, но все еще в туристских костюмах, они сидели на кухне, поглощая наскоро приготовленный ланч в компании слуг, решивших, что их эксцентричный хозяин специально подстроил все это, чтобы наглядно показать юноше, какое мужество потребовалось ему тогда, много лет назад, чтобы отбить у ласок и горностаев свое родовое гнездо, — сдается мне, что на этот раз нам следует отправиться в путь нормальной дорогой, чтобы не слишком опоздать к Кроту в гости, — как-никак, у него сегодня день рождения.

— Опоздать «не слишком» уже не удастся, — возразил Мастер Тоуд. — Между прочим, уже без малого пять часов.

— Да, в героических делах время пролетает незаметно, — философски согласился Тоуд. — Ладно, тогда тем более в путь, мой юный друг. И не забудь наши рюкзаки, в которых наш подарок к праздничному столу. А уж рассказать друзьям нам сегодня есть что!

Предвкушая впечатление, которое произведет на гостей Крота рассказ о последних событиях, Мастер Тоуд и сам не заметил, как они с Тоудом старшим почти дошли до Кротового тупика. Где-то вдалеке уже виднелись огоньки в окнах дома именинника.

— Уже скоро? — спросил Мастер Тоуд, которому в сумерках показалось, что манящие огоньки стали дразняще отступать от них к горизонту.

— Скоро, скоро! — приободрил его Тоуд. — И поверь мне, что нас там ждет поистине королевский прием!

Празднование дня рождения Крота шло, как Рэт и надеялся, без сучка, без задоринки. Племянник все успел: он не только прибрался в доме, но и разукрасил его. Уже на подходе к своему жилищу Крот — со слезами на глазах — прочитал большой транспарант, висевший над дверью: «С днем рождения, дорогой Крот, счастья тебе и здоровья!» А кроме того, с каждой оконной рамы, с каждого гвоздя или крючка, вбитого в стену, с каждой дверной ручки как внутри дома, так и снаружи свисали гирлянды, воздушные шарики, разноцветные ленты. И самое главное — Портли, Сын Морехода и Племянник ждали именинника, чтобы лично пожать ему руку и тепло поздравить его.

— С днем рождения, старина! — воскликнул Рэт, не меньше Крота обрадованный и растроганный хорошей работой Племянника.

— Но ведь… — пробормотал Крот. — Ты же сказал… — промямлил он. — Я-то подумал… — Он совсем смутился.

— С днем рождения! — хором прокричали все, собравшись в кружок вокруг именинника.

Готовый улыбаться и плакать одновременно, растроганный Крот обнял по очереди Рэта, Племянника и всех друзей и, не зная, кого именно и за что точно благодарить, смог сказать лишь одно:

— Я ведь… спасибо вам огромное, но я, право дело, не заслужил такого внимания…

Слезы прервали его сбивчивую речь, дав возможность Рэту взять слово:

— Заслужил, старина, еще как заслужил. Вот и старик Барсук тоже так считает. Он прислал открытку с извинениями: к сожалению, им с Выдрой нужно срочно побывать в Городе. Ничего не поделаешь — речные дела. Поговаривают, что планируется построить несколько домов в черте Дремучего Леса, а это совершенно недопустимо.

— Барсук прислал мне открытку! — ахнул Крот, которого в тот миг куда больше заинтересовал и поразил сам факт оказания такой чести его персоне, чем угрожающие новости.

— А Тоуд просил передать, — добавил Племянник, — что, несмотря на всю их с Мастером Тоудом занятость сегодня после обеда, они сделают все возможное, чтобы присоединиться к нам, пусть даже чуть позднее. К тому же он обещал принести шампанского.

— Тоуд принесет шампанского на мой день рождения! — словно не веря своим ушам, повторил Крот.

— Именно так, старина, — подтвердил Рэт и хлопнул именинника по плечу. — А теперь сделай одолжение — зайди в дом и пригласи нас посидеть за чашкой чая, для чего уже все приготовлено.

— Вы даже приготовили праздничное чаепитие? Мне? Нет, ребята, я сейчас снова расплачусь.

Его день рождения, начавшийся таким прекрасным утром, превращался к вечеру в настоящий праздник. О таком Крот даже не мечтал. Все шло великолепно, и шло бы так и дальше, если бы Портли и Племянник, вышедшие ненадолго из дома, не прибежали обратно — явно взволнованные и напуганные.

— Дядя! Рэт! Тихо! Слушайте!

— Что? Что случилось? — Рэт вскочил, понимая, что в такой день гостям не до розыгрышей.

— Там… там Чудище! То самое, и оно идет сюда! — выпалил Племянник.

— Но ведь никакого Чудища нет, — безмятежно возразил Крот.

— Чудище, говорите? — озабоченно переспросил Рэт.

— Да, да! И оно вот-вот будет здесь, оно уже у самой изгороди! — сказал Портли.

— Но… как же так… — Крот явно не хотел верить в опасность.

— Спокойно, старина, — обратился к нему Рэт. — Есть Чудище или его нет — это мы сейчас выясним. Ты только подумай: когда еще представится такая возможность.

С этими словами он выглянул в окно, и тут от его спокойного безразличия не осталось и следа.

— Ну и дела, — прошептал он. — Есть мнение, что нам не помешает вооружиться и приготовиться к отражению атаки.

— Что, что там такое? — спросил Крот, погасив в доме свет и тоже высовываясь в окно.

— Это они, — мрачно сообщил Рэт, указывая пальцем в сторону реки.

Рэт был абсолютно прав. Из синевы вечерних сумерек к дому Крота приближались две страшные тени: горбатые, эти существа переваливались при ходьбе, как доисторические динозавры; время от времени они останавливались и оглядывались вокруг; большее из них, шедшее впереди, несло в передних лапах длинную толстую палку.

— Это наверняка Чудище и его подружка! — заявил Рэт.

Входная дверь все еще была открыта, и, пока Рэт не запер ее на засов, до дома Крота докатилось наводящее ужас хрюканье и мычание, издаваемое Чудищами, перемежаемое какими-то потусторонними проклятиями.

— Видите, как горят у них глаза! — прошептал Портли, выглянув в окно.

Все присутствующие вспомнили, что и в прошлые встречи с неизвестным созданием все свидетели единодушно утверждали, что видели его огромные сверкающие глаза.

К этому времени к Кроту окончательно вернулось самообладание; он взял стоявшую у дверного косяка столько раз выручавшую его дубинку, взвесил ее в руках и спокойно заметил:

— Да, выглядят они впечатляюще, к тому же пыхтят преизрядно, но, между прочим, их-то всего двое, а нас тут — пятеро.

— Они приближаются, — сообщил дежуривший у окна Портли.

— Что будем делать? — осведомился Крот.

— Лучшая форма защиты — это нападение, причем внезапное, — твердо заявил Сын Морехода. — Нужно успеть вооружиться чем придется, и, как только они станут ломиться в дверь, мы распахнем ее, навалимся со всех сторон и расправимся с ними!

Предлагать другие решения не было времени. У самой двери послышалось ужасное хрюканье и кошмарное, хрипящее дыхание. Затем раздался дикий, леденящий стук в дверь. Подскакивая к засову и резко отодвигая его, Рэт издал боевой клич:

— Вали их, ребята! Ни шагу назад! Держаться до последнего!

Дверь резко распахнулась, и навалившиеся на нее хрипящие существа не удержались на пороге и рухнули на пол, попав в кольцо бешено молотящих лап, тяжелых предметов и обматывающих веревок.

— Смотрите-ка, а у Чудища-то четыре лапы! — воскликнул Крысенок, не разглядевший, по чьим конечностям наносит очередной удар.

— У Чудища, оказывается, броня цвета хаки и, кстати, крепкая! — пропыхтел Крот, методично обрабатывая дубинкой рюкзаки.

— Бей Чудищ! — завопил Племянник, вошедший в боевой раж, которому позавидовал бы любой вождь грозных викингов.

Тем временем Сын Морехода сосредоточенно подыскивал место, куда можно было бы нанести смертельный (и потому избавляющий от ненужных мучений) удар остро отточенным палубным гвоздем.

Да, день для Тоуда выдался действительно неудачным. Задуманное им мероприятие, казавшееся таким разумным и безопасным, таким нужным и многообещающим, обернулось на редкость рискованной и безрассудной затеей. Едва избежав смерти в дебрях Дремучего Леса, он вновь подвергся весьма и весьма болезненному нападению какого-то невидимого врага. Невидимого — потому что очки Тоуда запотели, да и смотреть было в общем-то не на что: ясное дело, что так жестоко напасть на несчастных жаб никто из известных Тоуду обитателей Ивовых Рощ не мог.

С немалым трудом он, опираясь на альпеншток, встал на ноги и во весь голос сказал:

— Да как вы смеете подло, исподтишка нападать на двух несчастных туристов, измученных долгим переходом и собиравшихся зайти в гости к своим безобидным и законопослушным друзьям! Если бы вы только знали, на кого занесли свои подлые кулаки! Да известно ли вам, что вы осмелились напасть на самого мистера Тоуда, владельца Тоуд-Холла?!

С этими словами он контратаковал, вымещая на нападавших все накопившееся за столь неудачный день недовольство, раздражение и злость. Наблюдавшего за ним Мастера Тоуда обуяли схожие чувства: видя, как его опекун отчаянно сражается с превосходящими силами противника, он поспешил прийти ему на помощь.

Тоуду-младшему удалось-таки избавиться от прижимавшего его к полу рюкзака и даже стащить с ног тяжелые, кованые ботинки. Ходить или бегать в них было очень тяжело, зато в руках они превращались в грозное холодное оружие.

— Да это же Тоуд! Тоуд из Тоуд-Холла! — воскликнул Крот, разглядевший наконец того, на кого они так дружно набросились и кто так отчаянно контратаковал своих обидчиков.

— И Мастер Тоуд! — пораженный, подхватил Племянник.

— Тоуд, спокойно, это всего лишь мы\ — завопил Рэт, осознав общую ошибку.

На миг Тоуд, как раз отходивший за порог, чтобы разогнаться для очередного броска, остановился и после секундного замешательства узнал своих обидчиков.

— Тоуд, ты уж нас извини. Мы думали, что ты Чудище, — честно признался Крот.

Это оказалось последней каплей, переполнившей чашу терпения Тоуда. Ее изрядно, до самых краев наполнили все события этого дня, включая последнее унизительное нападение, сопровождаемое градом увесистых тумаков и оплеух. Но это было уже слишком…

— Что? Какая наглость! — Тоуд, казалось, вот-вот взорвется от негодования. — Да как вы только посмели так обознаться? Чтобы спутать меня — гордого красавца, благородного владельца родового поместья с каким-то трусливым, уродливым Чудищем с Железного Моста, — нет, такого оскорбления я снести не могу! Говоришь, броня цвета хаки? — гневно взвыл он, впихивая Крота обратно в дверь его же дома. — Говоришь, Чудище на четырех лапах? — с рыком насел Тоуд на притихшего Сына Морехода. — Говоришь, нас на чашку чая пригласили? — уже почти визжал он, не зная, на кого именно обрушить занесенный для сокрушительного удара альпеншток.

— Именно так, — твердо и спокойно ответил Тоуду племянник Крота, перехватывая его руку, сжимавшую грозное оружие. — И более того, чаепитие задерживалось потому, что без вас мы не хотели приступать к фруктовому торту, который Рэт приготовил вчера вечером.

— Говоришь, фруктовый торт? — чуть спокойнее, но нисколько не приветливее уточнил Тоуд и, повернувшись к своему соратнику, поинтересовался: — Что скажешь, Мастер Тоуд, разнесем их в клочья, сровняем с землей дом Крота или… или присоединимся к их чаепитию?

— Лично я очень надеюсь, что вы проголосуете за последний вариант, — послышался голос Рэта из чулана, куда его загнал приступ несвойственной ему не то трусости, не то стеснительности. — Между прочим, обещанное шампанское к праздничному столу будет с благодарностью принято, несмотря ни на что.

— Найдется и гаванская сигара, — сообщил Крот из-за двери в кухню, куда он счел благоразумным удалиться, чтобы не попасть под альпеншток Тоуда.

— Посмотрим-посмотрим, — грозно произнес Тоуд, садясь на скамейку и принимаясь за принесенный Племянником кусок торта. — Ладно! — буркнул он чуть позже, когда было разлито по бокалам чудесное шампанское. — Хорошо! — блаженно произнес он, принюхиваясь к ароматному табаку сигары.

Нет, день действительно выдался для Тоуда на редкость неудачным — вплоть до этого часа. Но теперь… Как бы ни было для него непривычно получать оплеухи ни за что ни про что, он был очень отходчив и больше всего любил посмеяться, пусть даже над собой, лишь бы окружающим рядом с ним было весело.

— Скажи мне, мой юный друг, — обратился Тоуд к своему ученику, — что следует сделать уважающей себя жабе, нет — двум жабам, которых после тяжкого, полного трудностей и опасностей дня любезнейшим образом избивают лапами и дубинками их гостеприимные друзья?

Все замолчали, с интересом ожидая ответа Мастера Тоуда.

— Ну, пожалуй, — Мастер Тоуд явно не хотел осрамиться и дать неверный ответ на глазах у всех друзей, — я считаю, что… —

Сделав паузу, он решительно поднял бокал: — Было бы неплохо поздравить нашего Крота с днем рождения, пожелать ему всего лучшего, а вам, дядюшка, произнести по этому поводу речь!

Всем стало ясно, что именно с этого момента Мастер Тоуд окончательно и бесповоротно принят в братство Обитателей Ивовых Рощ, доказав на деле, что ему передались все те лучшие качества Тоуда, за которые его любили и уважали друзья, за которые ему так многое прощали.

— Речь, говоришь? — сказал Тоуд, вставая со скамейки.

— И побыстрее! Мы ждем, — поторопил его Рэт.

— На тему дня рождения Крота, по поводу чего мы здесь сегодня собрались? — уточнил Тоуд, хитро подмигивая.

— Именно так, уважаемый мистер Тоуд, — подтвердил племянник Крота.

— Пусть Тоуд-младший передаст мне мой рюкзак.

Распоряжение было тотчас же исполнено.

— Тут ведь какое дело, — пробурчал Тоуд, роясь в бесчисленных карманах рюкзака. — Так уж получилось, совершенно случайно, уверяю вас, что я как раз подготовил речь, и именно по этому поводу!

Уже позднее, совсем поздно вечером, когда почти все было съедено и выпито, Крот подошел к Тоудам и поинтересовался у них, чем они были так заняты весь день, добавив при этом: «Если, конечно, удобно об этом спрашивать».

— Что мы делали? Чем мы занимались? — воодушевленный, воскликнул Тоуд. — Отвечу: мы делали очень полезные, трудные, но незаменимые в воспитательном плане упражнения.

— Ты имеешь в виду перетаскивание тяжестей с места на место? — уточнил Крот, кивая в сторону внушительного вида рюкзаков.

— Бери выше, старина. Мы ходили в поход! — гордо заявил Тоуд. — А что касается рюкзаков, так ты не волнуйся: мы и к ним привыкнем, правда, Мастер Тоуд?

— Э-э… ну да… а как же, разумеется, — не сразу нашелся с ответом Тоуд-младший.

— И как вам это дело? Понравилось? — с явным интересом спросил Крот.

— Еще бы! — кивнул Тоуд, принимаясь за очередной кусок торта. — День провели — просто здорово. Согласен, Мастер Тоуд?

Знай остальные присутствующие о том, что пережили обе жабы за этот «восхитительный» денек, от них не ускользнула бы секундная пауза перед ответом Тоуда-младшего, в течение которой в нем боролось детское желание рассказать всю правду о том, какое кошмарное дело все эти пешие прогулки, со свойственным всем Тоудам стремлением произвести на всех впечатление, вызвать восхищение своими способностями и достижениями.

— Пешие прогулки? Походы? Дальние экспедиции? — усмехнулся Мастер Тоуд. — Нет ничего лучше и веселее! — заявил он, запихивая в рот последний кусок торта и купаясь в восхищенных взглядах друзей-приятелей.

Наступивший ноябрь принес с собой нежданный-негаданный снегопад, укрывший белым покрывалом берега Реки, Ивовые Рощи, а деревья в Дремучем Лесу украсил серебристый иней, предвещавший холодную, морозную зиму.

Настало время сидеть дома и радоваться тихим домашним удовольствиям, будь то еда, тепло, дружба или общие воспоминания. Если же кому-то очень нужно выйти на улицу, то стоит поторопиться управиться со всеми делами засветло, пока не вернулась царствующая в долгие зимние ночи морозная тьма. Задержаться можно только в гостях у хорошего друга, где тебе всегда рады, где можно спокойно посидеть у камина и поболтать о том о сем: о том, что было, и о том, что будет, помечтать вместе о весне и о новом лете…

Оказалось, что возрастающее беспокойство Крота по поводу пошатнувшегося здоровья Рэта не было беспричинным. Обнаружилось это так: как-то раз, примерно через неделю после первого снегопада, когда оттепель почти растопила лежавший повсюду снег и смыла укрывавший реку ледок, Крот с Племянником решили воспользоваться более или менее сносной погодой, чтобы хорошенько прогуляться на свежем воздухе. Вернувшись домой, они обнаружили в дверях записку, написанную незнакомым почерком.

Бросив взгляд на подпись, Крот понял, что послание оставлено Сыном Морехода, и, судя по неровным строчкам, писал он явно в немалой спешке.

«Дорогой мистер Крот! — гласила записка. — Капитану (так звал Рэта Крысенок) плохо. Пожалуйста, зайдите к нам, когда сможете».

— Что же там могло случиться? — почесал в затылке Крот, которого мучило недоброе предчувствие.

Племянник попытался успокоить его:

— Надеюсь, дядюшка Рэт просто простудился, и ему не помешало бы какое-нибудь ваше снадобье из целебных трав.

Не успели они взяться за подбор нужных целебных сборов и бальзамов, которыми Крот так гордился, как в дверях дома вновь появился Крысенок.

— Меня послал к вам мистер Барсук, — задыхаясь, сказал он. — Он просил передать, что мистеру Рэту очень плохо, что он… он…

— Говори скорее! — воскликнул Крот. — Да что же с ним?!

— Доктор сказал, что он может и до утра не дотянуть, — не менее Крота сокрушенный этим известием, сказал Крысенок. — Пожалуйста, пойдемте, я прошу вас.

Племянник помог растерявшемуся Кроту надеть пальто и сапоги и запихнул в сумку побольше бальзамов и мазей, чтобы уже на месте разобраться в том, что из лекарств нужнее. Все вместе они быстрым шагом направились к реке, в спешке забыв даже прикрыть входную дверь, и в дом теперь задувал холодный зимний ветер.

По дороге Племянник успел выспросить у Крысенка кое-какие подробности. Накануне. Рэт и его ученик спокойно посидели вечером у камина, поужинали и пораньше легли спать, так как холодная погода не располагала к посиделкам. Рано утром к ним зашли Выдра с Портли, но Рэт отказался присоединиться к намечавшейся совместной прогулке, сославшись на то, что у него что-то ноет и ломит. Если не считать этих утренних хворей, ставших — увы! — уже почти привычными для Рэта, он был вполне здоров, и только поэтому Сын Морехода оставил его дома одного.

Тем не менее что-то не давало Крысенку покоя. Он чувствовал себя неловко оттого, что его старший друг, опекун и учитель сидит дома, а он радуется жизни, прогуливаясь по реке с друзьями. Через некоторое время он попросил у Выдры разрешения вернуться домой.

— Тебя что-то беспокоит? — почувствовал неладное Выдра.

— Точно не знаю, не уверен, но… Река, она говорит, что сейчас мое место не здесь… Я должен быть дома. Боюсь, с Капитаном что-то случилось.

Два раза просить Выдру не пришлось. Опытный прибрежный житель, он давно понял, что в умении общаться с Рекой Сын Морехода мог сравниться с самим Рэтом. Да и самому Выдре Река в тот день показалась какой-то не такой, если не хуже…

В общем, Выдра вместе с Порт ли направились вслед за Крысенком к дому Рэта. Зрелище, представшее их взору, оказалось хуже самых мрачных предположений. Бедняга Рэт лежал на полу у камина; рядом валялись куски угля, свидетельствовавшие о том, что Рэтти, видимо, как раз хотел получше протопить камин, когда ему стало плохо. Теперь огонь в камине погас, комната выстудилась, и Рэт лежал на полу, чуть слышно постанывая от боли, сковавшей его грудь, плечи и лапы.

Выдра тотчас же принял решение: Крысенок был послан за Кротом, чья помощь в таких случаях бывала неоценимой; Портли же отправился на поиски Барсука, а затем за врачом. Все было сделано очень быстро, вот только Крота дома не оказалось. Остальные пытались помочь Рэту, как могли.

— Когда пришел доктор, Барсук велел мне снова сплавать в Кротовый тупик, — сказал Крысенок, подводя лодку к мосткам у домика Рэта и помогая кротам выбраться на берег. — Он сказал, что вы знаете Рэтти лучше любого врача и найдете лекарство или какое-нибудь средство, которое ему поможет.

Печальное зрелище предстало глазам вошедших в дом Водяной Крысы. Комнату наполняли запахи лекарств и лечебных трав. За столом сидел Выдра и грустно качал головой; Портли впал в забытье у камина, в котором боролись за жизнь несколько слабых язычков пламени.

В дверях спальни Рэта стоял Барсук, из-за плеча которого Крот (успевший дать Племяннику указание растопить камин получше) разглядел сидевшего на краю кровати солидного господина в темном костюме. Большой докторский саквояж стоял открытый у его ног. Господин держал рукой запястье Рэта и внимательно смотрел на циферблат своих карманных часов. Вид у него при этом был весьма обеспокоенный.

— Боюсь, конец уже близок, — прошептал Барсук.

— Только не это! — охнул Крот.

Тем временем врач встал с кровати больного, положил безжизненную лапу Рэта на постель и, еще озабоченнее покачивая головой, вышел из спальни, жестом пригласив Барсука поговорить наедине.

— Но что, что с ним случилось? — тотчас же бросился к врачу Крот.

Барсук представил Крота доктору — высокому, худощавому, бледному человеку того типа, что воспринимают пациентов как досадное, надоедливое недоразумение в их жизни. Тот милостиво позволил Кроту принять участие в совещании.

— Состояние больного очень тяжелое, — сообщил врач. — Основные симптомы пугающие, и я боюсь, что…

— Но он ведь не… не… — Крот, не стесняясь, расплакался, с мольбой и надеждой глядя на врача.

— Я вообще удивляюсь, что он так долго и упорно цепляется за жизнь, — устало сказал доктор, всем своим видом показывая, что со стороны Рэта такое поведение было абсолютно неразумно, ибо длительная агония лишь заставляет зря мучиться близких и к тому же приносит некоторые неудобства обществу (видимо, он имел в виду тот факт, что его лишний раз вызвали к больному).

— Честно говоря, — добавил врач, — учитывая столь слабый пульс и резкое, почти полное ослабление всех чувств, за исключением слуха, который обычно и исчезает последним, я бы ни за что не поверил, что ваш друг протянул так долго после удара, хватившего его сегодня утром.

— Как же так получилось, что меня не было дома, когда Крысенок заходил в первый раз! — сокрушался Крот. — Я бы сразу принес ему кое-какие настои, сделал бы компрессы, а потом… потом…

— Ну уж увольте, сэр, — с явным неудовольствием отозвался врач. — Пациенту, находящемуся в столь тяжелом состоянии, вряд ли помогут травяные отвары и дружеское сочувствие, если учесть, что он никак не отреагировал на все принятые мною в течение последних трех часов меры. И вообще, я настоятельно рекомендую, нет — требую, чтобы моего пациента не беспокоили понапрасну ради опробования на нем каких-то бабушкиных, знахарских рецептов. Никаких вливаний отваров, настоев, никаких капель и мазей! В его состоянии это может только… вы сами понимаете. В общем, сейчас он пребывает где-то на грани бреда и нормального сна, и, кстати, некоторое время назад он произнес — абсолютно невнятно — несколько слов, из чего я могу сделать вывод, что кризис миновал и вашему другу, вполне возможно, даже станет на какое-то время чуть лучше. Впрочем, это не должно вас слишком обнадеживать: вряд ли он когда-нибудь сможет поправиться настолько, чтобы снова вести активную самостоятельную жизнь.

— Неподвижный Рэтти! — всхлипнул Крот. — Нет, этого не может быть. Я умоляю вас, объясните, что с ним?

Неожиданное чувство вины, смешанной с тревогой, охватило Крота. Он, так любивший Рэта, никогда ни в чем не мешал ему, не просил делать того, чего тот делать не хотел… почти никогда… Неужели? Неужели то, на чем однажды настоял Крот, заставив Рэта распрощаться со своей заветной мечтой, сейчас так больно отозвалось на его здоровье?

— Клянусь, — прошептал Крот, — клянусь, что, если Рэт поправится, я никогда не буду ни в чем перечить ему, не буду с ним спорить, не буду его уговаривать, убеждать…

— Эй, дружище, что ты там бормочешь? — удивленный, обратился к Кроту Барсук.

Приступ бессильного раскаяния, охвативший Крота, отступил так же внезапно, как и начался. Мгновение — и Крот уже, взяв себя в руки, стоял широко расправив плечи, высоко подняв голову и дерзко, с вызовом глядя в глаза врачу. Он задал вопрос, на который так и не получил ответа, а вопрос, между прочим, касался его тяжело больного друга!

— Что случилось с Рэтом Водяной Крысой? — спросил он еще раз.

— Что с ним случилось? — переспросил доктор.

— Да, что с ним? — подхватил вопрос Барсук. — Вы уже полдня провели у постели больного, и наверняка у вас есть какие-то соображения насчет поразившего его недуга.

— Мне абсолютно ясно, что случилось с вашим другом, — гордо и даже чуть обиженно заявил врач, но от его собеседников не ускользнули нотки неуверенности, звучавшие в голосе. — Его поразила особая, самая тяжелая форма физической слабости организма, наиболее характерными симптомами которой являются паралич внутренних органов и полная дисфункция нервной системы. Что касается возможного лечения, то главным средством является абсолютный покой для больного, строжайшее оберегание его от любого рода нервного напряжения или неожиданно резких внешних влияний. Любой из этих факторов может привести к самым печальным последствиям, оба они — при одновременном воздействии — почти непременно вызовут вышеупомянутые последствия. Если же состояние больного начнет ухудшаться, то остается последнее средство: горячие ванны и паровые ингаляции — чтобы облегчить кровоток, а затем — пиявки, для дальнейшего улучшения кровообращения.

— Горячие ванны и паровые ингаляции? — переспросил Крот, вспомнивший, как не любил Рэт жаркую и влажную погоду.

— Пиявки? — передернулся Барсук, у которого были свежи воспоминания о том, как при помощи этих мерзких созданий пытались лечить хронический кашель тети его служанки (вскоре после чего несчастная благополучно скончалась).

— Именно так, — подтвердил врач. — Завтра утром я снова навещу больного. Тем временем сделайте одолжение и дайте ему вот эти таблетки. До этого момента я воздерживался от применения медикаментозных средств, но теперь, полагаю, кое-какие лекарства ему не повредят. Всего доброго. Счет я перешлю вам по почте.

Какая-то двусмысленная, даже неприятная, улыбка промелькнула на лице врача; он ушел, даже не заглянув напоследок к больному.

Впрочем, его уход ничуть не огорчил Крота, а скорее, наоборот, вывел из шока и подтолкнул к активным действиям.

— Это я-то — бабушка-знахарка? — заявил Крот. — Паровые бани? Пиявки? Дайте-ка мне поглядеть на Рэта, прежде чем я позволю дать ему хоть одну из таблеток этого докторишки. Кстати, он действительно не давал ему никаких лекарств?

— Насколько я помню, нет, — ответил Барсук.

Понюхав воздух в комнате, Крот возразил:

— Когда я пришел, здесь пахло лекарством или какой-то мазью.

Вскоре общее руководство деятельностью всех друзей заболевшего Рэта перешло к Кроту. Сын Морехода был наготове, чтобы в любой момент отвезти Крота в Кротовый тупик, если тому вдруг потребовалось бы что-нибудь из домашних припасов. Портли приставили поддерживать огонь в камине, а Племянник получил указание навести порядок в кухне и гостиной, где все было перевернуто вверх дном. Только после этого Крот позволил себе подойти к постели больного.

— Привет, старина, — сказал он, взяв в лапу ладонь Рэта.

Из груди Водяной Крысы вырвался едва слышный стон.

— Ты меня слышишь?

Еще один — утвердительный — стон.

— Можешь сказать или показать, где у тебя болит?

Пальцы Рэта сделали едва заметное движение вдоль тела, словно устало говоря: «Везде».

— Не слишком-то вразумительно, Рэтти, — твердо сказал Крот. — Ты уж постарайся уточнить.

Рэт сосредоточенно нахмурился и с трудом положил лапу на живот.

— Здесь болит? — уточнил Крот, прикасаясь к животу больного в разных местах. — Или здесь?

Тем временем Рэт промычал что-то чуть более осмысленное и членораздельное.

— Смотри-ка, он пытается говорить, — удивился Барсук.

— Глаза открыл, — кивнул Крот, — хороший признак.

Рэт действительно открыл глаза и даже попытался заговорить. Впрочем, толку от этого разговора было мало.

— Хорошо было, — вздохнул Рэт. Барсук удивленно пожал плечами, а Крот спросил:

— Что было хорошо, старина?

— Даже не знал, что так бывает! Прикосновение к Востоку! Кусочек Аравии! Нет, это того стоило!

— Какой еще Аравии? — не надеясь на ответ, переспросил Крот и переглянулся с Барсуком: им обоим было ясно, что болезнь Рэта прогрессирует с каждой минутой.

Рэт тем временем впал в какую-то прострацию, завращал глазами и стал беспорядочно водить лапами перед собой.

— Рэтти, дружище, поспал бы ты еще, — предложил ему Крот.

— А что, ты хочешь сказать, больше ничего не осталось? — удивленно и обиженно спросил Рэт и, не дождавшись ответа, повернулся к друзьям спиной. — Ты тоже должен попробовать, — донесся с постели сонный голос. — Я тебе говорю, Крот, как лучшему другу. Не обижайся, но это было ничуть не менее вкусно, чем твой знаменитый укропно-чесночный суп.

Глаза Крота блеснули; он вздохнул, наклонился над кроватью и строго спросил:

— Рэт, скажи, что ты ел вчера на ужин?

— И ничуть не хуже, чем твой айвово-тутовый десерт. Так что я рекомендую тебе…

— Рэтти, немедленно проснись!

Но Рэт Водяная Крыса уже крепко спал; болезнь явно отступила, предоставив сну восстанавливать силы выздоравливающего.

— Он что-то съел, — заявил Крот с весьма мрачным видом, — и это было что-то не то. Однажды я уже видел Рэтти в похожем состоянии, когда он переусердствовал, поедая мой пирог с грибами и капустой и тушеные кабачки в соусе из цветной капусты.

— Но это же одно из твоих лучших осенних блюд, — удивился Барсук.

— Вполне возможно, но, как оказалось, не для всех. У Рэта от него несварение желудка. А разговоры о Востоке и Аравии наводят меня на мысль о том, что это Крысенок приложил лапу к тому, чтобы приготовить что-нибудь экзотическое для нашего дорогого Рэта.

Вызванный для обстоятельного разговора, Крысенок подтвердил, что накануне действительно готовил ужин для себя и Рэта.

— Он сам предложил мне попробовать, — сказал он. — Нам уже порядком поднадоели жареные ерши с картошкой, и я решил попробовать сам сварить кой-чего на камбузе. Рэтти согласился с этой идеей, а когда узнал, что мой отец прислуживал на кухне у халифа Аль-Басры, то и вовсе решил во что бы то ни стало отведать восточных блюд, о которых я ему, бывало, рассказывал.

— Эх, Рэтти, Рэтти, — вздохнул Крот, — знаешь ведь, что острая экзотическая пища тебе противопоказана!

— В общем, на той неделе, когда мы с Выдрой были в Городе, я разыскал лавку, торгующую всякими редкими приправами и продуктами (специально для тоскующих по Дальним Краям моряков), где и закупил все необходимое. С того дня я заступил на вахту на нашем камбузе. Начали мы с монгольских раков в малайском бананово-фасолевом соусе…

— Раки! Нет, вы слышали, он накормил старину Рэтти раками, да еще какими-то монгольскими! — сокрушался Крот.

— Да, дядя, — кивнул Племянник. — К тому же в фасолевом соусе, да еще с бананами. Лучше не придумаешь!

— …потом очередь дошла до моего варианта папиного любимого цыпленка по-шальджамийски.

— Как-как?

— По-шальджамийски. Это цыпленок, тушенный в густом соусе из редьки и козьего сыра.

— Редька! Ничего себе!

— Но по-настоящему ему понравились крабы по-касерски, которые подаются с баклажанами, слегка обжаренными на кунжутном масле с куркумой и репчатым луком.

— Крабы! Баклажаны! Жаренный невесть с чем лук! — безнадежно повторял Крот.

— Нет, лук сырой, — поправил его Крысенок, — его добавляют в последнюю очередь уже в готовое блюдо.

— Сырой, — мрачно повторил Крот. Решив, что с него хватит леденящих душу историй об экзотических кушаньях, он подошел к постели больного и громко, почти крича, приказал:

— Рэт, немедленно просыпайся!

С явной неохотой Рэт открыл сонные глаза.

— Нечего удивляться, друг мой, что тебе стало плохо, ты наелся всякой… незнакомой пищи, которую Крысенок по незнанию заботливо приготовил для тебя. Знаешь же, что тебе это вредно.

— Но там не было ничего вредного, все было очень, очень вкусно. Впрочем, признаю: с парой блюд я, наверное, хватил лишнего. Уж очень вкусно было.

— А я боюсь, что ты обожрался тем, что приготовил твой ученик.

— Но оно ведь так вкусно пахло! — взмолился Рэт. — Все, все до единого блюда! У меня слюнки текли, когда они еще только готовились. Ну как тут удержаться! И потом, их ведь готовили специально для меня. Я ничего подобного не ел с тех пор, как к нам на Берега Реки занесло Морехода, отца моего верного ученика и надежного друга. Как я мечтал тогда уехать с ним, посмотреть мир, увидеть дальние страны, о которых он мне рассказывал. Эх, да что там говорить. Знаешь что, Сын Морехода, спой-ка нам одну из тех песен, что слышал твой отец в гареме халифа.

Сын Морехода с готовностью затянул какую-то восточную мелодию, под звуки которой Рэт умудрился сесть в постели и даже начал размахивать лапами, словно дирижируя пением.

— Помнишь Морехода? — задумчиво спросил Рэт.

— Еще бы, — вздохнул Крот.

Как же ему было не помнить давнего гостя Ивовых Рощ, наслушавшись восточных сказок и песен которого Рэт едва не отправился в путь в Дальние Края.

Вдруг Крот тяжело, прерывисто вздохнул.

— Эй, что с тобой, старина? — спросил Рэт.

— Понимаешь, когда тебе было очень плохо, я… мы все… нам показалось, что ты даже больше не выкарабкаешься… Так вот, я тогда подумал, хотя, наверное, это было и глупо с моей стороны, но я…

— Ну говори же, не тяни, дружище. О чем ты подумал?

— Я вспомнил, что однажды удержал тебя здесь, уговорив не отправляться вслед за Мореходом в Дальние Края. Причем сделал я это без всякого на то права. Вот я и пообещал себе, что если ты выздоровеешь, то я никогда не стану больше удерживать тебя от того, о чем ты мечтаешь, даже если ты захочешь уехать далеко отсюда, в загадочные Восточные Страны.

Крепкая дружба Водяной Крысы и Крота была всем известна. Но иногда в жизни наступает миг, когда правда, пусть и горькая, оказывается важнее дружбы. Вот такой момент сейчас настал и для наших друзей. Заставив себя глядеть прямо в глаза другу, Рэт сказал:

— Старик, ты сам заговорил о том, о чем я давно собирался поговорить с тобой. Все верно: если бы не ты, я наверняка отправился бы вместе с Мореходом в Дальние Края. Наши жизненные пути разошлись бы надолго, а скорее всего — навсегда. Я ни о чем не жалею: кому, как не тебе, знать, какая счастливая и наполненная была у меня жизнь здесь, на берегах нашей Реки. И немалую часть моего счастья составляла твоя верная дружба. Но не стану отрицать, что иногда тень сомнения омрачает мое сердце. Я не воспользовался той возможностью, которую судьба дарует нам лишь раз в жизни. И, как ни странно, в последние годы эти мысли преследовали меня все сильнее, особенно с тех пор, как у нас появился Сын Морехода. Если бы он только знал, какие чувства будят во мне его истории о Востоке, его острые кушанья (которые действительно порой приводят к весьма печальным последствиям), если бы он только знал, как широко была открыта для меня дверь в этот сказочный большой мир, открыта именно его отцом много лет назад. И кстати, до конца закрыть эту дверь у меня так и не хватило духу. Крот молчал, опустив голову.

— Нет, правда, слушай, Крот, — в глазах Рэта заблестели такие знакомые всем друзьям огоньки, — ты ведь помнишь?..

Тут Рэт осознал, что они в комнате не одни, а тема их разговора была не из тех, что выносится на всеобщее обсуждение.

— Слушай, Барсук, — сказал он, — не попросишь Племянника и моего сорванца приготовить нам чайку покрепче?

Барсук с готовностью кивнул и поспешил выйти за дверь, предупредив друзей, что сам принесет им чаю попозже.

— Ты спрашивал, помню ли я… — негромко заговорил Крот.

— Ты, наверное, забыл, но тогда, в тот год, когда мы впервые встретились, когда гуляли по берегу Кротового тупика, когда ты еще переехал на лето ко мне, помнишь? Помнишь, как ты открывал для себя этот мир, как ловил его ощущения, его запахи, краски, звуки?

— Конечно помню, — сказал Крот, глядя в окно спальни на тот берег Реки, где находился его дом.

— А помнишь, как ты настоял, а я послушался тебя, когда сердце позвало тебя обратно, к родному дому?

— Помню, Рэтти.

— Я был несколько навязчив, правда?

— Чуть-чуть, самую малость. Но ты быстро улавливал все мои намеки.

— Так вот, моя тяга к путешествиям, желание увидеть новые места, далекие страны, Белый Свет и его Дальние Края — она живет во мне, и эта тяга ничуть не слабее той, что влекла тебя домой тогда, много лет назад, и продолжает тянуть сейчас. Это стремление к путешествиям, оно от рождения заложено в таких, как я, в тех, кто ведет полуводный, плавучий образ жизни.

— А я не разрешил тебе осуществить твои мечты! — сокрушенно воскликнул Крот. — Это я, я был бесчувственным эгоистом все эти годы!

— Как ты думаешь, почему я так настойчиво погружался в бесчисленное множество всяких речных дел, порой не таких уж важных? Я просто заглушал в себе тягу к странствиям. А почему я подчас становился угрюмым и раздражительным, особенно по осени? Просто я не мог спокойно смотреть на то, как птицы, вольные и свободные, собирались в очередное путешествие туда, в Дальние Края, туда, где мне так и не суждено было побывать.

— Но, Рэтти, ведь если тебе этого так хочется, ты, наверное, еще смог бы…

— Нет, Крот, уже нет. Я уже не тот: старый и ослабевший, я не могу угнаться наяву за мечтой моей юности. Теперь мне уже не хватит ни энергии, ни предприимчивости, чтобы затеять дальнюю поездку. Я буду стареть рядом с той, чьи берега стали мне родным домом. Она, наша Река, тоже слабеет, болеет и понемногу умирает — вместе с моей последней надеждой.

Не в силах больше говорить, Рэт замолчал. Он остановился у окна и вместе с Кротом стал смотреть на Реку, на ее зимние берега, на знакомые до боли родные ивы, и слезы несбывшихся мечтаний молодости сбегали по его щекам.

— Рэтти, Рэтти, пожалуйста, не надо! — взмолился Крот.

Тихо приоткрылась дверь, и в комнату вошел Барсук с двумя большими чашками ароматного чая. Он сразу же понял, как обстоят дела, и, когда Рэт прошептал: «Оставьте меня, дайте мне побыть одному», поспешил выполнить эту просьбу. Ничего не поделаешь, бывают минуты, когда любому зверю нужно одиночество.

— Пошли, Крот, — сказал Барсук, беря друга за лапу, — пусть Рэт отдохнет, выпьет чайку, потом, может быть, поспит, а там, глядишь, и потребуется твое умение приготовить что-нибудь диетическое — чтобы- не навредить исстрадавшемуся желудку Рэта.

— Да-да, я должен поспать, — поспешил согласиться Рэт, который даже не взглянул на друзей, а все так же пристально рассматривал пейзаж за окном.

Его оставили одного. Дверь тихо закрылась за Кротом, совершенно ошеломленным признаниями лучшего друга.

— Простите меня, я не знал… — виновато залепетал Сын Морехода, считавший, что он один виноват во всей этой истории.

— Тебе не за что извиняться, — утешил его Крот. — Наоборот, благодаря твоим кулинарным талантам мы с Рэтом наконец поговорили о том, о чем никак не могли завести разговор вот уже долгие годы. А ведь между друзьями не должно быть недомолвок, согласен, Барсук?

Барсук только печально кивнул, а затем сказал:

— Устали мы все сегодня да и переволновались изрядно. Пойду-ка я лучше домой и Племяннику советую сделать то же самое. Крот и Сын Морехода останутся здесь и вполне управятся со всеми делами в доме да и помогут Рэту, если ему что-то потребуется. Я уверен, что потом он всех нас поблагодарит за искреннее стремление помочь, но сейчас его лучше оставить в покое. Выдра, Портли, пойдемте вместе, нам часть дороги по пути.

— Сегодня я останусь здесь ночевать, — сказал сам себе Крот, когда Крысенок пошел провожать остальных, и он оказался в гостиной один.

Поворошив уголья в камине, он прислушался к тому, что происходит в комнате Рэта. Затем подошел к книжным полкам, с одной из которых снял географический атлас мира.

Было видно, что атласом бережно, но много пользовались. Он с готовностью раскрылся на странице с картой Средиземноморья. Крот с замирающим сердцем следил глазами за множеством подчеркнутых лапой Рэта названий: Тунис и Сиракузы, Кипр и Крит, Египет и Ливан…

А на другой странице, бережно заложенной листком бумаги, раскинулись Ближний Восток и Южная Азия. На вложенном в атлас листке лапой не только Рэта, но и его молодого воспитанника был составлен целый список из названий мест и городов, по которым они вдвоем совершили накануне кулинарное путешествие (повлекшее за собой столь тяжелые последствия): Суэцкий канал, Аденский залив, Басра в самой глубине Персидского залива, Бомбей и дальше — Пенанг и Куала-Лумпур.

Карандашом, лежавшим тут же, на столе, Рэт подчеркнул одно из написанных Сыном Морехода названий. Этой чести удостоилась Аль-Басра, при кухне халифа которой служил когда-то Мореход, чей кулинарный шедевр в исполнении его сына доставил Рэту столько удовольствия (а затем и неприятностей).

Словно громом пораженный Крот застыл над столом, снова и снова перечитывая сделанную Рэтом приписку под списком городов:

— Как же я был не прав, уговаривая Рэта остаться дома! — безутешно повторял Крот, сидя в кресле Рэта перед камином с атласом на коленях. — Как я был не прав!

Вернувшийся вскоре Сын Морехода застал его в этой позе.

— Мистер Крот, все в порядке? — спросил он.

— Увы, нет, друг мой. — Крот решил взять себя в руки. — Я, между прочим, жутко голоден, потому что ничего не ел с самого утра. Что касается Рэта, то думаю, аппетит вернется к нему с удвоенной силой, когда он проснется. И, честно говоря, я так устал, что, признаюсь, буду тебе премного обязан, если ты сам возьмешься состряпать что-нибудь там, на кухне, или на камбузе, как это у вас принято называть.

— Могу приготовить жареных ершей — вы оба их любите.

— Нет, давай придумаем что-нибудь… что-нибудь поинтереснее…

— Ну, я не знаю… Может быть, сварить яйца? Это полезно для желудка, да и вы с дядюшкой Рэтом любите ими позавтракать.

— Это верно, — согласился Крот. — Но понимаешь, боюсь, что в последнее время и моя, и его стряпня не отличались большим разнообразием. Нет ли у тебя в арсенале какого-либо экзотического, но не слишком острого или неимоверно странного блюда, которое было бы вполне по зубам и по желудку тому, кто привык к нашей обычной еде, но тем не менее хочет чего-нибудь этакого…

— Отец обычно делал для выздоравливающих после болезни одно блюдо. Оно называется «Ренданг даджинг». Кажется, у меня есть все необходимое для его приготовления.

— Раджинг данганг, говоришь? — почесал в затылке Крот.

— Нет, ренданг даджинг. Это по-малайски, а означает…

— Нет, нет, не переводи. Знать не желаю, что оно обозначает, как и то, что в него входит. Это блюдо, оно случайно не из Пенанга?

— Почти оттуда. Его готовят в одном месте в нескольких днях пути вверх по реке от Пенанга, в глубине джунглей.

— Тогда сделай, пожалуйста, одолжение — приготовь нам его.

— С удовольствием, — заявил Крысенок и взялся за дело.

Вскоре выяснилось, что для приготовления задуманного блюда требуются сухофрукты, в поисках которых Сын Морехода перерыл весь дом — от чердака до погреба. Поймав на себе недоверчивый взгляд Крота, он поспешил объяснить, что ищет всего лишь безобидные сухофрукты, под которыми подразумеваются самый обычный изюм, инжир, финики и курага.

— Ну-ну, финики так финики, — несколько успокоенный, кивнул Крысенку Крот, — делай как знаешь. Только очень прошу, обойдись, пожалуйста, без редьки, баклажанов, бананово-фасолевого соуса — хотя бы пару дней, если, конечно, тебе это не трудно!

Погоду, которая стояла в окрестностях Реки в течение нескольких недель после неожиданного и напугавшего всех отравления Рэта, нельзя было назвать приятной. Нет, холода были не такими сильными, как тогда, в ноябре, когда лес завалило снегом, а реку сковало первым ледком, но холодный ветер, постоянные дожди со снегом, утренние заморозки — все это предупреждало о том, что зима еще проявит характер и произойдет это, по всей видимости, очень и очень скоро.

Внезапная «смертельная болезнь» Рэта, оказавшаяся на поверку обычным приступом несварения желудка, вызванным злоупотреблением вкусными, но непривычными произведениями кулинарного искусства Сына Морехода, на некоторое время превратилась в предмет шуток и вызвала всеобщее веселье по обоим берегам Реки. Пожалуй, только Крот не спешил радоваться вместе со всеми, и на это у него были свои причины: он никак не мог прийти в себя после того откровенного разговора, когда Рэт поведал ему свои тайные печали.

Кстати, и выздоровление Рэта вовсе не было таким уж полным и безоговорочным. И до того пошаливавший желудок Водяной Крысы так до конца и не оправился после столь массированного вторжения и с тех пор постоянно давал о себе знать. Боль не могла не сказываться на общем состоянии Рэта и на его настроении. Он все еще пытался изображать кипучую деятельность, брался то за одно, то за другое речное дело. Но Крот все чаще заставал своего друга подолгу стоявшим неподвижно, печально глядящим на заболевшую Реку, которая тоже никак не могла поправиться.

Чувствуя себя в какой-то мере ответственным за болезни и печали Рэта, Крот делал все, что мог, чтобы помочь ему. Он взял за правило два-три раза в неделю оставаться ночевать в домике Водяной Крысы, за что Рэт был ему очень благодарен. Присутствие друга действительно поднимало ему настроение. Если неотложные домашние дела заставляли гостя отлучаться в родной Кротовый тупик, Рэт с нетерпением ждал его возвращения и очень радовался, когда на другом берегу появлялся знакомый силуэт.

— Матрос! — раздавалась команда. — Быстро на весла! Срочно доставить Крота на этот берег, чтобы он ни одной лишней минуты не ждал на холоде.

Все было хорошо, за исключением того, что в былые времена (как признался однажды Крот своему племяннику) Рэт сам бросился бы к лодке и налег на весла. Видимо, решил Крот, Рэт действительно сам не свой. Возраст ли был тому причиной или страдания Реки — но нужно было срочно искать способ вновь вдохнуть огонек жизни в потухшие глаза Водяной Крысы.

Теперь Рэт спал или просто отдыхал куда больше, чем раньше, и поэтому Крот проводил немало времени в компании Сына Морехода. Он не мог нарадоваться на Крысенка, не прекращавшего заботиться о своем усталом Капитане, скромно бравшегося за все речные дела, требовавшие его немалых навыков матросского дела, и не устававшего вспоминать о детстве, проведенном с отцом в самых разных уголках мира.

Как-то раз, посмотрев на календарь, Крот сказал:

— Затянулась что-то хандра у Рэтти. Сегодня уже первое декабря, а там, глядишь, скоро и Рождество.

— Рождество? — переспросил Крысенок. — Папа часто вспоминал его, когда рассказывал о своем детстве, но мы никогда не отмечали этот праздник.

— Что? Никогда не отмечали Рождество?! — Крот просто не верил своим ушам.

— Там, где мы жили, были другие праздники, в другое время года.

— Но это же ужасно! Так быть не должно! — не унимался Крот.

Он просто не мог подыскать подходящих слов, чтобы выразить свое отношение к тому, что Сын Морехода — уже опытный, умелый матрос, — оказывается, не знает толком, что такое Рождество.

— Папа говорил, что на Юге, там, где жарко, все по-другому. Украшенная новогодняя елка будет смешна и нелепа под палящим солнцем, да и у индейки вкус будет не тот, как и у пудинга. — Помолчав, Крысенок добавил: — А еще папа говорил, что самые счастливые дни в его жизни — это сочельники и рождественские праздники, которые он запомнил с тех пор, когда еще не начал странствовать по свету.

Крот надолго замолчал, думая о том, что раньше он даже не догадывался, как не хватает отца Сыну Морехода.

— Скучаешь по отцу? — спросил он.

Крысенок кивнул, помолчал и ответил:

— Мы с ним даже не попрощались. Вроде бы все шло хорошо, но вдруг болезнь свалила его. У него хватило сил и времени только на то, чтобы оформить отправку Королевской почтой, передать мне талисман — мой гвоздь, пожать мне лапу и сказать, что теперь мне придется самому искать свое место в жизни, а потом… потом…

Крысенок, всхлипывая, уткнулся в плечо Крота. Тот обнял его, и они еще долго стояли на берегу тихо журчащей реки, пока хмурое утро не превратилось в пасмурный день.

— Папа говорил… говорил, что…

— Что? Что он тебе говорил?

— Он говорил, что больше всего ему хотелось бы еще хоть раз в жизни отпраздновать Рождество дома. Но… ему так и не суждено было попраздновать в родных краях, а я — я больше никогда его не увижу.

Утерев Крысенку слезы, Крот заявил:

— Ничего, в этом году я лично прослежу, чтобы у тебя было самое веселое, самое радостное Рождество.

— И чтобы дядюшка Рэт тоже порадовался, — подхватил Сын Морехода.

— Согласен! Отличная мысль. Мы устроим вам двоим такое Рождество, которое вы никогда не забудете, праздник, который вдохнет в вас радость на целый год вперед!

Глаза Крысенка заблестели.

— А что именно мы должны делать на Рождество? — спросил он.

— Должны? Да ничего мы никому не должны. Просто задуматься на минуточку о том, чего хотелось бы твоим друзьям. Мы ведь дарим друг другу рождественские подарки и вообще окружаем себя в праздник лишь теми людьми и вещами, которые нам дороги. Ну а кроме того, есть еще специальный праздничный ужин с особым меню. Признаюсь тебе без ложной скромности, в наших местах я что-то вроде эксперта по этой части. Например, мой сливовый пудинг…

— А что такое «сливовый пудинг»?

— Да ты, похоже, и впрямь мало что знаешь о Рождестве. Ладно, потом объясню. Еще в праздник принято говорить поздравительные речи, веселые тосты — тут среди нас нет равных Тоуду. Этот наговорит чего угодно и кому угодно.

— А когда это все начинается?

— Когда начинается? А задолго до наступления праздника! Да ведь Рождество, рождественское настроение — это то, что всегда в нашем сердце, то, что помогает нам пережить долгие зимние ночи и холодное одиночество. Но вообще можно сказать, что начинается праздник в день зимнего солнцестояния, а потом достигает вершины, когда во всех домах, в каждой семье зажигают рождественский камин, а собравшиеся молча загадывают три желания: первое — чтобы был мир между нами, второе — чтобы нашли успокоение те, для кого уходящий год выдался трудным, полным забот и печалей, а третье каждый загадывает только для себя.

Так они скоротали за разговорами немало времени, и, когда настала пора возвращаться в дом Водяной Крысы, Крот сказал:

— Сейчас скажем Рэту, что нынешнее Рождество мы собираемся отпраздновать на славу, во что бы то ни стало. И не обращай внимания, если он начнет ворчать, говорить, что он уже слишком стар для всей этой ерунды, — он всегда так. Наоборот, это будет значить, что на самом деле ему становится лучше.

Впрочем, Рэт не стал возражать, и вскоре было решено, что это Рождество они отпразднуют все вместе, как и подобает дружным и любящим друг друга зверям.

Когда об этой идее сообщили Барсуку, он тотчас же заявил:

— Ну уж если собираться всем вместе, то не где-нибудь, а, сами понимаете, в Тоуд-Холле.

Тоуда уговаривать не пришлось. Он воспринял общее желание отпраздновать Рождество в его усадьбе как честь и даже комплимент его гостеприимству.

— Были, правда, времена, — вздохнул он, — когда я еще был совсем маленьким, отец открывал двери Тоуд-Холла для всех обитателей Берегов Реки и Дремучего Леса, и даже для ласок и горностаев. Но они тогда были скромнее, знали свое место и вели себя тише воды, ниже травы. Согласен, Барсук?

— С чем я согласен, так это с тем, что в былые времена вообще многое было лучше, чем сейчас, — мрачно заметил Барсук. — Я сегодня получил официальное письмо из Городского совета, ответ на мой запрос по поводу намечающегося строительства посреди Дремучего Леса. Похоже, по-доброму они не понимают. Что ж, будем сражаться до последнего! И как бы то ни было, чем бы все ни кончилось… Ладно, хватит о грустном: что будет — то будет. А пока давайте действительно приготовим и отметим Рождество так, чтобы было потом что вспомнить!

— Я думаю, нет смысла обсуждать, кому поручить подготовку праздничного стола, — конечно, большому мастеру этого дела — нашему Кроту и его племяннику! — весело предложил Тоуд.

Ответом ему был хор одобрительных возгласов и одинокий протестующий голос Крота, сообщившего, что на его кухне вряд ли удастся приготовить угощение для стольких гостей.

— Не беда, — успокоил его Тоуд, — моя кухня и весь персонал от последнего поваренка до старшей кухарки в твоем распоряжении.

— Приглашения — это мое дело, — деловито заявил Барсук. — А Портли будет моим помощником по доставке.

— Можешь воспользоваться моими именными карточками, — любезно предложил Тоуд, — все равно всех приглашаем в мою усадьбу. И не экономь на чернилах: у меня их полно!

— Что же касается игр, забав и развлечений, — продолжил Барсук, — то я думаю, что в этом деле не найти равных Выдре. Пусть он и возьмется за подготовку и организацию этой части праздника.

— Выдра, составь список игр, которых тебе не хватает, и я пошлю за ними в Город, — распорядился Тоуд.

— Украшением и сервировкой стола я бы предложил заняться Рэту, но боюсь, он сейчас не в том настроении, чтобы тратить время и силы на эти забавы. Поэтому мне кажется…

— Сэр, — подал голос Сын Морехода, — можно мне сказать?

Барсук кивнул.

— Мистер Рэт будет расстроен, если ему не поручат никакого дела, — сказал Крысенок. — В то же время сам он действительно не очень хочет что-то делать. Тогда пусть он говорит мне, своему помощнику, что нужно делать, а я уж постараюсь выполнить все указания в точности.

— Вот что такое настоящее рождественское настроение, — одобрительно закивал Барсук. — Я думаю, Кроту теперь не стоит волноваться, что Рэт перетрудится, готовясь к празднику. А терять такого мастера по расстановке всего и вся по местам мне не хотелось бы.

— И мне тоже, — тихонько добавил Сын Морехода.

Так мало-помалу все звери получили по кусочку приятных забот в подготовке общего праздника.

— А что буду делать я? — воскликнул вдруг Тоуд, неожиданно понявший, что события выходят из-под его контроля.

По правде говоря, Барсук слишком хорошо запомнил то далекое Рождество, когда отец Тоуда поручил своему сыну подготовить вечеринку. В результате Старый Тоуд взял с Барсука обещание никогда не доверять Тоуду подготовку к Рождеству.

Барсук вздрогнул, по физиономии его пробежала тень — это он вспомнил, как дорого обошлось то Рождество семье Тоуда и всем их друзьям, какие тяжелые последствия повлекли за собой некоторые невинные шутки молодой жабы. Вспомнил он и местного епископа, оказавшегося подвешенным к люстре вверх ногами, и отца нынешнего комиссара полиции, которого запеленали в разноцветную бумагу и вручили старьевщику как рождественский подарок, и — о, несправедливость! — дядю нынешнего судьи, в те времена — прокурора графства, просидевшего немалую часть праздничного вечера в темном подвале усадьбы — без единой крошки съестного.

— Ты, Тоуд? Что ты будешь делать? — прорычал Барсук, собираясь припомнить Тоуду невеселые события той далекой зимы.

— Да, я, — просительным голосом произнес Тоуд. — Я бы тоже хотел как-то помочь, если мне разрешат. Между прочим, праздновать мы собираемся все-таки в моем доме. И если уж совсем честно, то Мастеру Тоуду тоже нужно доверить что-нибудь. Он-то ни в чем не виноват.

Барсук задумался: с одной стороны, он был бы рад держать Тоуда подальше от всех дел. С другой — исключать его из списка участников праздника было нельзя, да и не хотелось. Приходилось смириться с тем, что хозяин Тоуд-Холла, а значит, и всякого рода неприятности и неувязки будут неотъемлемой частью общего праздника. Но Барсук слишком хорошо помнил и тот праздничный вечер у себя дома, когда все шло из рук вон плохо, когда всем было скучно и как-то не по себе и только появление Тоуда поставило все на свои места, превратив собрание, напоминавшее поминки, в веселый, радостный праздник.

— Тоуд! — торжественно сказал Барсук. — Я оставил тебя напоследок, потому что именно тебя я хотел попросить…

— Проси! — воскликнул Тоуд.

— Мы все хотели поручить тебе…

— Поручайте! Я все сделаю!

— Это нелегко, но…

— Нет ничего невозможного для Тоуда из Тоуд-Холла!

— Это очень ответственное дело…

— Я готов отвечать!

— Оно потребует долгих раздумий…

— Думать — это мой конек!

— …и немало времени…

— Я поставил время себе на службу, и вот почему мне удалось столь многого и столь блестяще добиться.

— …и никто из нас не сделает это лучше тебя.

— Ну-ну. — Тоуд скромно опустил глаза, но все равно его распирало от гордости. — Кому-то дано вести, кому-то — быть ведомым; кто-то может, а кто-то — нет; кто-то — очень немногие, к числу которых принадлежу я, — могут перевернуть мир себе под стать (как сказал один поэт), другие же лишь карабкаются, прогрызая себе узкую тропинку в этом мире. Одни… короче, что именно ты собирался поручить мне?

— Подготовь речь.

— Речь? — переспросил Тоуд, не веря своим ушам.

Дело в том, что не так уж часто Барсук просил его об этой услуге. Слишком хорошо было известно, что речи Тоуда затягиваются чересчур надолго и обычно сбиваются на одну и ту же тему, а именно всестороннее и обстоятельное прославление жабьего рода-племени на отдельно взятом конкретном примере лично владельца Тоуд-Холла.

— Да, мы хотели попросить тебя подготовить рождественскую речь, — подтвердил Барсук. — Впрочем, дело это нелегкое, а у тебя, наверное, времени в обрез. Может быть, ты предпочитаешь, чтобы Крот…

— Крот? Ну ты меня насмешил! Да он двух слов связать не может, не сделав между ними длинной паузы.

— А если Рэтти? Он, наверное, уже поправится и сможет…

— Ничего он не сможет! Все его речи одинаковы: начинает разливаться соловьем по поводу моря, путешествий, дальних плаваний… А нам тут до моря — ой как далеко.

— Тогда, может быть, я сам?

— Ты? Да ты что, Барсук, совсем спятил? Нет, старина, ты пойми, я, конечно, не хотел бы показаться невежливым, но тебе придется изрядно потренироваться, чтобы выдавить твоими шутками хоть одну улыбку у гостей. Боюсь, на это тебе точно не хватит времени.

— Ну-ну, — процедил Барсук сквозь зубы.

— Так что ничего не поделаешь: придется мне браться за это дело. Ничего, время я выкроить сумею, правда боюсь, что не смогу тогда помочь вам в других делах. Знаешь что, Барсук: я чувствую, как на меня находит вдохновение. Мне срочно нужно записать великие мысли. Все, прошу меня извинить, я ухожу к себе в кабинет. Прошу прощения, дамы и господа… А кстати, дамы-то будут? А то одни «господа» звучит как-то некрасиво. А лорды ожидаются?

Бормоча подобную ерунду, Тоуд покинул общее собрание. Теперь до самого Рождества у него не будет ни единой свободной минуты, он не будет ни во что соваться, а значит, остальные могут спокойно готовиться к празднику.

Как и надеялся Крот, это Рождество надолго запомнилось всем. Выпавший за три дня до праздника снег смягчил зимний пейзаж, приглушил все лесные и речные звуки. Но снег был не так глубок, чтобы помешать мышам-полевкам, которые, по давнему обычаю, ходили от дома к дому, пели под окнами и неизменно получали горячий пунш и что-нибудь перекусить. Последним был дом Водяной Крысы, куда они пришли как раз в ту минуту, когда Крот с Сыном Морехода собирали Рэта, потеплее одевали его и готовились отвезти на лодке к Тоуд-Холлу. Хор мышей-полевок сопровождал их на протяжении всего пути. Мышки бежали вдоль берега, звоня в колокольчики, размахивая фонариками и напевая веселые рождественские песенки.

Следующее утро выдалось морозным и солнечным. Почетные гости Тоуд-Холла Рэт и Крот спустились к роскошному завтраку, которым Тоуд традиционно потчевал старых друзей. Постепенно к завтракающим стали присоединяться и другие гости — Барсук, Выдра, Портли и, наконец, племянник Крота.

Тоуд вызвал всю прислугу, чтобы обитатели поместья на равных с гостями почувствовали, что дом (пусть даже роскошный особняк) и комната (пусть огромный холл) — это просто общее убежище от ненастья и спасение от опасностей, это тепло вечного очага, огонь которого должен был символизировать разжигаемый рождественский камин.

Честь зажечь праздничный камин была предоставлена Рэту. Большой зал, в котором позднее должны были накрыть рождественский стол, замер в ожидании. Вот чиркнула спичка — и первые огоньки пламени побежали по вязанке дров, осветили топку камина, отбросили первые блики на стены и окна… Со слезами на глазах смотрел Рэт на зажегшийся — для него и для всех — огонь.

— Загадал желание? — спросил Крот Сына Морехода.

— Да, — ответил тот, — чтобы был мир и покой для всех.

— А для себя?

— А у меня есть все, что мне нужно. Вы все так добры ко мне.

— Все равно у каждого из нас есть самая сокровенная мечта, желание, которое мы бережем только для себя. Загадывай же его скорее!

Крысенок повернулся к камину и долго смотрел на огонь. Затем глубоко вздохнул, и Крот понял, что желание загадано. Оставалось только надеяться и ждать, что оно исполнится.

— Всем шампанского! — завопил вдруг Тоуд, который в такие минуты отбрасывал все церемонии и на равных принимал всех, даже чистильщика обуви.

И что с того, что самые молодые ребята и девушки из прислуги становились от шампанского излишне смешливыми? Что с того, что помощник дворецкого притворно бурчал что-то себе под нос? Что с того, что кухарка, забывшись, на радостях чмокнула в щеку самого дворецкого? Если при этом Барсуку, едва сдерживающему смех, пришлось сесть и обхватить живот руками, если Крот не переставал улыбаться всем и каждому, если Выдра шутил и посмеивался, а племянник Крота и Портли откровенно хохотали, — то хозяин чувствовал себя на вершине блаженства. Он был счастлив, что всем гостям в его доме хорошо, что все они веселы и довольны, как во времена Старого Тоуда и даже во времена его отца.

И если слуги расходились по своим комнатам и принимались за дела с отличным настроением и гордые за своего хозяина, то вовсе не потому, что он раз-другой в году угощал их бокалом шампанского. Нет, дело совсем не в этом. Просто все они знали, что в сердце мистера Тоуда, несмотря на все его странности и самовлюбленность, всегда, весь год есть место Рождеству, празднику, которым он щедро делится с ними, со своими друзьями, со своей усадьбой и со всем миром.

Но больше всех был потрясен этим праздником, конечно же, Сын Морехода. Ведь это было первое настоящее Рождество в его жизни. И все-таки, с каким бы азартом он ни играл в жмурки и в прятки, время от времени остальные замечали, как какая-то грусть пробегала по его мордочке, порой задерживаясь на ней. Тогда Крысенок старался вежливо и незаметно выйти из игры и все норовил задержаться у окна, глядя куда-то вдаль — на заснеженный сад и по-зимнему медленно текущую Реку.

— Что-то не так? — обратился к нему Племянник, знавший, что с Крысенком, как и с Рэтом, лучше всего было говорить начистоту.

— Нет, все замечательно. Просто… мне очень не хватает отца. Как жаль, что его нет с нами. Рождественский камин — он рассказывал мне об этом; елка с игрушками и свечами — у него тоже была такая; вокруг веселые взрослые и дети — он помнил их всех; даже эти игры — он знал и умел играть во все из них, и даже больше.

Племянник подумал и сказал:

— Мне кажется, что он сейчас был бы счастлив видеть тебя здесь, с нами, радующимся празднику. Пусть через тебя исполнится его заветное желание — справить Рождество дома, в кругу друзей.

— Согласен, — кивнул Сын Морехода. — Он действительно был бы этому рад. И все-таки насколько было бы лучше, если бы он был сейчас с нами!

Да, Рождество не было бы Рождеством без этих грустных размышлений о потерях прошедшего года, о бедах и неурядицах. Все эти мысли нужно обязательно уложить, упорядочить и дать им отдохнуть, чтобы спокойно вспомнить удачи, победы и радости, которые и дарят нам новые надежды.

— Пойдем, — негромко позвал Сына Морехода Племянник. — Всех приглашают к столу.

Огромный банкетный стол был приготовлен еще накануне. На следующее утро его еще раз протерли чистой тряпкой, накрыли белоснежной скатертью, украсили подсвечниками, вазочками, мешочками с подарками и сервировали лучшим фарфором и серебром Тоуд-Холла. В центре возвышался изящный букет из сосновых и еловых веток, украшенных золотыми и серебряными нитями.

— В течение ближайших пяти часов мне предстоит еще не раз выступить перед вами с речью, — обратился к присутствующим Тоуд, когда все гости заняли свои места за роскошным столом. — Это мое выступление — всего лишь второе за вечер.

— Третье! — поправил Выдра.

— Если не четвертое, — тихо шепнул Крот Рэту, сидевшему на почетнейшем месте — по левую руку от хозяина дома.

— В нашем роду есть традиция: на всех праздниках мой отец, мой дед, я сам и в будущем — я надеюсь — мой дорогой Мастер Тоуд — все мы произносили и будем произносить неизменный тост — за Незваного Гостя. Место этого Гостя — по правую руку от хозяина этого дома — всегда свободно. Барсук, ты лучше других знал моего отца, обычаи и традиции этого дома. Не хочешь ли ты добавить несколько слов?

— С удовольствием, — ответил Барсук и встал с бокалом в лапе. — Я отлично помню те дни, когда отец нашего дорогого Тоуда произносил этот тост еще в старом, до пожара, Тоуд-Холле. Как и я сейчас, он тогда говорил о тех, кому в этот праздничный день некуда было пойти, кого никто не ждал, никто не приглашал к столу. О тех, чья жизнь сложилась так, что у них не оказалось семьи и друзей, или же тех, кого судьба занесла далеко от родных и близких. Вот почему мы здесь, в Тоуд-Холле, как и во всех домах, где празднуют Рождество, оставляем незанятым место Незваного Гостя, о котором каждый из нас должен подумать, прежде чем приступить к праздничному угощению. Подумать нужно и о том, что, приди к нам в дом этот Нежданный Гость, подарок от судьбы получил бы не столько он, сколько мы, сидящие здесь. И вот почему…

Как же тепло и весело горел огонь в камине Тоуд-Холла, как одобрительно, словно услышав слова Барсука, затрещали горящие дрова; как светлы и добры были физиономии тех, кто, собравшись за праздничным столом и подняв бокалы, слушал эти слова, всем сердцем готовый к ним присоединиться!

Снаружи, за стенами Тоуд-Холла, даже зимний ветер, вволю нашумевшийся и разметавший снежное покрывало по сугробам в укромных уголках, стих, не желая беспокоить тех, кто праздновал Рождество. Заиндевевшая неподвижная серая трава покрывала речной берег; недвижные, замерли голые ветви деревьев; сама Река, казалось, замерла, умерив свой неизменный хрустально звенящий бег. Стихло и замерло все!

И все-таки в Ивовых Рощах было одно живое и очень-очень одинокое существо.

Как медленно шел этот одинокий путник! Так медленно в рождественский вечер может идти только тот, кто смертельно устал и к тому же ему некуда идти. С замирающим сердцем, замерзая и голодая, он много дней пробирался сюда по заледеневшим полям и рощам, раскинувшимся к югу от плотины. Он ночевал в колючих кустах изгородей или в пустых полуразвалившихся амбарах и каждый раз, засыпая, думал о том, хватит ли у него сил и решимости продолжить путь наутро. Но он не сдался, не повернул назад и вот теперь, с трудом держась на ногах, подгоняемый одной лишь надеждой, шел вперед — голодный, замерзаний и почти отчаявшийся.

Этот путник, которому некуда было идти в такой день, добрался до Реки, до Ивовых Рощ, под сенью которых он так надеялся обрести приют и, может быть, даже найти гостеприимных друзей, но обнаружил лишь пустые, с темными окнами, дома. Пуст был дом Рэта Водяной Крысы, куда первым делом добрался уставший путник, пусто было и жилище Выдры. Рождественский венок на двери напомнил путнику о том, что это вечер большого праздника — для кого-то. Не слишком хорошо зная эти места, путник решил поискать приюта в Дремучем Лесу, и вскоре зимняя тропа привела его к дому Барсука.

— И здесь темно, — пробормотал он. — И опять — никого нет!

Тут его взгляд упал на две цепочки следов, уводивших от закрытой двери. Следы были свежими, не засыпанными снегом, и путник направился по ним, скорее чтобы просто идти куда-то, куда-то туда, куда ходят и другие, чтобы просто обрести хоть какую-то иллюзию не-одиночества.

Подойдя к Железному Мосту, путник был вынужден остановиться и передохнуть — слишком крут и труден был подъем для его усталых ног. Поглядев в темную глубину Реки, он вздохнул и стал карабкаться на Мост.

На середине Моста он остановился, огляделся, и впервые за много дней на его физиономии промелькнула тень улыбки. На другом берегу он увидел ярко горевшие теплым светом окна Тоуд-Холла.

— Ну да, — кивнул сам себе путник, — Рождество. Кто-то празднует… как когда-то…

Спустившись с моста, он долго шел вдоль забора, окружавшего усадьбу Toy да, и остановился у открытых ворот. В окнах мелькали чьи-то силуэты. Видимо, обитатели и гости усадьбы вовсю веселились, празднуя Рождество.

— Весело им сейчас, — вздохнул путник и без всякой неприязни, лишь по-хорошему завидуя, заметил: — Уж чего-чего, а наелись-то они сегодня досыта. Ничего, если я найду место, где переночевать, если раздобуду чего-нибудь поесть, то завтра… может быть, завтра и я смогу, пусть и с опозданием, отметить свое скромное Рождество…

— …И вот почему, друзья мои, — продолжил Барсук свой тост, — я предлагаю всем присоединиться к тосту за Незваного Гостя, ибо, кем бы он ни оказался, его встретили бы здесь уют, тепло и наше радушие. Потому что — помните об этом — благословен тот дом, которому выпала честь принять в этот вечер Незваного Гостя!

Все подняли бокалы, и каждый по-своему, но обязательно с искренней доброжелательностью произнес: «За Незваного Гостя!»

Волна доброты и душевного тепла наполнила зал Тоуд-Холла, проникла во все его уголки, вырвалась за стены и растеклась по окрестным лужайкам, полям и ивовым зарослям. Сила рождественского волшебства, превращающая огонек обычной свечи в свет мерцающей звезды, согревающая огнем в камине сильнее, чем в обычные дни, — эта сила вместе с порывом доброты, исходившим из душ обитателей и гостей усадьбы, заставила утихший вечерний ветерок встрепенуться и прошептать усталому путнику:

— Остановись, не уходи, друг. Иди вперед. Ты найдешь, что искал.

В эти секунды Барсук, Тоуд и все остальные как раз поднимали бокалы за Незваного Гостя, и путник, так долго шедший к берегам Реки, тоже вспомнил об этой рождественской традиции.

— Незваный Гость? — пробормотал он. — Неужели я могу?..

— Да, — прошептал ветер, — можешь. Тоуд и его гости как раз снова уселись за стол и готовились приступить к ужину, когда в большую парадную дверь особняка кто-то постучал. Дворецкий вопросительно посмотрел на Тоуда.

— Что же ты ждешь? — воскликнул тот. — Немедленно открой, и если незнакомец голоден — веди его к нашему столу, а если нет — все равно веди!

Тоуд явно разволновался. Да, бывали случаи, когда рождественский Незваный Гость приходил к дверям усадьбы, но, во-первых, это было давно, а во-вторых, никогда еще его появление так точно не совпадало с только что произнесенным тостом, слова которого все еще звучали в ушах гостей.

Разговоры за столом стихли, замерли с тарелками в руках официанты — что-то в этом неожиданном стуке заставило всех напряженно прислушиваться к тому, что происходит в приемной. Скрипнув, распахнулась дверь, послышались голоса. Кажется, кто-то незнакомый пытался вежливо и стеснительно протестовать против любезного внимания дворецкого к тому, кто рассчитывал в лучшем случае на место в чулане да на кружку чая.

Затем в банкетный зал вернулся дворецкий и тотчас же зашептал что-то на ухо Toyду. Тоуд явно удивился его словам и даже переспросил:

— Ты точно уверен?

— По крайней мере он так сказал, сэр.

— Тогда веди его сюда, веди немедленно! — почти закричал Тоуд, голос которого, к общему удивлению, дрогнул, словно от сдерживаемых слез. — Господа, — обратился он к гостям, — прошу любить и жаловать: наш рождественский Незваный Гость!

Весело улыбаясь, гости встали из-за стола. Немало удивленные и заинтригованные, они готовы были радушно встретить незнакомца.

— Сюда, пожалуйста, сэр, — донесся из соседней комнаты голос дворецкого. — Нет, нет, уверяю вас, мистер Тоуд действительно настаивает на этом.

— Но разве они сейчас не ужинают?

— Я полагаю, что в данный момент — нет, сэр. Они ждут вас.

— Меня?

Наконец дворецкий распахнул дверь и почти втолкнул в зал смущенного странника.

— Мистер Тоуд и господа гости, — торжественно объявил дворецкий, — имею честь представить вам мистера Морехода, неожиданно прибывшего к нам на праздник из столицы Египта — Каира!

— Как?..

— Но ведь…

— Но этого же не может…

Много еще «но» и «разве» звучало в зале Тоуд-Холла, но не было среди гостей более удивленных, ошеломленных и готовых упасть в обморок, чем Рэт и Сын Морехода.

— Но, папа… я же думал, что ты… что тебя больше нет… — чуть слышно прошептал Крысенок.

— Я тоже так думал, сынок, и это было недалеко от истины, — тяжело вздохнул Мореход, отдавая дворецкому посох с привязанным узелком из большого носового платка, где хранились все немудреные пожитки странника. — Я действительно…

Дальнейшее объяснение пришлось отложить, потому что Сын Морехода, словно сбросив оцепенение, с радостным криком бросился через зал и обнял отца. Слезы катились из глаз Крысенка, его плач переходил в счастливый смех и обратно. Отныне и навсегда он твердо поверил: рождественские желания всегда сбываются!

Крот же, наблюдавший вместе со всеми за трогательной встречей отца с сыном, не мог не заметить и другого, а именно веселого, жизнерадостного огонька в глазах Рэта, огонька, загоревшегося именно сейчас, огонька, который, казалось, погас навсегда. Счастливый Крот увидел, что дверь в большой мир, казавшаяся закрытой уже навеки, могла вновь широко распахнуться для его верного друга.

Уже позднее, когда Незваный Гость, которого посадили по правую руку Тоуда, вместе со всеми гостями отдал дань роскошному ужину, он вкратце рассказал историю своей несостоявшейся смерти и долгого возвращения:

— Подхватив заразу страшнее, чем чума и оспа, вместе взятые, я поспешил вверить судьбу сына Королевской почте, а сам приготовился проститься с жизнью — в согласии с собой и с миром. Мне было очень плохо, я знал, что оставалось мне совсем немного, но в какой-то миг я осознал, что меня мучит желание еще раз вдохнуть свежего морского воздуха. На местном рынке я знал одного арабского паренька, которому я однажды кое в чем здорово помог. Среди всего прочего этот парень продавал в своей лавке воду из Средиземного моря — на ее основе местные целители делают многие свои лекарства. Я попросил знакомых, и они принесли мне от него подарок: большой кувшин морской воды. Вдыхая ее аромат, я забывал о болезни и вспоминал переход вокруг мыса Горн и другие счастливые минуты моей морской жизни. Я решил отпить глоток-другой такой родной мне воды, хотя бы просто в память о том, как я чуть не захлебнулся в ней на Ревущих Сороковых. Вдали от моря соленая морская вода не показалась умирающему морскому волку невкусной или неприятной. Я решил отпить еще немного, потом еще… Опустошить кувшин не заняло у меня много времени, но, к моему огромному удивлению, когда он опустел, я уже чувствовал себя намного лучше! Хвала небесам, не прошло и недели, как я со своим новым компаньоном (тем самым арабом) уже разливал, запечатывал и продавал средиземноморскую воду в качестве лучшего и единственного средства от той страшной лихорадки — по два пенса и одному фартингу за бутылку. Как только у меня накопилось денег, чтобы купить билет в третьем классе, я тотчас же отправился в путь. Мне так хотелось увидеть сына, о судьбе которого я ничего не знал все это время. Я счастлив, что могу поблагодарить Рэта за то, что он приютил его, а вместе с Рэтом — и всех вас, кто (как я понял за последние час-два) был так добр к моему Крысенку. Вот, в общем-то, и вся история моего возвращения на Берега Реки.

Об оставшейся части праздника сохранились лишь неясные, обрывочные воспоминания. Все сходятся лишь в одном: подготовленная Тоудом речь о преимуществах пеших прогулок перед Рождеством была просто великолепна.

Мореход оказался отменным оратором и рассказчиком — достойной парой самому Тоуду. В своих речах он, изрядно оголодавший за дорогу, нередко сбивался на тему вкусной еды за праздничным столом. В частной беседе он охотно делился своими кулинарными познаниями и секретами кухни халифа Аль-Басры, чем всемерно расположил к себе Крота. Любители вкусно накормить друзей, они быстро нашли общий язык.

Барсук, разумеется, не уставая говорил о светлой дружбе и не менее светлом празднике. Говорил он, само собой, так мудро, проникновенно и занимательно, что племянник Крота был вынужден попросить соседей по столу в том случае, если он опять уснет, непременно разбудить его через некоторое время — ибо он не желал пропустить слишком многое из столь блестящей речи.

Выдра предложил засидевшимся за столом друзьям сменить обстановку и прогуляться по берегу Реки или хотя бы по лужайке Тоуд-Холла. Поддержки это предложение не нашло, и гости ограничились лишь игрой в жмурки в оранжерее, продолжившейся — уже только для младшего поколения — замечательными прятками по всем этажам и закоулкам особняка Тоуда.

Праздничный вечер плавно перетек в столь же веселую ночь, та уступила место утру, и лишь на следующий день (а вполне возможно, и через день) праздник постепенно затих. Затих вместе со смолкшими песнями, с прекратившимся смехом, с уставшими от беготни и уснувшими детьми, затих — до следующего Рождества.

Все согласились, что такого веселого, счастливого и радостного Рождества никогда не было на берегах их Реки. Этот праздник вспыхнул лучиком света, доброты, дружбы, душевного тепла посреди зимы и подарил всем надежду на то, что добрые, теплые времена еще вернутся.

Мистеру Тоуду так понравился рождественский гость — Мореход, что по окончании праздников, уже после наступления Нового года, когда все гости, кроме Рэта, разъехались и разошлись по домам, он предложил вновь прибывшему пожить у него в Тоуд-Холле до тех пор, пока тяга к странствиям не заставит бродягу вновь отправиться в путь.

— Мистер Тоуд! — воскликнул растроганный Мореход. — Я так тронут вашим предложением, я так счастлив принять его! Уверяю вас, что не стану злоупотреблять вашим гостеприимством и не буду долгой обузой в вашем доме по причине столь точно подмеченной вами тяги к странствиям, сидящей во мне.

— Надеюсь, ты хоть пару недель-то у нас побудешь? — осведомился Рэт Водяная Крыса.

— Я буду откровенен и честно раскрою вам свои планы: вот уже почти сорок лет назад я впервые покинул эти края и отправился в дальние странствия. И было это весной, друзья мои, ранней весной. Осмелюсь предположить, что и в этом году, когда пригреет весеннее солнышко, паруса моей души наполнятся ветром странствий и я вновь покину любимые Ивовые Рощи. И кстати, позволю себе уточнить, распространяется ли ваше любезное гостеприимство на столь долгий срок моего пребывания?

— Ну разумеется! А как же! — поспешил заверить его Тоуд, который очень обрадовался появлению гостя в доме, ибо с тех пор, как по окончании каникул Мастер Тоуд отбыл продолжать образование, Тоуд-Холл казался ему уныло-безлюдным и тоскливым местом обитания.

— Тогда я с благодарностью принимаю предложение, — сообщил Мореход, — и со всей ответственностью заявляю, что собираюсь простоять здесь на якоре вплоть до первого весеннего дня. А когда он наступит — с первым же ударом склянок я отчаливаю и вновь отправляюсь в путь, к морю.

— Первый день весны, — задумчиво пробормотал Рэт, в календаре которого, как и в расписании Крота, этот день занимал особое место: в первый день весны они из года в год брали лодку и отправлялись на первую в очередном сезоне прогулку с небольшим пикником на свежем воздухе.

— Да-да, — подтвердил Мореход, — я бы не хотел злоупотреблять гостеприимством Тоуда и других прибрежных жителей. Что касается моего сына, то, похоже, он неплохо освоился и прижился здесь (благодаря тебе, Рэт, и твоим друзьям), и, честно говоря, я не хотел бы срывать его с места и брать с собой в очередное путешествие.

— В общем, как я понял, у нас есть еще немало времени, чтобы послушать истории о твоих невероятных приключениях в Дальних Краях, — сказал Рэт, сверкая глазами. — Когда я слушаю тебя, то, закрыв глаза, представляю себя участником этих захватывающих, порой леденящих душу историй; я чувствую себя таким же молодым, каким был тогда, когда судьба впервые свела нас, и хотя бы наполовину достаточно молодым и полным сил для того, чтобы бросить все и махнуть с тобой в путь — куда угодно, куда глаза глядят!

— Да, старина Рэт, прилив твоих сил явно сменился отливом, — заметил Мореход, — чего не скажешь о нашем Тоуде: этот готов хоть сейчас отправиться в плавание к героическим свершениям.

— Это точно, — соизволил согласиться Тоуд, в последнее время воображавший себя если не адмиралом Королевского флота, то уж капитаном дальнего плавания как минимум. — Если бы не некоторые обязанности, привязывающие меня к оседлой жизни (я имею в виду воспитание Мастера Тоуда и поддержание в должном состоянии родовой усадьбы), я бросил бы все и махнул с тобой куда-нибудь в Дальние Страны. Чего стоит один твой вчерашний рассказ о лихом сражении с дикарями в Нишрахе, когда ты…

— Да, я, а вместе со мной — и мой сын со своим палубным гвоздем, который я подарил ему как талисман. Если бы не это и не везение, благодаря которому мы раздобыли двух верблюдов и благополучно пересекли пустыню, наш дерзкий побег был бы обречен на провал и тогда я бы сейчас не рассказывал вам об этом приключении.

Немало вечеров скоротали друзья, слушая истории Морехода. Они допоздна засиживались в гостиной Тоуд-Холла, на кухне у Рэта или порой в домике Крота, что, впрочем, бывало не так часто, потому что Мореход чувствовал себя неуютно, если долго не видел в окно Реку или не слышал ее голос.

Хорошее это было время — счастливое и почти беззаботное. Крот даже позволял себе — ни капли не чувствуя себя виноватым — иногда на несколько дней освобождать Рэта от своего присутствия. Друг чувствовал себя превосходно. Мореход, как мог, просветил Крота относительно природы и нравов Ближнего и Среднего Востока, но в том, что касалось навигации и прочих морских премудростей, Крот по-прежнему ощущал себя полным профаном (нисколько, впрочем, не страдая от этого).

Как-то раз под вечер, уже ближе к концу февраля, к Кроту забежал Портли и передал ему записку от Рэта. В своем послании Рэт просил Крота зайти к нему в гости (несмотря на столь поздний час), так как, по мнению Водяной Крысы, им следовало поговорить один на один, как старым друзьям, как в старые добрые времена.

— Ну конечно, я сейчас же собираюсь и иду! — радостно засуетился Крот, польщенный столь искренним дружеским призывом.

Немало порадовался и Племянник, которому в последнее время казалось, что Рэт стал забывать своего верного друга.

Не успел Крот показаться в дверях дома Водяной Крысы, как Рэт поспешил извиниться перед ним за, как он выразился, «проявленное в последние недели невнимание».

Поставив на стол соблазнительно звякнувшую корзинку, Крот поспешил заверить Рэта в том, что ничуть не сердится.

— Успокойся, дружище, — сказал он. — Я же все прекрасно понимаю. Вы с Мореходом столько лет не виделись, и вам, естественно, есть о чем поговорить. Я очень рад, что тебе было хорошо, что ты вволю наслушался морских историй, пообщался с коллегой-моряком.

— Нет, Крот, все-таки ты парень что надо. — С этими словами Рэт сердечно хлопнул друга по плечу. — Только ты меня так понимаешь. Да, кстати, ты не принес… ну, я тебя просил… разумеется, только за встречу и в медицинских целях.

— Принес, принес, — улыбнулся Крот. — Даже две бутылки. Одну — для нас обоих, чтобы вместе выпивать по рюмочке-другой, когда я буду приходить к тебе в гости, а вторую — так уж и быть — тебе персонально.

Рэт отправил Сын Морехода пожить несколько дней в Тоуд-Холле — в компании с Тоудом и отцом. Дом был свободен, и друзья могли спокойно побеседовать в свое удовольствие, не отвлекаемые абсолютно никем. А поговорить Рэт хотел очень о многом.

Наговорились они действительно всласть. Так долго, спокойно, неторопливо и безмятежно могут говорить только прекрасно знающие друг друга приятели, чья дружба основывается на полном взаимном доверии и не менее полном взаимном понимании. Лишь когда разговор коснулся мрачной темы уходящих один за другим лет и приближающейся старости, Крот вежливо, но настойчиво прервал обернувшуюся болезненной стороной беседу.

— Хватит болтать о всякой ерунде! — заявил он и распахнул окно, в которое тотчас же ворвался свежий ночной воздух. — Послушай лучше Реку, послушай, о чем шепчет ночь! Скоро весна, и вот увидишь, все еще переменится!

Но Рэт, хоть и кивавший в знак согласия, похоже, не был так уверен в благоприятных переменах, о которых говорил Крот. Поглядев в ночную мглу ослабевшими в последнее время глазами, он поежился, закрыл окно и пробормотал себе под нос:

— До первого дня весны.

— Точно! — подхватил Крот, не совсем уловив перемену в настроении друга. — Это будет особенный — наш — день! Мы опять спустим на воду твою лодку и поплывем…

— В этот день уедет Мореход, — перебил друга Рэт. — Он пообещал, что, как только начнется весна, он тотчас же отправится на юг, сядет на пароход и поплывет обратно — в Египет. Представляешь себе: Египет, Нил, пирамиды! Аравия, Восток! Неужели тебя это не вдохновляет?

— Да-да, конечно… — сбивчиво пробормотал Крот, садясь поближе к камину; он действительно не знал, как ответить Рэту, чтобы меньше обеспокоить его.

С точки зрения Крота, Рэту и по сей день не хватало душевной бодрости. Даже общение в течение нескольких недель с Мореходом не вернуло его в прежнее деятельно-доброжелательное расположение духа. Не удавалось поднять его настроение и Барсуку, время от времени наведывавшемуся в гости. А уж болтовня и бесконечное бахвальство Тоуда и вовсе стали раздражать Рэта еще сильнее, чем раньше.

Когда же пришел март с его бурями, дождями, заморозками и оттепелями, март, принесший с собой весенний подъем воды в Реке, заставивший немало поволноваться Выдру и Рэта, Крот вдруг ясно почувствовал, что если Водяной Крысе удастся справиться с первыми весенними трудностями, не пав при этом духом, то все будет хорошо и к концу весны прибрежные обитатели вновь увидят прежнего — веселого, работящего и общительного Рэта.

Дни становились длиннее и теплее, небо — все голубее, резкие порывы ветра уже сбрасывали порой в Реку первые весенние сережки с деревьев. Вода начинала спадать, и Кроту стало казаться, что все это пошло Рэту на пользу.

Каждый день Крот говорил Рэту:

— Весна уже почти наступила! На лужайке Кротового тупика уже зацвела мать-и-мачеха. Эх, если бы ты только видел, как это красиво!

В один прекрасный день Крот был изрядно обрадован, застав Рэта не в доме, а на крыльце, — тот сидел на скамеечке и рассматривал Реку.

— Видишь, чувствуешь — воздух уже пахнет весной! — воскликнул Крот. — И ты правильно сделал, что вылез из дома. Свежий воздух будет тебе только полезен!

Но, присмотревшись, Крот понял, что его надежды рухнули: Рэт, постаревший и несчастный, смотрел на Реку усталыми, погасшими глазами, да и сама Река, казалось, постарела и с той же готовностью, с какой раньше отражала весеннее голубое небо и первое солнышко, теперь раскрывала свои объятия сумеркам и тучам.

Но с того дня, когда бы Крот ни заходил в гости, он заставал Рэта у Реки: он сидел или стоял на берегу и пристально всматривался в воду, словно напряженно ища что-то давно потерянное и очень важное.

— Уже почти весна, хотя и не совсем, — как-то раз заявил Рэт. — И уже почти самое время вытаскивать лодку и открывать прогулочный сезон. Согласен, старина?

— А что, ты действительно собираешься поплавать по Реке? Нет, я понимаю, не сейчас, но когда потеплеет?

— А почему нет, дружище, почему нет? — заявил Рэт, усилием воли стараясь приободриться, словно желая соответствовать настроению Крота и времени года. — Зима у меня выдалась тяжелая, но весной все трудности отступают. А я уже чувствую весну, она вот-вот придет к нам. Первая травка уже зеленеет по берегам Реки, цветут первые подснежники… Ничего, Сын Морехода поможет мне подремонтировать лодку и спустить ее на воду, мы посадим тебя на весла — а в гребле ты за последние годы стал настоящим мастером, — и в путь!

Крот был тронут до глубины души.

— Ну, старина, это еще что? Какие слезы накануне весны? — демонстративно сурово заявил Рэт. — Может быть, я и не был слишком гостеприимен к тебе нынешней зимой, но поверь, дня не проходило, чтобы я не вспоминал о тебе и о наших пикниках, не мечтал о таком товарище, как ты, на борту моего суденышка. Да ты и сам прекрасно это знаешь.

— Конечно, Рэтти, конечно, — кивал Крот, смахивая слезы.

На следующее утро, проснувшись на рассвете, Крот, еще не открывая глаз, понял: свершилось — весна пришла. Сомнений не было: весна чувствовалась во всем — в запахах, наполнявших струящийся вдоль Реки воздух, в неуловимо изменившемся цвете неба, хлынувшего синевой в комнату из-за отдернутых с окна занавесок.

— Племянник! Племянничек, просыпайся. Пора вставать, а то проспишь первый день весны! Слышишь меня?

Но Племянник, оказывается, к тому времени успел уже не только встать, но и приготовить дяде завтрак — яичницу-глазунью из двух яиц и поджаренный хлеб. Чайник закипел как раз к тому моменту, когда Крот управился с первым яйцом и собирался приняться за второе. Когда же с яичницей было покончено, Племянник мгновенно поставил на стол большую кружку с обжигающим, только-только заварившимся чаем.

— Ты как, собираешься?.. — осторожно спросил Крота Племянник.

— А как же! Я — собираюсь, и мы обязательно соберемся, — уверенно заявил Крот. — Осталось только одеться понаряднее и сложить кое-что в корзину, основное содержимое которой вот уже несколько дней в полной готовности.

— Думаешь, Рэтти будет готов? — поинтересовался Племянник.

Крот кивнул:

— Вчера, когда я уходил, он сказал, что мы по весне еще поплаваем. И сегодня этот день настал.

Не желая больше ни секунды сидеть на месте, он встал из-за стола и распахнул входную дверь. Весна захлестнула дом.

— Ты только посмотри, ты только послушай!

Птицы на окрестных ивах трудились, выводя первые в этом году трели. Кролики, до того вялые и сонные, бодро вгрызались в первую траву и лишь на мгновение оторвались от этого дела, услышав восторженный возглас Крота.

— Я уверен, — заявил Крот, — что Рэтти уже с рассвета на ногах. Он возится с лодкой и ждет не дождется, когда я наконец приду.

Рэт не разочаровал Крота. Когда тот вместе с Племянником и с большой корзиной, полной всего необходимого для пикника, подошел к Реке, он увидел на другом берегу Рэта, суетящегося у лодки, вытащенной к самой кромке воды.

Поставив корзину на землю, Племянник отправился домой, чтобы не мешать друзьям в этот день. Мир, по его мнению, начинал входить в нормальную колею.

— Рэтти! — позвал друга Крот.

— Привет, Крот! — отозвался тот с другого берега. — А я-то думаю, придешь ты или нет. Хотя что тут думать: весна-то уже точно пришла!

— Это верно, — согласился Крот, чувствуя, как Рэт постепенно становится наконец похожим на самого себя.

— Ты уж извини, старина, но придется немного подождать, — сказал Рэт. — Сейчас должен прийти мой матрос, который ночевал сегодня у Тоуда. Он поможет мне стащить лодку в воду. Да, были времена, когда я с легкостью делал это один, но сейчас — увы…

— Все мы потихоньку стареем, — философски заметил Крот и сел на берегу; он явно был не против того, чтобы посидеть немного на солнышке, глядя, как проплывают мимо воды уже весенней Реки.

Сын Морехода не заставил себя долго ждать. Вдвоем с Рэтом они быстро спустили лодку на воду, и Крысенок тотчас же опробовал ее на плаву, переправившись через реку и перевезя обратно Крота вместе с корзиной. На берегу их ждал Рэт, попыхивая трубкой.

— Садись на весла, Крот, — сказал он. — А я буду пассажиром. Река сегодня спокойная, трудностей особых не предвидится, думаю, тебе будет не очень тяжело. А я еще, видимо, не совсем поправился: слабость какая-то во всем теле, кости ломит. Может быть, на обратном пути — вниз по течению — я смогу тебя подменить.

Сын Морехода передал Кроту весла, усадил Рэта в лодку, укутав ему лапы теплым пледом, и ловко выпрыгнул на берег.

— Ой, чуть не забыл, Капитан, — сказал он вдруг. — Тут папа вам письмо написал.

Вручив конверт Рэту, Крысенок изо всех сил оттолкнул лодку и весьма скептически посмотрел на то, как Крот взялся за весла.

— Вы уж постарайтесь помягче, не так резко, мистер Крот, — посоветовал ему Крысенок, как, бывало, советовал Рэт. — Тогда Река сама будет делать за вас почти всю работу.

Крот довольно быстро нашел свой ритм, лапы вспомнили нужные движения, и он даже выбрал секунду, чтобы помахать Крысенку на прощание.

Рэт был так поглощен проплывавшим мимо пейзажем, звуками и запахами, доносившимися с обоих берегов, самим ощущением плавания — первого за долгие месяцы, — что, не в силах оторваться от этого, сунул письмо Морехода в карман, решив, что ничего не случится, если оно полежит нераспечатанным до предполагавшегося во время прогулки ланча на свежем воздухе.

— Надеюсь, ты согласен, что для первого раза лучше начинать прогулку вверх по течению? — осведомился Крот.

Рэт согласно кивнул: вверх, только вверх по течению — это был единственный, из года в год отработанный вариант начала первой прогулки в новом сезоне. Любое другое направление было бы просто немыслимо, но — опять же по заведенному много лет назад ритуалу — гребец всегда интересовался мнением пассажира на этот счет.

— С этой стороны больше хороших мест для пикника, — заметил Крот, налегая на весла.

— Куда больше, — вновь согласился Рэт.

— Весна пришла! Точно, весна пришла! — завопил вдруг с берега какой-то кролик. — Мистер Рэтти вывел свою лодку и, как всегда, везет мистера Крота кататься!

Эта веселая присказка все утро сопровождала лодку, доносясь то с одного, то с другого берега. А весеннее солнце поднималось и поднималось по небосводу, согревая все вокруг своими лучами, обещая новую жизнь и новые радости всем: животным и птицам, насекомым и рыбам, — всем, кто с радостью провожал отступавшую зиму и встречал новую весну.

Время от времени Рэт и Крот здоровались с теми, кто приветствовал их с берега, но по большей части они пребывали в своем маленьком, но таком нескучном мире, где медленно текла река, светило солнце, иногда затеняемое кронами нависших над водой ив, где порой поскрипывала уключина да плескалась под веслом еще совсем холодная вода.

Иногда они смотрели только вперед, иногда оглядывались; порой Кроту хотелось разогнать лодку побыстрее, и он изо всех сил налегал на весла, порой же переставал грести, и река уносила лодку чуть ниже по течению; друзья то говорили, то молчали, и тогда Рэт курил трубку, а Крот мечтал; если же они не говорили, не курили и не мечтали, то они просто были — были вместе, в самом начале весны, счастливые и довольные.

— Помнишь, как я впервые привез тебя сюда? — спросил Рэт.

— И как я начал суетиться, все перепутал и в итоге тебе пришлось вытаскивать меня из воды? Ты еще сказал тогда, что в плывущей лодке самое главное — не суетиться, а я — полный невежда и профан в этом деле — позволил себе в этом усомниться!

Веселые и приятные воспоминания следовали одно за другим, разговор оживился и не смолкал ни на минуту; ведь здесь, в ближайших окрестностях, пожалуй, не было ни одного изгиба речного русла, ни единой заводи или островка, с которым у старых друзей не было бы связано каких-нибудь воспоминаний. И хотя Крот пристрастился к речной жизни куда позднее, чем Рэт, за долгие годы дружбы у них набралось примерно равное число смешных и занимательных историй.

Когда Рэт — очень редко — позволял себе рассказать кому-то об их дружбе, он неизменно повторял, что без Крота — Крота, который совсем по-иному смотрел на Реку и на жизнь, Крота, готового спорить до хрипоты о какой-то ерунде, но не упрямившегося, если его действительно убеждали доводы собеседника, Крота, которого искренне заботила судьба всех прибрежных жителей, — так вот, без этого Крота жизнь и наполовину не была бы такой веселой и наполненной.

Видел их в тот день и Тоуд, сидевший на террасе в шезлонге и размышлявший о том, что если никто вокруг не соберется прокричать во всеуслышание: «Весна пришла!» — то ему скорее всего придется сделать это самому. Заметив проплывавших мимо Тоуд-Холла Крота и Рэта Водяную Крысу, он понял, что в услугах глашатая никто уже не нуждается: друзья объявили об этом доходчивее и громче, чем мог бы сделать он, даже сорвав себе голос.

Сбежав по лужайке к берегу, Тоуд поздоровался с проплывавшими мимо усадьбы друзьями и пригласил их зайти в гости. Однако те вежливо, но твердо отказались, и Тоуд не стал настаивать, поняв, что они хотят побыть вдвоем, по крайней мере до ланча на воздухе.

— Возьмите хотя бы шампанского! — крикнул с пристани Тоуд.

Крот решительно проигнорировал это соблазнительное предложение, так как знал, что шампанское сильно ударяет ему в голову, а он, в конце концов именно он, отвечал за лодку в этот день.

— Ладно, ребята, не хотите — как хотите, — улыбнулся им Тоуд. — Рад опять видеть вас вместе, а тебя, Рэт, снова на реке. Плывите, куда задумали, но учтите, что в следующий раз вы обязаны — слышите, обязаны! — пришвартовать свою скорлупку у моей пристани и прокатиться со мной на паровом катере.

Рэт с улыбкой согласился с этой идеей, предложив предпринять такую прогулку, когда станет чуть теплее, и посоветовал Тоуду поставить за штурвал Сына Морехода.

— Как скажешь, Рэтти! — крикнул вслед удаляющейся лодке Тоуд и добавил: — Счастливого плавания! А меня, между прочим, тоже ждет ланч — пусть и береговой, но не менее вкусный.

Так они расстались в первый весенний день: один направился в столовую, где его уже ждал дворецкий, а двое поплыли к чуть позеленевшей лужайке на берегу реки — с корзиной, полной всего того, чего только можно пожелать во время первой в новом сезоне прогулки на лодке.

Кстати, место для пикника было выбрано совсем неподалеку — на расстоянии видимости и даже слышимости от усадьбы Тоуда.

Хорошенько поев, Крот достал из корзины бутылочку черничной наливки, которая — несомненно, излишне сладкая для основных блюд — отлично подходила к десертному пудингу, и изо всех сил крикнул:

— За здоровье Тоуда!

— За здоровье Рэтти и Крота! За вас, ребята! — крикнул в ответ Тоуд из окна столовой и добавил: — За весну! За первый весенний день!

После ланча Крот напомнил Рэту о письме, которое передал ему Сын Морехода.

— Спасибо, старина, — поблагодарил его Рэт. — Тогда уж будь другом: налей мне еще глоток-другой, — сказал он, распечатывая конверт.

Не успел Крот наполнить черничной наливкой рюмку друга, как, обернувшись, увидел, что Рэт помрачнел и нахмурился.

— Плохие новости? — спросил Крот.

— Прочти сам, — буркнул Рэт, протягивая ему письмо.

— Попрощаться мы, конечно, сходим, — помрачнев, сказал Рэт. — Но мне будет больно и грустно, очень больно и очень грустно.

Крот с опаской наблюдал за тем, как быстро гаснет в глазах Рэта так трудно разгоравшийся огонек. Они молча сидели на берегу, хмуро глядя в воду. Настроение было испорчено, и не было смысла притворяться, что это не так.

— Рэтти, я подумал… знаешь… — Крот еще пытался что-то спасти, но вскоре сдался и сказал: — Я прогуляюсь немного по берегу — так просто, чтобы размять лапы. Хорошо, Рэтти?

Оторвав на миг взгляд от помрачневшей Реки, Рэт кивнул и сказал едва слышно:

— Иди, старина, иди. Не обращай на меня внимания.

Крот стал пробираться вдоль кромки воды вверх по течению. Глаза его, почти не отрываясь, смотрели в речную гладь, пронзали ее в глубину… Вскоре Крот нашел удобное место и сел на самом краю берега, все так же пристально всматриваясь и вслушиваясь в Реку. Вода журчала и плескалась, и вдруг… Крот не поверил сам себе.

Неужели? А почему бы и нет? Почему он не может расслышать за мелодичным журчанием что-то еще — что-то скрытое, едва уловимое?

По примеру Рэта он сел поудобнее, свесив лапы над водой. Ветер шелестел в ивовых ветвях, осока осторожно гладила его по спине и бокам.

— Я понял, понял! — осенило Крота. — Я могу слышать Ее, могу понять, что Она говорит — если буду слушать очень внимательно. Только бы услышать, только бы понять! Ведь я так хочу помочь Рэтти!

Деревья ли расступились, чтобы пропустить кого-то, или то был всего лишь порыв ветра? Облака ли нагнали на эту заводь легкую тень? И не рука ли Того, Кто выше самого высокого дерева и старше самого старого камня, легко и ласково легла на плечо Крота, так же легко, как текла в этот первый весенний день Река.

Крот повиновался Его голосу и стал слушать, как, казалось, и не умел. Наконец он услышал. Услышал печальную песню, полную тоски и грусти, песню, в которой звучали слова прощания и вместе с тем пожелание удачи и призыв стойко противостоять всем бедам.

— Помоги ему, Крот. Помоги своему лучшему другу, — звучали для него одного эти слова. — Настала твоя очередь. Я слабею, и у него теперь едва хватает сил, чтобы расслышать меня. Скажи ему ты, что он должен сделать, как поступить. Помоги ему.

— Я помогу, я обязательно помогу ему! — закричал Крот и вскочил на ноги, словно сбрасывая сковавшие его чары какого-то заклинания.

— Крот! Крот, где ты? Крот! Да что с тобой случилось?

Последний вопрос Рэт не мог не задать при виде Крота, сбегавшего к Реке с вытаращенными глазами и почти безумной физиономией.

— Рэтти, Рэтти, это ты! Как хорошо. А теперь слушай…

— Да ты успокойся, старина, переведи дух.

— Нет, нет, я не успокоюсь, Рэтти, и не будет мне покоя до тех пор, пока я не скажу то, что должен тебе сказать. Скажи, ты меня давно знаешь?

— Да уж давненько. Сразу и не сосчитаешь, сколько лет мы знакомы.

— И хоть раз я дал повод усомниться в моей честности? Хоть раз я не оправдал твоего доверия?

— Не было такого — никогда. Пожалуй, в честности и верности в дружбе с тобой может сравниться только Барсук да еще Выдра. Но и среди них ты — мой самый близкий друг. Хотя что об этом говорить: ты ведь и сам все знаешь…

Крот нетерпеливо положил лапу на плечо Рэту, призывая его молчать, а сам сказал:

— Так вот, Рэтти, доверься мне сейчас. Выслушай меня и пообещай, что не станешь отвергать мое предложение, хотя бы не обдумав его хорошенько. Договорились?

— Ну конечно, старина. Как скажешь. Давай выкладывай — что ты надумал?

— Дай-ка мне письмо Морехода.

Рэт протянул ему лист бумаги. Пробежав письмо глазами, Крот ткнул пальцем в одну из строчек.

— Вот-вот, нашел, — торопливо сказал он, словно боясь, что Рэт его не дослушает. — «Зная твою страсть к путешествиям и Дальним Странам…» Это ведь он неспроста написал. Это же чистая правда, ты согласен, Рэтти?

— Да, — негромко ответил тот.

— Тогда доверься мне, послушай моего совета: уезжай завтра утром! Уезжай с Мореходом. Тебе это нужно. Ты наконец увидишь Дальние Края, тебя согреет жаркое солнце Юга и Востока! Перемены помогут тебе оправиться от болезней. Поезжай, Рэтти!

— Да что ты… нет… я не смогу… — совершенно растерянный, возразил Рэт.

— Не понимаю, почему ты не можешь уехать, — сам удивляясь собственной убежденности, продолжал настаивать Крот. — Не вижу причин сидеть здесь. Ни одной!

— Нет, одна причина есть! — дрогнувшим голосом произнес его друг. — И она очень серьезная.

— Что же это?

— Ничего. Просто я не смог бы уехать отсюда — оставить Реку, Ивы, бросить тебя!

Крот помолчал, а затем спокойно возразил:

— Можешь, Рэтти, можешь. И ты уже отчасти не здесь. Что-то сломалось в тебе, Рэтти, сломалось с тех пор, как изменилась наша любимая Река.

— Река, — прошептал Рэт, подходя к кромке воды и вглядываясь в глубину.

— Спроси ее сам: что она советует тебе. Спроси ее, не бойся! Один раз ты уже был готов внять ее призыву, совпадавшему с велением твоего сердца. Тогда я удержал тебя. Сегодня у тебя появился второй шанс. Постарайся не упустить его. Больше такой возможности не будет.

— Я уже слишком стар, — пробормотал Рэт.

— Путешествие вернет тебе силы и молодость.

— Крот, я… я просто боюсь!

Крот подошел к другу и положил лапу ему на плечо.

— Спроси ее, спроси сердцем, и она ответит тебе, — потребовал он и отошел в сторону, чтобы собрать посуду и мусор, оставшийся после пикника.

Рэт смотрел в Реку, а Крот, пакуя свертки и укладывая корзину в лодку, за все это время не решился даже бросить взгляд в его сторону.

— Крот, знаешь… — обратился к другу Рэт, ковыряя носком береговую глину.

— Что, Рэтти?

Крот с трудом сдерживал обуревавшие его чувства: волнение, любопытство, беспокойство за судьбу друга. Он, как никогда, был уверен в своей правоте, но так же тверда была его убежденность в том, что лишь сам Рэт может и должен принять единственно верное решение.

— Неужели ты действительно думаешь, что мне еще не поздно попробовать? — осторожно переспросил Рэт.

— Я уверен.

— И ты полагаешь, что, рискнув, я не разочаруюсь?

— Ни за что.

— А Мореход возьмет меня с собой?

— Наверняка.

— Тогда я согласен. Я попробую, и… и нечего вздыхать с таким облегчением! Можно подумать, ты ждешь не дождешься спровадить меня подальше!

Крот впервые понял смысл выражения «смех сквозь слезы».

— Брось ты, — отмахнулся он от шутливого обвинения. — Сам же знаешь: скучать без тебя я буду так, что словами не опишешь. Но поверь, когда ты думал над моими словами, я даже загадал: если ты не согласишься, уеду я!

— Ну и дела! — Рэт даже присвистнул от удивления.

— Я не говорю, что мне вдруг захотелось попутешествовать, — уточнил Крот. — Такая жизнь не по мне. Я ведь домосед с головы до пят. Просто, понимаешь… если бы мой отъезд оказался тем доводом, который бы убедил и тебя, я был готов это сделать.

Рэт был тронут до глубины души.

— Знаешь что, — сказал он, — ни у кого никогда еще не было такого верного, надежного друга, какой есть у меня.

— Я частенько думал и говорил то же самое, имея в виду тебя, старина, — улыбнулся Крот.

Привычным движением Рэт развязал швартовый узел, и вскоре лодочка уже заскользила по реке в обратный путь — к дому и одновременно — к началу нового, долгого путешествия в неизведанное.

Вниз по течению друзья плыли молча, да и ни к чему слова теперь, когда главное уже сказано, главное решение принято, а теплый вечерний ветерок подсказывал, что они не ошиблись: начавшийся как весенний день, заканчивался, бесспорно, весенним же вечером.

Да, зима кончилась. Это чувствовалось во всем: в воздухе, в запахах, в освещении. Чувствовали это все прибрежные обитатели, повылезавшие на свежий воздух из своих зимних домов. Проплывая мимо домика Рэта, друзья поприветствовали сидевшего у воды Сына Морехода и зашедших к нему в гости Выдру с племянником Крота. Не вдаваясь в долгие объяснения, Крот и Рэт жестами показали им, что плывут дальше вниз по течению, к острову.

Крот прекрасно знал, когда следует остановить лодку и высадиться на берег; не зря Рэт столько раз повторял ему строгое правило:

И вот, не успел рев воды от плотины донестись до ушей Крота, как Рэт, взмахнув лапой в сторону Острова, воскликнул:

— Смотри! Нет, Крот, ты только посмотри!

Крот поднял весла и оглянулся: солнце спустилось уже к самому горизонту и залило половину небосвода золотисто-багряным светом; на этом фоне четкой тенью вырисовывался силуэт острова, поднимавшегося над гладью Реки. Именно здесь, на этом Острове, когда-то давно они после долгих безуспешных поисков разыскали наконец Портли — живого и невредимого, бережно подхваченного сильными руками Того, Кто Помогает, Невидимого Друга, поддерживающего всех обитателей Ивовых Рощ в трудную минуту. Именно здесь они тогда впервые прикоснулись к тайнам Белого Света, и эти тайны навсегда остались в их жизни.

— Какая красота, Рэтти! — прошептал Крот. — Какое чудо!

— Знаешь, я ведь и представить себе не мог, что мне захочется бросить все: друзей, Реку, Ивы… Но сейчас, когда я вижу этот закат над огромным миром…

— Все правильно, Рэт, — кивнул Крот. — Ты все правильно решил. Ты уедешь, но когда-нибудь вернешься сюда, к нам, я уверен в этом.

— Наверное, я раньше просто никогда по-настоящему не хотел уезжать, потому и остался здесь в тот раз. А теперь все по-другому. Я чувствую, что должен поехать и что должен когда-нибудь вернуться. И тогда, старина, все будет снова хорошо — как прежде.

— Я буду ждать тебя, а вместе со мной — Река, этот Остров. Причем они, в отличие от меня, даже ничуть не изменятся к тому времени.

— Да, ведь Река, Ивы, Остров — все они часть Белого Света. Через них я чувствую его призыв, его походный марш, зовущий меня в путь. В один прекрасный день я услышу, как родные места зовут меня обратно, и тогда я сразу же вернусь.

Они неспешно говорили и говорили, Река медленно несла лодку вниз по течению. И не было друзьям никакого дела до того, что рев падавшей с плотины воды становился все громче, что Остров остался за кормой. В конце концов, какое дело до всего мира тем, кто заново нащупывал в музыке жизни самые тонкие струны дружбы, связывающей их вот уже столько лет.

— Тормози лодку, Портли! Крысенок, быстро забирайся на борт!

Громкий голос совсем рядом принадлежал не кому иному, как Выдре. Вдвоем с Портли они изо всех сил пытались затормозить все ускорявшееся движение лодки к плотине. Отчаянным рывком Сын Морехода перевалился через борт и, схватив весла, сумел развернуть суденышко и отвести его подальше от смертельно опасного водопада.

— Что случилось? — озабоченно спросил Выдра. — Рэту стало плохо?

— Да нет, — смущенно пробормотал Крот. — Вроде бы с ним все в порядке.

— В порядке? Да я чувствую себя здоровее и лучше, чем когда бы то ни было! — гордо заявил Рэт.

— Тогда почему вы так далеко заплыли — к самой плотине? Сами-то, может быть, и выплыли бы, а лодку запросто могли погубить.

— Ничего, зато теперь она останется в надежных руках, — твердо заявил Рэт, глядя, как Крысенок уверенно ведет лодку к дому.

Уже в конце пути Крот подмигнул Рэту и заговорщически уточнил:

— Здоровее, чем когда-либо?

— Именно так! — подтвердил Рэт, вылезая на берег. — Ну а теперь, мой верный ученик, наш Сын Морехода, я могу заявить, что сегодня ты еще раз подтвердил свои успехи в овладении навыками плавания, и с этого дня я присваиваю тебе сертификат матроса первого класса с отличием (действителен на внутренних водоемах). Справедливости ради следует признать, что ты уже давно заработал его, да как-то все не собраться было объявить тебе об этом. Но после твоего сегодняшнего геройского поступка ждать дольше не имеет смысла.

— Рад стараться, мой Капитан, — довольно улыбаясь, ответил Крысенок.

— А теперь подтверди свой класс и сделай одолжение — сбегай за своим отцом и пригласи его. Нам с ним нужно кое-что обсудить. Я имею в виду детали путешествия к побережью, в которое я отправляюсь завтра вместе с ним!

— Рэтти! Ты… — От изумления Выдра не знал, что и сказать.

— Есть, сэр! — кивнул Сын Морехода, проникаясь важностью момента.

— И еще, — добавил Рэт, — сделай вот что: осмотри лодку, подготовь ее к долгому плаванию, а потом перетащи посуху мимо плотины, спусти на воду ниже по течению и покрепче пришвартуй ее. Приготовь все, что нужно для путешествия. Готовность — к восьми склянкам!

— Вас понял, сэр! — звонко выкрикнул Крысенок и тотчас же отправился к отцу, чтобы побыстрее рассказать ему потрясающие новости.

Выдра с Портли проворно вытащили лодку из воды на берег, а Крот все улыбался и улыбался — довольно и безмятежно, как не улыбался уже несколько долгих месяцев.

— А теперь, мой дорогой Крот, — объявил Рэт, — пока мое судно готовится к дальнему походу, мне потребуется твоя помощь — по части чревоугодия.

— Слушаюсь, сэр, — с довольной улыбкой отрапортовал Крот, шутливо вскидывая лапу к воображаемому козырьку.

Рэт рассмеялся — весело и беззаботно, в глазах его горели веселые искорки — он снова был тем самым Рэтом Водяной Крысой, которого Крот встретил много лет назад.

В тот вечер новость о предстоящем отъезде Рэта облетела все окрестности. Разумеется, Мореход целиком и полностью одобрил решение собрата отправиться с ним в путь в теплые страны.

Выдра с Портли тоже согласились с Кротом, настоявшим на этом, и признали, что решение Рэта отправиться в путь было абсолютно разумным и естественным. Что касается Барсука, то сначала он отказывался поверить собственным ушам, но затем тоже одобрил план Рэта, чем немало убедил того в собственной правоте.

— Надеюсь только, что у тебя хватит здравого смысла удерживать Морехода от особо рискованных и авантюрных предприятий, — напутствовал Рэта Барсук. — И вообще, поначалу путешествуйте спокойно и неспешно: тебе еще нужно набраться сил после болезни.

— Конечно, конечно, — кивал Рэт, одновременно думая, не забыл ли он, собираясь в дорогу, что-нибудь важное.

Затем пришел Тоуд и прошептал Барсуку на ухо, что «дело улажено так, как умеет только Тоуд из Тоуд-Холла».

— Попрощаешься за меня с Мастером Тоудом? — попросил его Рэт.

— Нет нужды, старина, — ответил Тоуд. — Ему дали разрешение пропустить занятия в связи с твоим отъездом, и он еще зайдет к тебе попозже. К тому же у него, насколько мне известно, есть кое-какие важные для Барсука сведения.

— Да, джентльмены, — сказал Барсук, — и это касается, кстати, всех нас. Попрощаться с Рэтом и сказать ему добрые напутственные слова мы успеем завтра утром. А пока что у нас есть возможность в последний раз перед долгим отсутствием Рэта всем вместе обсудить одно важное дело. Совет каждого может быть очень полезен, вот почему я не могу не воспользоваться случаем выслушать и мнение Рэта, пока он еще не уехал.

— Говори, Барсук, — сказал Рэт, — а мы подумаем и выскажем наши мнения, как мы всегда делали.

— Ладно, тогда слушайте: если вы помните, некоторое время назад до нас дошли известия, что Дремучий Лес находится под угрозой вырубки в связи с расширением строительства Города. К сожалению, по всей видимости, эта молва не лишена оснований.

Комната погрузилась в зловещую тишину. Все, естественно, помнили те пугающие слухи, но в глубине души надеялись, что опасность миновала и можно забыть об этой угрозе.

— Через месяц в Городе будут проведены общественные слушания по этому делу, — снова заговорил Барсук. — В общих чертах предлагается следующее: в этом году планируется вырубить половину Дремучего Леса, дальнюю от Реки, то есть от Города и до моего дома. А на следующий год будет вырублена оставшаяся часть — вплоть до берега Реки. Коснется это, как вы понимаете, всех нас, включая Тоуда, чья усадьба, по моему разумению, тоже под угрозой.

Тоуд мрачно кивнул.

— Два года, джентльмены, — повторил Барсук. — Всего два года, и вместо Дремучего Леса мы увидим пустырь и стройку — если нам не удастся предотвратить этот ужасный план.

— Постараемся что-то сделать!

— Обязательно что-нибудь придумаем! Жестом прервав возгласы присутствующих, Барсук со вздохом предупредил:

— Честно говоря, я не уверен в благополучном исходе. Дело в том, что немалая часть ласок и горностаев поддерживает этот чудовищный план.

— Позор! Подлые предатели!

— Тихо, джентльмены! Прошу вас сохранять спокойствие, — обратился к присутствующим Барсук. — Ласки сообщили мне свою точку зрения: они полагают, что такое расширение Города поможет улучшить условия обитания их сестер, проживающих сейчас в Городе в неимоверной скученности. Что же касается горностаев, то их мнения разделились и они с куда меньшей охотой выступают за этот план. Мне остается только сообщить вам, что каждому, у кого имеются какие-то соображения по этому поводу, следует изложить их в письменном виде (ничего не поделаешь) и передать их по адресу, который я вам сейчас продиктую. Кроме того, всем нам следует принять участие в общественных слушаниях, которые состоятся в Городе двенадцатого мая.

— Конечно!

— Разумеется!

— Непременно! — воскликнул Выдра и поспешил предположить: — Ведь если нас, несогласных, будет много, они не посмеют поступить против нашей воли?

— Боюсь, что дело обстоит не так просто, друг Выдра, и оно вполне может обернуться против нашей воли. Это уже вопрос не демократии, а денег и влиятельности. Мой внук был откомандирован для сбора информации о том, кто стоит за этим планом, в то время как Мастер Тоуд… впрочем, кажется, вот и он. Тогда пусть он сам расскажет, что удалось узнать ему.

За окном действительно послышался какой-то громоподобный рокот. Затем он стих, и в дверях появился Мастер Тоуд — в костюме и защитных очках мотоциклиста. Как оказалось, он не так давно загорелся идеей обзавестись этим средством передвижения и не успокоился, пока его мечта не осуществилась.

Для начала все некоторое время охотно поговорили о мотоциклах и осмотрели приобретение Тоуда-младшего. Затем сам он не менее охотно продемонстрировал всем свое мастерство; демонстрация несколько раз принимала угрожающий характер, и лишь природная ловкость и быстрота реакции прибрежных жителей помогли им без потерь увернуться от беспечного ездока. Успокоился Тоуд-младший лишь тогда, когда очередной вираж едва не стоил ему падения в Реку. Остановившись, он слез с мотоцикла, выпил прохладного морса и, подгоняемый Барсуком, стал рассказывать о том, что ему удалось узнать.

Следует заметить, что за последние несколько месяцев Мастер Тоуд заметно подрос, возмужал и, скажем так, поправился. И хотя пока что ему еще недоставало той округлой основательности, что так безошибочно характеризовала силуэт Тоуда-старшего, было видно, что вскоре он обретет ее в полной мере.

Мастер Тоуд, не настолько привыкший к выступлениям на публике, как его уважаемый опекун, поначалу растерялся и даже начал говорить по-французски.

— Mesamis, — обратился он к друзьям, но, собравшись с мыслями, продолжил свою речь более или менее логично и внятно: — Не стану понапрасну терять время и перейду к главному: то, что мне удалось узнать, полностью подтверждает правоту внука Барсука и его информацию, полученную от рабочих, размечавших участки нашего леса под вырубку. Три человека, организовав то, что называют консорциумом, то есть группу, купили Дремучий Лес, канал и еще много чего, реку им не продали — это собственность короны, — как и территорию по другую ее сторону, так как эта земля принадлежит соседней Деревне.

— Да кто же эти три негодяя, решившие погубить Дремучий Лес? — грозно спросил племянник Крота.

Выдержав эффектную паузу, Мастер Тоуд заявил:

— Все они — старые знакомые моего дядюшки.

— Эй, Тоуд, ты уж как-нибудь вразуми своих знакомых, — сказал Крот. — Где ты разжился такими приятелями?

— В суде, — глухо ответил Тоуд. — Только и всего. Три мерзавца, о которых говорит мой любимый воспитанник, это его светлость господин епископ (которого мы с Мастером Тоудом имели честь как-то раз изрядно оскорбить), господин комиссар полиции (от которого нам доводилось убегать со всех ног) и всего-навсего его честь господин судья (пред светлые очи которого нам доводилось представать уже не один раз, и, к сожалению, результат этих встреч за редким исключением бывал не в нашу пользу).

— Это и есть наши противники? — ужаснулся Крот.

— Три самых могущественных человека в графстве, — кивнул Мастер Тоуд.

— Следовательно, наше дело безнадежно? — спросил Племянник.

Барсук, явно колеблясь, переглянулся с Тоудом, словно они вдвоем знали что-то, о чем остальные пока не догадывались.

— Скорее всего нам не удастся остановить это наступление на берега нашей Реки, — сказал наконец Барсук. — Но я не хочу сказать, что у нас нет выхода. Надежда есть, пусть и слабая. Для начала нам следует побывать на слушаниях и решить, что делать, исходя из их результата. В любом случае я чувствовал бы себя виноватым, если бы Рэт уехал, не узнав этих новостей, пусть даже и столь печальных, и не высказав нам своих соображений по этому поводу.

— Что я думаю? — Рэт пожал плечами и без особого энтузиазма сказал: — Полагаю, то же, что и вы: каким бы безнадежным ни казалось дело, мы должны бороться до конца. Протестовать и, если надо, противостоять в открытую. Сдаваться нельзя. Что касается моего голоса, то я всецело доверяю Кроту и отдаю ему право выступать от моего имени везде, где это потребуется. Держаться нужно до последнего, а потом…

— Да, Рэтти, а что потом? — спросил Выдра.

— Потом, друзья мои, главное — не забываться и реально смотреть на вещи. Нет смысла цепляться за безнадежно проигранное дело. Нужно искать другие пути — пусть трудные, кружные, обходные и опасные, даже кажущиеся невозможными. Так учил меня Крот, этим советам я буду следовать и во время путешествия, и, надеюсь, вы тоже сумеете воспользоваться ими — придумаете что-нибудь за те месяцы, что остались нам на раздумья. Больше мне нечего сказать.

Но и этих слов было вполне достаточно, чтобы подкрепить дополнительным голосом слова Барсука о еще не потерянной надежде. Все поняли, что, как бы далеко ни находился Рэт, душой он все равно будет с друзьями, с родными ивами, с любимой рекой.

Так закончился последний вечер Рэта в кругу старых друзей. Все стали расходиться, договорившись наутро собраться пораньше, чтобы проводить Рэта и Морехода в дальний путь.

Наступил рассвет — светлый и по-весеннему свежий, он был полон предчувствия нового: новой жизни, новых встреч и расставаний.

— Именно в такое утро мы впервые встретились с Кротом, — объявил Рэт, который в сопровождении Морехода, Крота и всех остальных (за исключением запаздывавшей, как всегда, делегации из Тоуд-Холла) в назначенное время появился у вечно шумящей плотины. — И знаменательно, что именно в такое же утро нам приходится впервые надолго расставаться.

— Как я буду скучать по тебе! — воскликнул Крот, который в равной мере испытывал радость за Рэта и жалость к себе.

— Я вернусь, друг. Я обязательно вернусь, когда придет время. Не ты ли говорил, что будешь ждать меня?

— Конечно буду, и буду вспоминать тебя каждый день. Только пиши мне хоть иногда, пиши, чтобы я знал, что ты жив-здоров и тебе все же удалось побывать в тех местах, названия которых ты знал лишь из атласа да по рассказам Морехода.

— Кстати, об атласе, — вспомнил Рэт. — Я хотел попросить тебя, чтобы ты взял его себе, по крайней мере до моего возвращения. Я буду писать тебе так часто, как это будет возможно, а ты будешь отмечать на его страницах мой путь по странам Востока.

— Здорово придумал, Рэт. Молодец! Крот болтал с Рэтом, Мореход прощался с сыном, обоим отъезжавшим пришлось выслушать немало добрых советов и напутствий от Барсука с Внуком, изрядно добавили груза в лодке последние принесенные провожающими свертки «кое с чем вкусненьким» на дорогу.

Вскоре появился запыхавшийся Тоуд, вскочил на кочку и поспешил произнести торжественную речь, в которой назвал Рэта отличным парнем, храбрым и мужественным, с именем которого у обитателей Ивовых Рощ связаны все надежды и чаяния. Тоуд сказал бы еще много чего, если бы его не прервало появление оркестра из соседней Деревни. Музыканты восседали в весьма опасных позах на выступающих деталях огромного парового трактора, специально арендованного по такому случаю и приведенного к плотине Мастером Тоудом.

Наконец, под свист пара и скрежет железных колес, под мощный голос труб и прочих музыкальных инструментов, сопровождаемые последними прощальными словами друзей, Мореход и Рэт Водяная Крыса забрались в лодку, Крысенок умело толкнул ее, они вдруг совершенно неожиданно отчалили и как-то сразу оказались далеко от провожающих.

— Счастливого пути! — донеслось с берега.

— Счастливо оставаться! — послышалось с лодки.

— Прощай, Мореход!

— До встречи!

— До свидания, папа!

— Всего доброго!

Так продолжалось еще некоторое время, потом крики стихли, и лишь один голос — один, но не одинокий, — усталый и охрипший, но не печальный, продолжал звучать на берегу Реки.

— До свидания, Рэтти! — повторял и повторял Крот, даже когда Мастер Тоуд двинул трактор по дороге, шедшей от плотины вдоль Реки, чтобы, сколько это будет возможно, сопровождать уезжающих музыкой и грохотом; а Крот все прощался с другом: — До встречи, старина. Счастливого тебе пути!

Незадолго до того, как изгиб речного русла должен был скрыть уплывавшую лодку, Рэт передал весла Мореходу, чтобы в последний раз помахать Кроту лапой.

Вскоре все стихло. Впрочем, нет, еще один голос, звучавший уже давно, продолжал напевать радостную песню. Как всегда, не всем было дано слышать этот голос — голос Реки, певшей тем, кто умел ее слушать.

— А песня-то не похожа на безнадежно прощальную, — заметил Крот, сумевший понять настроение Реки. — В ней говорится о счастливом возвращении домой того, кто не смог бы дожить свой век, не побывав в Дальних Краях. А значит, Рэтти еще вернется, обязательно вернется!

В первые недели после отъезда Рэта Кроту не пришлось сильно скучать: у него просто не было на это времени, ведь нужно было готовиться к общественным слушаниям, посвященным судьбе Дремучего Леса.

Крот и Тоуд как никто поддержали идею Барсука всеми силами противостоять вырубке леса. И именно им пришлось пережить позор, когда, явившись на слушания, они получили от ворот поворот.

Случилось так, что некоторая часть общественности графства Латбери, в основном завсегдатаи небезызвестной пивной «Шляпа и Башмак», организовали в тот день демонстрацию. Пользуясь важностью темы судьбы Дремучего Леса, они решили привлечь внимание к другому вопросу, решения которого добивались уже давно. Речь шла о предоставлении всем местным жителям свободного доступа в охотничьи угодья его чести господина судьи, занимавшие немалую часть окрестностей и принадлежавшие его семье с восемнадцатого века.

Предвидя возможные беспорядки, городские власти выставили у дверей зала Городского собрания, где было намечено проводить слушания, взвод констеблей и вдобавок восьмерых конных полицейских. Это нагромождение сверкающих шлемов и синих мундиров заставило Тоуда побледнеть и покрыться холодным потом. Так уж сложилось, что они с полицейскими недолюбливали друг друга, и все беспорядки начинались именно тогда, когда пересекались их дороги.

В последний момент выяснилось, что в зал будут допущены только те, кто получил официальное уведомление и, более того, не забыл принести его с собой (копии к рассмотрению не принимаются). В числе дисциплинированных счастливчиков оказался Барсук. Те же, кто не смог представить охране соответствующие документы, на слушания не допускались. В число их попали Тоуд с Кротом, а за компанию и Мастер Тоуд.

— Констебль! Я же Тоуд, Тоуд из Тоуд-Холла! — не унимался Тоуд, взывая к голосу разума полицейского.

— Очень может быть, сэр. А если это и не так, то в данный момент меня это не касается, — невозмутимо отвечал ему старший констебль. — Я нахожусь здесь с единственной целью: обеспечить исполнение местного законодательства нашего графства, с которым, а именно с Актом о процедуре проведения общественных слушаний, принятым в тысяча девятьсот седьмом году, статья шестьдесят третья, часть пятая…

— Прекратите болтовню! — завопил Тоуд. — Я вот-вот выйду из себя, так что лучше пустите меня в зал. Прошу учесть, что некоторое время назад на берегу Реки была проведена конференция жителей Ивовых Рощ, на которой общим голосованием меня избрали представителем и уполномочили выступить на сегодняшних общественных слушаниях, касающихся принципиально важного для всех нас вопроса. Для не особо понятливых позволю себе напомнить, что и члены парламента избираются по той же схеме и никто не вправе лишать их…

Тут Тоуд прикусил язык, решив, что полисмен может начать выяснять истинность его полномочий как делегата от не проводившейся конференции. Но констебль лишь твердо и решительно, с самым безразличным выражением лица, повторил уже несколько раз произнесенную фразу:

— Вход на слушания строго по пропускам, сэр.

— Чушь! — выкрикнул Тоуд и в сердцах совершил весьма опрометчивый поступок: решив проникнуть в зал заседаний во что бы то ни стало, он резко бросился вперед, надеясь прорвать полицейское оцепление; при этом он махнул лапой Мастеру Тоуду и Кроту, приглашая их последовать его примеру.

Потом Крот очень радовался тому, что у него хватило благоразумия не поддаться эмоциональному порыву. Он увидел, как на двух несчастных жаб набросились несколько дюжих полисменов, путь вперед им окончательно преградила конная стража, а вдобавок ко всему на место происшествия поспешил прибыть Самый Старший констебль.

— На вашем месте, сэр, я больше не стал бы предпринимать попыток прорыва, — заявил офицер Тоуду, который к тому времени вместе со своим подопечным болтал лапами в воздухе, удерживаемый за воротник на весу здоровенным полицейским.

— Мне бы не хотелось арестовывать вас, — продолжил свою мысль Самый Старший констебль. — Полагаю, вас тоже не обрадовала бы такая перспектива, сэр. Если память мне не изменяет, вам уже доводилось ознакомиться с интерьером городской тюрьмы, а мне — запомнить вас как известного зачинщика беспорядков и злостного хулигана.

Констебли бесцеремонно оттащили изрядно потрепанных Тоудов от дверей зала заседаний, где и оставили их вместе с соучастником — Кротом — на радость собравшейся поглазеть на происходящее толпе зевак.

Отряхивая запылившийся костюм, Тоуд пожаловался:

— Это несправедливо.

— Вы абсолютно правы, — еще мрачнее заметил Мастер Тоуд. — Это просто чудовищно: не допускать законопослушного гражданина на общественные — замечу — слушания, а когда он протестует, угрожать ему тюремным заключением! Вот во Франции, будь на то воля народа, не сносить бы этому констеблю не то что погон, но, пожалуй, и головы.

Дело заключалось в том, что, продолжая образование, Мастер Тоуд в последние месяцы посвятил немало часов изучению истории Великой французской революции, в результате чего обнаружил в себе столь радикальные взгляды, что сам удивился собственному вольнодумству.

Жажда справедливости, возгоревшаяся в душе Тоуда-младшего, подпитывалась примерами страстей, пылавших в охваченном революционным восстанием Париже. Но здесь, в этом городе, страсти разгорались куда медленнее. Впрочем, в толпе все же нашелся кто-то не побоявшийся высказать крамольную мысль:

— Справедливости он захотел! Да какая уж тут справедливость, если в исходе дела заинтересован сам епископ!

— И комиссар полиции! — поспешил подлить масла в огонь неутомимый Мастер Тоуд. — Поверьте мне, у этого джентльмена тоже имеется шкурный интерес в подконтрольном проведении слушаний.

— Да ну? — раздались голоса в толпе.

— Вот это скандал! — высказал кто-то общую точку зрения.

— И более того, — вступил в разговор сам Тоуд, увидевший, что аудитория настроена к нему вполне доброжелательно, и решивший не упускать возможности высказаться, — сам его честь судья тоже набьет себе карман за наш счет, добившись вырубки Дремучего Леса.

— Точно, и при этом его честь сейчас будет вести заседание. Ясное дело, чем теперь закончатся слушания, — высказался еще один протестующий горожанин.

— Не бывать этому, если за дело возьмутся ребята из «Шляпы и Башмака».

— Что-что? — едва расслышав знакомое название, Тоуд испуганно огляделся; в его памяти еще не стерлись воспоминания об этом злачном месте, от неприветливых и кровожадных завсегдатаев которого его с немалым риском спасли Крот с Рэтом.

— А ты думал, Дремучий Лес — это единственное, что решил прибрать к рукам наш почтенный судья? — спросил Тоуда его новый союзник и поспешил рассказать обеим жабам о проблеме охотничьих угодий Латбери.

— Это несправедливо! — завопил Мастер Тоуд, чувствуя, что эта фраза должна стать лозунгом дня.

— Несправедливо! — поддержал его Тоуд-старший.

— Тоуд, успокойся. — Крот попытался урезонить друга, видя, какая разношерстная и не слишком презентабельная публика собралась вокруг них. — Я уверен, будет лучше, если мы предоставим Барсуку обсудить проблему официально.

— Ерунда! — отмахнулся Тоуд, почувствовавший общественную поддержку. — Переговорами и обсуждениями еще никто ничего не добивался! А мы намерены добиваться справедливости!

— Я согласен, что это несправедливо, — высказал свою точку зрения Крот.

По всей видимости, сделал он это зря. Толпа приняла его за одного из предводителей восстания и, подняв на плечи вместе с Тоудом, вновь понесла обоих к оцеплению, преграждавшему путь в зал заседаний.

— Это несправедливо! Мы требуем справедливости! — ритмично выкрикивали демонстранты. — Вперед! С нами мистер Тоуд из Тоуд-Холла и его друзья!

Тем временем в зале все шло своим чередом. Три важные птицы, заинтересованные в осуществлении плана, занимались каждый своим делом: один председательствовал на слушаниях, другой следил за порядком, третий молился. Барсук как раз заканчивал свою заранее подготовленную, хорошо аргументированную речь в защиту Дремучего Леса.

— На нашей стороне, уважаемые господа, естественное право и справедливость, а также неотъемлемые права граждан и жителей графства. Тем не менее наш протест против решения о вырубке носит исключительно законный и чрезвычайно миролюбивый характер.

С улицы донеслись выкрики демонстрантов, быстро заглушившие речь Барсука, еще пытавшегося обратить внимание присутствующих на ненасильственный характер протестов со стороны общественности.

Из-за окон послышался шум борьбы, ржание лошадей, отчаянные крики и команды.

— …Исключительно миролюбивый характер… — это были последние слова Барсука, расслышанные участниками слушаний.

А тем временем события за стенами приобретали совсем иной характер. Пока что констеблям удавалось сдерживать напирающую толпу демонстрантов и зевак, включая и присоединившихся к протестующим самых грубых и неотесанных представителей племени ласок и горностаев.

Тоуд тотчас же узнал их — в основном это были постоянные посетители «Шляпы и Башмака».

Может быть, в этот миг сомнения и закрались в его душу, страх проснулся в сердце, навеянный всплывшими в памяти кошмарными образами тюремной камеры, но, как всегда, Тоуд не внял призывам внутреннего голоса.

Слишком велико было искушение: граждане Латбери избрали его своим лидером и он не мог не оправдать их чаяний.

— Ведите нас, мистер Тоуд! — кричала толпа. — Смотрите все: это мистер Тоуд, борец за справедливость, это его друзья и сподвижники, а это — злобные полицейские, которые хотят арестовать его. Не дадим в обиду нашего Тоуда! Вперед, ребята!

Такой анализ ситуации не был, прямо скажем, абсолютно точным, но ведь Тоуд сам заявил, что нет смысла добиваться цели обсуждениями и переговорами.

Граждане графства воодушевленно объединились в своем протесте. Кто-то сунул в руки Тоуду зонтик — как символ власти предводителя. Взмахнув им, он издал боевой клич:

— За справедливость! Вперед!

Последовавшие за этим события не были похожи ни на что происходившее в Городе с тех пор, как в ходе беспорядков, случившихся в 1355 году, простой городской люд был едва ли не поголовно уничтожен власть имущими.

В течение каких-то нескольких минут полицейское оцепление было прорвано и смято. Более того, три конных констебля лишились своих скакунов, в седла которых толпа усадила воодушевленных Тоудов и упиравшегося Крота. Остальные конные полицейские, не в силах стерпеть такого позора, устроили погоню за самозванцами по всему городу — с опрокидыванием тележек уличных торговцев, переворачиванием лотков и битьем витрин.

В довершение всего Тоуда обуяло уже порядком подзабытое, но весьма свойственное ему безумие: он раздобыл где-то полицейский шлем и водрузил сверкающую каску себе на голову. Чтобы не отставать от него, Мастер Тоуд загнал своего скакуна на ступени парадной лестницы местного собора и произнес краткую, но надменную речь, в которой если и не было откровенной ереси, то уж недостатка в резкой критике отдельных земных служителей культа никак не наблюдалось.

Что же касается Крота, куда менее опытного наездника, чем Тоуды, то после недолгой скачки он остался висеть на крюке для лестницы фонарщика на самом верху уличного фонаря, откуда его сняли и торжественно препроводили в участок те же констебли.

На следующее утро в городском суде слушалось громкое дело, пунктов обвинения было хоть отбавляй: срыв общественных слушаний, запугивание его светлости господина епископа, оскорбление действием комиссара полиции и Самого Старшего констебля (которых сковали двумя парами наручников спиной к спине), а также покушение на жизнь его чести господина судьи. Все это вменялось в вину участвовавшей в беспорядках самой презренной части граждан Латберии, разумеется, зачинщикам.

Имелись в деле и смягчающие обстоятельства. Главным из них явилось отменное мастерство Тоуда в искусстве верховой езды, благодаря которому (а также полицейскому шлему, сползшему ему на глаза, застрявшему в таком положении и полностью перекрывшему всаднику обзор) был спасен судья (разъяренная толпа собиралась вздернуть его на наскоро сколачиваемой на рыночной площади виселице). Ничего не видя перед собой, Тоуд сделал круг по площади, а затем его лошадь галопом ворвалась в толпу линчевателей; судья сумел ухватиться за поводья и, таким образом, был увезен в безопасное место.

Наутро, когда все синяки и ссадины судьи, полученные во время вчерашних событий, еще горели огнем, он зачитал приговор:

— Я склонен снисходительно отнестись к зачинщикам беспрецедентных беспорядков в основном благодаря тому, что в последний момент главарем хулиганов, а именно мистером Toy дом, были проявлены здравый смысл, человеколюбие и готовность рисковать собой ради спасения представителя законной власти. Таким образом, все участники беспорядков приговариваются к месяцу тюремного заключения, а зачинщики — мистер Тоуд, Мастер Тоуд, мистер Крот и мистер Барсук — дополнительно к выплате десяти шиллингов штрафа каждый. Я бы хотел лично обратиться к господам Кроту и Барсуку, которые вплоть до вчерашнего дня были известны мне как добропорядочные и трезвомыслящие граждане: не рискуйте совершать противоправные деяния в зоне моей юрисдикции. В противном случае штраф окажется неизмеримо выше, а тюремное заключение, весьма вероятно, пожизненным.

— Слушаюсь, ваша честь, — кивнул Крот.

— Непременно последуем вашему совету, — пробурчал Барсук.

— Слушание закончено! — объявил секретарь суда.

— Победа! Вот так повезло! — вопил Тоуд по пути к камере — он-то готовил себя к смертному приговору или в лучшем случае к пожизненному заключению, и месяц в тюрьме, к тому же с перспективой досрочного освобождения за примерное поведение, показался ему не слишком большой платой за то, как от души повеселились они накануне.

— Повеселились? — рявкнул Барсук, подведенный конвоиром к дверям камеры. — Победа, говоришь? Мы собирались вести борьбу за спасение нашего леса, а не за то, чтобы просидеть месяц за решеткой. Готов поспорить, что городские власти воспользуются нашим вынужденным отсутствием на берегах Реки и вырубят весь Дремучий Лес подчистую! Никакая это не победа, Тоуд, а начало конца всего того, что мы так любили и так берегли.

Барсук не сильно ошибался, предсказывая Дремучему Лесу мрачную судьбу. Нет, когда четверо заключенных вернулись в свои дома, он все еще стоял нетронутым, в полной красоте первого месяца лета. Но дни его были сочтены.

Каждого из бывших арестантов ждало дома официальное извещение о Вторых общественных слушаниях, и лишь два из этих извещений (пришедших на имя Крота и Барсука) были с личными приглашениями принять участие в заседании. В том, что касалось выбора кандидатур, Барсук был абсолютно согласен с мнением секретариата Городского совета.

Впрочем, ждать чудес от Вторых слушаний не приходилось. Нет, разумеется, и Крот, и Барсук явились на заседание, но положительного результата это не дало. Голос протестующей общественности был задавлен процедурными уловками, обработкой граждан через прессу, а кроме того, соотношение сил было существенно изменено тем, что некоторым фермерам и землевладельцам были сделаны властями выгодные предложения, отказаться от которых те посчитали для себя неудобным.

После весьма формальных дебатов, в которых принимали участие не столько представители общественности, сколько говорливые юристы в кудрявых париках, было решено принять к исполнению первоначальный план с небольшими изменениями, касающимися в первую очередь личных интересов тех, кто отказался от противостояния официальным планам под тем или иным благовидным предлогом.

Оппозиция, состоявшая теперь в основном из представителей Дремучего Леса — Барсука, Крота а также части наиболее достойных ласок и горностаев, — была признана несущественной по сравнению с большим числом тех, кто, по мнению организаторов слушаний, получал от проекта значительную выгоду.

В итоге было решено приступить к вырубке леса «в течение тридцати дней».

Было также решено настоятельно рекомендовать мистеру Тоуду — «в целях рационального осуществления землепользования» — продать свою усадьбу под угрозой предстать перед судом общественного совета за саботаж и неисполнение воли общества и государства. Разумеется, председательствовали в том совете все же те персонажи — епископ, комиссар и судья.

В неприкосновенности оставалась лишь часть восточного берега Реки, известная как Кротовый тупик. Эти земли, принадлежавшие ближайшей Деревне, Деревенский совет сумел отстоять, доказав их нужность для сельского хозяйства и предоставив права находящихся под защитой Совета полноправных землепользователей Кроту и нескольким семьям проживавших по соседству с ним кроликов.

Барсук и Крот вернулись из Города подавленными и угрюмыми. За время их отсутствия в Тоуд-Холл успели наведаться бесчисленные визитеры — от скромных клерков до весьма важных чиновников. Все они под разными предлогами настаивали на встрече с хозяином усадьбы, но в разговоре очень быстро выяснялось, что целью всех визитов было уговорить Тоуда продать свою землю, получить компенсацию за моральный ущерб и проваливать отсюда под угрозой того, что «иначе хуже будет».

Доложив об этом друзьям, Тоуд вздохнул и добавил:

— Я им говорил, говорю и говорить буду, что ничего не стану делать, не предприму ни единого шага, не посоветовавшись со своими друзьями по Берегам Реки и не получив их одобрения, не говоря уже о том, что и в этом случае потребуется совпадение многих и многих условий.

— Это очень благородно с твоей стороны, — сказал Тоуду Барсук, — но не стоит, наверное…

— Друг мой, — перебил его Тоуд, — единственное, о чем я сейчас жалею, так это о том, что мой отец некогда не купил Дремучий Лес, который ему предлагали по сходной цене несколько десятков лет назад. Сделай он это — и теперь у нас была бы более прочная база для отстаивания наших интересов.

— Но даже при всем этом…

— Даже при всем этом, уважаемый мистер Барсук, цена, предлагаемая этими господами, растет на глазах. Она уже вдвое превышает ту, с которой они начинали торговаться. И если информация от моего агента — я имею в виду Мастера Тоуда, который отлично знаком по школе с сыновьями всех троих наших почтенных оппонентов, — верна, то они готовы торговаться и дальше, вплоть до весьма и весьма существенной суммы. Так что прошу выпить по бокалу шампанского. Сдается мне, я вполне могу позволить себе угостить друзей, а вам, ребята, судя по вашим физиономиям, это сейчас никак не помешает.

— Но, Тоуд, — запротестовал Крот, — ты же знаешь, что это не в моих правилах…

— Брось, старина, ты всегда так говоришь. От одного бокала плохо еще никому не было.

— Но…

— Никаких «но»! А ты, Барсук, надеюсь, не будешь отказываться? Мне кажется, нам всем было бы неплохо утопить наши печали в шипучем вине.

— Знаешь что, Тоуд, — заявил Барсук, — а я ведь отказываться не буду!

Барсук вдруг понял, что за последние месяцы, пребывая в неизвестности, он изрядно устал и даже физически ослаб. Теперь же, когда мучившее его дело разрешилось, хотя бы и наперекор его желаниям, мудрый зверь почувствовал даже некоторое облегчение: сейчас, по крайней мере, можно было заняться другими делами и начать обдумывать будущее житье-бытье в изменившихся обстоятельствах.

Так они сидели за столом еще долго-долго, впервые за длительное время, прошедшее после отъезда Рэта. Барсук и Крот говорили куда больше обычного, а Тоуд, как ни странно, значительно меньше. Ему нравилось просто сидеть и слушать тех, кто, казалось, всегда был с ним, кто, даже не всегда одобряя то, что он делал, тем не менее постоянно давал ему возможность почувствовать себя желанным гостем в их домах и сердцах.

Может быть, им говорилось так хорошо, потому что рядом не было молодежи, — впрочем, несмотря на то, что младшее поколение до сих пор называлось молодежью, это уже давно не соответствовало истине.

Неожиданно Тоуд глубоко вздохнул, встал из-за стола и подошел к огромному окну оранжереи, выходившему на реку. Постояв молча, он вдруг резко обернулся и воскликнул:

— А знаете… я уверен… наверняка… абсолютно точно — выход должен быть!

— Выход из чего? — осведомился Барсук, удивленный таким приливом воодушевления.

— Выход из той неприятной ситуации, в которой мы все оказались, — пояснил Тоуд. — Нет, идея эта не моя, а Мастера Тоуда. Когда он впервые предложил ее, я был склонен отказаться. Теперь же, когда сражение за Дремучий Лес проиграно и судьба его решена, я начинаю видеть в предложении моего воспитанника зерно истины!

Он запрыгал с лапы на лапу, глаза его загорелись столь знакомым друзьям деловитым огоньком. Впрочем, нельзя сказать, что Барсук и Крот сразу же вдохновились и приняли на веру предложение Тоуда. Слишком часто его «гениальные» планы приводили к весьма плачевным результатам.

— Я знаю, о чем вы подумали, — подмигнув друзьям, сказал Тоуд. — Но все же выслушайте меня, и, если кто-то из вас придумает лучший выход из западни, в которую мы угодили, я с удовольствием уступлю пальму первенства и присоединюсь к этому плану. Так вот, мой юный друг Мастер Тоуд завел в Городе немало полезных знакомств. Собрав и проанализировав всю доступную ему информацию, он пришел к следующему выводу: после вырубки Дремучего Леса жить в Тоуд-Холле станет совершенно невозможно. Он изрядно потеряет в цене из-за близости к новым городским кварталам, а главное — из-за бесчисленных хибар и развалюх, которые понастроят вокруг полугородские ласки и горностаи. Поэтому следует продать его за максимальную предлагаемую цену и, сорвав на этом немалый куш, купить другой участок — побольше, такой, чтобы его уже нельзя было испоганить окрестным строительством.

— Да в какой же глуши теперь можно будет найти такое место? — со вздохом спросил Барсук. — И потом, это, разумеется, не мое дело, но ты уверен, что у тебя хватит средств на такое предприятие?

— Предложения, которые я получил в отношении Тоуд-Холла, весьма и весьма серьезны, и цена все растет, — заявил Тоуд. — Есть основания полагать, что это даст нам необходимые средства…

Барсук чуть не прослезился: каким бы несносным ни был подчас Тоуд, его щедрость и великодушие никогда не подвергались сомнению. Вот и сейчас он подыскивал путь не только к собственному благополучию, но и жаждал помочь друзьям, а по возможности — и всем обитателям Берегов Реки и Ивовых Рощ.

— В любом случае, — сообщил Тоуд, — я собираюсь купить усадьбу где-нибудь в глухом, уединенном уголке. За счет удаленности от цивилизации, полагаю, можно будет недорого приобрести и изрядный кусок близлежащих земель. Тогда я смогу наконец расправить крылья и почувствовать вокруг себя достаточный для моей свободолюбивой души простор.

Барсук откровенно рассмеялся, услышав, как Тоуд чувствует себя стесненно в своем внушительном особняке.

— Я сказал Мастеру Тоуду, что не согласен с его планом, но он, как оказалось, на свой страх и риск продолжал, используя свои знакомства, подыскивать мне подходящее имение взамен этого. Я уже известил его, что мое мнение, вполне вероятно, переменится в самом ближайшем будущем. В конце концов, отец учил меня быть дерзким и решительным, так же я учил своего воспитанника, и вот результат!

Барсук одобрительно кивнул. Какой бы непродуманной ни была эта идея, какие бы почти непреодолимые препятствия ни стояли на пути ее осуществления, он был вынужден признать, что другого выхода и вовсе не предвиделось.

Через несколько дней на берегах Реки произошло то, что заставило всех окрестных обитателей вздрогнуть и задуматься о своем будущем. Ранним утром, когда жители Берегов Реки только-только отдергивали занавески — посмотреть, что готовит им очередной летний день, — воздух содрогнулся от небывалого рокота. Это шла от Города к лесу колонна тракторов. Многие видели вереницу этих чудищ, переваливающую через Железный Мост. Вскоре со стороны Дремучего Леса послышались визг пил, треск дерева, стук топоров — первые вековые дубы падали один за другим.

Не прошло и нескольких дней, как глубокая, широкая у опушки и острая, как стрела, просека рассекла Дремучий Лес до самого его центра; за считанные дни уничтожалось то, что росло, формировалось, менялось и приспосабливалось к себе и к миру десятилетиями, веками, а может быть, даже тысячелетиями.

До сих пор Барсуку удавалось стойко противостоять обрушившимся на него бедам. Немалую роль сыграли в этом и обсуждения планов спасения с Кротом и Тоудом. Но вид уничтожаемого леса, дровосеков, укладывающих одно дерево за другим, бульдозеров, копающих ямы под первые фундаменты, просто сломил его.

По мере того как просеки приближались к его дому, как исчезали с горизонта кроны самых высоких деревьев леса, Барсук становился все угрюмее и раздражительнее. Внуку Барсука, ожившему вместе с дедом, приходилось совсем тяжело. Он точно так же переживал за уничтожаемый лес, но к тому же был вынужден терпеть ставший совершенно невыносимым характер Барсука. Друзья стали частенько встречать Внука на берегу Реки, сердитого, усталого и жалующегося на то, что Барсук совсем измучил его своим бесконечным брюзжанием и придирками.

Крот, хорошо зная Барсука, его склонность к раздражительности и в то же время способность внимать трезвым, разумным советам и доводам, решил навестить друга как раз в тот день, когда внук Барсука с его собственным племянником собрались погулять вдоль Реки.

Крот постучал в дверь и стал ждать, осматривая тем временем то, что осталось от Дремучего Леса. Смотреть особо было не на что. Радоваться — тем более. От сумрака лесной чащи не осталось и следа, небо и солнце легко проникали сквозь кроны редких остававшихся не спиленными деревьев, из-за которых доносился рев и грохот работающих машин.

Наконец за дверью послышались шаркающие шаги, и хриплый голос неприветливо осведомился:

— Кто там?

— Это я, Крот! — крикнул гость погромче, помня об ослабевшем слухе Барсука.

Хозяин открыл дверь и появился на пороге — в очках на носу, в домашнем халате, непричесанный и неумытый.

— Ты посмотри, что они наделали! — взмолился Барсук. — Ты только посмотри! Что стало с нашим Дремучим Лесом!

Барсук даже не стал переодеваться, не стал запирать входную дверь — и это он, привыкший жить в чаще, знавший все опасности леса и прекрасно понимавший, что здесь всегда нужно держать дверь закрытой на хороший засов.

— Никого здесь больше нет, Крот. Один я остался, — вяло сказал Барсук, заметив удивленный взгляд друга. — Все соседи разъехались кто куда, ласки и горностаи переселились во временные жилища — до тех пор, пока им не построят новые дома. Ладно, пойдем прогуляемся. Эту прогулку ты никогда, слышишь? — никогда! — не забудешь.

Долго еще Крот не мог не то что забыть, но хотя бы на миг отключиться от воспоминаний о тоске и горечи на физиономии Барсука в тот день, когда они гуляли по опустошенным, обезображенным окрестностям.

— Они оговорили наш лес, они утверждали, что деревья здесь стары и непродуктивны, — сказал Барсук. — Многие из них якобы опасны, потому что толстые ветки то и дело ломаются и падают. Ну да, так оно и есть, Крот. Но ведь это обычное дело для любого леса, для самой маленькой рощицы. Ломается ветка, засыхает ствол, дерево падает — но на его место приходит новое. Тис растет быстрее дуба и прикрывает его от излишнего солнца, пока тот маленький. Потом дуб догоняет и перегоняет окружающие его деревья. Его ломающиеся под ветром сучья падают на растущие внизу кусты, но так они дают место и воздух слабым, совсем нежным росткам тиса, пробивающимся сквозь густой подлесок. И так было всегда. Понимаешь — всегда! Мы, старики, должны уступать место под солнцем молодым — и это правильно. Но не так, как здесь. Не так!

Пейзаж вокруг был действительно безрадостным. Старые и молодые деревья были спилены без разбора и отброшены в сторону, чтобы рабочие и машины могли добраться до следующих стволов. До слез трогали все еще отчаянно зеленевшие листья на ветвях рухнувших деревьев. На самых молодых жертвах листья уже начали увядать: никакое упорство, никакая тяга к жизни не могли заменить отсутствие корней и питания. Листья желтели и сохли, словно осень уже наступила — почти на полгода раньше срока. У поваленных деревьев было много сломанных веток: одни сломались под собственной тяжестью, другие — под грузом навалившихся на них стволов. И на каждом изломе, на каждом спиле выступил сок, блестевший на солнце, как слезы умирающего леса.

Барсуку не хватало слов на то, чтобы выразить всю горечь и глубину постигшего его несчастья. Он, знавший Дремучий Лес как никто другой, проживший в нем всю свою долгую жизнь, оказался свидетелем смерти того, чья жизнь была для него не менее важна, чем его собственная.

— Мы, живущие у Реки, сопереживали в основном ей, но ведь Река — это единое целое с той землей, по которой она течет. Частью этой земли был и наш Дремучий Лес.

Крот молча слушал Барсука, не в силах как-то ободрить или поддержать его. Он не мог представить для Барсука пытки страшнее, чем входная дверь дома, от порога которой начинается смерть и запустение.

Барсук оказался прав: этот день Крот не забыл бы никогда, даже если бы очень захотел.

Но ни он, ни Барсук не знали, что самое худшее еще впереди. Еще должно было случиться что-то страшное, чудовищное в своей неотвратимости и коварной внезапности.

Неожиданно затихли лесопильные машины, ушли из леса рабочие. Никто не приходил на работу на следующий день и еще день спустя. Словно смерч пронесся над Дремучим Лесом, поразив его в самое сердце, а затем улетел, оставив после себя страшные разрушения и никаких объяснений.

Прошла неделя, затем еще одна, а вырубка так и не возобновлялась. Питая какую-то слабую надежду, Барсук отправил в Город письмо, потом, не получив ответа, второе.

Лишь на третье послание ему ответили коротко и невразумительно.

Наступил июль, и там, где лежали останки Дремучего Леса, начала пробиваться новая жизнь. Тут и там сверкали свежей зеленью не задетые пилами рабочих тонкие, совсем молодые деревца. Еще ярче заявили о себе кусты, сохранившие в целости корни. Теперь, когда ничто не закрывало от них солнце, они разрастались прямо на глазах, а шиповник, раньше едва заметный на опушке и лесных полянах, даже зацвел, распустив множество розовых хрупких бутонов. И повсюду на каждом шагу из-под поваленных стволов и обломанных веток тянулась к свету трава, кое-где — вперемежку со жгучей крапивой.

Как-то раз, прогуливаясь с Барсуком среди этой странной смеси мертвой жизни и ожившей надежды, Крот вдруг увидел, как сильно постарел Барсук за последние месяцы. Его зрение изрядно ослабло, слух, и раньше не блиставший остротой, почти отказал ему; Барсуку даже пришлось приучиться носить с собой слуховую трубку. Более того, Барсук начал частенько говорить сам с собой, порой часами бурча что-то под нос.

— Барсук! Барсук! — Крот был вынужден кричать, чтобы его услышали.

— А? Да, Крот, тебе чего?

— Из Города нет новостей? Что они еще задумали?

— Пока ясно, что они передумали, и Дремучий Лес… он начинает… начинает опять…

Он оглянулся вокруг, словно ища поддержки, но так и не смог сказать: «Лес возрождается». Барсуку было ясно, что за оставшееся ему время лес не станет таким, каким был раньше. Жизнь Барсука заканчивалась среди разорения и мертвых деревьев. Как бы ни старались, как бы ни торопились малина с ежевикой и другие кусты, они никогда не смогут заменить ему могучей тенистой чащобы древнего леса.

С того дня Крот еще больше стал беспокоиться о здоровье Барсука, так как стало ясно, что, несмотря на явное торжество молодой жизни на вырубленных участках, Барсук был сломлен, подавлен и начинал на глазах сдавать.

— Барсук?

Но Барсук не отвечал; развернувшись, он медленно пробирался по узкой, едва заметной новой тропинке к своему дому, не услышав или не захотев услышать голос друга.

Несколько дней спустя, уже ближе к началу августа, до берегов Реки докатились новости из Города. Привез их Мастер Тоуд, который, закончив обучение, занял весьма перспективное место в финансовом центре Города. Оказалось, что человек, оплачивавший работу лесорубов и строителей, обанкротился и кредиторам пришлось подавать на него в суд. Работы остановились, потому что денег на их оплату не осталось, и никто не мог сказать, когда удастся, и удастся ли вообще, возобновить строительство.

Внимательно выслушав новость, а затем перечитав все, что было написано по этому поводу в привезенных Тоудом-младшим газетах, Барсук со вздохом заявил:

— Ну уж наши знакомые — судья, епископ и комиссар — внакладе не останутся. Эти-то сумеют найти другого подрядчика и закончить начатое дело.

Предчувствия не обманули старого Барсука. Не прошло и двух недель, как новые трактора с новыми рабочими пришли из Города, окончательно похоронив едва забрезжившую надежду на возрождение Дремучего Леса.

В час отчаяния, когда внук Барсука, каждый день встречаясь с Кротом, докладывал тому о все ухудшающемся состоянии деда, Крот вдруг примчался к Барсуку — взволнованный и нетерпеливый:

— Пойдем в Тоуд-Холл, Барсук. Пойдем сейчас же! Тоуд получил самое выгодное, на его взгляд, предложение по продаже усадьбы.

— Я полагаю, он его принял? — буркнул Барсук, не считая эту новость достойной такой суеты.

— В том-то и дело, что нет, то есть пока нет. Просто Мастер Тоуд подыскал ему отличное имение, как нельзя лучше подходящее под план Тоуда уехать отсюда. В общем, Тоуд посадил Выдру за штурвал своего катера и отчалил, сказав, что надеется не опоздать, но…

— Что «но»?

— Это твой сын Брок взбаламутил его, да еще Мастер Тоуд прислал подтверждающую телеграмму. Помнишь те места, которые я впервые увидел из окна дома, когда первый раз познакомился с твоим внуком? Помнишь это огромное пространство?..

— Ты еще назвал это место Дальними Краями…

— Для меня они всегда останутся дальними, — негромко сказал Крот, по щеке которого прокатилась одинокая слеза.

— …Далекое, дикое, неизведанное место, которое, как ты говорил, твой племянник, мой внук и остальная молодежь должны когда-нибудь исследовать.

— Точно-точно, — улыбнулся ему Крот. — Так вот, выяснилось, что место это называется Латберийским Лесом, часть которого выставлена на продажу. Тоуд помчался договариваться, и если он успеет…

— Какая часть леса продается? — спросил Барсук.

— Думаю, лишь маленький кусочек, но, видимо, этого вполне хватит при наших-то скромных запросах.

— Когда Тоуд должен вернуться?

— Наверное, сегодня, а может быть, завтра. Ты же знаешь нашего Тоуда.

— Сегодня вряд ли, — заметил Барсук. — Там по дороге — «Шляпа и Башмак», и я думаю, что не зайти туда наш приятель не сможет. Но завтра, Крот, как бы плохо я себя ни чувствовал, пусть это даже будет последним, что я сделаю в своей жизни, — завтра мы подкараулим почтенного мистера Тоуда и, если понадобится, вобьем ему в башку хоть какую-то толику здравого смысла. Одно дело — наш общий план, но куда это годится — отдавать Тоуд-Холл в обмен на клочок бросового леса, ни на что не годного ни людям, ни животным.

Барсук сдержал слово, и на следующий день, когда Тоуд как раз к обеду вернулся домой, они с Кротом уже поджидали его в оранжерее.

— Хорошо выглядишь, Барсук. Рад, что зашел. Привет, Крот, как дела?

Тут Тоуд замолчал и как-то сник.

— Вы пришли, чтобы отругать меня? — спросил он, поймав на себе взгляды друзей, — так они смотрели на него, только когда он делал большие глупости и причинял им большие неприятности.

— Ну? И что ты натворил? — грозно спросил Барсук.

— Натворил? Да так, самую малость. — Тоуд выудил из кармана кусок изрядно потертого, сложенного в несколько раз пергамента. —

Кое-что, что вы, насколько я могу судить, вряд ли одобрите. В общем, в течение месяца мне предстоит покинуть Тоуд-Холл, а вам — уехать из Дремучего Леса (вернее, того, что от него осталось). При заключении сделки я потребовал этих гарантий. Разумеется, Кротовый тупик остается за Кротом и мы все можем остаться у него.

Крот беспокойно поежился, но Тоуд лишь рассмеялся в ответ.

— Ты продал Тоуд-Холл? — спросил Барсук.

— Не то чтобы продал. Не совсем так. В общем, в конце концов агент церковных комиссионеров, предложивший лучшую цену за мою усадьбу, согласился на обмен.

— Обмен? — поразился Барсук. — Но на что?

— Ну… — Тоуд явно засмущался. — Я не смог рассмотреть все досконально. Был туман, а времени оставалось мало…

— Ты обменял фамильное имение на участок земли, который даже не был ясно виден?

— Слушай, Барсук, откуда ты все знаешь? Вот и епископ говорил именно такими словами: «участок земли», «не ясно виден…»

— Епископ?

— Ну да, это он подписал контракт от имени церковных комиссионеров. Не доверят же они такую сделку какому-то агенту. Я бы и сам не осмелился на такое дело, если бы не мой партнер…

— Какой еще партнер?

— Какой-какой! Мастер Тоуд, конечно же. Он сегодня с раннего утра мотается но всему Городу, выполняя формальности и собирая все необходимые бумаги. Говорит, что хочет успеть все до того, как туман рассеется и они передумают. Ничего, он молодой, но свое дело знает. И потом, сами понимаете, как сейчас дела делают: все бегом, бегом — иначе не успеешь. В общем, Мастер Тоуд, который, как я говорил, изучал право, а именно вопросы права собственности на недвижимость и документов, необходимых для проведения сделок с такой собственностью, — так вот, он полагает, что нам следует…

— Следует — что?

— Следует обменять Тоуд-Холл на эту вот бумажку…

Крот и Барсук были готовы взорваться.

— …которая представляет собой лишь копию списка многочисленных документов, которые мне — и нам всем — предстоит подписать. Я же не могу оставить за бортом тебя, Барсук, видя, как уничтожают твой дом и дома остальных прибрежных обитателей, будь они молодыми или старыми.

— А эти многочисленные документы — предположим, что они существуют, — что они удостоверяют? — настойчиво спросил Барсук.

Тоуд уткнулся носом в бумагу и, поводив по ней пальцем, зачитал:

— «Кроме вышеупомянутого участка земли мистер Тоуд (бывший владелец Тоуд-Холла), его родственники, подопечные или названные им близкие… — это все Мастер Тоуд надоумил меня написать так витиевато, — из числа обитателей Берегов Реки (имена которых указаны ниже) данным документом получают во владение участки территории, не используемые в хозяйстве и известные под названием Латберийской Заводи, а также Латберийских угодий… — так, там перечисляется еще много чего, а вот пункт, который, как сказал Мастер Тоуд, имеет большое значение: — А также тот, что обыкновенно именуется и именовался со времен начала летописания этих мест как Латберийский Лес». Вот так-то!

— Подожди, Тоуд, — не унимался Барсук, чувствуя какой-то подвох. — Значит, ты обменял Тоуд-Холл на какие-то три-четыре деревца, даже не разглядев их как следует в тумане?

— Туман или не туман — какая разница? — отмахнулся Тоуд. — Да будь погода ясной и солнечной, я все равно не смог бы оглядеть эту территорию за такое короткое время.

— Это почему же? Неужели участок такой большой?

— Примерно двести пятьдесят тысяч акров,[1] насколько мне известно. Это крупнейшее землевладение во всем графстве, не считая самого крупного из имений, принадлежащих короне. Говорят, отличная территория для пеших прогулок и дальних походов. Единственная проблема, — как бы невзначай обронил Тоуд, — это то, что туда нет права свободного доступа.

— Нет доступа?! — зарычал Барсук.

— Извините меня, ребята, что я вас перебиваю, — вступил в разговор Крот, видя, что Барсук и Тоуд готовы вцепиться друг в друга. — Но я хотел бы выяснить, что конкретно обозначает отсутствие этого самого «права свободного доступа».

— Это обозначает, — замогильным голосом ответил Барсук, недобро сверкая глазами, — что наш болван Тоуд обменял усадьбу с особняком и прочими постройками на кусок заболоченного, неухоженного пустыря, куда он не сможет попасть по той причине, что для этого ему пришлось бы пересечь территорию, находящуюся в частной собственности кого-то другого, и скорее всего этот кто-то никогда, ни под каким видом не даст разрешения на проход по своей земле. Вот что это значит!

— Ну и дела! — ошарашенно сказал Крот и даже присвистнул.

— Ты хоть побеспокоился узнать, кому принадлежит земля, по которой ты не можешь не пройти, чтобы попасть к своему приобретению? — с последней надеждой в голосе, почти ласково спросил Тоуда Барсук.

— Ну разумеется, — невозмутимо ответствовал Тоуд. — Это собственность его чести господина судьи…

— Судья! — в отчаянии взвыл Барсук. Он прекрасно понимал, что нет во всем графстве человека, который не даст Тоуду (бывшему владельцу Тоуд-Холла) права прохода по своей земле с большей радостью, чем его честь господин судья, столько раз сталкивавшийся с Тоудом в зале судебных заседаний и неизменно находивший его виновным, а его поступки — неимоверно опасными для общества деяниями.

— Слушай, Тоуд! — рычал Барсук, грозно наступая на него. — Как, скажи мне, как ты сумел сотворить такую глупость?

— Не беспокойтесь, ребята. У меня есть план!

— Еще один план! Учти, плохо тебе будет, если он не окажется хорош.

— Хорош, хорош, вот увидишь. Итак, изрядную часть вчерашнего вечера я провел в «Шляпе и Башмаке» по приглашению и за счет некоторых жителей Латбери, среди которых я числюсь кем-то вроде героя.

— И что дальше?

— А то, что многочисленная группа достойных джентльменов, увидев во мне прирожденного лидера, не только умеющего вести за собой народ, но и самоотверженно сражающегося с любым проявлением несправедливости, попросила меня возглавить акцию по массовому проникновению в Латберийские угодья — как раз те самые земли, через которые я пока что не могу добраться до своих новых владений.

Крот с Барсуком застыли в изумлении, раздираемые сомнениями в осуществимости этой идеи, с одной стороны, и восхищением перед отчаянной дерзостью такого плана — с другой. Тем временем Тоуд встал в позу, наиболее соответствующую, по его мнению, образу прирожденного лидера. Физиономия Крота вновь выразила уважение к неунывающему удальцу, смело идущему навстречу любым трудностям и опасностям. Мало-помалу, глядя на уверенного в себе Тоуда, Крот и сам стал подумывать о реальности воплощения в жизнь этой идеи.

— Я с тобой, Тоуд! — воскликнул он. — Уверен, будь Рэт с нами, он тоже присоединился бы к тебе!

Барсук, склонный все обдумывать тщательно и подробно, медленно ходил взад-вперед по оранжерее. Выждав момент, когда он отвернется, Тоуд подмигнул Кроту, словно говоря: «Подожди, вот увидишь, и он согласится».

Вслух же он сказал:

— Разумеется, если у Барсука есть более реальный план выбраться из этой заварухи, в которую мы попали, я с удовольствием присоединюсь к нему, оставив всякие авантюры.

Барсук остановился и, глядя Тоуду в глаза, сказал:

— Лучшего плана у меня действительно нет, да и просто другого тоже нет. Мне остается лишь присоединиться к твоим планам и добавить вот что: как бы стар и немощен я ни был, как бы сильно ни коснулась эта напасть и тебя, Тоуд, как бы заметно ни поседел наш старина Крот, я полагаю, что если уж нам суждено проститься навеки с Дремучим Лесом и Берегами Реки — а в том, что это прощание будет, я нисколько не сомневаюсь, — то Рэтти первым бы согласился с тем, что уйти мы должны сражаясь!

— Ура! — воскликнул Крот, а Тоуд сделал несколько яростных выпадов и нанес серию неотразимых уколов воображаемому противнику.

— Тем временем, — остановил его Барсук, — прежде чем мы займемся осуществлением нашего нового плана, думаю, я имею полное право сказать последнее прости Дремучему Лесу?

Времени для этого у Барсука оказалось предостаточно, ибо процедура переоформления Латберийского Леса на имя Тоуда заняла у Тоуда-младшего почти месяц, к концу которого все формальности были исполнены и оставалось лишь зарегистрировать передачу Тоуд-Холла и прилегающей земли судье и его компаньонам.

За это время Барсуку довелось увидеть, как падали последние деревья еще недавно могучего леса, как бульдозеры сначала вскрыли, а затем беспощадно засыпали и заровняли все те бесчисленные подземные ходы, которые он вслед за своим отцом выкапывал под корнями деревьев Дремучего Леса. Впрочем, недюжинный ум и сила воли не позволили мудрому Барсуку впасть в истерику и депрессию. Наоборот, усилием воли он заставил себя сосредоточиться сначала на переезде в Тоуд-Холл; где ему вместе с Внуком предстояло пожить некоторое время, а затем — на обдумывании того, как пойдет его жизнь, если план Тоуда увенчается успехом.

Он нашел неожиданную поддержку в лице Выдры. Тот, оказывается, уже давно решил уходить с обжитых берегов, но все стеснялся сказать об этом Барсуку, не желая расстраивать его. Узнав о том, что замышляет Барсук в компании с Тоудом и Кротом, Выдра решил, что настало время открыть секрет.

— Знаешь, Барсук, я часто говорил с Рэтом о том, как было бы хорошо попутешествовать по Реке дальше, чем мы привыкли, например вниз по течению, к самому морю.

— Понятия не имел, честное слово. А теперь, когда Рэт уехал, ты снова задумываешься об этом?

Выдра кивнул и с тяжелым вздохом сказал:

— Река без него совсем не та, но она сама захотела, чтобы он уехал. Вот так же и со мной. Кстати, Сын Морехода тоже склоняется к тому, чтобы присоединиться ко мне. Портли, надеюсь, уже достаточно взрослый, чтобы позаботиться о себе, и знаешь, я думаю, без меня ему даже будет лучше. Я хотел бы обследовать Реку ниже плотины, Сын Морехода поможет мне на этом участке, а потом решит, отправляться ему вновь за отцом в далекое путешествие по морю или же возвращаться и устраивать свою жизнь с вами, в вашем новом доме.

— Разумный ты зверь, Выдра, и всегда был таким, — сказал Барсук и добавил: — А Сыну Морехода действительно стоит посмотреть мир еще немного, прежде чем устраиваться на одном месте, а не то будет всю жизнь суетиться, нервничать, стремиться куда-то. Ему повезло: с таким спутником, как ты, он сумеет принять правильное решение насчет своего будущего.

Через несколько дней Выдра и Сын Морехода отбыли вниз по течению. Берега Реки и Ивовые Рощи вдруг показались совсем опустевшими.

С Кротом и его домом в Кротовом тупике судьба обошлась менее жестоко, чем с жилищем Барсука, что не помешало Кроту, никогда не предполагавшему, что ему когда-либо придется куда-то переезжать, окончательно запутаться с упаковкой вещей и приведением дома в нежилое состояние.

Наконец один из живших неподалеку кроликов — наиболее спокойный и разумный из них, поддерживавший с Кротом приятельски-соседские отношения, — согласился с предложением Племянника взять на время ключи от дома Крота до тех пор, «пока мистер Крот не вернется или не решит, что ему делать с домом и вещами».

Такая формулировка позволяла Кроту сохранить надежду на то, что когда-нибудь — может быть — они еще вернутся сюда и его дом окажется точно таким, как и раньше, в отличие от большей части Берегов Реки. Несколько успокоенный, Крот покинул свой тупик в то утро, на которое Тоуд запланировал отъезд на катере к Латбери, где и намечалось осуществить массовое проникновение в Латберийские угодья.

— До свидания, мистер Крот! До свидания! — кричали кролики вслед отъезжавшему на тележке извозчика с одной лишь корзиной для пикников, узловатой дубинкой да еще парой дорогих ему вещей в багаже.

— До свидания! — сказал Крот, обернувшись назад, не скрывая залитых слезами глаз.

Еще раз он посмотрел на оставляемый за спиной дом, еще один раз, а затем, резко отвернувшись, приказал себе больше не оборачиваться.

— Поехали! — сказал он извозчику. — И побыстрее!

Много лет спустя, когда Племяннику приходилось вспоминать тот момент, в который он понял, что его дядя — самый мужественный и решительный Крот из всех когда-либо живших на земле, он вспоминал этот день: седеющий, немолодой уже Крот, проживший большую часть жизни в своем Кротовом тупике, оказался достаточно молод душой и разумом, чтобы найти в себе силы порвать со столь дорогим прошлым и шагнуть навстречу будущему — с интересом и нетерпением, пусть даже оно, это будущее, было еще очень и очень неопределенным.

Отъезд Тоуда из родового имения был обставлен с большой помпой — к изрядному неудовольствию Крота и Барсука, которые, несомненно, предпочли бы покинуть Ивовые Рощи тихо и незаметно.

Для пущего веселья Тоуд нанял оркестр, исполнивший множество маршей на лужайке Тоуд-Холла, включая и повторенный несколько раз «Слава грядущему Герою-Победителю!». После долгих слезных прощаний он вслед за друзьями поднялся на борт катера и навсегда покинул Тоуд-Холл.

Доплыв вверх по течению до окрестностей Латбери, друзья обнаружили на берегах толпы людей, встречавших катер одобрительными криками. Тоуд горделиво надул щеки, грудь и даже живот, он уже с нетерпением ждал победы в героическом походе. Впрочем, на самом подходе к Латбери он вдруг резко изменился в лице, на котором вместо торжественной воинственности явственно отразилось предательское, трусливое желание поскорее исчезнуть из эпицентра событий.

Причиной этой перемены послужило зрелище, представшее его глазам у каменного Латберийского моста через реку.

С одной стороны моста, у стоявшей прямо на берегу таверны «Шляпа и Башмак», собралась толпа местных жителей, пришедших сюда, как и было договорено, чтобы принять участие в акции протеста. Многие привели с собой жен, сестер, матерей и даже детей. Завидев приближающийся катер, эта компания издала приветственный клич, в поднятых руках мужчин замелькали в воздухе палки, дубины и удобный в рукопашной схватке сельскохозяйственный инвентарь.

Тоуду не слишком-то понравился воинственный настрой истосковавшихся по настоящему мужскому делу людей. Но еще больше он испугался, поняв, что идею мирной акции протеста можно смело похоронить. Бросив взгляд на другой берег, он увидел, что защитники правопорядка тоже не намерены сидеть сложа руки.

На противоположном конце моста собралась немалая компания слуг судейского поместья: егеря, садовники, конюхи и прочие работники усадьбы. С их стороны над рекой разносились ответные крики — оскорбительные как для Тоуда, так и для его союзников.

Многие из судейских слуг — в основном крепкие, внушительно выглядевшие молодые мужчины — также были вооружены разным холодным оружием. Более того, у егерей в руках были охотничьи ружья двенадцатого калибра! Судя по всему, дело свое эти люди знали, были уверены в себе и без опаски отвечали на крики приветствия в адрес Тоуда свистом и бранью по тому же адресу.

Тоуд понял, что оказался в центре перепалки. С одной стороны его приветствовали и ободряли, с другой — костерили на чем свет стоит. Но еще больше его огорчил вид стройных рядов полиции, занявшей позицию на мосту, — с целью поддержания хотя бы видимости порядка и недопущения кровопролития.

Мужественны и решительны были лица хорошо вооруженных и прекрасно обученных констеблей. Но не было на них в этот раз выражения чуть презрительной безучастности. Наоборот, оказавшись между двумя враждебно настроенными толпами, они с такой злостью смотрели на Тоуда, словно он один был зачинщиком и организатором всей этой заварухи.

Отступать было некуда. Как бы ни хотелось сейчас Тоуду развернуть катер и на всех парах скрыться на речных просторах, возможности для такого маневра он не видел. Во-первых, позади его судна на реке показались плоты с поддерживающими его горожанами; пройти мимо них безопасно было бы затруднительно. Во-вторых, там же появились и полицейские ялики, которые уж точно не стали бы обеспечивать Тоуду беспрепятственный проход вниз по течению. Не видя другого выхода, Тоуд направил катер к берегу, причалив у самого моста с дружественной ему стороны. К месту швартовки тотчас же бросились несколько констеблей. Они накрепко привязали швартовые канаты, а двое из них — во главе со старым знакомым Тоуда, комиссаром полиции, — поспешили выволочь перепуганного и несчастного капитана на набережную и пригрозили ему парой сверкающих на солнце, жадно разинувших пасти наручников.

Впрочем, комиссар полиции был не настолько глуп, чтобы не понимать, что арестовывать Тоуда на глазах воинственно настроенной толпы бунтовщиков было бы не слишком разумной затеей.

— Мистер Тоуд, — обратился комиссар к задержанному, намеренно повышая голос, чтобы перекрыть ропот толпы, — я надеюсь, что это дело будет закончено мирно и в самое ближайшее время. С вашей стороны, полагаю, было бы абсолютно неразумным дальнейшее провоцирование сил правопорядка на применение жестких мер. Я готов предоставить вам возможность поговорить с вашими сторонниками. Рекомендую вам обратиться к ним с призывом разойтись по домам и не начинать беспорядков.

Тоуд и рад был бы последовать этому совету, а затем скрыться от позора куда глаза глядят, но латберийцы поспешили сделать вывод, что их любимца уже арестовывают, и, сомкнув ряды, стали приближаться к месту, где стояли комиссар и задержанный Тоуд. Цепь констеблей, преградившая им путь, никак не успокоила, но, наоборот, еще больше разозлила бунтовщиков.

Но хуже всего было другое: именно в эту минуту Тоуд осознал, что не кто-нибудь, а сам комиссар полиции уговаривает его обратиться с речью к народу. Более того, этот его извечный враг даже приказал полицейским оттеснить людей и обеспечить Тоуду безопасный проход к середине моста, откуда его голос был бы слышен лучше всего. Все страхи мгновенно вылетели из его головы, оставив в ней лишь чувство необычайной легкости. Что могло лишить Тоуда рассудка вернее, чем предоставленная аудитория, к тому же благожелательно настроенная? Крики поддержки и ободрения с латберийского берега окончательно вскружили ему голову, напоив его допьяна гордостью и самодовольством. Забыв обо всех опасностях и страхах, Тоуд рвался выступить с речью.

— Умоляю тебя, Тоуд, будь благоразумен! — кричал ему вслед вылезший на берег Крот. — Прошу, не говори ничего слишком провокационного!

— Провокационного? — переспросил Тоуд, залезая на перила моста, откуда его должно было быть видно лучше всего. — Я непременно буду провокационен — как никогда!

Толпа с ликованием встретила столь глубокомысленное и благоразумное заявление, а констеблям оставалось лишь беспомощно переглядываться: стаскивать Тоуда с перил, не рискуя уронить его в реку, не представлялось возможным, а такой исход дела был чреват серьезными беспорядками.

— Кто, скажите мне, кто из обычных, самых добропорядочных граждан Латбери не будет спровоцирован зрелищем этих громил и сторожевых псов на другом берегу реки? — во всеуслышание объявил Тоуд.

Это заявление Тоуда заставило замолчать даже самых неугомонных слушателей. Все задались вопросом: станет ли смельчак и дальше говорить в том же духе? Сам Тоуд, которого распирало от гордости за самого себя еще секунду назад, вдруг оглянулся и увидел мрачно-угрожающие физиономии судейских слуг по другую сторону моста. На сей раз они показались ему излишне близко стоящими, излишне сильными, излишне решительными… На миг в голове у Тоуда мелькнуло: один отчаянный прыжок — и при некоторой доле везения ему, быть может, удастся если не с достоинством покинуть поле боя, то хотя бы спасти собственную жизнь.

В этот самый момент с дружественного берега до него донесся ободряющий возглас, заставивший Тоуда вновь забыть об опасности:

— Вы — мужественный и благородный джентльмен, мистер Тоуд! Вот здорово, что вы решили высказать правду в глаза этим свиньям!

Эта не слишком обдуманная и корректная реплика принадлежала Старому Тому, давнему приятелю Тоуда по пирушкам в «Шляпе и Башмаке». Такие слова, разумеется, были поддержаны одобрительными возгласами, которые, как мы прекрасно знаем, пьянили Тоуда сильнее, чем самый крепкий эль, подававшийся посетителям таверны.

— Свиньи и негодяи — вот они кто! — завопил Тоуд, не нуждавшийся больше ни в каких одобрениях. — Скоты душой и телом, думающие только о том, как нагнать на людей страху своими ружьями и дубинами.

— Мистер Тоуд, — перебил оратора комиссар полиции, который не мог не признаться себе в том, что попытка избежать неприятностей привлечением Тоуда на сторону блюстителей порядка потерпела полнейшую неудачу. — Мистер Тоуд, я вынужден немедленно вас арестовать…

— Слушайте все! Вы слышите голос самой коррупции! — воззвал Тоуд, в безумном порыве решивший полюбоваться собой, сколько удастся. — Слушайте того, кто пытается при помощи стражей порядка, подчиненных ему по службе, защитить тех, кто присвоил себе общественные земли!

Крики, встретившие это заявление, заглушили все вокруг. С одной стороны моста раздавались вопли праведного гнева, с другой — рев ярости и злобы. Обе толпы двинулись на мост и так сдавили полицейское охранение, что руки констеблей, потянувшиеся к Тоуду, чтобы стащить его с перил, бессильно опустились.

— Но, друзья мои, — патетически завывал Тоуд, — их темницы не подавят нас, ибо свобода она и есть свобода, а их кандалы не смогут остановить нас, ибо свободная воля не ведает ограничений!

— Свобода! Воля! Избавление от гнета и произвола! — слышалось с одной стороны на фоне глухого, угрожающего ропота с другой.

Уловив общее настроение, Тоуд повел еще более дерзкую речь:

— Ружья, защищающие трусость, не остановят нас, ибо нельзя срубить вечное дерево свободы. Даже сама смерть не сможет отнять у нас мечту о свободной стране!

— Ура! Да здравствует мистер Тоуд!

Этот последний возглас, пусть не столь громогласный, как многие другие, но все же достаточно звучный, чтобы быть услышанным почти всеми присутствующими, был издан не кем иным, как Кротом. Он был так потрясен дерзким красноречием друга, что вслед за ним потерял всякое чувство осторожности и пиетет перед стражами закона.

Это неожиданное проявление поддержки мятежного Тоуда со стороны того, кого комиссар полиции не без оснований считал вполне законопослушным гражданином, переполнило чашу терпения полицейского начальника. Совершив одну ошибку и показательно не арестовав Тоуда, когда это следовало сделать, а затем усугубив ошибку позволением этому несносному животному и опаснейшему рецидивисту выступить прилюдно и раззадорить своих сподвижников, комиссар полиции решил устроить показательный арест как нельзя лучше подходящего для этой цели Крота, а для большего эффекта — и его Племянника, Барсука с Внуком, и, разумеется, Мастера Тоуда.

Сам же Тоуд, которого время от времени бросала в дрожь трусость и желание спасти собственную шкуру, не мог терпеть несправедливости по отношению к тем, кого он любил едва ли не больше, чем себя самого, — к его друзьям по Берегам Реки и Ивовым Рощам. Арестовать его самого — пожалуйста, если вам так это надо, но трогать друзей не должен никто!

Тоуд обернулся и величественным жестом указал лапой поверх голов констеблей в сторону главного холма Латберийских угодий. Его вершина, поросшая вереском, пылала под лучами солнца пурпурным пламенем, ни дать ни взять — воплощение маяка свободы и надежды!

— Смотрите все! — заливался Тоуд. — Моего верного друга Крота хотят лишить права видеть этот пейзаж свободы, хотят навеки заточить в подземелье, как будто мало им, что его, несчастного, уже изгнали из родного дома в Кротовом тупике! Смотрите, как они подсылают своих шакалов схватить племянника отважного Крота и внука Барсука, которым суждено теперь расти и стареть в подвалах городского Замка!

— Позор констеблям!

— Долой егерей!

— Сбросить их в реку!

Тоуд взмахнул лапой, уверенный, как искусный римский оратор, что одного его жеста хватит, чтобы успокоить аудиторию. И толпа действительно стихла. Да, если и суждено было Тоуду пережить миг триумфа, стать на какое-то время похожим на статую Тоуда-императора, изваянную его кузиной мадам Флорентиной д'Альбер-Шапелль и стоявшую (до недавних пор) на въезде в усадьбу Тоуд-Холл, то этот миг настал.

Крики стихли. Замерли уже занесенные кулаки и оружие. Молчали все — и друзья, и противники. Все ждали, что скажет Тоуд. И Тоуд говорил:

— Более того, им зачем-то понадобилось хватать дорогого мне Мастера Тоуда, мою надежду и опору, которого они собираются заточить в одиночной камере, где он, со своей ранимой душой, долго не протянет и скончается в страшных мучениях. Но еще более страшная судьба уготована Барсуку. Все вы знаете его как мудрого, уважаемого, необыкновенно рассудительного и законопослушного джентльмена. И вот, чтобы выбить из него ложное признание в участии в несуществующем заговоре, я уверен, в Замке уже заготовлены для него раскаленные щипцы и дыба!

Этого было достаточно! Даже если бы Тоуд захотел сказать что-нибудь еще, его уже никто бы не услышал. Его слова окончательно пробудили граждан Латбери, подтолкнув их к активным действиям. Толпа навалилась на шеренги констеблей, один за другим люди в синих мундирах стали падать в реку, сброшенные с моста толпой или спрыгнувшие добровольно во избежание получения града оплеух. Пока мужчины расправлялись с преграждавшим путь противником на мосту, их жены и дети устроили настоящий обстрел оказавшихся в воде полицейских. В синие мундиры и сверкающие каски летело все, что попадало под руку: кувшины и горшки, швабры и ведра, старые башмаки и вполне еще новые тарелки, булыжники из мостовой и огромное число пустых бутылок из-под пива, любезно предоставленных новой хозяйкой таверны, решившей таким образом заодно очистить кладовку своего заведения от ненужного барахла.

Констебли были оттеснены и смяты, Крот, только-только арестованный, — освобожден, восставшие поднялись на мост, где стоял на перилах их вдохновитель. Тоуд успел только охнуть и невнятно пробормотать: «Остановитесь, друзья мои, я думаю, настало время перевести дух и… и…» Но не прошло и нескольких секунд, как, бережно снятый со своей трибуны, он оказался на плечах воодушевленных и благодарных латберийцев.

Тут Тоуд понял, что стал невольным заложником собственного красноречия. Теперь он мог кричать что угодно, барахтаться изо всех сил, но ничто уже не могло остановить толпу, бегущую вниз по мосту навстречу людям судьи. Невольным знаменем, предводителем, тараном и флагманом этой воинственной силы оказался Тоуд.

— Нет, нет… я думаю… — лепетал он, — наверное, было бы лучше… Помогите!

Все было напрасно. Отчаянно покрутив головой, Тоуд понял, что ждать помощи от друзей бесполезно, ибо они тоже оказались заложниками собственной популярности и теперь масса людей несла их на своих плечах вперед — к чему: к победе или горькому поражению?

Каждый по-своему реагировал на столь необычное положение. Крот, о котором шла слава, что, если суметь разозлить этого миролюбивого и доброго по натуре зверька, он будет сражаться наравне с лучшими бойцами Ивовых Рощ, не разочаровал тех, кто доверился ему. Сжимая в руке свою знаменитую дубинку, он размахивал ею, плывя над головами толпы, и раз за разом издавал свой персональный боевой клич:

— Кр-р-рот! Кр-р-рот!

Племянник Крота, в нормальной жизни ничуть не более воинственный, чем его дядюшка, сжав в лапе доставшуюся ему маслобойку, с энтузиазмом обрушился на противника, сопровождаемый ни на шаг не отступавшим от него внуком Барсука.

Мастер Тоуд, прибывший на запланированное увеселительное мероприятие в рыцарском облачении, к счастью, почти сразу же выронил шпагу и так и не смог вновь чем-нибудь вооружиться в сумятице сражения. Ему пришлось ограничиться размахиванием кулаками, чем он и занялся с немалым воодушевлением. Справедливости ради следует заметить, что лапы у него были довольно короткими, а самого его восставшие подняли довольно высоко и в результате воинственные телодвижения Тоуда-младшего были не столько эффективны, сколько эффектны.

Барсук, слишком слабый для того, чтобы предпринимать какие-то активные действия, просто-напросто позволил поднять себя над головами наступавших, словно полковое знамя. Когда стало ясно, что на такой высоте ему мало что угрожает, Барсуку даже понравилась вся эта затея.

Тоуд одним из первых достиг передовой шеренги неприятеля, получил едва ли не наибольшее количество оскорбительных выкриков в свой адрес, равно как и изрядное число весьма чувствительных ударов. Азартный по натуре, Тоуд знал, что нужно использовать любой шанс добиться своей цели или, на худой конец, размяться и развлечься. Говорить так говорить, драться так драться, и он стал прокладывать себе путь вперед, орудуя любезно предоставленной ему одним из горожан садовой мотыгой.

О ходе этого исторического сражения осталось не так много свидетельств, да и те изрядно расходятся друг с другом. Достоверно известно лишь, что в конце концов Тоуд был отправлен в нокаут, получив от одного из судейских егерей сильнейший удар по голове. Но случилось это уже тогда, когда ничто не могло остановить наступавших. Смяв оборону противника, они бросились вверх по склону Латберийского холма.

Большую часть битвы Тоуд пролежал в полубессознательном состоянии в вересковых зарослях, едва отдавая себе отчет в том, что происходит вокруг него.

Он не видел, как полиция, перестроившись у моста, бросилась в погоню за нарушителями, решив непременно взять реванш за поражение в первой стычке. Не видел он и того, как с вершины холма стали спускаться наперерез горожанам спрятавшиеся в засаде работники и егеря усадьбы судьи, который благоразумно не стал выставлять все свои силы у моста.

Опьяненные первым успехом, оставшиеся без командира восставшие беззаботно бежали к вершине холма, где и попали в хитро подстроенную судьей ловушку, были избиты, остановлены и обращены в бегство.

Ни о чем этом Тоуд еще не знал, когда, придя в сознание, попытался выбраться из вереска и осмотреться. Когда ему это наконец удалось — несмотря на болевшую и кружившуюся голову, — он понял, что сражение можно считать проигранным, и со стоном вновь повалился в вересковый куст.

— Теперь меня точно арестуют, — сказал он себе. — Арестуют и на веки вечные посадят в городскую тюрьму, из которой мне уже никогда не выбраться!

Лежа на спине и глядя в небо, Тоуд чувствовал себя очень странно. Голова сильно болела, но это нисколько не занимало его. Ныло все тело, но и это было не важно. Более всего волновал тот факт, что, пожалуй, не было во всей его жизни дня, когда ему удалось бы сделать что-то столь же значительное и достойное похвалы, как сегодня.

Столько народу слушало его; столькие последовали за ним. А ведь в его арсенале было только слово, его собственное красноречие и гордость.

Некоторое время Тоуд пролежал, размышляя о собственной значимости, и пролежал бы так до тех пор, пока констебли не наткнулись бы на него, если бы не душераздирающий стон, раздавшийся где-то неподалеку.

Вновь заставив себя привстать, Тоуд увидел то, что вынудило его забыть о собственной боли и оторваться от честолюбивых размышлений. Стонал, оказывается, бедный Крот, голову которого украшала наспех сооруженная повязка. Его поддерживал Племянник, сам получивший несколько основательно кровоточащих ссадин. Чуть поодаль внук Барсука деловито накладывал повязку на лапу деда.

— Тоуд, помоги Кроту, — буркнул Внук, увидев вылезшего из кустов «предводителя восстания».

— Крот, дружище, — обратился Тоуд к Кроту, опускаясь рядом с ним на колени.

Услышав знакомый голос, Крот открыл глаза и спросил:

— Мы потерпели поражение? Скажи честно.

— Пожалуй, я не стал бы утверждать, что мы одержали победу, — негромко сказал Тоуд, глядя, как демонстранты бредут к мосту, где, вполне вероятно, им предстояло быть арестованными.

— Значит, мы не обрели свободы, о которой ты говорил, — прошептал Крот. — И не дошли до свободной страны…

— Свобода? — переспросил Тоуд. — Справедливость? Ну да, я говорил что-то такое, но… но ведь я…

В голове Тоуда снова что-то завертелось, замелькало, затрепетало. Он попытался привстать. Боль, словно только и ждавшая подходящего момента, мигом залила все его тело. К этому добавилось странное ощущение сдавленности в груди и стесненности в горле. Обнаружив это, Тоуд не на шутку испугался. Не меньше напугало его и зрелище, открывшееся перед ним: отступающие вниз по склону латберийцы и прислужники судьи, стоящие на вершине холма, — шесть егерей, несколько констеблей и большая компания конюхов. Во главе этого отряда выступал комиссар полиции.

— Крот, — обратился к другу Тоуд, — дашь мне ненадолго свою дубинку?

Озадаченный Крот даже не сразу ответил.

— Да, конечно. Бери ее, Тоуд. Только скажи…

Взяв в руки оружие, Тоуд улыбнулся изумленно глядевшему на него племяннику Крота. Улыбнулся так, как никогда еще мистер Тоуд из Тоуд-Холла не улыбался никому, — печально, открыто и словно извиняясь за что-то.

Встав на ноги и расправив плечи, Тоуд заявил:

— Знаешь, что я тебе скажу, друг мой Крот? Это несправедливо!

— Что несправедливо? — простонал удивленный Крот.

— Это! — воскликнул Тоуд, обводя лапой пейзаж проигранной битвы. — Вот это — несправедливо! Свободу обрести можно и нужно, как можно и нужно добраться до страны свободы. Уверен, будь Рэтти с нами, он бы так просто не сдался. Мы должны сражаться дальше!

Тоуду довелось произнести много речей за его жизнь. Но никогда еще слова его не были столь просты, призывы — столь внятны, а стремления — откровенны, как в тот миг, когда он обращался к Кроту на поле боя.

— Но как же… Тоуд! — встревожился Крот. — Ты куда? Нет, нет, нельзя… не вздумай… Да подожди же ты меня!

Какими же маленькими, слабыми и уязвимыми казались эти двое, поддерживающие друг друга на пути к стране свободы. Они ковыляли вперед, не оглядываясь, и не видели, как вновь загорелись надеждой глаза Племянника, как восхищение захлестнуло Мастера Тоуда, как одобрительно кивнул Барсук своему внуку, поняв, что Тоуд из Тоуд-Холла изменился окончательно и бесповоротно.

— Нельзя бросать их! — воскликнул Племянник.

— Ни в коем случае, — согласился Мастер Тоуд. — Слушай, у меня есть идея. Если у тебя хватит сил, подними меня на плечи, и я попробую обратиться за поддержкой, потому что один — сам понимаешь…

Племянник мгновенно понял, чего от него хотят, и опустился на землю, чтобы дать Мастеру Тоуду возможность вскарабкаться ему на плечи. С трудом, при активной помощи внука Барсука ему все же удалось подняться на ноги.

— Эй, вы! — крикнул Мастер Тоуд.

— Громче! — прохрипел Племянник.

— Слушайте все!

— Еще громче! — совсем задыхаясь, произнес Племянник, которому Мастер Тоуд казался с каждой секундой тяжелее и тяжелее.

Тогда Тоуд-младший издал какой-то дикий вопль, привлекший внимание всех, кто находился на склоне холма. Указав лапой в сторону Крота и Тоуда, он закричал:

— Смотрите! Это мистер Тоуд! И он не побежден! А с ним — мистер Крот, тоже не побежденный! Поворачивайте и идите за ними! Помогите им в борьбе против несправедливых землевладельцев, против…

Бедный Племянник не смог больше держать на себе такую тяжесть и, покачнувшись сначала в одну сторону, а затем в другую, рухнул как подкошенный в поросшую вереском торфяную яму.

Речь осталась недосказанной, но и того, что Мастер Тоуд успел произнести, оказалось достаточно. Те, кто находился неподалеку, увидели Крота с Toyдом, и по Латберийским угодьям прокатился рокот: «Борьба не окончена! Сражение не проиграно! Вон они — мистер Тоуд и мистер Крот, они снова идут вперед, снова наступают!»

Это зрелище произвело на латберийцев невероятное впечатление. Во-первых, их герой, их предводитель не считал себя побежденным, а во-вторых, если даже его столь слабый, весь израненный соратник — Крот — следовал за ним, то они, сильные, решительные мужчины, были просто обязаны оказать ему помощь.

И вновь люди пошли за Toyдом — к великому удивлению и немалому испугу судейских прислужников, уже готовившихся праздновать победу. Теперь же восставшие снова переходили в наступление, и число их не только не уменьшилось, но даже возросло, потому что к мужчинам присоединились их жены, подруги и даже дети, до того находившиеся вне поля боя и пришедшие сюда, чтобы помочь пострадавшим и раненым.

Слуги и егеря судейской усадьбы теперь явно уступали противнику по численности. Многие из них тоже пострадали в первом столкновении и теперь если и могли сражаться, то вполсилы. Подкрепления им ждать было больше неоткуда. Более того, часть констеблей и егерей успела покинуть поле боя и скрыться за мостом — в таверне, где можно было освежиться прохладным элем после столь жаркого дня.

Видя нерешительность противника, латберийцы поспешили вслед за едва ковыляющими героями — Кротом и Toyдом, за которыми буквально в нескольких шагах устало брели Племянник и Мастер Тоуд.

Примерно в сотне ярдов от неприятеля друзья поднялись на небольшую кочку, с которой открылся восхитительный вид на другие, еще более высокие холмы и далекие горы на горизонте. Стараясь не глядеть на совсем близкую угрозу, Крот вглядывался в красоты дальних склонов, разукрашенных осенью в самые яркие тона.

— Тоуд! — еще не веря себе, прошептал Крот. — То, что ты видишь, — это Дальние Края! Это то самое место, куда мы с Рэтти столько лет так хотели добраться, но нам так и не удалось осуществить нашу мечту!

— Никакие это не Дальние Края, — буркнул запыхавшийся Тоуд. — Теперь это Латберийский Лес, который принадлежит нам и станет нашим новым домом, если только нам удастся получить право доступа к нему.

— Но ведь…

— Никаких «но», Крот. Противник ждет нас!

В этот момент ближайший к ним егерь замахнулся палкой, чтобы сбить Toyда с ног. Тот успел обернуться и крикнуть идущим следом, указывая лапой на вершину холма:

— Возьмите эту высоту — во имя дела свободы!

С этими словами он рухнул как подкошенный: от удара ли, от неимоверной ли усталости — этого никто не смог бы сказать наверняка. Возвращая другу оружие, Тоуд, хватаясь за сердце, прохрипел:

— Вперед, Крот! Вперед, друг мой! Отомсти им за все и за всех! Отомсти за Реку, за Ивовые Рощи, наконец, за Toyда, жившего когда-то в Тоуд-Холле!

Ни на миг не усомнившись в правоте своего дела, Крот схватил свою верную дубинку и, размахивая ею, повел за собой восставший народ. Вскоре люди судьи были сметены, оборона угодий смята и сражение можно было считать выигранным.

Чуть позднее, когда зазвучали первые победные песни, когда граждане Латбери, взявшись за руки, смотрели с Латберийского холма на панораму угодий, так долго бывших недоступными, Мастер Тоуд вдруг огорошил всех вопросом:

— А где же мой дядюшка? Где Тоуд? Тоуд так и остался лежать там, где упал.

Увидев его, к нему подбежали Мастер Тоуд с племянником Крота и внуком Барсука, а вслед за ними, освободившись от ликующей, качавшей его толпы, и Крот. К ним присоединился и Барсук.

Закатное солнце отбрасывало красноватые тени на физиономию Тоуда, который, лежа с открытыми глазами, словно не видел царившей вокруг радости победы. Взгляд его был устремлен не на то, что происходило на холме, а дальше, туда, где раскинулся бескрайний Латберийский Лес.

Заметив рядом с собой друзей, он моргнул и спросил:

— Мы победили?

— Да, да, Тоуд! — закричал Крот. — И все благодаря тебе!

— Увы, мне, видимо, не суждено пожать плоды этой победы, — вздохнул Тоуд, морщась от боли в многочисленных боевых ранах.

— Что? Что с тобой? — запричитал Мастер Тоуд.

— Я умираю, — просто и даже как-то буднично сообщил Тоуд. — Но по крайней мере я останусь в памяти тех, кто…

— Только не это! — Мастер Тоуд, не стесняясь, разрыдался. — Нет, пожалуйста, не умирай!

— Нет, действительно, Тоуд, я не думаю, что…

Эти слова Крота были прерваны повелительным жестом Барсука, который, помолчав, шепотом сказал:

— Пусть Мастер Тоуд сам с этим разберется. Сдается мне, он лучше чувствует своего дядюшку и точнее понимает, что именно ему сейчас нужно. Его слезы кажутся мне не более убедительными, чем стоны и вздохи Тоуда.

— Не хнычь, Мастер Тоуд, но оплачь меня как подобает мужчине, — поправил Тоуд своего подопечного. — Я исполнил свое предназначение в этой жизни, и в сегодняшнем бою я… я…

Похрипев еще немного, Тоуд вздрогнул, закрыл глаза и затих, откинувшись на заботливо подставленные лапы Мастера Тоуда. Судя по выражению его лица, он собирал остаток сил, чтобы в последний раз в жизни обратиться с пламенной речью к верным друзьям. При этом стоило ему закрыть глаза, как на физиономии Мастера Тоуда отобразились уже не скорбь и сострадание, а обычная жалость с изрядной долей любопытства.

— Мистер Крот, — негромко, но так, чтобы Тоуд все же расслышал его слова, произнес Мастер Тоуд, — а где ваша знаменитая корзина, которую вы так тщательно упаковали утром?

— Осталась в каюте катера, — ответил Крот. — Но стоит ли извлекать ее оттуда, учитывая, насколько слаб наш друг?

— Племянник, сбегай-ка за корзиной, да поскорее, — скомандовал Барсук, начиная понимать, к чему клонит Мастер Тоуд.

Тем временем среди победителей разнесся слух, что Тоуд смертельно ранен. Вокруг него тотчас же сомкнулось кольцо сочувствующих, настолько плотное, что внуку Барсука пришлось немного оттеснить собравшихся.

— О нет, не отгоняйте их, прошу вас. Не изгоняйте тех, кто пришел проститься со мной в мой последний час! — взмолился Тоуд и приподнялся на локте, чтобы лучше слышать сочувственные слова и причитания, адресованные ему.

Вернулся Племянник с корзиной, и Барсук поспешил осведомиться у Крота:

— А нет ли среди твоих запасов бутылочки шампанского?

— Вообще-то есть, — все еще недоверчиво сказал Крот.

— А какое?

— То самое, которое Тоуду больше всего нравится… или нравилось? — вздохнул Крот.

— Ну так откройте же его, мистер Крот, и налейте бокал моему дорогому дядюшке! Да и всем нам не помешает глоток-другой, — сказал Мастер Тоуд.

При этих словах Тоуд оперся на подставленную ему Мастером Тоудом лапу и сел поудобнее. В его глазах мелькнул намек на интерес к жизни, а на физиономии предательски расплылась блаженная улыбка.

Бокал шампанского был аккуратно вложен в лапу Тоуда.

— Дядюшка, — обратился к нему его воспитанник, — вы всегда говорили, что в такой час вам бы хотелось держать в одной лапе бокал с шампанским, а в другой…

— …Добрую гаванскую сигару, — задумчиво подтвердил Крот, много раз слышавший это пожелание от Тоуда.

Из корзины была извлечена коробка сигар. Тоуд улыбнулся и, явно чувствуя себя лучше, кивнул и коротко заметил:

— Именно так.

Отпустив лапу Мастера Тоуда, он сел еще поудобнее — без всякой посторонней помощи — и взял протянутую ему Кротом уже заботливо обрезанную сигару.

Крот дал Тоуду прикурить, и тот, затянувшись, блаженно откинулся на вересковый куст: только-только пригубленный бокал шампанского в одной лапе и только-только закуренная гаванская сигара в другой.

— Не оставляйте нас, мистер Тоуд! — послышался из толпы голос Старого Тома. — Не покидайте нас хотя бы до тех пор, пока презренный судья не признает своего поражения!

— Пожалуй, я вас не покину! — заявил Тоуд и, улыбнувшись, поднял свой бокал за здоровье все присутствующих.

В эту минуту над склоном холма раздался голос его чести. Латберийцы не пришли от этого в восторг. Судья, из-за которого все пережили столько неприятностей, человек, слуги которого жестоко избили отважного мистера Тоуда, похоже, намеревался осквернить своим присутствием последние минуты жизни героической Жабы.

Тоуд быстро смекнул, к чему идет дело и к чему оно может прийти, — такая перспектива его никак не радовала. Собрав в кулак весь свой ум, всю волю и интуицию, он решил действовать.

— Налейте ему шампанского, — предложил Тоуд после некоторых колебаний и мучительных размышлений.

Его честь господин судья принял бокал, осушил его за здоровье Тоуда и в краткой речи (краткой по судейским меркам) сообщил, что, во-первых, он не хотел бы беспокоить мистера Тоуда и его друзей дольше, чем это будет необходимо, а во-вторых, ввиду того, что произошло в тот день, в силу событий, которые он видел и премного сожалеет об увиденном, он пришел к выводу, что не имеет смысла чинить дальнейших препятствий народному волеизъявлению, что, как следствие, подразумевает отныне и впредь предоставление абсолютно свободного доступа как на этот холм, так и на все земли, на которые распространяются его права собственника, или пользователя, включая всю территорию Латберийских угодий; исключением будет являться лишь организуемая время от времени на несколько дней большая охота на куропаток.

Более того, судья заявил во всеуслышание, что передаст в безвозмездное пользование Тоуду и его друзьям участок земли, который обеспечит свободный доступ к их владениям в любое время, а именно территорию от шоссе, ведущего в Латбери, до Латберий-ского Леса. В общем, судья выполнил все требования, выдвинутые жителями Латбери и мистером Тоудом с друзьями.

Речь судьи была встречена бурными аплодисментами собравшихся. Его честь подняли на руки, покачали на радостях и взгромоздили на плечи одного из самых крепких латберийцев. Тоуд поднял бокал в ознаменование примирения, и тут судья порекомендовал поднять повыше и самого виновника торжества.

Это предложение вызвало восторг собравшихся. Несколько человек приподняли уже не смертельно раненного, но все еще изрядно измученного Тоуда и посадили его на плечи Старого Тома. С этой трибуны Тоуд протянул бокал судье и все еще героически-слабым голосом объявил, что считает все их разногласия забытыми, а ввиду того, что вечер был не то чтобы уж очень теплый, предложил перенести дальнейшее празднование побед и примирений куда-нибудь в более подходящее для этой цели место.

И тогда мистер Тоуд — в прошлом владелец Тоуд-Холла, а теперь собственник Латберийского Леса (цена которого в тот день неизмеримо возросла в связи с получением свободного доступа к этой территории), — а также его сосед и добрый приятель (ибо таковым он с этого дня несомненно являлся), наиболее влиятельный представитель закона в окрестностях, были на плечах друзей унесены с холма, ставшего полем боя и местом заключения мира, чтобы глотнуть за победу чего-нибудь менее изящного, но более веселого и доступного, чем шампанское, в общедоступной пивной, именуемой «Таверной Шляпы и Башмака».

В последующие месяцы Тоуд, Крот и Барсук возглавили тихую колонизацию Латберийского Леса. Для проживания были выбраны лучшие места с видом на речку, очень напоминавшую Реку в давние времена, когда, еще не отравленная стоками Города, она привольно текла по своему руслу и вода в ней была чистой-чистой и совершенно прозрачной.

Нельзя сказать, что Барсук совсем уж оправился и стал таким, каким был в лучшие времена в своем Дремучем Лесу. Тем не менее его разумные и дельные советы были частенько слышны в обсуждении самых разных проблем, если, конечно, удавалось убедить старика выбраться из своих новых, весьма комфортабельных покоев, которые Тоуд выстроил ему в глубине леса, на самом живописном берегу Новой Реки.

Сам Тоуд тоже недолго оставался без просторного жилья. Прослышав о том, что в Городе собрались сносить стоявший на окраине средневековый замок бывшего канцлера казначейства и строить на развалинах обувную фабрику, Тоуд приказал разобрать замок камень за камнем, перенести его в целости и сохранности (попутно произведя кое-какой ремонт и некоторые внутренние переделки) в лес и выстроить заново неподалеку от нового дома Барсука.

Целый штат слуг и рабочих был готов во всем помочь и посодействовать Тоуду и Барсуку. Сотрудников по всему Городу подбирали агенты, нанятые Мастером Тоудом. Сам он был слишком занят на работе, где делал весьма заметные успехи, сумев, например, значительно увеличить доходы Тоуда и выгодно разместить неожиданно появившиеся свободные деньги. Разумеется, при такой занятости Мастер Тоуд был нечастым гостем в Латберийском Лесу.

Месяц шел за месяцем, год за годом, и Барсук с Тоудом стали заметно более ворчливыми, склонными скорее поговорить, чем что-то сделать, помечтать, а не рисковать; им нравилось развалиться в уютных креслах в замке у Тоуда и повспоминать о бурном, достойном пера поэта и кисти художника прошлом, а иногда и посудачить о будущем, о котором им теперь явно можно было особо не беспокоиться.

И вот как-то по зиме, окруженный старыми друзьями по Ивовым Рощам и всеми родственниками, старый мудрый Барсук умер — в мире с собой и со всем миром. Похоронили его на латберийском церковном кладбище. Крот и Тоуд произнесли трогательные слова прощания на строгой и полной скорби траурной церемонии. Попрощавшись с усопшим, все бросили по горсти земли на гроб, а Крот с внуком Барсука добавили к земле закатанные в торфяные шарики семена деревьев из Дремучего Леса, заботливо сохраненные в течение всех этих лет Внуком в надежде на то, что когда-нибудь Дремучему Лесу еще предстоит возродиться.

Старел потихоньку и Крот. Ему нравилась эта новая жизнь, нравилось смотреть, как взрослеют и занимают в ней свое место Племянник, Мастер Тоуд и внук Барсука. Когда его спрашивали, он с удовольствием высказывал свое мнение и давал советы; когда же было лучше промолчать, он так и поступал, внимательно следя за тем, как молодежь растет, учится, делает ошибки, исправляет их и снова пытается постичь эту жизнь.

Рад был Крот и тому, что его всегда радушно принимали как в новом доме Барсука (и до, и после смерти почтенного главы семейства), так и в замке Тоуда. Впрочем, сам хозяин в последнее время нечасто бывал дома, пристрастившись на старости лет к туристическим поездкам по Европе. Но, приезжая домой, Тоуд не переставал удивлять не только Крота, но и изредка навещавшего дядюшку Мастера Тоуда своей активностью, задором и ничуть не утихшим желанием и умением веселиться.

Но самой большой радостью для Крота стало то, что он незаметно, как-то вполне естественно стал членом счастливой семьи, которую рискнул создать (и не прогадал на этом) Племянник, женившийся на одной симпатичной Кротихе, проживавшей неподалеку. Крот не мог нарадоваться на Племянника, отважившегося нарушить холостяцкие традиции Ивовых Рощ и не разорвавшего при этом самых теплых отношений со старшим поколением.

Если поначалу супруга Племянника и волновалась по поводу переселения в их дом стареющего дяди, то очень скоро она уже не могла себе представить, как можно жить без этого доброго, ласкового и в то же время надежного Крота, олицетворяющего собой верность традициям и преемственность поколений. Особенно привязались к Кроту дети, а сам он души не чаял в своих внучатых племянниках и племянницах. Не раз и не два застывали Племянник с женой на пороге детской или гостиной, где, сидя на краешке кровати или в кресле у камина, старый Крот снова и снова рассказывал очередную историю о Рэте Водяной Крысе, о мистере Барсуке или мистере Тоуде из Тоуд-Холла.

Раньше Крот и не предполагал, что жизнь может быть такой полной, насыщенной и счастливой, а дом — таким большим, просторным и в то же время уютным и гостеприимным. А уж о том, что семья может быть настолько дружной, неназойливой и любящей, от даже и подумать бы не мог.

Частым гостем в их доме был внук Барсука, которого в этих краях потихоньку стали называть Молодым Барсуком, а то и просто Барсуком, отдавая должное тому, что многие характерные черты деда перешли к нему в полной мере, среди прочих — желание учиться, набирать информацию, стремление обдумывать и анализировать ее. В общем, следовало признать, что Молодой Барсук был не по годам умен.

Непременным спутником их новой жизни (каким, разумеется, был и в старой) стал Портли. Младшее поколение, например дети Племянника, называли его Мистером Выдрой, а при более близком знакомстве — просто Выдрой. К этому времени он стал совсем взрослым, сильным и ловким, как и положено выдре, а пойдя в отца, он к тому же вырос значительно крупнее большинства собратьев.

О судьбе старшего Выдры, отца Портли, ничего не было известно вплоть до того дня, когда два года спустя после смерти Барсука какой-то бродячий торговец забрел в Латберийский Лес и сообщил его жителям, что старого Выдры из Ивовых Рощ больше нет на этом свете. Где и как он провел последние годы, как окончился его земной путь — осталось неизвестным. Лишь один путешественник, приехавший в Латбери с Южного побережья, рассказал, что неоднократно видел выдру, по описанию во всем совпадавшую с мистером Выдрой из Ивовых Рощ, некоторое время ловившую рыбу в укромных бухточках с небольшой, явно речной лодочки, выкрашенной синей и белой краской.

— Лодка Рэтти! — прошептал Крот, услышав эту новость.

Крот не мог сдержать слез: он плакал, переживая горькую потерю — смерть старого друга — и одновременно радуясь, что любимая лодка Рэта провела последние свои годы у такого заботливого и достойного хозяина, как Выдра.

Нет, не забывал Крот старого друга Рэта, да и как он мог забыть того, с кем были связаны лучшие воспоминания его жизни. Между тем за все это время от Рэта не было ни слуху ни духу, и Крот был склонен полагать, что не Рэт забыл его, Реку и Ивы, но судьба распорядилась так, что где-то в дальних морях или в каком-нибудь восточном порту закончились его путешествия, а вместе с ними — и его жизнь.

Крот был реалистом и не ждал невозможного. Единственное, на что он надеялся, так это на то, что уход Рэта был стремителен, безболезнен и — предел мечтаний — восхитителен в своем героизме и лихости. А кроме того, Крот заставлял себя твердо поверить в то, что непоправимое случилось уже после того, как Рэт побывал в большинстве мест, отмеченных в старом атласе, который Крот хранил у себя под кроватью и едва ли не каждый вечер перелистывал перед сном.

Вот почему немалым сюрпризом оказалось для Крота появление в его новом доме конверта, вдоль и поперек испещренного разными почтовыми штемпелями. Случилось это через два года после отъезда Рэта. Поверх всех штемпелей была выведена странная приписка: «Адресат скорее всего скончался; попытаться разыскать его племянника, ориентировочно — в Латберийском Лесу».

Письмо было от Рэта, и отправил он его всего через несколько месяцев после отъезда. Весточка была краткой — все по делу, ни одного лишнего слова:

Прошло еще три года без единой весточки от Рэта. Копия судового журнала так и не пришла. Потом совершенно неожиданно Крот получил сразу два послания от друга. Один из конвертов был отмечен штампом «Задержано из-за штормов в океане». Первое письмо было отправлено из Аль-Басры в Персидском заливе и сообщало, что Рэт устроился на службу при дворе халифа в должности преподавателя морских наук для восемнадцати юношей — наследников правителя. Во втором, отправленном двумя годами позже, Рэт так же кратко и деловито написал, что он «с трудом избежал жестокой мести неблагодарного халифа и застенков Аль-Басры, а теперь находится в Пенанге, ожидая выплаты обещанной награды за блестяще осуществленное спасение австралийского посланника от галер».

Крот порадовался не только общему тону и настрою писем, но и твердому, уверенному почерку Рэта — каким он писал в молодости. Все говорило за то, что Рэтти действительно нашел свое счастье в авантюрных путешествиях по экзотическим странам.

А потом письма перестали приходить. Душа Крота начинала соглашаться с доводами разума, утверждавшего, что скорее всего писем больше не будет никогда. И Крот был счастлив тем, что последним образом старого друга, оставшимся в его памяти, будет Рэт, спасающий очень важную птицу от каких-то там «галер».

Нельзя сказать, чтобы Крот сильно сдал за последние годы. Он действительно стал меньше двигаться и суетиться, но спокойствие только пошло ему на пользу, а движения ему по-прежнему хватало. Да, видел он теперь хуже, чем раньше, но все же достаточно хорошо, чтобы полюбоваться пейзажем или порадоваться улыбкам растущих внуков. Слух его тоже утратил былую остроту, но не настолько, чтобы Крота поутру не мог разбудить птичий хор, а сам он не мог восхищаться песенкой козодоя, сидя вместе с Племянником на крыльце, с укутанными пледом ногами и с кружкой горячего чая в руках.

И все же что-то в настроении Крота тревожило Племянника.

— Он стал грустным и молчаливым, даже со мной почти не разговаривает, — пожаловался Племянник своей супруге одним сентябрьским днем. — В конце месяца у него день рождения, и не дело встречать праздник в таком настроении. Я бы хотел выяснить, что с ним, и по возможности помочь ему. Слушай, поговорила бы с ним ты, а? Может быть, тебе он откроет душу?

Супруге Племянника не пришлось долго ждать подходящего момента. На следующее же утро, когда сам Племянник ушел по делам, Кроту принесли письмо. Откуда оно пришло, можно было не спрашивать; достаточно было одного взгляда на египетские почтовые штемпели и переадресовку из Кротового тупика.

Крот вскрывал конверт со странным предчувствием: дело в том, что адрес и его имя были написаны чьим-то незнакомым почерком. Но вложенный в конверт лист был исписан знакомой рукой Рэта, однако — судя по строчкам и буквам — Рэта тяжело больного, страдающего от какого-то жестокого недуга.

И тогда Крот заплакал. Плакал он горько и долго, изливая все слезы, накопившиеся с тех пор, как Рэтти уехал с берегов Реки.

Он плакал, шмыгал носом и вытирал слезы, потом поговорил о старых добрых временах, а потом немного поел и попил свежезаваренного чаю.

Наконец он вытер последние слезы и сказал:

— Я, наверное, просто старый глупый Крот. В конце концов, все проходит, и все мы не вечны в этом мире.

— Вы вовсе не глупый! — твердо возразила супруга Племянника. — Никому из нас и в голову не придет назвать вас так.

— Подай мне, пожалуйста, пальто, — попросил ее Крот. — Что-то мне захотелось прогуляться вдоль нашей Речки.

— Можно я пойду с вами?

— Я был бы очень рад, если, конечно, у тебя есть время и тебе не скучно со мной.

Крот, благодарный и растроганный, повел невестку к Речке, которая текла в этих местах быстрее, чем старая Река, а вместо ивовых зарослей по ее берегам росли другие — высокие, раскидистые — деревья, листья которых только-только начали окрашиваться в осенние тона.

Он долго стоял у самого берега, глядя в журчащую воду, сжимая в одной лапе прощальное письмо Рэта, а другой опираясь на трость.

— Рэтти умел и любил говорить с нашей Рекой, — вздохнул он, — и частенько повторял, что она может рассказать все, о чем ты ее спросишь. Надо только… только…

— Только что? — спросила его спутница.

— Несколько раз я и сам слышал ее голос, ее беззвучную песню, — почти шепотом сказал он. — Наверняка я уже рассказывал, что это она посоветовала мне настоять на том, чтобы Рэтти уехал. Я послушался ее, послушался. А потом я слышал ее, когда она пела прощальную песню в тот день, когда Рэт уплывал вниз по течению. Но даже тогда…

— Что тогда? — переспросила невестка.

— Даже тогда в голосе Реки, в ее песне не было слышно слов прощания навеки. Наоборот, Река пела мне о счастливом возвращении моего друга, о том, что, наплававшись по морям и чужим странам, он непременно вернется домой живым и здоровым. Я уверен, уверен, что правильно понял ее! И что? Вот смотри, что написано в письме.

Развернув листок, Крот поправил очки и перечитал письмо.

— Нет, все равно я не верю! — не столько слушательнице, сколько самому себе сказал Крот. — Письмо написано полгода назад, и, как бы тяжело ни болел Рэт, я уверен, что он выздоровел, как в свое время Мореход. Река не могла обмануть меня, не могла ошибиться. Я уверен в этом!

Потоптавшись на месте, он вдруг сел на траву у самой кромки воды. Супруга Племянника собиралась уже последовать его примеру, но подошедший Племянник поспешил отвести ее в сторону.

— Давай дадим ему побыть одному, — сказал он. — Пусть он попробует поговорить с Речкой, как это делал Рэт и как это иногда удавалось дяде. Пусть он посидит и постарается снова услышать ее беззвучную песню.

Крот сел, прикрыл глаза, поднял лапы, как обычно делал Рэт, и прислушался к Речке, пытаясь расслышать ее безмолвную песню, в которой поется о судьбах тех, кого она любит.

Долго сидел он так, почти неподвижно, а когда встал и обернулся, в глазах его светилась уже подзабытая решимость и целеустремленность.

— Рэтти, — прошептал он, а затем, стряхнув с себя оцепенение, пояснил: — Он возвращается. Я знаю. Он жив, но ему плохо, очень плохо. Я должен его встретить, должен быть там, дома, когда он вернется.

Племянника не пришлось долго убеждать. Крот, столько раз помогавший друзьям и знакомым в самых рискованных предприятиях, теперь сам нуждался в поддержке, потому что совершить предстоящее путешествие одному ему уже было явно не под силу.

— Договорились, — кивнул Кроту Племянник. — Я все организую, и к твоему дню рождения мы будем на месте.

— К дню рождения! — воскликнул Крот. — Рэт никогда не забывал про этот день. И если он спешит домой, то наверняка приложит все усилия, чтобы не опоздать к очередной годовщине. Я… мне очень нужно быть там вовремя…

Племянник собрал для разговора Портли, внука Барсука и Мастера Тоуда. На этом совещании было единогласно решено, что вся компания поедет вместе с Кротом туда, где все они жили раньше. Одно путешествие с такими сопровождающими должно было стать для Крота прекрасным подарком на день рождения.

Еще одним подарком к предстоящему празднику оказалось для Крота возвращение после очередной поездки на светские курорты самого Тоуда домой — для тихого отдыха и лечения. И хотя в последнее время Тоуд передвигался по большей части в кресле-каталке, он заверил всех, что примет личное участие в церемонии прощания с уезжающим Кротом.

— Крот, старина! — вопил Тоуд в день отъезда. — Если бы я мог поехать с тобой к нашим Ивам, я бы, конечно, не оставался здесь. Но уж коли я вынужден сидеть дома, то позволь мне каждый день на этой неделе поднимать пару бокалов за твое здоровье! Крот не был в восторге от этой идеи.

— Разве врачи не рекомендовали тебе избегать всяких излишеств, включая и употребление горячительных напитков? — попытался он урезонить друга.

— Ерунда! — отмахнулся тот. — Эти докторишки умеют только набивать карманы за наш счет, давая советы, от следования которым жизнь превращается в жалкое существование. Подумай сам: ну какая связь между моей подагрой и тем, сколько я выпил шампанского или портвейна? Абсолютно никакой! Все мои болезни — от сквозняков, ужасной кухни и безобразного обслуживания в гостиницах, уж я-то знаю. Так что хочешь не хочешь, а выпью я за тебя обязательно, и ровно столько, сколько сочту нужным.

— Что ж, это будет весьма любезно с твоей стороны. Но может быть, все-таки… — Крот попытался найти какие-то другие слова, чтобы повлиять на неисправимого Тоуда.

— Счастливого пути, друг, — сказал ему Тоуд и, привстав в кресле, обнял Крота, чего не делал никогда в жизни. — Уж я-то понимаю, что без тебя ни Кротовый тупик, ни Ивовые Рощи не будут тем веселым, счастливым уголком…

— Тоуд, Тоуд! — Крот был потрясен этими неожиданными трогательными словами. — Нет, нет, я думаю, что скорее всего…

— Хватит молоть всякий вздор! — перебил его Тоуд и грузно опустился в кресло. — Марш в дорогу! А вы, мелюзга, поаккуратнее с ним и повежливее: как-никак, а старина Крот — друг самого Тоуда!

Слезы катились по щекам неунывающего Тоуда. Заплакал и Крот, не ожидавший, что прощание будет таким душераздирающим. Его посадили в лучшую машину Тоуда, он сквозь слезы попрощался с супругой Племянника и с ее детьми, которых считал своими внуками, в последний раз махнул лапой Тоуду, и машина тронулась с места. По пути они заехали за Портли и внуком Барсука, и не успел Крот прийти в себя и понять, что происходит, как автомобиль уже несся полным ходом по дороге, ветер свистел в ушах, а Мастер Тоуд руководил остальными попутчиками в стремлении угадать и предугадать малейшее желание их уважаемого спутника.

— Налейте ему шампанского! — весело и требовательно распорядился Тоуд-младший — точь-в-точь как это сделал бы сам Тоуд.

— Но мне, наверное, не следовало бы… — как всегда, попытался возразить Крот, — хотя ладно, один глоток, не больше.

— Дайте ему сигару! Лучшую — гаванскую!

— Да я же никогда не… Ну ладно, если вы настаиваете, я, пожалуй… но только одну затяжку.

— Дайте ему карту, потому что мы заблудились!

Когда они все-таки добрались до «Шляпы и Башмака», Крота встретили как почетного гостя — этакую заезжую знаменитость — и закатили ему такой шикарный юбилейный ужин, какого он не мог припомнить за всю свою жизнь. Немного придя в себя и успокоившись, Крот даже позволил себе пошутить:

— Слушай, Мастер Тоуд, а ты, оказывается, не так плохо водишь машину. А то, когда мы заблудились, я уж было подумал…

— Нет, правда, у меня лучше получается, чем у Тоуда-старшего? — рассмеялся Мастер Тоуд.

— Ну, хуже, пожалуй, было бы невозможно, а так — очень даже ничего, — вслед за ним рассмеялся и Крот.

Наутро они вновь отправились в путь и остановились на ланч на старой, знакомой им всем ферме, где как-то побывали Крот с Рэтом, а Тоуды ухитрились даже уговорить жену фермера и его дочь предоставить им крышу и стол на время, которое внезапно кончилось, когда вернувшийся из поездки в Город хозяин фермы вышвырнул обоих постояльцев в реку. С тех пор дочь фермера превратилась в солидную матрону, обзавелась детьми, а ее родителей давно уже не было в живых.

Надо было видеть, как радовалась нынешняя хозяйка фермы такой веселой компании гостей и, главное, такому почетному и известному посетителю, каким был для нее сам мистер Kpoт!

Когда автомобиль вновь зарычал мотором и друзья взяли курс на Ивовые Рощи, Мастер Тоуд обернулся к Кроту и сказал:

— Ну вот и все. Осталось совсем немного: каких-то полчаса — и мы будем на месте.

— Не слишком ли быстро мы едем? — поинтересовался известный своей осторожностью Крот.

— Такая уж у меня машина и, разумеется, такой уж я водитель, — пожал плечами Мастер Тоуд, всем своим видом давая понять, что ехать медленно было бы величайшим унижением для него и для его экипажа. — И потом, что… может… сравниться… с…

Зачихав, машина несколько раз вздрогнула и, затихнув, остановилась на обочине. Напоследок где-то в ее глубине раздался приглушенный взрыв и из-под капота вырвалось облако пара.

— Ох уж я устрою скандал в магазине, где мне продали этот тарантас! — рассерженно вздохнул Мастер Тоуд.

Последнюю часть пути им пришлось проделать пешком. Тем не менее они довольно скоро добрались до берега Реки, как раз напротив того места, где некогда располагался Тоуд-Холл. Теперь особняк был превращен в школу для детей из уважаемых семейств, поселившихся в районе, выстроенном на месте Дремучего Леса. Лужайка перед домом была расчерчена под спортивные площадки, а при первом же взгляде на пристань и лодочный сарай становилось ясно, что нынче там расположен школьный гребной клуб.

Наконец впереди показался Железный Мост, у которого компания путешественников разделилась: как бы ни хотел Крот выяснить, нет ли признаков жизни в домике Рэта, еще больше ему хотелось узнать, что стало с Кротовым тупиком и его собственным домом.

— Давайте встретимся здесь, на мосту, завтра в десять часов утра, — предложил Мастер Тоуд. — К тому времени, надеюсь, и машину уже починят.

Так и порешили: Мастер Тоуд, Портли и внук Барсука направились в деревню, где можно было переночевать, а Крот с Племянником с замиранием сердца пошли к Кротовому тупику, гадая о судьбе родного дома.

Старую тропинку сменила новая дорожка, изящно обсаженная кустами живой изгороди. Пройдя по ней до первого поворота, кроты обнаружили на дереве новую табличку-указатель.

Прочитав вывеску, Крот только охнул и прошептал: «Ну и дела!» Удивиться было чему, ибо на табличке аккуратными ровными буквами было черным по белому написано:

КРОТОВЫЙ ТУПИК

Собственность Национального Фонда

Охраны Исторических Монументов

и Памятников Природы.

Сюда, пожалуйста.

(Группы более двадцати посетителей —

только по предварительной договоренности.

Просьба к кучерам и водителям

не загораживать подъезд к музею)

Не веря своим глазам, кроты открыли калитку и прошли внутрь — по заново вымощенной дорожке, огороженной с обеих сторон невысокой железной решеточкой.

— Что ж, по крайней мере сам Кротовый тупик на месте и в сохранности, — констатировал Крот, едва скрывая радость. — Впрочем, не могу сказать, что я в восторге от новой дорожки. Может быть, пойдем там, где всегда ходили раньше?

Найдя место, где недоставало одного из звеньев решетки, Крот с Племянником свернули на старую тропинку, шедшую вдоль речного берега, ту самую, по которой они столько раз возвращались домой на закате после очередного счастливого дня, проведенного с друзьями.

На последнем повороте, после которого тропинка сворачивала в сторону от Реки, Крот предложил немного отдохнуть. Только сейчас, в первый раз за всю поездку, Племянник заметил, что дядя немного подустал. Крот присел на берегу, глядя в текущую воду и прислушиваясь к таким знакомым и почти забытым звукам, раздававшимся в воздухе Ивовых Рощ.

Племянник очень волновался. Он далеко не был уверен в ожидаемом Кротом возвращении Рэта и опасался, что поездка может стать просто последним прощанием с родными местами, что может сказаться на здоровье и общем состоянии дяди.

Разумеется, пейзаж на другом берегу не слишком обрадовал Крота. Невесело ему было глядеть на облагороженную, засеянную ровненькой — казенной — травкой набережную, над которой вместо ив и стены Дремучего Леса поднимались тоненькие, высаженные по линеечке деревца и стриженые кустики, детские площадки, парковые скамейки и павильоны, а за ними — стены и крыши первых домов нового квартала, выстроенного консорциумом его чести господина судьи при активном содействии городских властей.

Но на этом, на его, берегу все было более или менее таким же, как и в былые времена, и это не могло не радовать Крота.

— Будем надеяться, что оставшаяся часть путешествия нас не разочарует, — сказал он Племяннику и попросил: — Помоги мне, пожалуйста, подняться. Что-то у меня лапы затекли, а берег оказался слишком крут.

Поднявшись по склону и выйдя вновь на мощеную дорожку, они с удивлением обнаружили на пути еще одну табличку, уведомлявшую о стоимости дальнейшего прохода для взрослых и детей (до десяти лет), а также рекомендовавшую «при отсутствии смотрителя или его помощницы опустить деньги в кассу и оторвать билет (по одному на каждое лицо)».

— Вообще-то, — заметил Племянник, — я думаю, нам нет необходимости…

— Если у тебя есть мелочь, заплати, пожалуйста, за вход, — попросил Крот. — Судя по всему, кто-то явно поддерживает это место в приличном состоянии, а это, как ты понимаешь, требует определенных затрат.

По-своему Крота даже порадовала мысль, что его дом стал местной достопримечательностью, куда съезжаются гуляющие горожане и даже приходят экскурсии.

Взяв вслед за билетом листок с текстом, посвященным Кротовому тупику, Племянник стал читать вслух:

— Похоже, — усмехнулся Крот, — тот, кто писал эти слова, считает, что мистера Крота уже нет в живых.

— Так оно и есть! Он умер и похоронен уже много лет назад!

Столь неожиданным образом в разговор вмешался некий господин в синей морской фуражке с блестящим козырьком, высунувшийся вдруг из окна бывшей спальни Крота.

— Я смотритель, — пояснил человек в фуражке. — Меня зовут мистер Адамс. Добро пожаловать.

Исчезнув из оконного проема, мистер Адамс тотчас же появился в дверях. Он был одет в синюю униформу, безукоризненно отглаженную, на ногах его сверкали начищенные до зеркального блеска ботинки. В руках смотритель держал тряпочку, которой вытирают пыль.

— Всегда рад, когда к нам заходят посетители-кроты, — сказал он. — Настанет день, когда сородичи Крота сумеют по достоинству оценить своего великого собрата, во многом ничуть не уступающего персоне самого мистера Тоуда.

— Ну, я, пожалуй, не стал бы возносить его столь высоко, — возразил Крот, явно польщенный словами смотрителя.

— Это потому, что вы, сэр, скорее всего не знаете всех событий героической жизни мистера Крота. Вы, наверное, только вскользь слышали о нем как о друге Рэта Водяной Крысы (или Рэтти — как мы полагаем, именно так называл Крот друга) или о второстепенном персонаже, время от времени появляющемся в истории блестящей жизни знаменитого мистера Toyда.

— В некотором роде я… — Крот пытался что-то возразить, но смотритель не давал ему и рта раскрыть.

— Если вы пройдете за мной, господа, я покажу вам кое-что занимательное, а тем временем поведаю историю героической жизни мистера Крота и его ничуть не менее героической смерти.

— Героической смерти! — явно возмущенный, воскликнул Племянник, решивший растолковать мистеру Адамсу, кто есть кто; однако Крот остановил его одним движением брови, — казалось, его изрядно позабавила идея послушать историю своей собственной жизни и смерти.

— Прежде чем мы войдем в дом, обратите внимание на маленький садик у входа и вот эту скамейку. Именно на ней любили сидеть, попивая чай, мистер Крот со своим верным другом Рэтом. К сожалению, документальных подтверждений этого факта не сохранилось, и нам приходится основываться на устных свидетельствах предков некоторых окрестных жителей.

Крот тотчас же вспомнил семью кроликов, которым они с Племянником передали ключи от дома.

— Вам удалось сохранить здесь все в прекрасном состоянии, — похвалил смотрителя Крот, к радости которого не только сам садик был в полном порядке, но и его гордость — бюсты королевы Виктории и Гарибальди стояли на своих местах, а клумба под окном и вовсе выглядела так, словно он только вчера последний раз сам поливал ее.

— Мы гордимся исторической точностью нашей экспозиции, — сказал мистер Адаме. — Я уверен, будь мистер Крот жив, он не захотел бы, чтобы его дом перестраивался и модернизировался. Тем не менее кое-какие изменения здесь все же произошли. Вот, например, эта дорожка: раньше ее здесь не было, но в пик сезона у нас бывает столько посетителей, что мы сочли за лучшее направить их поток в единое русло. Сам мистер Крот любил уют и следовал традициям. Истинный джентльмен, он всегда радушно принимал гостей, кем бы они ни были. И теперь, храня память о нем, мы пытаемся поступать точно так же и содержать его дом так, как, по нашему мнению, он вел бы хозяйство сам. А теперь — не хотите ли проследовать за мной внутрь Дома Крота?

Смотритель прошел вперед, а Крот задержался на пороге, чтобы, во-первых, смахнуть с ресниц набежавшую слезу, а во-вторых — бросить еще один взгляд на садик и скамейку, на которой они с Рэтом действительно просидели немало часов за чаем и дружескими беседами.

В доме смотритель провел «гостей» по комнатам. Начав с кухни, он показал им затем гостиную и спальни — все находилось в полном порядке, так, как Крот оставил много лет назад. Лишь кое-где были добавлены отдельные новые детали: запас угля и дров у каминной решетки или же сухие цветы в изголовье старой кровати Крота.

— Мой сын собрал их на берегу Реки, — пояснил смотритель. — Нам показалось, что мистер Крот одобрил бы наш выбор.

— Одобрил бы, я уверен — непременно одобрил бы, — улыбаясь, сказал Крот, вертевшийся на месте и показывавший Племяннику то на одну, то на другую вещь; все вокруг пробуждало в нем новые и новые воспоминания.

— Расскажите нам, пожалуйста, о смерти мистера Крота, если это вас не затруднит, — попросил Крот.

— Вы наверняка слышали об исторической битве за Латберийские угодья, выигранной под предводительством находившегося на передовой мистера Toy да.

— Ну да, разумеется, — кивнул Крот, не будучи уверен в том, что именно ему следует говорить.

— У нас есть веские основания полагать, что мистер Крот был одним из безымянных погибших в том кровавом сражении, одним из тех, кого похоронили потом в братской могиле — врагов и друзей вместе, — сведения о местонахождении которой, увы, безвозвратно утрачены.

— Да, это очень печально, — заметил Крот.

— Именно так, сэр, ибо у меня, как у смотрителя музея, есть немало вопросов, которые я с удовольствием задал бы ему.

— Например? — осведомился Крот.

— Например, я ничего не знаю о том, зачем он поставил у себя в саду бюст Гарибальди.

— Я полагаю, что этот радикально мысливший, свободолюбивый итальянец был кумиром бурной молодости мистера Крота, придерживавшегося в те времена не менее радикальных взглядов, — сказал Крот.

— Интересная теория, — задумчиво заметил смотритель.

— Что еще вам бы хотелось узнать? — спросил Крот, снимая пальто.

— Ну, например, мне бы очень хотелось узнать (хотя, увы, секрет безнадежно утрачен вместе со смертью мистера Крота) рецепт вот этого напитка.

Открыв старый кухонный буфет, смотритель снял с полки пыльную бутылку и с величайшей осторожностью поставил ее на стол.

Крот взял бутылку и осмотрел ее.

— Аккуратнее, сэр! — взмолился мистер Адаме. — Это, по всей видимости, последняя сохранившаяся бутылка знаменитой чернично-сливовой наливки, приготовленной лично мистером Кротом.

— И похоже, одна из самых удачных, — кивнул Крот, принюхиваясь.

— Вы разбираетесь в этих вещах, сэр?

— Я разбираюсь в этом, — искренне сказал Крот, кивнув в сторону бутылки. — Честно говоря, кое-кто утверждает, что лучше меня эта «вещь» не получается ни у кого. Согласен, Племянник?

— Вы сказали — «Племянник»? — шепотом переспросил смотритель, у которого вдруг почему-то закружилась голова.

— У вас найдется листок бумаги и карандаш? — спросил Крот, присаживаясь к столу. — Сейчас я вам напишу рецепт.

Пока Крот аккуратно писал сложный рецепт приготовления своей знаменитой наливки, а Племянник продолжал разглядывать экспозицию музея, смотритель молча переводил взгляд с одного гостя на другого, боясь нарушить тишину и опасаясь даже подумать о том, что вдруг пришло ему в голову.

— Вот, держите, — сказал наконец Крот. — И не верьте, если кто-то станет утверждать, что сюда нужно добавлять миндальный орех. Это неправда. Самое важное — правильно собрать дикие сливы. Во-первых, лучше всего собирать те, что растут по левую руку, если идти отсюда к Реке по старой тропинке, а во-вторых, делать это нужно сразу же после первых осенних заморозков — ни раньше ни позже, тогда они сохраняют в наливке тот самый аромат и цвет. Да и собирать их в это время легче, чем летом. Вот и весь секрет. Может быть, я могу еще чем-нибудь помочь вам?

Смотритель понял, что не сможет прямо сейчас задать этому кроту свой самый важный вопрос; ему казалось, что, спросив прямо, кто такой его гость, он грубо разрушит колдовское очарование этого посетителя и его спутника. Вместо этого мистер Адаме попросил разрешения пригласить своих детей, которым будет полезно и интересно познакомиться со столь знающим гостем и послушать его рассказы, а затем позволил себе задать еще один — последний — вопрос:

— Мне до сих пор не удалось выяснить, и я просто теряюсь в догадках относительно того, как, при каких обстоятельствах мистер Крот впервые повстречал ставшего его лучшим другом Рэта Водяную Крысу. Было ли это здесь, когда деловитый господин Рэт зашел сюда, чтобы попросить хозяина дома помочь снять с мели застрявшую лодку, или же это произошло там, на берегу Реки, где мистер Крот прогуливался в один прекрасный день… Увы, эта тайна остается окутанной мраком.

Наступила тишина; Крот долго-долго пристально смотрел на мистера Адамса. Затем, улыбнувшись, обернулся и сказал:

— Племянник, чует мое сердце, что нам придется задержаться, а значит, вскипятить чайку да затопить камин. А то осенними ночами в тупике бывает весьма прохладно.

Племянник занялся поисками необходимого для приготовления чая и загремел на кухне кастрюлями и тарелками. Сам же Крот встал из-за стола и пересел в свое любимое старое кресло. Смотрителю он предложил сесть в стоявшее рядом второе кресло и сказал:

— Ну что ж, а теперь я расскажу вам о том, как мистер Крот познакомился с Рэтти. Видите ли, дело было весной и он как раз занимался генеральной весенней уборкой. Работа предстояла большая: вымыть и вычистить весь дом. Весна только-только началась, но ее дыхание уже бесповоротно проникало повсюду, даже в самые укромные уголки мрачного чулана. Весна требовала чистоты…

Так Крот начал долгую историю своей первой встречи с Рэтом Водяной Крысой. Тем временем Племянник, затопив камин и заварив чай, подсел к беседующим, а чуть позже тихонько открыл и ту бутылку, которую смотритель бережно хранил столько лет. Ни Племяннику, ни самому Кроту не могло и в голову прийти, что этот эликсир — действительно на редкость удачный — следует хранить как музейный экспонат, а не выпить вечерком в хорошей компании.

В любом случае всегда можно было сделать свежую наливку, тем более что как раз был подходящий сезон. Можно даже сделать запас на долгие-долгие годы, один из которых — Крот был в этом уверен — должен стать таким же радостным и счастливым, как тот, который он считал самым счастливым в своей жизни. Это был год, когда Крот из Кротового тупика познакомился с Рэтом, который представил одинокого отшельника Реке, Ивам и показал дорогу в Дальние Края.

Наступил вечер, и Крот почувствовал, что изрядно устал.

— Застелить для вас постели мистера Крота и его племянника — дело одной минуты, — заверил смотритель, все еще делавший вид, что не понимает, кто его гости. — Это, конечно, не по правилам: посторонним ночевать в Доме Крота запрещено. Но в конце концов, кто, кроме нас с вами, узнает об этом? В любом случае, джентльмены, насколько я могу судить, мистер Крот на моем месте ни за что не отпустил бы вас в дорогу на ночь глядя.

— Но нам нужно будет встать рано, еще затемно, — напомнил Крот. — У нас осталось последнее дело здесь, на берегах Реки. От имени одного друга мы должны поблагодарить ее за все, что она для нас сделала, и попрощаться с нею.

— В любом случае по субботам в половине десятого к нам приезжает повозка с экскурсантами из Города. К этому времени мы должны будем позавтракать и собраться, — пояснил смотритель.

Как же хорошо спали в ту ночь Крот и Племянник! Какие сладкие они видели сны, как ласкали их слух такие знакомые звуки за стенами их дома: протяжное уханье совы, далекое тявканье лисы и над всем — шуршащее, едва уловимое дыхание наступающей осени, слышимое в каждом дуновении ветра в Ивовых Рощах.

Смотритель разбудил их вовремя, как и обещал. Завтрак, приготовленный им на прощание, был великолепен. Впрочем, оценил это только Племянник, позавтракавший весьма основательно. Крот же ограничился чашкой чая и куском пирога.

— Утро сегодня прохладное, сэр. К тому же туман. Но надеюсь, легкая прогулка взбодрит и согреет вас.

— Да-да, — кивнул смотрителю Крот, прикидывая, хватит ли у него сил на то, чтобы дойти так далеко.

— Дядя, что-нибудь не так? — забеспокоился Племянник.

Крот надел пальто и старый шарф и открыл входную дверь. На улице действительно было холодно — очень и очень, и действительно висел туман — очень и очень густой.

— Дядя, что-нибудь не так?

— Разве ты не слышишь? Неужели тебе не слышна ее песня, ее тихий, но такой внятный голос?

Наскоро попрощавшись со смотрителем, Крот нырнул в утреннюю дымку, предоставив Племяннику рассыпаться в «спасибовамбольшое» и «премноговампризнательны» перед мистером Адамсом за обоих.

— Он обычно не такой, честное слово, — извинялся за дядю Племянник, — просто он что-то переволновался да и подустал изрядно.

— Что вы, что вы, мне было очень приятно познакомиться с вами и с этим джентльменом, который так любезно рассказал мне много нового и интересного о мистере Кроте.

Смотритель хитро подмигнул Племяннику и усмехнулся: он-то давно уже понял, кем был его вчерашний посетитель, так не похожий на других. Подмигнув в ответ, Племянник, весело смеясь, побежал вслед за Кротом по знакомой тропинке, уходившей вниз к Реке.

— Дядя Крот! Дядя Крот! — закричал Племянник, вдруг забеспокоившись.

Туман неожиданно показался слишком густым и каким-то странно клубящимся. Далеко ли ушел Крот, не сбился ли с дороги — этого Племянник не знал.

— Дядя, где ты? Подожди меня! Племянник бежал по тропинке изо всех сил, но увидеть знакомый силуэт Крота ему так и не удавалось. Впереди мелькала то его голова, то шарф, то взмахивало крылом полы старое пальто. А еще — сквозь туман слышалось пение, какой-то голос пел о долгом пути, об ожидании, о счастливом возвращении и встрече.

— Дядя, я здесь! — закричал Племянник. — Я здесь, совсем рядом! Скоро выйдет солнце, туман рассеется, и тогда… тогда…

Племянник сбился, замолчал и вдруг, уже у самой Реки, остановился. Он увидел не только то, что искал и ожидал увидеть, но и нечто куда более значительное и впечатляющее.

Не Крота, стоящего на берегу Реки, увидел он, а отплывавшую от берега небольшую лодку. Эта лодка, словно только что отвязанная от свисающей над водой ивы и отчалившая от берега, могла ждать своего пассажира несколько минут, а могла — с вечера, а то и вовсе много-много лет. Но именно сейчас она выплывала на середину Реки, как это бывало столько раз тогда, давно, и солнце, пробившееся сквозь утренний туман, светило нестерпимо ярко, ослепляя Племянника и не давая ему разглядеть и понять, что происходит.

Нет, нет, кое-что он видел вполне отчетливо. Вот лодка, да, та самая, так хорошо знакомая бело-синяя лодочка, вот Крот, сидящий на корме, — таким его видел Племянник с берега несчетное число раз. Но кто же сидит напротив него, кто так уверенно держит в лапах весла, кто это — так похожий на…

— Рэтти? — прошептал Племянник, и солнце засверкало еще ярче, а песнь Реки зазвучала слышнее и отчетливей. — Дядя Крот?

На миг Рэт и Крот обернулись и молча посмотрели на провожавшего их Племянника. На их лицах была написана искренняя симпатия, любовь к старому другу и близкому родственнику, но на всем этом лежала тяжелая беззвучная печать прощания.

Туман совсем рассеялся, и лодка заскользила по сверкающей воде вниз по течению — к священному острову.

— Дядя? — еще раз прошептал Племянник.

— Прощай! — пела Река, к голосу которой наконец присоединились голоса Рэта и Крота. — Прощай!

И хотя туман больше не висел над Рекой, а солнце больше не слепило Племяннику глаза, ему так и не удалось рассмотреть наверняка, кто же именно сидит в лодке.

Он все так же молча всматривался в речную гладь, по которой скользила бело-синяя лодочка. Когда она поравнялась с островом, прощальная песня сменилась песней приветствия. И хотя на таком расстоянии нельзя было все разглядеть в деталях, Племянник был готов поклясться, что видел на острове Барсука, а с ним и Выдру, и Рэта, помогавшего Кроту сойти на берег; был среди них и Тоуд — молодой, моложе, чем когда-либо за все те годы, что его знал Племянник. Тоуд суетился, звал всех за собой, говорил, что у него есть отличная идея, настоящий план для всех, — только нужно быстро идти на другую сторону острова, потому что сейчас начнется… потому что прямо сейчас и прямо оттуда начнется путь в Самые Дальние Края.

Итак, Тоуд тоже отправился в свое последнее путешествие…

Племянник еще долго сидел на берегу, глядя на воду, на исчезающие в камышах остатки тумана, на шелестящие ивы. В чистом утреннем воздухе весело сверкала Река, отчетливо виделся остров. Лишь противоположный берег, тот, где раньше рос Дремучий Лес, был скрыт за последней туманной кисеей. Племянник сидел и думал. Он думал, думал и думал…

— Племянник? Слушай, неужели это ты?

Племянник вздрогнул, словно проснувшись или вернувшись из мира Самых Дальних Краев. Он еще не понял, что происходит, но его охватило какое-то неясное предчувствие. Вот прямо перед ним на воде покачивается небольшая лодка. Нет, конечно, не та, что принадлежала Рэту, совсем другая. Но и этот ялик был отлично знаком племяннику Крота: он прекрасно помнил, как много лет назад мастерил свое суденышко Сын Морехода.

Племянник встал и сказал:

— Привет, Сын Морехода. Рад тебя видеть. Решил вернуться в родные края?

Что удивительно — не было в голосе Племянника изумления, он словно ждал, что именно сегодня, именно здесь встретится со старым другом.

— Мы с Рэтом еще несколько дней назад вернулись и все ждали вас. Сегодня ведь день рождения Крота, и Рэтти был уверен, что тот приедет в родные места. Так сказала ему Река. Она торопила его на всем пути от самого устья. Рэт так спешил! И вот сегодня…

Сын Морехода посмотрел в ту сторону, куда уплыли Крот с Рэтом.

— Ты их видел? — шепотом спросил он и, действуя веслом как шестом, подогнал лодку к самому берегу.

— Да, — кивнул ему Племянник. — Я видел.

Сын Морехода проворно вылез из лодки на берег. Немудрено, что Племянник на какой-то миг спутал его с Рэтом: на нем был один из старых твидовых костюмов Рэта — его любимая клетчатая ткань.

— Вот, нашел в его старом доме, — пояснил Сын Морехода, который теперь смело мог называть себя не Сыном Морехода, а просто — Рэтом Водяной Крысой.

Долго еще они сидели на берегу и молчали. Разговор можно было отложить, но пока что песнь Реки еще звучала у них в ушах, да и след от раздвоенного копыта был слишком свеж и близок.

— Рэт, дружище, — обратился Племянник к старому другу настолько легко и просто, словно они и не расставались перед этой встречей на долгие годы, — ты не мог бы отвезти меня туда, к острову, хотя бы ненадолго…

Но что-то помешало Рэту, всегда готовому откликнуться на просьбу друга, согласно кивнуть. Он почувствовал, что нельзя раньше времени плыть туда, куда уплыли Крот и Рэтти.

Лишь позднее, когда песня Реки совсем стихла, Рэт осторожно сплавал к острову. Не чувствуя себя вправе высаживаться на Священный Берег, он не только не ступил на него, но и не позволил себе ни единого нескромного взгляда в глубь поросшего ивами и осокой острова. Единственное, что он сделал, — это отвязал и взял на буксир старую лодку Рэтти и привел ее за собой обратно — в мир смертных вещей, людей и животных.

Посидев на берегу еще немного, попрощавшись еще раз с прошлым, в котором остались ушедшие в Самые Дальние Края старые обитатели Ивовых Рощ, двое друзей переправились к домику Рэтти, ведя на буксире его старую лодку. Они вылезли на пристань и сели на ее краю, болтая над водой лапами, — совсем как Крот и Рэтти. Говорить о прошлом было больше нечего, мысли о будущем занимали теперь их головы.

— Ну что, сумели вы найти себе новый дом? — спросил Рэт Племянника и словно невзначай поинтересовался: — И не найдется ли в ваших краях места для вернувшегося бродяги?

— А как же! — улыбнулся в ответ Племянник. — У нас теперь отличный дом — почти как этот, каким он был раньше. Мы все… подожди-ка, а который час?

Рэт вынул из кармана перешедшие к нему по наследству серебряные часы Рэтти.

— Почти десять, а что?

— Тогда нужно поторопиться к Железному Мосту. Там будут ждать Тоуд — ну, тот, который Мастер Тоуд, — Барсук, который на самом деле…

— Я знаю, кто кем стал, — улыбнулся ему Рэт, — об остальном и остальных расскажешь по дороге. Прыгай в лодку, а то мы точно не успеем к мосту вовремя.

— А как же дом Рэтти?

— Он заперт, а ключ с запиской я оставил кроликам. Они присмотрят за тем, чтобы здесь все было в порядке. Все, что мне нужно, уже давно сложено на дне ялика.

Ловко и сноровисто Рэт отчалил от пристани. Племянник удобно сел на корме, глядя, как течет мимо них Река, унося прочь оставшееся позади прошлое.

— Вот они! — закричал Племянник, увидев на мосту знакомые силуэты Мастера Тоуда, внука Барсука и Портли. — Я их вижу. А машины что-то не видно. Наверное, ее так и не удалось починить.

Последовали краткие сердечные приветствия, за ними — смущенные извинения Тоуда в связи с тем, что поломка машины оказалась весьма серьезной. Теперь автомобиль следовало отправить на ремонт в Город, а обратный путь предстояло проделать пешком.

— Вот еще! — возмутился Рэт. — Мы поплывем на лодках! Портли, то есть Выдра, ты с Тоудом сядешь в ялик, потому что вы знаете, как с ним управляться. Возьмете с собой Барсука, он будет сдерживать Тоуда, если тому придет в голову какая-нибудь сумасбродная идея. А я поплыву в старой лодке, и со мной сядет Пле… нет, Крот.

— Что? Всю дорогу вверх по течению и на веслах? — с дрожью в голосе произнес Тоуд.

— Все же лучше, чем пеший поход, — ухмыльнулся в ответ Выдра.

— Не знаю, не знаю, — словно сомневаясь, буркнул Тоуд.

Но стоило двум лодкам отплыть от берега, пройти под сумрачным сводом Железного Моста и выйти на середину Реки, как умиротворенное выражение вернулось на физиономию Тоуда, беззаботно болтавшего пальцами в прохладной воде.

— Мне всегда нравились лодки, — заявил он. — А у меня уже сто лет не было ни единой посудины. Нужно будет купить несколько штук — на пробу.

— Одной за глаза хватит, — ворчливо заметил Барсук. — И лучше, чтобы без мотора. На гребной труднее опрокинуться или разбиться.

— Если постараться, то и на ялике тоже можно устроить основательное кораблекрушение, — со смехом заметил Выдра.

— Это точно, — со вздохом согласился Тоуд. — Ладно, уговорили: для начала обойдусь одной лодкой. Пусть Рэт подберет мне что-нибудь поустойчивее.

— А там видно будет! — весело и уверенно воскликнул Крот.

И они уплыли, уплыли вверх по Реке. Позади, за Железным Мостом, остались любимые Берега и Ивовые Рощи. Крот, Тоуд, Барсук и Рэт с Выдрой уплывали к Латберийскому Лесу, возвращались домой, туда, где их ждало будущее — со всеми своими радостями и приключениями, а за ним — и Самые Дальние Края.

Такая книга, а тем более целая серия «Сказок в ивах» не могла быть успешно издана без творческой и действенной помощи многих и многих людей. Шестеро из них заслуживают отдельного, персонального упоминания.

Во-первых, это Эдди Белл, исполнительный председатель и издатель «Харпер-Коллинз». Именно он в ходе двухминутного телефонного разговора, состоявшегося в 1993 году, уловил мою идею, тотчас же одобрил ее и оказал мне всяческую поддержку, которой я пользуюсь и по сей день. Вот что такое настоящий издатель.

Я выражаю особую благодарность Патрику Бенсону, чьи иллюстрации к этим сказкам заслуженно завоевали международное признание. Благодарю я также и Йана Крэйга — художественного редактора нашего проекта. Именно он отвечал за общий облик издания и, уловив дух знаменитого издания «Ветра в ивах» Кеннета Грэма 1932 года с иллюстрациями Эрнеста Шеппарда, смог развить этот образ, обогатив его чем-то новым и интересным.

Я счастлив выразить признательность двум моим редакторам — Малькольму Эдвардсу и Тиму Уоллеру, которые оказались вовлечены в проект со дня его рождения и сумели весьма здраво и с большим чувством юмора направить бурный водоворот моих слов и мыслей в нужное русло.

И напоследок — как это всегда бывает в сказках со счастливым концом — я благодарю Дебору Кроушоу, моего старого соавтора, ставшую недавно моей женой. Именно она делила со мной улыбку, а порой и слезы, следя за судьбами Крота, Рэтти, Барсука и Тоуда.

Я получил не одну сотню откликов на эти книги — как от читателей, так и от критиков. Но самые дорогие для меня слова сказал о сказках мой маленький сын Джошуа. Прослушав кассету с прочитанными Ричардом Брайерсом сказками из первого тома серии — «Ивы зимой», — он подошел ко мне и сказал: «Папа, а почему бы тебе не попытаться написать, что было дальше?»

Что ж, нам, отцам и сочинителям сказок, остается только попытаться.

Литературно-художественное издание

УИЛЬЯМ ХОРВУД

СКАЗКИ ПОД ИВАМИ

Ответственная за выпуск Ольга Миклухо-Маклай

Редактор Людмила Лебедева

Художественный редактор Вадим Пожидаев

Технический редактор Татьяна Тихомирова

Корректоры Татьяна Виноградова, Ирина Киселева

Издательство «Азбука».

Санкт-Петербург

[1] 1 акр = 0,4 гектара.