— Ну так что, вы, значит, расстались?

— Ты что, издеваешься?

Людям часто казалось, что Маркус издевается, когда он и не думал этого делать. Непонятно почему. На его взгляд, спросить, рассталась ли мама с Роджером, было абсолютно резонно: сначала они поругались, потом ушли на кухню, чтобы спокойно все обсудить, а через некоторое время вышли оттуда с серьезными лицами, и Роджер подошел к нему, пожал руку, пожелал удачи в новой школе и ушел.

— С какой стати мне над тобой издеваться?

— Тогда на что это было, по-твоему, похоже?

— Мне кажется, что вы расстались. Я просто хотел уточнить.

— Да, мы расстались.

— То есть он ушел?

— Да, Маркус, он ушел.

Казалось, он никогда не сможет к этому привыкнуть. Роджер ему вроде нравился, они втроем несколько раз куда-то ходили, а теперь, наверное, он его больше никогда не увидит. Маркусу было все равно, но, если подумать, ситуация складывалась какая-то странная. Однажды ему даже пришлось вместе с Роджером воспользоваться туалетом, когда оба они умирали от желания облегчиться после долгой поездки на машине. Казалось бы, если уж тебе довелось с кем-то вместе писать, то нужно с ним так или иначе поддерживать отношения.

— Что будем делать с его пиццей? — Прямо перед тем как поссориться, они заказали три пиццы, которые еще не доставили.

— Поделим, если захотим.

— Они же большие. Кстати, он, кажется, заказал с пеперони? — Маркус и его мама были вегетерианцами, Роджер — нет.

— Тогда выбросим, — сказала она.

— Или можно выковырять пеперони, все равно там в основном сыр и томатный соус.

— Маркус, проблема пиццы меня сейчас не очень волнует.

— Ясно. Извини. А почему вы расстались?

— Ну… то-се. Не знаю, как объяснить.

Маркуса не удивило, что она не может объяснить только что случившееся. Он слышал практически весь разговор, но не понял ни слова. Видно, упустил что-то важное. Когда Маркус ссорился с мамой, можно было уловить суть: слишком много, слишком дорого, слишком поздно, еще маленький, плохо для зубов, смотри другой канал, делай домашнее задание, ешь фрукты… Но когда мама ссорилась со своими ухажерами, можно было слушать часами и не уловить смысла, сути — про фрукты и домашнее задание. Можно было подумать, что им дали задание поругаться и они лепят первое, что приходит на ум.

— У него что, была другая?

— Нет.

— Ты завела себе другого?

Она засмеялась.

— И кого же? Того парня, что принимал у меня заказ на пиццу? Нет, Маркус, никого я не завела. Это не так-то просто, когда тебе тридцать восемь и ты — работающая мать-одиночка. На это не хватает времени. Ха! Да ни на что времени не хватает. А почему ты спросил? Тебя это беспокоит?

— Не знаю.

Он и вправду не знал. Маме было грустно, это он видел — она много плакала, больше чем до того, как они переехали в Лондон, но он никак не мог понять, имеет ли это какое-то отношение к ухажерам. Он даже надеялся, что имеет, потому что в таком случае, в конце концов все должно благополучно разрешиться. Она встретит кого-нибудь, кто сделает ее счастливой. Почему бы и нет? Он считал, что его мама симпатичная, милая, иногда смешная, и вокруг нее должна быть куча парней типа Роджера. Но если ухажеры тут ни при чем, то дело явно серьезное.

— Ты не против того, что я встречаюсь с мужчинами?

— Нет. Разве что с Эндрю.

— Да, я знаю, Эндрю тебе не нравился. Ну, а в принципе?

— Нет. Конечно, нет.

— Ты у меня вообще молодец. Особенно если учесть, что у тебя теперь совсем другая жизнь.

Ему было ясно, что она имеет в виду. Прошлая жизнь закончилась четыре года назад, когда ему было восемь и его родители разошлись; та была — нормальная, скучная, со школой и каникулами, с домашними заданиями и поездками к бабушкам и дедушкам на выходные. Новая оказалась запутанней, в ней было больше людей и мест: друзья мамы и подружки папы, квартиры и дома, Кембридж и Лондон. Просто не верилось, что перемен может быть так много — и все из-за того, что двое людей расстались, но он из-за этого не переживал. Иногда ему даже казалось, что новая жизнь нравится ему больше старой. В ней много всего происходит, а это, пожалуй, хорошо.

Кроме истории с Роджером, в Лондоне практически еще ничего не случилось. Они приехали всего пару недель назад — переезд состоялся в первый день каникул, и пока жизнь была скучновата. Они дважды сходили с мамой в кино, на "Один дома-2", который явно уступал первой части "Один дома", и на "Дорогая, я увеличил детей", который тоже уступал фильму "Дорогая, я уменьшил детей", и мама сказала, что современное кино — слишком коммерческое и что, когда она была маленькой… ну, а дальше он забыл. Еще они съездили посмотреть его новую школу, — огромную и ужасную; побродили по своему новому району под названием Холлоуэй, в котором были хорошие места и плохие места, много разговаривали о Лондоне, и о тех изменениях, что происходили в их жизни, и о том, что все они, видимо, к лучшему. На самом же деле они только и делали, что ждали, когда начнется их лондонская жизнь.

Принесли пиццу, и они съели ее прямо из коробок.

— А здесь пицца лучше, чем в Кембридже, правда? — весело спросил Маркус, и это было вранье: пицца была из такого же ресторана, но поскольку в Кембридже ее не нужно было так долго везти, там она не раскисала. Просто он подумал, что нужно сказать что-нибудь оптимистичное.

— Телик включим?

— Если хочешь.

Он нашел пульт между подушками дивана и посмотрел программу. Ему не хотелось смотреть сериалы, потому что там куча проблем и мама вдруг вспомнит о собственных проблемах. Поэтому они посмотрели передачу о животных, в которой рассказывалось о таких рыбах, которые живут на самом дне, в пещерах, ничего не видят и не представляют ни для кого интереса; он решил, что у мамы это не должно вызвать никаких ассоциаций.

Насколько крут Уилл Фриман? А вот насколько: за последние три месяца он переспал с женщиной, которую не очень хорошо знал (пять баллов). Он потратил больше трехсот фунтов на пиджак (пять баллов). Он потратил больше двадцати фунтов на стрижку (пять баллов). (А как можно потратить меньше двадцати фунтов на стрижку в 1993 году?) У него было больше пяти хип-хоповских альбомов (пять баллов). Он употреблял экстэзи (пять баллов), и не просто у себя дома в рамках социокультурного эксперимента, а в ночном клубе (пять дополнительных баллов). На следующих выборах он намеревался голосовать за лейбористов (пять баллов). Он получал больше сорока тысяч фунтов в год (пять баллов), при этом не слишком себя утруждая (пять баллов, и еще он накинул себе пять дополнительных баллов за то, что при этом ему вообще не приходилось работать). Ему доводилось есть в ресторане, где подают поленту с тертым пармезаном (пять баллов). Он никогда не пользовался ароматизированными презервативами (пять баллов) и продал все свои альбомы Брюса Спрингстина[1] (пять баллов). В свое время отрастил козлиную бородку (пять баллов) и уже успел ее сбрить (пять баллов). Плохо было только то, что ему никогда не приходилось заниматься сексом с кем-нибудь, чье фото появлялось на страницах газеты или журнала (минус два балла), и, если быть честным (а Уилл полагал, что врать о себе в анкетах нехорошо), он до сих пор думал, что наличие спортивного автомобиля производит впечатление на женщин. Даже при таких раскладах он набрал… шестьдесят шесть баллов! Если верить анкете, он был неимоверно крут! Как отвесные скалы! Как Эверест! Смотри, шею не сверни!

Уилл не знал, насколько серьезно следует относиться ко всяким анкетам, но не мог позволить себе размышлять на эту тему, ведь то, что журнал для мужчин признал его крутым парнем, было для него огромной победой, а такими моментами стоит дорожить. Как отвесные скалы! Да, круче вряд ли что бывает! Он закрыл журнал и положил его в стопку таких же — которую держал в туалете. Все журналы он, конечно, не хранил, потому что покупал их слишком много, но этот он точно выбросит нескоро.

Ночью, после первого дня в школе, Маркус просыпался каждые полчаса. Светящиеся стрелки часов в виде динозаврика отсчитывали время: 10:41, 11:19, 11:55, 12:35, 12:55, 01:31… Ему не верилось, что снова придется идти туда утром, и следующим утром, и после-следующим, и… правда, потом будут выходные, ну, все равно, почти каждое утро, практически до конца жизни. Всякий раз, когда он снова просыпался, его первой мыслью было: ведь должен же существовать способ как-то избежать, отогнать от себя или преодолеть это ужасное чувство. Обычно, если его что-нибудь беспокоило, всегда находился выход, который как правило заключался в том, что он делился с мамой тем, что его волновало. В этот раз она ничего не могла сделать. Она не собиралась переводить его в другую школу, а даже если бы и сделала это, то ничего бы не изменилось. Он по-прежнему оставался бы тем, кто он есть, а в этом-то, как ему казалось, и заключалась главная его проблема.

Просто он не создан для школы. Во всяком случае для средней школы. Вот в чем дело. А как это объяснишь? Быть не созданным для чего-то — это нормально (он знал, что не создан для вечеринок, потому что слишком застенчив, что мешковатые штаны — это не для него, потому что у него слишком короткие ноги), но несовместимость со школой представляла собой большую проблему. В школу ходят все. Тут никуда не денешься. Он знал, что некоторые ребята учатся дома у родителей, но его мама не смогла бы его учить, потому что работала. Разве что, если бы он ей за это платил; но не так давно она ему сказала, что получает на работе триста пятьдесят фунтов в неделю! Где бы он раздобыл такие деньги? Уж точно не разнося газеты. Кроме тех, кто учится дома, в школу не ходят еще разве что такие, как Макколей Калкин[2]. Про него что-то показывали в субботнем утреннем шоу: там сказали, что он занимается у себя в трейлере с частным преподавателем. Вот было бы здорово! Даже очень здорово, потому что Макколей Калкин, пожалуй, зарабатывает триста пятьдесят фунтов в неделю, может, даже больше, так что, если бы он был Калкином, смог бы платить своей маме, чтобы она с ним занималась. Но если для того, чтобы стать таким, как Макколей Калкин, нужно иметь талант актера, то об этом лучше забыть: актер из Маркуса был ужасный, потому что он ненавидел, чтобы на него смотрели. Именно поэтому он и ненавидел школу. Поэтому-то и хотел быть Макколеем Калкином. И именно поэтому ему бы всей жизни не хватило, чтобы стать таким, как этот парень, не говоря уж о том, чтобы превратиться в него через несколько дней. Завтра ему снова придется идти в школу.

Всю ночь его мысль летала, как бумеранг: она уводила его далеко, аж в Голливуд; и на мгновение, уносясь за тридевять земель от школы и действительности, он становился почти счастливым; но тут мысль начинала обратный путь, била его по голове и возвращала к тому, с чего все началось. И с каждым ее витком утро все приближалось и приближалось.

За завтраком он был неразговорчив.

— Ты скоро привыкнешь, — сказала мама, потому что, жуя свои хлопья, он, видимо, выглядел несчастным. Он просто кивнул ей и улыбнулся: ведь она сказала то, что требовалось. Порой в глубине души он понимал, что привыкнет ко всему, что бы там ни было, потому что по опыту знал, что много чего плохого со временем становится лучше. На следующий день после того, как ушел папа, мама со своей подругой Коринн повезла его в Гластонбери, они разбили палатку и замечательно провели время. Но на этот раз ситуации суждено было только ухудшиться. А его первый ужасный, кошмарный, пугающий день в школе, оказывается, был лучше всех предстоящих.

В первый раз Уилл увидел Энджи — правда, как потом оказалось, тогда он увидел не ее — в "Дисках чемпионов", маленьком музыкальном магазине в окрестностях Холлоуэй-роуд. Он перебирал диски, убивая время и пытаясь одновременно отыскать старую антологию ритм-энд-блюза, которая была у него в молодости, очень ему нравилась, но потом бесследно исчезла. Тут он услышал ее голос — она сказала угрюмому, депрессивного вида продавцу, что ищет пластинку с песенками из мультфильма про поросят Пинки и Перки для своей племянницы. Пока ее обслуживали, Уилл копался в пластинках и потому так и не увидел ее лица, только обратил внимание на копну золотистых волос и голос с легкой хрипотцой, которую все, в том числе он, считают такой сексуальной. Он услышал, как она говорит, что ее племянница даже не знает, кто такие поросята Пинки и Перки.

— Вам не кажется, что это просто ужасно? Представьте, в пять лет не знать, кто такие Пинки и Перки! Чему только их сейчас учат?

Она пыталась шутить, но Уилл на собственном опыте убедился, что в "Дисках чемпионов" веселье не поощряется. Продавец смерил ее устало-презрительным взглядом — Уилл знал, что так оно и будет, и пробурчал в ответ нечто, имевшее целью показать, что она понапрасну тратит его драгоценное время.

Через два дня он оказался в кафе на Аппер-стрит за соседним столиком с этой женщиной. Он узнал ее голос (оба они заказали по капуччино и круассану), светлые волосы и джинсовую куртку. Они одновременно встали, чтобы взять что-нибудь из газет, лежавших на стойке, она выбрала "Гардиан", и ему пришлось довольствоваться "Мэйл". Он улыбнулся ей, но она его явно не узнала, и, не будь она такой симпатичной, он бы не стал ничего предпринимать.

— Мне нравятся поросятки Пинки и Перки, — сказал он, как ему показалось, вкрадчивым, дружелюбным голосом, с нотками юмора, но сразу понял, что совершил ужасную ошибку: это была совсем не та женщина, и она абсолютно не представляла, о чем это он. Ему захотелось вырвать себе язык и растоптать его по деревянному полу кафе.

Она посмотрела на него, нервно улыбнулась и бросила взгляд на официанта в другом конце зала, видимо, прикидывая, насколько быстро, в случае чего, тот сможет метнуться в их угол и завалить Уилла на пол. Уилл все понял и посочувствовал ей. Представьте: сидящий с вами рядом в кафе незнакомец попытается вдруг вкрадчивым голосом завести разговор о своем увлечении поросятами Пинки и Перки! Тут любой решит, что это маньяк, который скоро порубит тебя на куски и закопает под полом.

— Простите, я принял вас за другую, — объяснил он.

Он покраснел, и, видимо, это ее успокоило. Его смущение было своего рода гарантией вменяемости. Они снова уставились каждый в свою газету, но лицо женщины то и дело озарялось улыбкой, и она бросала на него взгляд из-за страницы.

— Простите за любопытство, — произнесла она в конце концов, — но я не могу не спросить. За кого вы меня приняли? Я все строю догадки, но так ничего и не приходит в голову.

Тут он все ей объяснил, она опять засмеялась, и у него появилась возможность начать разговор с чистого листа. Они поговорили о том, что оба не работают с утра (он не стал признаваться, что по вечерам тоже не работает); о музыкальном магазине, конечно же — о поросятах Пинки и Перки и других персонажах детских телепередач. Он никогда не завязывал романов вот так, с пол-оборота, но, когда они допили по второму капуччино, у него уже был номер ее телефона, и они договорились встретиться за ужином.

Когда они встретились снова, она сразу же заявила ему, что у нее есть дети. Его первым желанием было швырнуть салфетку на пол, перевернуть стол и выбежать вон.

— Ну и что из того? — спросил он. И правильно сделал.

— Просто я подумала, что ты должен знать. Для некоторых это имеет значение.

— Почему?

— Ну, я имею в виду — для мужчин.

— Я понял.

— Извини, я, кажется, усложняю.

— Все в порядке.

— Просто, если это у нас первое свидание, а мне кажется, так оно и есть, то я подумала, что должна тебе сказать.

— Спасибо. Но это не проблема, правда. Меня бы даже разочаровало, если бы у тебя не было детей.

Она рассмеялась.

— Разочаровало?

Хороший вопрос. С чего? Он сказал это, явно рассчитывая добавить себе мягкости и обаяния, но заявить об этом вслух не мог.

— Потому что я никогда еще не встречался с мамами, а мне всегда этого хотелось. Мне кажется, у меня получится.

— Что получится?

Действительно. Что получится? Это что же такое у него получится? Вопрос на миллион долларов, на который он никогда не мог ответить, к чему бы это ни относилось. Может, у него получается общаться с детьми, даже невзирая на то, что он ненавидит их и всех тех, кто причастен к их появлению. Возможно, он слишком поспешно списал со счетов Джона и Кристин с малюткой Имоджин. Что-то в этом есть! Дядюшка Уилл!

— Ну, не знаю. Ну, с детьми получится. Возиться с ними.

Пожалуй, действительно получится. Ведь у всех остальных получается?! Может, работа с детьми — это его призвание. Может, это поворотный момент в его жизни! Признаться, красота Энджи сыграла не последнюю роль в его решении переосмыслить свое отношение к детям. Теперь он знал, что эти золотистые волосы обрамляют спокойное, открытое лицо с большими голубыми глазами и немыслимо сексуальными лучиками вокруг них — ее обворожительная, спокойная и пышущая здоровьем красота роднила ее с Джули Кристи[4]. Именно в этом и было все дело. Когда в последний раз он ходил на свидание с женщиной, похожей на Джули Кристи? Те, кто выглядит, как Джули Кристи, не ходят на свидания с такими, как он. Они встречаются с такими же, как они, кинозвездами, пэрами Англии или чемпионами "Формулы-1". В чем тут дело? Он решил, что дело в детях: они — своего рода дефект, как родимое пятно или чрезмерная полнота, и благодаря им у него появился шанс там, где в другом случае ему бы ничего не светило. Может быть, дети делают красивых одиноких женщин более доступными.

— Должна тебе сказать, — продолжала свои размышления Энджи, большую часть которых он пропустил мимо ушей, — если ты мать-одиночка, есть риск начать мыслить феминистскими стереотипами. Ну, типа, все мужчины — сволочи, женщина без мужчины — это как собака без пятой ноги, и все в таком духе.

— Ну еще бы… — посочувствовал Уилл. Ему это начинало нравиться. Если матери-одиночки считают, что все мужчины — сволочи, у него есть прекрасная возможность изменить эти представления. Да он мог встречаться с такими вот Джули Кристи до конца дней своих. Он кивал, и хмурился, и поджимал губы, слушая пламенную речь Энджи, а сам тем временем разрабатывал новую стратегию, призванную изменить его жизнь.

Как-то в понедельник утром мама начала плакать еще до завтрака, и Маркус испугался. Слезы по утрам — это что-то новенькое, и это явно, плохой, очень плохой знак. Это значит, что слезы могут начаться ни с того ни с сего в любое время дня; теперь безопасных периодов не существует. Вплоть до сегодняшнего дня по утрам все было вполне нормально; она просыпалась с надеждой на то, что причины ее несчастий улетучились за ночь, пока она спала, как порой проходит простуда или боль в животе. Утром, когда она разбудила его и велела собираться, голос у нее был вроде нормальный — не грустный, не веселый, не злой, — просто нормальный, как у всех мам. И вот, на тебе — она сидит в халате, уронив голову на кухонный стол, недоеденный кусок тоста валяется рядом на тарелке, все лицо распухло, из носа течет.

Маркус никогда ничего не говорил, когда она плакала. Он не знал, что сказать. Он не знал, почему она плачет, и поэтому не мог ей помочь, а так как не мог помочь, то просто застыл, уставившись на нее с открытым ртом, но тут она заговорила, как ни в чем не бывало.

— Хочешь чаю?

Ему оставалось только гадать, что она сказала, потому что у нее был сильно заложен нос.

— Да. Если можно.

Он взял чистую миску из сушилки и пошел к шкафчику выбрать хлопья. Это его приободрило. Он уж и забыл, что в субботу утром мама разрешила ему купить пачку ассорти. Он переживал обычные муки сомнения: было ясно, что сначала надо съесть скучные вещи, то есть обычные хлопья и те, что с фруктами, потому что если не съешь их сразу, то не съешь никогда, и они останутся стоять на полке, пока не испортятся; мама на него рассердится, и потом несколько месяцев придется довольствоваться огромного размера упаковками чего-нибудь ужасного. Все это он знал, но все равно, как всегда, потянулся к шоколадным подушечкам. Мама не обратила на это внимания — первое преимущество ее ужасной депрессии, которое он смог заметить. Но преимущество не ахти какое; по нему, так уж лучше бы она радостным голосом заставила его поставить пачку на место. Он бы тоже с радостью пожертвовал шоколадными подушечками, если бы от этого она перестала все время плакать.

Он съел хлопья, выпил чай, взял рюкзак, поцеловал маму так, как обычно это делал (а не сопливым, понимающим поцелуем), и пошел. Никто из них не сказал ни слова. Что еще ему оставалось делать?

По дороге в школу он пытался понять, что с ней происходит. Что такого могло с ней происходить, о чем бы он не знал? У нее была работа, поэтому они не бедствовали, хоть и не были богатыми — она работала музыкальным терапевтом, то есть, типа, учительницей для детей-инвалидов, и всегда жаловалась, что зарплата у нее просто мизерная, жалкая, сущие гроши, как только у людей хватает совести! Но им хватало на квартиру и на еду, на отпуск один раз в год и даже иногда на компьютерные игры. Из-за чего же ты плачешь, если не из-за денег? Кто-то умер? Но он бы знал, если бы умер кто-то важный. Она стала бы так плакать только по бабушке, дедушке, дяде Тому и его семье, а они с ними всеми виделись только на прошлых выходных, когда праздновали четырехлетие его двоюродной сестренки Эллы. Из-за мужчин? Он знал, что она хочет иметь друга, потому что она иногда шутила на эту тему, но сложно было представить, что вот так легко можно перейти от шуток к бесконечным слезам. Ведь это она бросила Роджера, а если бы ей был так нужен хоть кто-нибудь, то она бы его так не отшила. В чем же еще может быть дело? Он попытался вспомнить, почему обычно плачут герои сериала "Ист-Эндерз", кроме как из-за денег, ухажеров или если кто-то умер, но это не очень-то помогло. Там обычно плакали, если попадали в тюрьму, или из-за нежелательной беременности, или СПИДа — всего того, что не могло иметь никакого отношения к его маме.

Дойдя до школы, он обо всем этом и думать забыл. Не то чтобы он решил не думать об этом. Просто инстинкт самосохранения взял верх. Если у тебя проблемы с Ли Хартли и его дружками, то тут уже не важно, что твоя мама съезжает с катушек. Но в это утро ему повезло. Маркус видел, что его компания стоит у стены спортзала на безопасном расстоянии, сгрудившись над каким-то сокровищем, и поэтому добрался до класса без приключений.

Его друзья Ники и Марк были уже там и играли в "Тетрис" на "геймбое"[6] Марка. Он подошел к ним.

— Ну как?

Ники поздоровался, а Марк был настолько увлечен, что не заметил его. Он попытался встать так, чтобы видеть, как продвигается игра, но Ники занял единственное место, с которого было видно, что происходит на крошечном экранчике "геймбоя", поэтому он просто сел на парту и стал ждать, когда они закончат. Они все не заканчивали. Нет, просто заканчивали одну игру и начинали другую; они не предложили ему сыграть и не отложили игру в сторону после того, как он пришел. Маркусу казалось, что его нарочно не замечают, но он не понимал, в чем дело.

— Вы пойдете в компьютерный класс на большой перемене?

Там он и познакомился с Ники и Марком, в компьютерном клубе. Вопрос был дурацкий, потому что они всегда туда ходят. Если они не пойдут, то им, как и ему, придется ходить на цыпочках всю перемену, чтобы их, не дай бог, не заметил какой-нибудь задира с модной стрижкой.

— Не знаю. Может быть. Как ты думаешь, Марк?

— Не знаю. Наверное.

— Хорошо, тогда увидимся.

Они увидятся гораздо раньше. Сейчас, например. Да и уходить он вроде не собирался. Ему просто нужно было что-то сказать.

Я отец-одиночка. Моему сыну два года. Я отец-одиночка. Моему сыну два года. Я отец-одиночка. Моему сыну два года. Сколько бы Уилл это ни повторял, он все равно имел основания себе не верить; да у него в голове — не ахти какое важное место, но все же! — не укладывалось, что он отец! Он для этого слишком молодой, слишком старый, слишком глупый, слишком умный, слишком бесшабашный, слишком непостоянный, слишком эгоистичный, слишком невнимательный, слишком осторожный (он всегда пользовался презервативами, как бы ни предохранялась та, с кем он встречался, и даже в те дни, когда без этого можно было обойтись); он ничего не знает о детях, слишком любит вечеринки, слишком много пьет, слишком часто употребляет наркотики. Глядя на себя в зеркало, он не видел в нем — просто был не в силах увидеть — отца, и уж тем более отца-одиночку.

А причиной, по которой он пытался разглядеть в себе отца-одиночку, было то, что у него не осталось матерей-одиночек, с которыми можно было бы переспать. Вообще-то, Энджи оказалась первой и последней в этом списке. Конечно, здорово решить, что будущее — за матерями-одиночками, что по всему миру миллионы печальных и беззащитных Джули Кристи, которые только и ждут его звонка, но грустная правда заключалась в том, что у него просто не было номера телефона ни одной из них. Где же они все?

У него ушло больше времени, чем следовало, на то, чтобы понять: у матерей-одиночек, по определению, есть дети, а наличие детей, как известно, исключает возможность посещать вечеринки. Он попытался ненавязчиво навести справки у друзей и знакомых, но далеко в этом направлении не продвинулся. Его приятели либо не были знакомы с матерями-одиночками, либо не желали его с ними знакомить, будучи наслышаны о паршивой репутации Уилла на романтическом поприще. Но тут вдруг он обнаружил идеальное решение проблемы нехватки добычи. Он выдумал себе двухлетнего сына по имени Нед и вступил в клуб родителей-одиночек.

Не многие стали бы так себя утруждать, чтобы удовлетворить собственную прихоть, но Уилл частенько утруждал себя и шел на то, на что другие не пошли бы, просто оттого, что у него была на это масса времени. Ежедневное ничегонеделание открывало перед ним бесконечное пространство, чтобы мечтать, строить планы и притворяться тем, кем он на самом деле не был. Как-то раз, чтобы побороть приступ раскаяния, охватившего его после особенно бурно проведенных выходных, он записался волонтером по раздаче обедов бездомным, и, хоть на работу он так и не явился, сам факт заявки позволил ему несколько дней чувствовать, что, в принципе, он на это способен. То он подумывал завербоваться в "ВСО"[8] и даже заполнял соответствующие анкеты, то вырезал из местной газеты объявления о том, что требуются учителя для дополнительных по чтению с отстающими, то звонил агентам по недвижимости с планами по открытию сначала ресторана, а потом книжного магазина…

Просто дело в том, что для человека, у которого уже есть опыт притворства, перспектива вступить в клуб родителей-одиночек, не будучи родителем-одиночкой, не является такой уж пугающей и не состовляет особой проблемы. Если это не получится, то просто придется попробовать что-нибудь другое. Ничего особенного.

Кое-что в его жизни продолжало идти своим чередом. В эти выходные Маркус ездил к отцу в Кембридж и много смотрел телевизор. В воскресенье они с папой и с Линдси, папиной подружкой, поехали к маме Линдси в Норфолк, там гуляли по пляжу, а мама Линдси ни с того ни с сего крикнула ему: "Дай пять!" Ему нравилась мама Линдси. И Линдси тоже. Даже его маме нравилась Линдси, хотя она иногда и говорила про нее гадости. (Он не защищал ее. Он даже запоминал глупости, которые Линдси сделала или сказала, а потом, вернувшись домой, пересказывал их маме. Так было проще.) В общем-то, дела шли нормально. Просто сейчас в его жизни было слишком много людей. Он хорошо ладил со всеми. Они не считали его странным, по крайней мере, не показывали этого. В школу он пошел с мыслью, что, должно быть, он просто раздувает проблему.

По дороге домой все началось снова, в газетном киоске за углом. Здесь работали нормальные люди, которые были не против того, что он заходил полистать компьютерные журналы. Он мог листать их минут десять, а то и больше, прежде чем ему что-нибудь говорили, и то это всегда делалось мягко, в шутливой форме, а не так зло, и с явной антидетской направленностью, как во многих других киосках. "Не больше трех детей одновременно!" Он этого терпеть не мог. Тебя считают вором только из-за твоего возраста… Он не ходил в магазины, где в витрине была такая табличка. Ему не хотелось тратить в них свои деньги.

— Как поживает твоя мамочка, Маркус? — спросил продавец, когда тот вошел.

Здесь любили его маму, потому что она разговаривала с ними о тех местах, откуда они приехали; она побывала там однажды, очень давно, когда по-настоящему хипповала.

— Нормально. — Он не собирался распространяться на этот счет.

Маркус отыскал журнал, который пролистал до половины на прошлой неделе, и забыл обо всем вокруг. Он очнулся, только когда вся толпа мальчишек уже ввалилась внутрь, окружила его и начала над ним смеяться. Его тошнило от одного звука их хохота. Если бы никто в мире больше не рассмеялся до скончания века, он был бы только рад.

— Что поешь, придурок?

Кажется, это случилось снова. Он напевал про себя одну из песен, которые слушала мама, песню Джони Митчелл про такси, и, очевидно, она опять выскочила наружу. Они все начали что-то нестройно бубнить, иногда вставляя бессмысленные слова, и тыкать его в бок, чтобы он повернулся к ним лицом. Он не обращал на них внимания и пытался сосредоточиться на статье. Ему не нужно было вспоминать названия шоколадных батончиков, когда перед ним была статья о компьютерах. Сначала он сделал вид, что читает, но уже через пару секунд действительно увлекся и забыл о них, а когда опомнился, их уже и след простыл.

— Эй, Мохаммед! — прокричал один из них (мистера Патель[12] звали совсем не так). — Проверь его карманы. Он кое-что своровал.

И ушли. Он проверил свои карманы. В них было полно шоколадок и пакетиков жвачки. А он и не заметил. Ему стало дурно. Он попытался объяснить, но мистер Пател перебил его:

— Маркус, я все видел. Все в порядке.

Он подошел к прилавку и вывалил содержимое карманов на газеты.

— Они из твоей школы?

Маркус кивнул.

— Старайся держаться от них подальше.

Ага, черт возьми. Удержишься от них, пожалуй!

— Ну и стерва.

Уилл смотрел на свои ботинки и издавал звуки, которые должны были дать Сьюзи понять, что его жена не такое уж чудовище.

— Уилл, но так не делают. Нельзя звонить за пять минут до встречи и говорить, что планы меняются. Ты должен был просто послать ее… — Она оглянулась, чтобы посмотреть, не слышит ли этого Маркус — странный мальчик, с которым они, видимо, были обречены провести весь день. — …послать ее в баню.

Его бывшая жена (судя по репликам Сьюзи, ее звали Пола — имя, которое он, видимо, обронил накануне), конечно же, была целиком и полностью виновата в том, что Нед не появился на пикнике, но Уилл чувствовал неопределенную солидарность с ней перед лицом агрессивного сочувствия Сьюзи. Не слишком ли далеко он зашел?

— Ну, ты ж понимаешь, — продолжал он повторять, пока Сьюзи неистовствовала.

— Ты не можешь позволить себе быть мягким. Тогда с тобой все время будут поступать по-свински.

— Она до этого никогда так не делала.

— Но обязательно сделает еще раз. Только подожди. Ты слишком мягкий. А в нашем неблагодарном деле нужно быть жестче.

— Конечно. — Слышать, что он слишком мягок, что ему нужно стать жестче, было для Уилла непривычно, но он выглядел настолько паршиво, что представить себе, как он только что был "растоптан Полой", не составляло особого труда.

— А машина! Не могу поверить, что она взяла машину.

Он уже забыл про машину. Пола забрала утром и ее, по причинам слишком запутанным, чтобы их объяснять, тем самым вынудив Уилла позвонить Сьюзи и попросить ее подкинуть его до Риджентс-парка.

— Да, я понимаю, она… — Он не находил слов.

Если взглянуть на ситуацию в целом, на то, что она забрала и Неда, и машину, становилось ясно, что Пола повела себя отвратительно, но ему все равно было трудно изображать приличествующее раздражение. Тем не менее ему нужно было это сделать хотя бы для того, чтобы показать Сьюзи, что он не безнадежная, бесхребетная тряпка.

— Она такая стерва!

— Это уже лучше.

Выдумывать несуществующих людей оказалось гораздо сложнее, чем Уиллу казалось вначале, он вдруг сообразил, что недостаточно хорошо подготовился. Он выдумал уже троих — Полу, Неда и маму (она, конечно, была не совсем выдуманной, потому что когда-то существовала, хотя, надо признать, давно), — и было ясно, что, если он собирается и дальше продолжать в том же духе, скоро их будут тысячи. Но каким образом он и дальше сможет поддерживать иллюзию? Сколько раз Неда может внезапно похитить мать, или бабушка, или международные террористы? Чем он может объяснить, что не приглашает Сьюзи к себе домой, где нет ни колыбелей, ни игрушек, ни сосок, ни даже второй спальни? Может быть, Неда следовало устранить с помощью какой-нибудь страшной болезни или автокатастрофы — ужасно — да, но ведь жизнь продолжается? Наверное, не стоит. Смерть детей обычно очень расстраивает родителей, а годы приличествующей скорби изрядно истощили бы его актерские ресурсы. А как насчет Полы? Может, скинуть Неда на нее, хоть она не очень-то хочет его видеть? Но тогда… тогда он перестанет быть отцом-одиночкой. В каком-то смысле потеряет свою суть.

Нет, несчастья близились, и он был не в силах их остановить. Лучше выйти из этого предприятия сейчас, уйти, оставшись в памяти всех неадекватным эксцентриком и не более, зато не извращенцем, не лгуном и никем подобным, во что он может превратиться. Но просто уйти — это не его стиль. Уиллу всегда казалось, что произойдет нечто, что поможет ему выкрутиться, хоть подобного, в большинстве случаев, не происходило, да и не могло произойти. Однажды, много лет назад, когда он был маленьким, Уилл сказал своему школьному приятелю (убедившись предварительно, что тот не поклонник К.С.Льюиса[14]), будто бы через его платяной шкаф можно попасть в другой мир, и пригласил его убедиться в этом. Он мог отменить встречу, мог сказать, что угодно, но не был готов испытать минутную неловкость, если на то не было непосредственной необходимости. Поэтому несколько минут они возились с вешалками, пока Уилл не пробормотал что-то вроде "другой мир" закрыт в субботу вечером. Но главное заключалось в том, что он до сегодня помнил чувство надежды, которое не покидало его до последней минуты: "Может быть, там все-таки что-то есть, думал он, — и мне не придется терять лицо". Ничего там не было, и лицо он потерял, причем по полной программе; но урока из этого происшествия не извлек, а если в чем-то и убедился, так только в том, что в следующий раз ему непременно должно повезти. И вот теперь, почти через тридцать лет, абсолютно точно зная, что у него нет двухлетнего сына, он продолжал верить, что, когда наступит критический момент, этот сын появится, выскочит откуда ни возьмись.

— Мне сейчас не помешала бы чашечка кофе, — сказала Сьюзи.

— А мне бы не помешал целый кофейник. Что за утро! — Он с изумлением покачал головой, а Сьюзи сочувственно надула щеки. Он вдруг понял, что ему все это очень нравится.

Маркус не поверил своим глазам. Дохлая. Дохлая утка. Да, он пытался попасть ей по голове куском бутерброда, но в жизни он много чего пытался сделать, и до сих пор ему ничего не удавалось. Он пытался набрать больше всех очков на игровом автомате в местном кафе, где продавали кебабы, — и ничего. Он целую неделю пытался прочесть мысли Ники, неотрывно глядя ему в затылок все уроки математики напролет, — тоже ничего. И, как назло, успехом увенчалась лишь его попытка сделать что-то, чего он, в сущности, не хотел. С каких это пор можно убить птицу, угодив в нее куском бутерброда? Дети проводят полжизни, швыряя разными предметами в уток в Риджентс-парке. Ну почему ему попалась такая хилая утка? С ней, видимо, уже было что-то не так. Видно, она вот-вот должна была околеть от сердечного приступа или чего-то в этом роде; случившееся — просто совпадение. Но, даже если и так, все равно, ему никто не поверит. Если у происшедшего были свидетели, то они увидели только, как он угодил ей прямо по кумполу и она повалилась на бок. Они сложат два и два, получат пять, и его посадят в тюрьму за преступление, которого он не совершал.

Уилл, Сьюзи и Маркус стояли на тропинке у озера, уставившись на труп, плавающий на воде.

— Тут уж мы бессильны, — сказал Уилл, модный парень, пытающийся закадрить Сьюзи. — Просто оставь ее в покое. В чем проблема?

— Ну… Предположим, меня видели.

— Думаешь, видели?

— Не знаю. Может быть. Может быть, они даже сказали, что сообщат об этом сторожу.

— Так тебя "может быть, видели" или точно? Они "может быть, сказали, что сообщат сторожу" или точно? — Маркусу этот парень не нравился, и он не ответил.

— А что это там плавает рядом с ней? — спросил Уилл. — Это и есть тот хлеб, которым ты в нее кинул?

Маркус печально кивнул.

— Так это не бутерброд, это ж, черт побери, кусок батона! Ничего удивительного, что она окочурилась.

— Маркус, чего ты этим добивался?

— Ничего.

— А мне кажется, ты чего-то добивался.

Маркус ненавидел его все больше. Что этот Уилл о себе возомнил?

— Мне кажется, тут виноват не я. — Он решил испытать свою теорию на Сьюзи, и если уж она ему не поверит, то полиция и суд подавно.

— Что ты имеешь в виду?

— Мне кажется, она была больная. Она бы в любом случае сдохла. — Никто не сказал ни слова. Уилл недовольно покачал головой. Маркус решил, что эта стратегия защиты не сработала, несмотря на то, что все так и было.

Они так пристально всматривались в место преступления, что не заметили, как сторож подошел прямо к ним. У Маркуса внутри все сжалось. Вот и все.

— У вас тут утка сдохла, — сообщил сторожу Уилл. Это было сказано так, как будто он в жизни ничего печальнее не видел. Маркус взглянул на него. Может быть, он его не так уж и раздражает.

— Мне сказали, что вы имеете к этому отношение, — заявил сторож. — Вы знаете, что это уголовное преступление?

— Вам сказали, что я имею к этому отношение? — спросил Уилл. — Я?

— Может, не вы, а ваш парень.

— Вы хотите сказать, что утку убил Маркус? Маркус обожает уток, правда, Маркус?

— Да. Это мои самые любимые животные. Почти самые любимые. После дельфинов. Но из птиц — самые любимые.

— Мне сказали, что он кидался в нее огромными кусками батона.

— Кидался, пока я его не остановил. Что с него взять? Мальчишка, — сказал Уилл. Маркус снова его возненавидел. Ему следовало догадаться, что тот его подставит.

— Значит, это он ее убил?

— Нет, избави бог. Ах, я понимаю, о чем вы. Нет, он кидал хлебом в уже дохлую утку. Мне кажется, он пытался ее утопить, потому что это зрелище огорчило Меган.

Сторож посмотрел на сверток, сопевший в коляске.

— Сейчас она не выглядит слишком расстроенной.

— Да. Она сильно плакала, но потом заснула, бедняжка.

Повисло молчание. Маркус понял, что это решающий момент: либо сторож обвинит их во лжи и позвонит в полицию, либо замнет это дело.

— Мне придется подплыть и выловить ее, — сказал он.

Опасность миновала. Маркусу не придется сидеть в тюрьме за преступление, которого он, может быть — ну, скорее всего, — не совершал.

— Надеюсь, это не эпидемия, — сказал Уилл с сочувствием, когда они направились к остальным.

Именно в этот момент Маркус увидел — или ему это показалось — свою маму. Она стояла перед ними на тропинке и улыбалась. Он помахал ей и повернулся, чтобы сказать Сьюзи, что мама приехала, но, когда оглянулся, мамы уже не было. Он почувствовал себя глупо и никому об этом не сказал.

Когда приехала "скорая", началось долгое и сложное обсуждение того, кто и как поедет в больницу. Уилл надеялся, что его оставят дома, но не вышло. Врачи не хотели везти Сьюзи, Маркуса и малышку всех вместе, поэтому в конце концов ему пришлось везти Маркуса и Меган на машине Сьюзи, а Сьюзи поехала с мамой Маркуса на "скорой". Уилл старался держаться за машиной "скорой помощи", но потерял ее из виду, как только они выехали на шоссе. Он с удовольствием представил бы, что у него на крыше стоит синий проблесковый маячок, и рванул бы по встречной полосе, пролетая на красный свет, но вовремя решил, что обе мамы, ехавшие в "скорой", не сказали бы ему за это спасибо.

Меган по-прежнему орала на заднем сиденье, Маркус сидел, мрачно уставившись в окно.

— Попробуй ее там как-нибудь успокоить, — велел Уилл.

— Как, например?

— Ну не знаю, подумай.

— Сам и думай.

Справедливо, решил Уилл. Пожалуй, не стоит требовать чего-то от ребенка в подобных обстоятельствах.

— Как ты там?

— He знаю.

— С ней все будет в порядке.

— Да, надеюсь. Но… дело ведь не в этом?

Уилл понимал, что дело не в этом, но удивился, что Маркус тоже все понял так быстро. В тот момент он впервые подумал: "А парень-то смышленый".

— О чем это ты?

— Сам подумай.

— Ты переживаешь, что она может попытаться снова?

— Слушай, замолчи, а?

Он так и сделал, и, пока они ехали в больницу, всю дорогу было настолько тихо, насколько это возможно в машине с орущим ребенком.

Когда они приехали, Фиону уже куда-то увезли, а Сьюзи сидела в приемном покое, сжимая в руках пластиковый стаканчик. Маркус сбросил свой побагровевший от крика груз на сиденье рядом с ней.

— Ну, что происходит? — Уилл едва сдержался, чтобы не потереть руки. Он был так поглощен происходящим, что ему это почти нравилось.

— Не знаю. Они ей промывают желудок или что-то вроде того. Она немного разговаривала в "скорой". Спрашивала про тебя, Маркус.

— Как это мило с ее стороны.

— Маркус, ты тут ни при чем. Ты ведь и сам знаешь? То есть ты не виноват, что она… Она тут не по твоей вине.

— Откуда ты знаешь?

— Просто знаю, — сказала она тепло и обнадеживающе, склонилась и потрепала Маркуса по голове, но эта интонация и жесты были здесь как-то неуместны: все они были из другой, тихой, более спокойной жизни. Может быть, эти утешения и сошли бы для двенадцатилетнего ребенка, но они явно не подходили для самого взрослого в мире двенадцатилетнего ребенка, которым внезапно стал Маркус. Он оттолкнул ее руку.

— У кого-нибудь мелочь есть? Я хочу купить кое-что в автомате.

Уилл дал ему пригоршню мелочи, и он ушел.

— Черт возьми, — сказал Уилл. — Ну вот что сказать ребенку, у которого мать только что пыталась покончить с собой?!

Ему было просто интересно, но, к счастью, вопрос прозвучал риторически, а значит — сочувственно. Ему бы не хотелось реагировать так, будто он смотрит захватывающий фильм о буднях городской больницы.

— Не знаю, — ответила Сьюзи. На коленях у нее сидела Меган, и она пыталась заставить ее грызть хлебную палочку. — Но нам нужно будет что-то придумать.

Уилл не знал, имеет ли она в виду его, говоря "мы", но это не имело значения. Как бы ни развлекали его события этого вечера, он не горел желанием пережить их еще раз: слишком уж странная подобралась компания.

Вечер тянулся. Меган поплакала, похныкала, а потом заснула. Маркус несколько раз ходил к автоматам и возвращался с банками колы, шоколадками "Кит-Кат" и пакетиками чипсов. Никто не произнес ни слова, лишь Маркус иногда ворчал насчет пациентов, которые сидели в ожидании приема.

— Терпеть не могу весь этот сброд. Практически все пьяные. Только посмотри на них. Все побывали в драке.

Так оно и было. Все, сидевшие в приемном покое, так или иначе относились к сброду: бродяги, пьяницы, наркоманы или просто сумасшедшие. Те немногие, что просто стали жертвами обстоятельств, были бледны, выглядели нервно и измотанно — сегодняшний день стал для них чем-то из ряда вон выходящим. Тут была женщина, которую укусила собака, и мама с маленькой девочкой, которая, кажется, упала и сломала лодыжку. Все же остальные просто перенесли хаос своей повседневной жизни из одного места в другое. Для них не было разницы, кричать на улице на прохожих или оскорблять медсестер в приемном покое травматологического отделения, — везде одно и то же.

— Моя мама не такая, как все эти люди.

— Никто этого и не говорит, — ответила Сьюзи.

— А если они так подумают?

— Не подумают.

— Могут подумать. Ведь она наглоталась таблеток! Ее привезли сюда всю облеванную. Откуда им знать, что она не такая?

— Они поймут. А если не поймут, мы им скажем.

Маркус кивнул, и Уилл понял, что Сьюзи сказала именно то, что нужно: неужели кто-то поверит, что Фиона такая же, как эти отщепенцы, если у нее есть такие друзья? На этот раз Уиллу показалось, что Маркус задался не тем вопросом. Правильный вопрос был: "А какая между ними разница?" Потому что если единственной вещью, отличавшей Фиону от всех этих людей, были ключи от машины в руках Сьюзи да еще дорогая одежда Уилла, то это означало, что у нее серьезные проблемы. Нужно жить в собственном мыльном пузыре. Нельзя пытаться проникнуть в чужой пузырь, потому что так ты лишишься своего. Ведь Уилл покупал одежду, компакт-диски, машины, модную мебель и наркоту исключительно для себя; и, если Фиона не могла себе всего этого позволить и у нее не было соответствующего пузыря, это ее проблемы.

Как по сигналу, появилась какая-то женщина — не доктор и не медсестра, а кто-то из служащих.

— Здравствуйте. Вы приехали с Фионой Брюер?

— Да, я ее подруга Сьюзи, это Уилл, а это сын Фионы, Маркус.

— Ясно. Фиона должна будет остаться здесь на ночь, а вам, конечно, не стоит здесь сидеть. Маркусу есть где побыть? У тебя есть сейчас кто-то дома, Маркус?

Маркус покачал головой.

— Сегодня он останется у меня, — заявила Сьюзи.

— Хорошо, только для этого мне нужно получить согласие его мамы, — кивнула женщина.

— Конечно.

— Я хочу поехать к ней, — сказал Маркус в спину удаляющейся женщины; она оглянулась и улыбнулась в ответ. — Если, конечно, это кого-то волнует.

— Конечно волнует, — уверила его Сьюзи.

— Ты так думаешь?

Женщина вернулась через пару минут, улыбаясь и кивая так, будто Фиона только что родила ребенка, а не дала разрешение, чтобы ее сына забрали на ночь.

— Она не против. Она просила вас поблагодарить.

— Хорошо. Тогда пойдем, Маркус. Поможешь мне разложить диван.

Сьюзи посадила Меган обратно в детское сиденье, и они направились к машине.

— Еще увидимся, — сказал Уилл. — Я тебе позвоню.

— Надеюсь, ты разберешься с Полой и Недом.

Опять секундное замешательство: Нед и Пола, Нед и Пола… Ах да, его бывшая жена и сын.

— Да, все будет нормально. Спасибо. — Он поцеловал Сьюзи в щеку, похлопал Маркуса по плечу, помахал Меган и вышел на улицу, чтобы поймать такси. Все это, конечно, интересно, но проводить так каждый вечер он не собирался.

Оно лежало на кухонном столе. Он заметил его в тот момент, когда ставил в вазу цветы по просьбе Сьюзи. Накануне вечером все так спешили и суетились, что не заметили его. Он взял его в руки и сел.

Он все еще сидел на кухне за столом, когда мама приехала из больницы в компании Сьюзи и Меган. Она сразу же увидела, что он обнаружил.

— Черт, Маркус. Я об этом совсем забыла.

— Забыла? Забыла о предсмертной записке?

— Ну, ведь я не предполагала, что мне придется об этом думать? — сказала она и рассмеялась.

Она и вправду смеялась. Вот такая у него мама. Когда она не плачет над миской с хлопьями, она смеется над попыткой покончить с собой.

— Господи, — сказала Сьюзи. — Так вот это что! Мне не стоило его здесь оставлять, пока я ездила за тобой. Я просто подумала, что ему неплохо было бы здесь прибрать.

— Сьюзи, мне кажется, тебе не в чем себя винить.

— Мне следовало подумать.

— Видимо, нам с Маркусом надо кое о чем поговорить с глазу на глаз.

— Конечно.

Сьюзи и мама обнялись, и Сьюзи подошла его поцеловать.

— С ней все в порядке, — шепнула она, достаточно громко, чтобы могла слышать мама. — Не волнуйся за нее.

Когда Сьюзи ушла, Фиона поставила чайник и села за стол рядом с ним.

— Ты злишься на меня?

— А ты как думаешь?

— Из-за записки?

— Из-за записки и из-за всего остального, что ты сделала.

— Я понимаю. Но сегодня я чувствую себя не так, как в субботу, если это, конечно, что-то меняет.

— То есть все прошло, так?

— Нет, но… сейчас мне лучше.

— "Сейчас" для меня недостаточно. Я вижу, что сейчас тебе лучше. Ты только что поставила чайник. Но что случится, когда ты допьешь свой чай? Что произойдет, когда я уйду в школу? Я же не могу все время сидеть дома и следить за тобой.

— Конечно, я понимаю. Но мы должны заботиться друг о друге. Это должно быть взаимно.

Маркус кивнул, но сейчас он был в таком состоянии, что слова для него ничего не значили. Он прочел письмо, и его больше не интересовали ее слова. Значение имело лишь то, что она сделала и собирается сделать. Сегодня она, пожалуй, ничего с собой не сделает. Она выпьет свой чай, вечером они закажут домой ужин из ресторана и будут смотреть телевизор, и им будет казаться, что это начало новой, лучшей жизни. Но это пройдет, и начнется что-то другое. Он всегда верил своей маме — или, скорее, у него никогда прежде не было оснований ей не верить. Но теперь его жизнь уже никогда не будет такой, как прежде.

Проблема состояла в том, что двое — это слишком мало. Он всегда считал, что два — это хорошее число и что ему бы весьма не понравилось жить в семье из трех, четырех или пяти человек. Но теперь он видел в этом смысл: если кто-то сходит с дистанции, ты не остаешься один. А как увеличить количество членов семьи, если нет никого, кто мог бы, ну, вы понимаете, в этом помочь? Придется что-то придумать.

— Я заварю чай, — сказал он весело. Теперь, по крайней мере, у него была цель.

Для Уилла никогда не составляло труда заполнить день. Он, конечно, не гордился тем, что за всю свою жизнь ничего не сделал, но гордился своей способностью оставаться на плаву в огромном океане времени, которое было в его распоряжении. Менее находчивый человек, думал он, мог бы захлебнуться и пойти ко дну.

С вечерами все просто: у него было много знакомых. Он не знал, как они у него появлялись, потому что у него никогда не было коллег и он не имел обыкновения общаться с бывшими девушками, когда они становились бывшими. Но он мог каким-то образом заводить знакомства, просто идя по жизни: с ребятами, которые когда-то работали в музыкальных магазинах, куда он захаживал, с партнерами по игре в футбол или сквош, с парнями из команды кроссвордистов местного паба, куда он когда-то входил, — и все в таком же духе, но это срабатывало. На таких приятелей, конечно, нельзя рассчитывать в маловероятном случае суицидальной депрессии или в еще менее вероятном случае личной драмы, но они вполне подходят для партии в бильярд, выпивки или похода в ресторан.

Нет, с вечерами проблем не было; именно дни бросали вызов его терпению и изобретательности, потому что все его приятели были на работе — если, конечно, не находились в отпуске по уходу за детьми (как Джон, отец Барни и Имоджин, которого Уилл все равно не хотел видеть). Он придумал способ, как справляться с днями: он разбивал их на единицы времени, минут по тридцать каждая, которые в свою очередь заполнял какой-то деятельностью. Он считал, что целые часы выглядят более угрожающе, да к тому же практически все виды деятельности, производимой за день, занимают около получаса. Почитать газету, принять ванну, убрать в квартире, посмотреть сериал "С тобой и без тебя"[25] или "Обратный отсчет"[26], разгадать кроссвордик, сидя в туалете, позавтракать или пообедать, сходить в ближайший магазин… Эти необходимые занятия заполняли девять единиц дневного времени, состоящего из двадцати единиц (вечера не считаются). Он уже достиг той стадии, когда начал поражаться, как его друзья успевают жить и работать. Жизнь занимает столько времени, что просто непонятно, как можно сходить на работу и принять ванну в один и тот же день? Он подозревал, что некоторые из его знакомых идут на достаточно негигиеничные компромиссы.

Иногда, когда у него бывало настроение, он подавал заявления о приеме на работу по объявлениям из "Гардиан". Ему нравились страницы с вакансиями в сфере телекоммуникаций: ему казалось, он способен работать на любой из предлагаемых должностей. Какую сложность может представлять редактирование корпоративного строительного журнала, или ведение небольшого семинара по искусству, или сочинение рекламных брошюр для турагентства? Никакой, думал он и упорно писал потенциальным работодателям, что он — именно тот, кто им нужен. Он даже прикладывал свою биографию, которая умещалась на двух страницах. Ему казалось, что он замечательно придумал нумеровать их, как "один" и "три", подразумевая тем самым, что страница номер два, отражающая его блестящую профессиональную биографию, где-то затерялась. Предполагалось, что его письмо произведет великолепное впечатление и его пригласят на собеседование, где он выедет исключительно за счет своего обаяния. На самом деле никто не делал попыток с ним связаться, если не считать приходивших ему иногда стандартных писем с отказами.

По правде говоря, его это не волновало. Он посылал резюме, пребывая в том же настроении, под влиянием которого вызвался работать на раздаче бесплатных обедов и стал отцом Неда: его влекли эти элементы фантастической альтернативной реальности, которая не затрагивала его собственную жизнь, что бы она собой ни представляла. Ему не нужна была работа. Его все устраивало. Он достаточно много читал, смотрел по вечерам фильмы, занимался бегом, готовил хорошую еду для себя и друзей, ездил время от времени в Рим, Нью-Йорк или Барселону, когда скука становилась особо острой… Он бы не сказал, что жажда перемен владела им так уж сильно.

В любом случае, в это утро он был несколько рассеян из-за событий прошедших выходных. Почему-то — видимо, потому, что он редко сталкивался с настоящей трагедией в течение своего обычного дня, состоящего из двадцати единиц времени с непременным разгадыванием кроссвордика в туалете, — почему-то он продолжал мысленно возвращаться к Маркусу и Фионе и думать, как они там. И за отсутствием в "Гардиан" объявления, которое бы по-настоящему его захватило, его начали посещать гнусные мыслишки о том, чтобы каким-то образом войти в их жизнь. Может быть, он нужен Фионе и Маркусу больше, чем Сьюзи. Возможно, он действительно может с этими двоими что-нибудь сделать. Он мог бы проявить к ним отеческий интерес, придать их жизни немного формы и яркости. Он построит с Маркусом глубокие доверительные отношения, будет водить его куда-нибудь время от времени — на футбол, например. А Фионе, может быть, не помешает иногда сходить в хороший ресторан или вечером в театр.

Утром он позвонил Сьюзи. Меган заснула, и она как раз только что села выпить кофе.

— Я просто хотел узнать, как там дела? — сказал он.

— Мне кажется, неплохо. Она еще не вернулась на работу, но Маркус уже ходил сегодня в школу. А ты?

— Спасибо, ничего.

— У тебя веселый голос. Все уладилось?

Если голос веселый, то, очевидно, все должно было уладиться.

— Да, все улеглось.

— А с Недом все в порядке?

— Да, все нормально. Правда, Нед?

Почему он это сделал? Это было абсолютно не нужно. Почему бы не оставить эту тему в покое?

— Хорошо.

— Слушай, может быть, я как-нибудь могу помочь Маркусу и Фионе? Сходить куда-нибудь с Маркусом?

— А ты хочешь?

— Конечно. Мне показалось, что он…

Что он что? Каким ему показался Маркус, если не слегка ненормальным и немного злобным?

— Показалось, что он славный. Мы хорошо поладили. Может быть, нам нужно как-нибудь продолжить общаться после того, что случилось?

— Давай-ка я спрошу Фиону.

— Спасибо. И было бы здорово поскорее увидеться с тобой и Меган.

— А мне по-прежнему страшно хочется увидеть Неда.

— Мы что-нибудь придумаем.

Ну вот, славная картина: большое, счастливое семейство. В него, конечно, входят и выдуманный мальчик двух лет, и спятивший подросток двенадцати лет, и его мамочка-самоубийца, но, по закону подлости, всем, кто не питает любви к институту семьи как таковому, такие вот семейки и достаются.

Вопреки тому, что Маркус сказал Уиллу, он не боялся оставить свою маму одну. Он знал, что если она и попытается что-нибудь такое сделать, то не в ближайшее время, потому что сейчас она все еще находится в своем странно спокойном состоянии. Его просьба о том, чтобы мама пошла вместе с ними, была просто попыткой как-то познакомить ее и Уилла, а дальше, решил он, все будет само собой. Мама у него симпатичная; Уилл, кажется, человек обеспеченный, так что они могут переехать и жить с Уиллом и его ребенком, и тогда их будет четверо, а это в два раза лучше, чем двое. И, может быть, если им захочется, они заведут ребенка. Его мама еще не слишком старая. Ей тридцать восемь. В тридцать восемь еще можно завести ребенка. Тогда их станет пятеро, и уже будет не так ужасно, если кто-нибудь из них умрет. Вообще-то, будет; конечно, будет, но, во всяком случае, тогда кто-то — он, или его мама, или Уилл, или его малыш — не останется совершенно один. Маркус еще даже не понял, нравится ему Уилл или нет, но это уже было не важно. Он знал, что Уилл не злодей, не пьяница, не психопат, так что сойдет.

Не то чтобы он совсем ничего не знал о Уилле, напротив: Маркус его уже проверил. Как-то раз, возвращаясь из школы, Маркус увидел Уилла, который в это время ходил по магазинам, и проследил за ним до дома, как частный детектив. Кроме того, где он жил и в какие магазины ходил, выяснил он о нем не так уж и много. Но ему показалось, что живет он совсем один — ни девушки, ни жены, ни маленького сына. Конечно, если только его сынишка не остался дома вместе с его девушкой. Но, если у него есть девушка, почему же тогда он пытается закадрить Сьюзи?

— Когда этот парень за нами заедет? — спросила мама.

Они прибирали дома и слушали "Exodus" Боба Марли[29].

— Минут через десять. Но ты ведь переоденешься, да?

— Зачем?

— Потому что ты ужасно выглядишь, а он собирается пригласить нас на обед в "Планету Голливуд"[30].

О последнем Уилл еще не знал, потому что Маркус не успел сообщить ему. Но он знал, что Уилл точно не будет против.

Она взглянула на него:

— Почему тебя волнует, как я выгляжу?

— Мы идем в "Планету Голливуд"!

— И что с того?

— Там нельзя выглядеть, как старая калоша. А вдруг тебя увидит кто-нибудь из них?

— Кто это меня может увидеть?

— Брюс Уиллис или кто-нибудь из них.

— Маркус, ты же знаешь, что их там не будет.

— Да они там все время торчат. Конечно, когда не работают. Но даже и тогда они пытаются снимать фильмы в Лондоне, чтобы ходить туда обедать.

Фиона залилась смехом.

— Кто тебе сказал?

Ему это сказал парень из школы, которого звали Сэм Ловел. Когда Маркус задумался, он вспомнил, что тот говорил ему много такого, что в итоге оказывалось неправдой: что Майкл Джексон и Дженет Джексон[31] — это один и тот же человек и что мистер Харрисон[32], учитель французского, играл в группе "Битлз".

— Это все знают.

— А ты пошел бы туда, зная, что никого из звезд там не будет?

Конечно, не пошел бы, но ей он этого не скажет.

— Конечно.

Мама пожала плечами и пошла переодеваться.

Уилл понял, что Фиона — не его тип. Во-первых, она выглядит не так, как, по его представлениям, должна выглядеть женщина; он вообще сомневался, имеет ли для нее значение ее внешний вид. С этим он смириться не мог. По его мнению, все люди, мужчины и женщины, даже от природы не обладающие соответствующими внешними данными, обязаны следить за собой. Все, кроме, разве что, тех, кто абсолютно равнодушен к сексуальной стороне жизни, — в таком случае, конечно, делай что заблагорассудится. Вот как Эйнштейн, например. Уилл не знал ровным счетом ничего о личной жизни Эйнштейна, но на фотографиях тот выглядит так, будто его занимали совсем другие вещи. Но Фиона — не Эйнштейн. Кто его знает, может, у нее мозги, как у Эйнштейна, но, судя по разговору за обедом, она определенно заинтересована в романтических отношениях, так чего ж она не сделает над собой усилие? Почему не пострижется, вместо того чтобы ходить в этих дурацких кудряшках, и не оденется так, чтобы было видно, что ей не все равно? Это находилось за гранью его понимания.

И слишком уж она хипповатая. Теперь понятно, почему Маркус такой странный. Она увлекается альтернативными течениями, типа ароматерапии, вегетарианства и охраны окружающей среды — тем, на что ему, честно говоря, наплевать. Если они станут встречаться, то будут страшно ссориться, она начнет расстраиваться, а расстраивать ее он сейчас совсем не хотел.

Признаться, самым привлекательным в ней он находил то, что она пыталась покончить с собой. Это уже интересно, даже почти сексуально, хоть и нездоровым образом. Да и кто захочет встречаться с женщиной, которая в любой момент может наложить на себя руки? Он и раньше считал, что встречаться с мамочками — тяжкий труд, но с мамочкой-самоубийцей будет куда как тяжелее.

Но ему не хотелось вот так просто расставаться со своим замыслом. Ему все еще казалось, что Фиона и Маркус могут заменить ему раздачу бесплатных обедов и объявления о работе в средствах массовой информации из "Гардиан", может быть, даже навсегда. В конце концов, от него не так уж много требуется: время от времени стейк из рыбы-меч или просмотр паршивого фильма, на который он все равно пошел бы. Не так уж и трудно. Уж точно легче, чем пытаться насильно накормить бездомных. Добрые дела! Помощь людям! Теперь он нашел свое призвание. Ему мнилось, что он помог Энджи, переспав с ней (хотя, признаться, в этом была и некоторая доля личного интереса), а теперь время попытаться выяснить, можно ли помогать людям, не ложась с ними в постель. Ведь должен же быть способ? Другим же это удавалось, например Матери Терезе, Флоренс Найтингейл[34]и прочим, хоть он и подозревал, что на поприще добрых дел у него будет несколько иной путь.

После совместного обеда они не договаривались о будущих встречах. Выйдя из ресторана и побродив по Ковент-Гарден, они доехали на метро обратно до северного Лондона, и к "Спортивному обозрению" Уилл уже был дома. Но у него возникло предчуствие, что между ними зародилось нечто, чему суждено иметь продолжение.

Маркус был не дурак. Да, конечно, иногда он вел себя, как дурак, к примеру, когда начинал петь, но в смысле недостатка ума дураком он не был, просто чуток странноват. Он сразу же понял, что его сведения об Уилле — что никакого ребенка и бывшей жены нет, — слишком ценны, чтобы выдавать их сразу; они чего-то, да стоили. Если бы после визита в квартиру Уилла он пошел прямиком домой и рассказал обо всем маме и Сьюзи, это означало бы конец всему. Они бы запретили ему общаться с Уиллом, а этого он не хотел.

Он не мог точно объяснить почему. Просто знал, что не хочет расставаться с этой информацией сразу, точно так же, как обычно не хотел сразу тратить все деньги, полученные на день рождения: он любил, чтобы они оставались у него в кармане, пока он ходит и прикидывает, что на них можно купить. Было ясно, что он не сможет заставить Уилла пойти на свидание с мамой, если она ему не нравится, но ведь можно заставить его сделать что-нибудь другое, что-то такое, до чего он еще не додумался, так что для вдохновения он начал захаживать к Уиллу практически каждый день после школы.

Когда Маркус снова нанес ему визит, Уилл был не слишком рад его видеть. Он стоял у двери, держа руку на задвижке.

— Чего тебе? — спросил Уилл.

— Ничего. Дай, думаю, загляну. — Эта фраза заставила Уилла улыбнуться. Маркус, правда, не понял почему. — Чем занимаешься?

— Чем я занимаюсь?

— Ага.

— Смотрю телевизор.

— Что смотришь?

— "Обратный отсчет".

— Что это такое? — Маркус знал, что это такое. Все дети, хоть изредка бывавшие дома, знают, что такое "Обратный отсчет": это самое скучное шоу за всю историю телевидения.

— Викторина. Слова и числа.

— Ясно. Думаешь, мне понравится? — Конечно не понравится. Она никому не нравится, кроме мамы подружки его папы.

— А меня это не волнует.

— Я мог бы посмотреть ее вместе с тобой, если хочешь.

— Очень мило с твоей стороны, Маркус, но я обычно справляюсь сам.

— У меня хорошо получаются анаграммы. И подсчеты. Я могу тебе помочь, если ты действительно хочешь все отгадать.

— Так, значит, ты знаешь, что такое "Обратный отсчет".

— Да, я вспомнил. Мне эта передача очень нравится. Я уйду, когда она закончится.

Уилл посмотрел на него и покачал головой:

— Черт с тобой. Заходи.

Маркус и так уже почти зашел. Он сел на длинный, сливочного цвета диван Уилла, скинул туфли и потянулся. Конечно, этот "Обратный отсчет" полная чушь, но он не стал жаловаться и просить переключить (у Уилла было кабельное телевидение, отметил Маркус для себя на будущее). Он просто терпеливо сидел. Уилл ничего не делал, пока шла передача: он не выкрикивал ответы в телевизор и не выражал неодобрения, когда игроки отвечали неправильно. Он просто курил.

— Чтобы по-настоящему играть, нужны ручка и бумага, — заметил Маркус в конце.

— Ага.

— А ты когда-нибудь играешь?

— Иногда.

— А сегодня почему не играл?

— Не знаю, господи!

— А ты мог бы поиграть. Я не против.

— Как это великодушно с твоей стороны!

Он выключил телевизор пультом, и теперь они оба сидели молча.

— Чего тебе надо, Маркус? У тебя что, нет домашнего задания?

— Есть. А ты хочешь мне помочь?

— Я не это имел в виду. Я имел в виду, почему бы тебе не пойти домой и не заняться им?

— Я сделаю его после ужина. Вообще-то, курить вредно.

— Знаю. Спасибо, что сказал. Во сколько твоя мама приходит домой?

— Примерно в это время.

— Ну и?..

Маркус проигнорировал вопрос и начал бродить по квартире. В прошлый раз он всего лишь успел заметить, что у Уилла нет никакого Неда, и много чего упустил из виду: крутую стереосистему, сотни дисков и тысячи пластинок и кассет, черно-белые фотографии людей, играющих на саксофоне, афиши фильмов на стенах, деревянный пол, ковер. Квартира была маленькая, это Маркуса удивило. Если Уилл зарабатывает столько, сколько думает Маркус, то он мог бы позволить себе что-нибудь побольше этой квартирки. Здесь, конечно, классно. Если бы у Маркуса была собственная квартира, он оформил бы ее точно так же, разве что, может быть, выбрал бы другие афиши. У Уилла на стенах висели афиши старых фильмов, о которых Маркус никогда и не слышал: "Двойное возмещение", "Большая спячка"[37]. Маркус повесил бы афишу фильма "Дорогая, я уменьшил детей", это точно, и "Освободите Вилли"[38], и… правда, афиши фильмов "Адские псы-3" или "Бешеный бойлер" он бы не повесил. Не теперь. "День дохлой утки" действительно отвратил его от подобного.

— Хорошая квартира.

— Спасибо.

— Правда, довольно маленькая.

— Мне хватает.

— Но ты мог бы купить что-нибудь побольше, если бы захотел.

— Мне достаточно и этой.

— У тебя много дисков. Больше, чем у всех, кого я знаю.

Маркус подошел, чтобы рассмотреть их, но не знал, что конкретно хочет увидеть.

— "Игги Поп"[39], — сказал он и рассмеялся над названием. Уилл просто смотрел на него.

— Кто эти люди на плакатах? С саксафонами и трубами?

— Саксофонисты и трубачи.

— Но кто они такие? И почему ты повесил их на стену?

— Это Чарли Паркер, а это Чет Бэйкер[40]. А на стену я их повесил, потому что мне нравится их музыка и потому что они крутые.

— А почему они крутые?

Уилл вздохнул:

— Не знаю. Видимо, потому, что принимали наркотики и умерли.

Маркус Взглянул на Уилла, чтобы понять, шутит тот или нет, но вроде не шутил. Маркус не повесил бы в своей комнате плакаты с людьми, которые принимали наркотики и умерли. Он хотел бы забыть об этом кошмаре, вместо того чтобы смотреть на них каждый день.

— Чего-нибудь хочешь? Чашку чая, или колу, или еще чего-нибудь?

— Да, давай.

Маркус пошел за ним на кухню. Она отличалась от их собственной кухни. Была гораздо меньше и белее. В ней было гораздо больше разных приспособлений, и все они выглядели так, будто ими не разу не пользовались. У них дома были только блендер и микроволновка, покрытые пятнами, которые постепенно чернели.

— Это что такое?

— Кофеварка-эспрессо.

— А это?

— Мороженица. Ты чего хочешь?

— Я бы съел мороженого, если ты собираешься его делать.

— Не собираюсь, на это нужно несколько часов.

— Может, тогда лучше покупать его в магазине?

— Колу?

— Ага.

Уилл протянул ему банку, и Маркус открыл ее.

— Значит, ты весь день смотришь телевизор?

— Нет, конечно.

— Тогда что ты еще делаешь?

— Читаю. Хожу в магазин. Встречаюсь с друзьями.

— Хорошая жизнь. А в детстве ты ходил в школу?

— Конечно, ходил.

— Зачем? Ведь тебе это на самом деле не было нужно?

— С чего ты взял? Для чего, ты думаешь, ходят в школу?

— Чтобы потом найти работу.

— А как насчет того, чтобы научиться писать и читать?

— Я давно уже это умею, но все еще хожу в школу. Потому что потом мне нужно будет найти работу. Ты мог бросить школу лет в шесть-семь. Избавил бы себя ото всей этой ерунды. Ведь не нужно знать историю, чтобы ходить в магазин или читать, правда?

— Нужно, если читаешь исторические книги.

— А ты их читаешь?

— Не часто.

— Хорошо, так для чего же ты ходил в школу?

— Замолчи, Маркус.

— Если бы я знал, что мне не придется работать, я бы не утруждал себя.

— Тебе что, не нравится ходить в школу? — Уилл заваривал себе чай. Когда он налил молока, они вернулись в гостиную и сели на диван.

— Нет. Ненавижу школу.

— Почему?

— Это не по мне. Я не создан для школы. У меня не тот тип личности.

Это мама не так давно рассказала ему о типах личности, как раз после того, как они переехали. Они оба интроверты, сказала она, поэтому многие вещи — например, знакомство с друзьями, учеба в новой школе или переход на другую работу, — даются им труднее. Она сказала это так, будто ему должно было стать легче, но этого, конечно же, не случилось, да он и не понял, на что она рассчитывала, говоря это, ведь из сказанного выходило, что, если ты интроверт, не стоит и пытаться.

— Тебя там достают?

Маркус взглянул на него. Как он догадался? Наверное, все гораздо хуже, чем он думает, если об этом можно догадаться прежде, чем он что-нибудь скажет.

— Не очень. Только пара ребят.

— А из-за чего они к тебе пристают?

— Да так. Просто из-за очков и прически. И еще из-за пения и тому подобного.

— А что такого в пении?

— А, да просто… просто я иногда начинаю петь, сам того не замечая.

Уилл рассмеялся.

— Ничего смешного.

— Извини.

— Я ничего не могу с этим поделать.

— Но с волосами-то ведь можешь?

— Что, например?

— Подстричься.

— Как?

— Как это "как"? Как тебе самому нравится.

— А мне и так нравится.

— Тогда тебе придется смириться с тем, что к тебе пристают. Почему тебе нравится такая прическа?

— Потому что у меня так растут волосы, и я ненавижу ходить в парикмахерскую.

— Это и видно. А ты часто ходишь в парикмахерскую?

— Я вообще не хожу. Меня мама стрижет.

— Мама? Господи! Сколько тебе лет? Двенадцать? Я думал, ты уже достаточно взрослый, чтобы стричься как хочешь.

Внимание Маркуса привлекли слова "достаточно взрослый". Это ему приходилось слышать не часто.

— Ты так думаешь?

— Конечно. Двенадцать? Да ты через четыре года уже сможешь жениться. Тебя и тогда будет мамочка стричь?

Маркус сомневался, что женится через четыре года, но понял, что Уилл имеет в виду.

— Ей это не понравится, да? — сказал он.

— Кому?

— Моей жене. Если она у меня будет, хоть я в этом и сомневаюсь. Уж точно не через четыре года.

— Да я не это имел в виду. Просто я думаю, что ты будешь чувствовать себя маменькиным сынком, если маме придется приходить, чтобы ухаживать за тобой. Стричь тебя, подрезать тебе ногти, тереть спинку…

— А, я понял, о чем ты.

Да, он понял, что Уилл имеет в виду. И Уилл прав. В таких обстоятельствах он действительно будет чувствовать себя маменькиным сынком. Но на это можно взглянуть и с другой стороны: если через четыре года мама по-прежнему будет его стричь, значит, ничего ужасного за это время не произошло. И в данный момент ему казалось, что ради этого он бы согласился пару раз в год побыть маменькиным сынком.

Уилл поймал себя на том, что, планируя свой день, уже выкраивает время на визиты Маркуса. Труда это не представляло, потому что рыхлая структура его дня позволяла проделать в ней любое количество просторных дыр, но что с того? Ведь он мог бы заполнить их другими, более легкими делами, будь то хождение по магазинам или дневной сеанс в кино; конечно, никто не станет утверждать, что Маркуса можно поставить на одну чашу весов с глупой комедией или пакетиком лакричного ассорти. И дело не в том, что во время своих визитов он плохо себя вел, вовсе нет; да и не в том, что с ним не о чем было поговорить, — это тоже было не так. Общаться с Маркусом было трудно потому, что при этом часто возникало впечатление, будто он оказался на этой планете транзитом, по пути куда-то в иной мир, для жизни в котором он и был создан. В поведении Маркуса периоды отрешенности, когда он полностью погружался в себя, сменялись периодами, когда, будто пытаясь компенсировать моменты своего отсутствия, он сыпал вопросы один за другим.

Пару раз, когда ему казалось, что он больше этого не вынесет, Уилл отправлялся по магазинам или в кино; но в большинстве случаев в четыре пятнадцать он оказывался дома в ожидании звонка в дверь — иногда потому, что ему было лень куда-то идти, а иногда ощущая, что у него перед Маркусом должок. Что и почему он ему задолжал, Уилл затруднялся сказать, но понимал, что сейчас играет в жизни этого парня какую-то роль, а поскольку больше ни в чьей жизни он никакой роли не играл, то не опасался умереть от нервного истощения, вызванного чрезмерным сопереживанием. Конечно, ежедневно навязываемое общество какого-то мальчишки — обуза. Для Уилла было бы облегчением, если бы Маркус нашел стимул к жизни где-нибудь в другом месте.

В третий или четвертый его визит он поинтересовался у Маркуса о Фионе, а потом пожалел об этом, потому что ему стало ясно, что мальчишка по этому поводу переживает. Уилл его понимал, но не мог найти мало-мальски стоящих слов утешения, поэтому в конце концов просто сочувственно и, учитывая возраст Маркуса, не к месту выругался. Уилл решил, что больше не совершит подобной ошибки. Если Маркусу хочется поговорить о своей мамочке-самоубийце, то пусть он обратится к Сьюзи, к психологу или к кому-нибудь еще, кто способен на нечто большее, чем просто выругаться.

Всю свою жизнь Уилл избегал реальной жизни. В конце концов, он был сыном и наследником человека, написавшего "Суперсани Санты". Санта Клаус, в чьем существовании большинство взрослых имели причины сомневаться, обеспечил его всем, что он носил, ел, пил, на чем сидел и где жил; можно было с некоторой долей уверенности предположить, что ген реальности отсутствовал у него от природы. Ему нравилось наблюдать за реальной жизнью в сериалах "Истэндерз" и "Афиша"[42], слушать, как про реальную жизнь поют Джо Страммер, Кертис Мэйфилд[43] и Курт Кобейн, но никогда доселе реальность собственной персоной в гости к нему не захаживала. Неудивительно, что, предложив гостье чашку чая с печеньем, он не знал, что с ней дальше делать.

Иногда ему удавалось беседовать с Маркусом, не затрагивая два кошмара его жизни — школу и дом.

— А мой папа бросил пить кофе, — вдруг сказал Маркус как-то вечером, после того как Уилл пожаловался ему на кофеиновое отравление (производственный риск всех тех, кто нигде не работает и ничего не производит).

Уилл никогда прежде не задумывался об отце Маркуса. Маркус был в такой мере продуктом воспитания своей мамы, что мысль о наличии отца казалась почти неприличной.

— А чем он занимается, твой папа?

— Он работает в социальной службе Кембриджа.

Где же еще, подумал Уилл. Все эти люди были родом из другой страны, страны, полной вещей, о которых Уилл ничего не знал и которые ему были не нужны: музыкальных терапевтов, жилищных служащих, магазинов органических продуктов, с досками объявлений, маслами для ароматерапии, яркими свитерами и трудными европейскими романами и чувствами. Маркус был их детищем.

— А что он там делает?

— Не знаю. Только зарабатывает он немного.

— Ты часто с ним видишься?

— Довольно часто. На выходных. В конце четверти. У него есть подружка Линдси. Она славная.

— А…

— Мне еще о нем рассказать? — попытался помочь ему Маркус. — Я могу, если хочешь.

— А ты хочешь еще что-нибудь о нем рассказать?

— Ага. Мы не часто говорим о нем дома.

— О чем ты хочешь рассказать?

— Не знаю. Могу рассказать, какая у него машина, курит ли он.

— Хорошо, он курит? — Уилла уже не отпугивала эксцентричная манера Маркуса вести диалог.

— Нет. Бросил, — торжествующе заявил Маркус, понимая, что заманил Уилла в ловушку.

— А…

— Правда, это было трудно.

— Представляю. Ты скучаешь по своему папе?

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, ты понимаешь… Ну, не знаю… ты скучаешь?.. Ты же понимаешь, что это значит.

— Я же с ним вижусь. Почему я должен по нему скучать?

— А тебе бы хотелось видеться с ним чаще?

— Нет.

— А, тогда понятно.

— Можно мне еще колу?

Уилл сначала не понял, почему Маркус перевел разговор на отца, но было ясно, что есть смысл поговорить о чем-то, что не вызывает у Маркуса воспоминаний об ужасном хаосе вокруг него. Победа над никотиновой зависимостью не была в прямом смысле победой Маркуса, но при полном отсутствии в его теперешней жизни любого рода побед, он ощущал ее почти как свою собственную.

Уилл понимал, как это печально, но также понимал, что его эта проблема не касается. Вообще, в принципе не существует таких проблем, которые бы его касались. Немногие могут похвастаться, что у них нет проблем, но это его тоже не касалось. Уилл этого не стыдился, а, напротив, открыто и громко этому радовался; то, что ему удалось достичь такого возраста, не столкнувшись с более или менее серьезными проблемами, он считал большим достижением, которое нужно сохранить и впредь. Конечно, он был не против время от времени угостить Маркуса колой, но все же ему не хотелось быть вовлеченным в ту сумятицу, которую представляла собой жизнь Маркуса. Ему это было просто не нужно.

Маркус сказал бы маме, откуда кроссовки, если бы она его спросила, но она не спросила, потому что просто не заметила, что у него на ногах. Пусть его мама и не самый наблюдательный человек в мире, но кроссовки были настолько большими, белыми, необычными и так привлекали внимание, что Маркусу казалось, будто на ногах у него вовсе не обувь, а нечто живое — может быть, пара белых кроликов.

Зато она заметила, что они пропали. Как это на нее похоже. Она не обратила внимания на кроликов, которым на ногах не место, но заметила носки, которые были всего лишь там, где им положено.

— Где твои туфли? — воскликнула она, когда он вошел. (Уилл подвез его до дома, но был ноябрь, на улице мокро, и за то короткое время, пока он шел по тротуару, вверх по лестнице и до двери, его носки снова промокли насквозь.) Маркус посмотрел себе на ноги и на какое-то время замолчал: он, было, подумал изобразить полнейшее удивление и ответить, что ничего не знает, но быстро понял, что она ему не поверит.

— Их украли, — в итоге ответил он.

— Украли? Зачем кому-то красть твои туфли?

— Потому что… — Он уже хотел сказать правду, но проблема была в том, что правда спровоцировала бы множество вопросов. — Потому что они были красивые.

— Да это же были простые черные мокасины.

— Нет. Это были новые кроссовки "Адидас".

— Откуда у тебя новые кроссовки "Адидас"?

— Мне их купил Уилл.

— Что за Уилл? Тот самый Уилл, который водил нас в ресторан?

— Да, Уилл. Он, типа, стал моим другом.

— Типа, твоим другом?

Маркус был прав. С ее стороны последовала куча вопросов, хоть и задавала она их странным образом — просто повторяла то, что он только что сказал, придавая этому вопросительную интонацию, и кричала.

— Я хожу к нему домой после школы.

— ХОЖУ К НЕМУ ДОМОЙ ПОСЛЕ ШКОЛЫ?

Или:

— Видишь ли, у него на самом деле нет ребенка.

— НА САМОМ ДЕЛЕ НЕТ РЕБЕНКА?

И так далее. Как бы то ни было, когда допрос подошел к концу, он понял, что попал в большие неприятности, хотя, видимо, и не в такие большие, как Уилл.

Маркус надел свои старые туфли, и они с мамой пошли прямиком к Уиллу. Фиона накинулась на Уилла, как только они вошли, и сначала, когда она распекала его, он выглядел смущенно и виновато и стоял, уставившись в пол. Но по мере того, как это продолжалось, он тоже начинал заводиться.

— Хорошо, — сказала Фиона. — Так в чем смысл всех этих милых чаепитий после школы?

— Извините?

— Для чего взрослому мужчине день за днем тусоваться с двенадцатилетним мальчишкой?

Уилл взглянул на нее.

— Вы намекаете на то, на что, я думаю, вы намекаете?

— Я ни на что не намекаю.

— Нет, намекаете, не так ли? Вы намекаете на то, что я… развлекаюсь тут с вашим сыном.

Маркус посмотрел на Фиону. Она что, действительно это имела в виду? Развлечения?

— Я просто спрашиваю, почему вы принимаете в своей квартире двенадцатилетнего мальчика?

Уилл вышел из себя. Лицо его побагровело, и он начал громко кричать.

— А выбор, черт возьми, у меня есть? Ваш сын, блин, заявляется сюда без приглашения каждый вечер. Иногда его преследуют банды садистов. Я мог оставить его за порогом им на растерзание, но решил впустить ради его же собственной безопасности. Да в следующий раз я пальцем о палец не ударю! И пошли вы оба к черту! Если вы закончили, то можете проваливать отсюда.

— Вообще-то, я еще не закончила. Почему вы купили ему дорогие кроссовки?

— Потому что… да вы только посмотрите на него! — Они оба посмотрели на него. Даже Маркус оглядел самого себя.

— Что с ним не так?

Уилл взглянул на нее.

— А вы не догадываетесь? Вы и в самом деле не догадываетесь.

— О чем?

— Вообще-то, Маркуса в школе едят с потрохами каждый день. Они его раздирают на куски каждый чертов день, а вас волнует, откуда у него взялись новые кроссовки и не развращаю ли я тут вашего мальчика.

Внезапно Маркус почувствовал себя опустошенным. Он и не представлял, насколько все серьезно, пока Уилл не начал орать, но Уилл был прав, его действительно раздирают на куски каждый чертов день. До сих пор он не связывал дни недели воедино: каждый из дней был плохим, но чтобы выжить, он притворялся, будто бы каждый следующий день не связан с предыдущим. Теперь он понял, как это глупо, и насколько все в его жизни дерьмово, и ему захотелось лечь в кровать и не вставать до выходных.

— У Маркуса все в порядке, — отчеканила мама.

Сначала Маркус не поверил своим ушам, но потом, прислушавшись к словам, отдававшимся эхом в его голове, попытался найти в них иной смысл. Может быть, речь идет о другом Маркусе? Может быть, у него все в порядке с чем-то, о чем он забыл? Но никакого другого Маркуса не было и в помине, и ни с чем другим у него не было все в порядке, просто его глупая, ненормальная мать ничего не замечает.

— Да вы, наверно, шутите, — сказал Уилл.

— Я знаю, что ему нужно время привыкнуть к новой школе, но…

Уилл рассмеялся.

— Ага. Дайте ему пару недель, и все будет в порядке, да? Как только у него перестанут красть ботинки и преследовать его после школы, все встанет на свои места.

Но ведь это не так. Они оба с ума посходили.

— Я так не думаю, — сказал Маркус, — на это мне потребуется больше, чем пара недель.

— Знаю, — согласился Уилл. — Я просто пошутил.

Маркусу казалось, что в таком разговоре не место шуткам, но, по крайней мере, это означало, что хоть кто-то понимает, что в действительности происходит. Но как же получилось, что этим "кто-то" оказался Уилл, с которым он знаком всего ничего, а не мама, с которой он знаком, как минимум, всю жизнь?

— Мне кажется, вы все несколько утрируете, — заметила Фиона. — Вероятно, вам в жизни не приходилось общаться с детьми.

Маркус не понял, что означало слово "утрируете", но Уилла оно еще больше разозлило.

— Да я, блин, сам был ребенком, — сказал Уилл. Теперь он ругался через каждое слово. — И я ходил в эту чертову школу. И я могу отличить ребенка, которому просто трудно приспособиться, от того, у которого все хреново, так что не надо мне тут говорить, что я утрирую. И я еще должен это выслушивать от человека, который…

— А!!!!!!!! — заорал Маркус. — Я-ия-ия-ия-ия-ия!!!!!

Они оба уставились на него, а он на них. Он никак не мог объяснить этот крик; он издал первые два звука, которые пришли ему в голову, потому что понял, что Уилл собирается вставить что-то про больницу, а он этого не хотел. Это было бы несправедливо. То, что его мама повела себя глупо, еще не давало Уиллу права нападать на нее за это. Ему казалось, что вся эта история с больницей была гораздо серьезнее, чем швыряние конфетами и происшествие с кроссовками, и их не следует мешать в одну кучу.

— Что с тобой? — спросил Уилл.

Маркус пожал плечами:

— Ничего. Просто… не знаю. Захотелось поорать.

Уилл покачал головой.

— Господи, — сказал он, — ну и семейка.

Девятнадцатое ноября. Чертово девятнадцатое ноября. Это определенно новый рекорд, мрачно заметил Уилл. В прошлом году это было чертово двадцать шестое ноября. Уже много лет он не дотягивал до декабря; он предвидел, что лет в пятьдесят — шестьдесят первое исполнение "Суперсаней Санты" он будет слышать в июле или августе. В этом году первой стала уличная музыкантша у подножия эскалатора на "Эйнджел стэйшн", веселая и симпатичная молодая девушка со скрипкой, которая явно пыталась подзаработать в дополнение к своей консерваторской стипендии. Уилл бросил на нее такой злобный взгляд, на какой только был способен; взгляд, в котором читалось, что он не только не собирается давать ей деньги, но и с удовольствием расколотил бы ее скрипку, да и ее собственную голову о ступени эскалатора.

Уилл ненавидел Рождество по вполне понятной причине: люди стучались в его дверь, чтобы спеть песенку, которую он ненавидел больше всего на свете, и хотели получить за это деньги. В детстве было еще хуже, потому что его отец тоже ненавидел Рождество — по вполне понятной причине: она служила ему ужасным напоминанием того, какой он неудачник (хотя пока Уилл не стал старше, он не понимал, что эта причина вполне понятная: прежде он думал, что его папу просто воротит от этой песни, как и всех остальных). Частенько у его отца брали интервью про "Суперсани Санты": корреспонденты всегда спрашивали, что он еще написал, и он рассказывал им, а иногда даже играл или показывал пластинки, на которых были другие сочиненные им песни. Их лица принимали смущенный вид, они сочувственно хмыкали и говорили, как трудно живется всем тем, кто известен единственным сочинением, созданным много лет назад, и спрашивали, не разрушила ли эта песня его жизнь и не жалеет ли он, что вообще ее написал. Отец злился, бранил их за высокомерие и называл бесчувственными болванами, они уходили, он горько сетовал, что эта песня разрушила всю его жизнь, и жалел, что он вообще ее написал. Один из корреспондентов с радио, вдохновленный интервью с Чарльзом Фриманом, даже сделал целую серию передач "Король на час" о людях, которые написали единственную известную книгу, или снялись в каком-то одном фильме, или сочинили одну знаменитую песню; у корреспондента хватило наглости попросить его о втором интервью, и, вполне понятно, отец Уилла ему отказал.

Поэтому Рождество было временем злобы и обид, сожалений и взаимных упреков, попоек или приступов лихорадочной и до смешного бесполезной деятельности (однажды на Рождество его отец написал целый, никому не нужный мюзикл в тщетной попытке доказать долговечность своего дарования). Конечно, это было и временем подарков у камина, но уже в девять лет Уилл с удовольствием обменял бы свои "волшебные перья" и машинки Бэтмэна на чуточку мира и добра.

Но все изменилось. Его отец умер, а они с матерью потеряли связь с его сводными братом и сестрой, которые все равно были взрослыми и скучными. Рождество он обычно проводил в семьях друзей или подруг, и единственным напоминанием о том времени оставались "Суперсани Санты" да чеки, которые катились к нему на "санях" по белому снегу. Но ему этого было больше чем достаточно. Уилла всегда интересовало, есть ли на свете еще хоть одна такая же глупая песенка, в глубине которой кроется столько же боли, отчаяния и разочарований. Вряд ли. Может быть, бывшая жена Боба Дилана[44] не часто слушает песню "Кровь на рельсах"[45]; но "Кровь на рельсах" — это другое дело: в ней ведь и поется о горе и страданиях. В "Суперсанях Санты" ничего такого вроде бы не было, но всякий раз, слыша ее в лифте универмага или по громкоговорителю в супермаркете в дни перед двадцать пятым декабря, он чувствовал, что ему необходимо глотнуть чего-нибудь покрепче, или сходить к психоаналитику, или от души поплакать. Может быть, где-то в мире есть такие же, как он; может, ему следует создать группу поддержки "Популярные свежие хиты", на собраниях которой богатые и озлобленные мужчины и женщины будут сидеть в дорогих ресторанах и разговаривать о собственных кошмарах: "песиках", "птичках", "бикини", "разносчиках молока" и всяких ужасных танцульках.

На это Рождество у него не имелось ровным счетом никаких планов. Подружки у него не было и, следовательно, не было родителей подружки; и хотя у него были друзья, к которым он мог бы нагрянуть, ему этого делать не хотелось. Он останется дома, посмотрит тысячу фильмов, напьется и обкурится. Почему бы и нет? У него, как и у всех, есть право на отдых, даже если отдыхать ему и не от чего.

Если первым, о ком он подумал, услышав скрипачку в метро, был его отец — неистребимый дух праздника Рождества из его прошлого, — то вторым стал Маркус. Непонятно почему. Он не слишком часто вспоминал о нем после случая с кроссовками и не видел с тех пор, как Фиона выволокла сына из квартиры Уилла на прошлой неделе. Может быть, он вспомнил о нем потому, что Маркус был, по сути, единственным ребенком, которого он знал, хотя Уилл и сомневался в том, что он достаточно сентиментален, чтобы верить в отвратительное заблуждение, будто Рождество — это праздник детей; более правдоподобным объяснением было то, что он провел некую параллель между детством Маркуса и своим собственным. Не потому, что был тогда зубрилой в немодных кроссовках, — напротив, он всегда носил правильную обувь, правильные носки, правильные брюки и правильные рубашки и делал правильную стрижку у правильного парикмахера. В этом, по мнению Уилла, и заключался смысл моды — она позволяет тебе быть с крутыми и сильными и находиться по другую сторону баррикад от отверженных и слабых. К этому Уилл и стремился, а чтобы успешно избегать нападок, он сам нападал на других, активно и с удовольствием.

Но обстановка в доме Фионы во многих отношениях напоминала дом Фриманов: в нем царила та же атмосфера безысходности, разбитых надежд, неразберихи и просто откровенного психоза. Конечно, Уилл рос, купаясь в деньгах, а у Маркуса не было ни гроша, но, чтобы стать психом, деньги не нужны. И что с того, что Чарльз Фриман прикончил себя дорогим виски лучших сортов, а Фиона пыталась отравиться дешевыми транквилизаторами? Эти двое все равно нашли бы, о чем поговорить на вечеринке.

Уиллу не очень понравилась такая параллель, потому что это означало, что, имей он хоть каплю порядочности, должен был бы взять Маркуса под свою опеку и, используя собственный опыт жизни с ненормальным родителем, помочь мальчику обрести душевное спокойствие. А делать это ему не хотелось: требовалось слишком много усилий и контактов с людьми, которых он не понимал или которые ему не нравились; поэтому он предпочел смотреть "Обратный отсчет" в одиночку.

Но в любом случае он забывал, что не может полностью контролировать свои отношения с Маркусом и Фионой. В проклятый день двадцатого ноября, после чертова девятнадцатого ноября, когда он уже почти решил, что Маркусу придется обойтись без его помощи, Фиона позвонила ему и начала нести по телефону всякую чушь.

— Маркусу не нужен отец, а уж такой, как вы, и подавно, — сказала она.

Уилл совершенно растерялся уже в начале разговора. До этой фразы он всего-то и успел произнести хоть и немного настороженное, но все же вполне дружелюбное "Здравствуйте, как поживаете?".

— Не понял?

— Кажется, Маркус решил, что ему нужно общество взрослого мужчины. Фигура отца. И каким-то образом в этой связи всплыло ваше имя.

— Ну, Фиона, я уж точно могу уверить вас в том, что эта идея исходит не от меня. Я не нуждаюсь в обществе мальчика, и мне уж точно не нужна фигура сына. Вот и все. Надеюсь, мы достигли в этом смысле понимания.

— Так, значит, вы не станете с ним встречаться, даже если он этого захочет?

— Почему бы ему не использовать своего отца в качестве фигуры отца? Разве это не самое простое решение, или я чего-то недопонимаю?

— Его отец живет в Кембридже.

— В том Кембридже, что в Австралии? Или в калифорнийском Кембридже? Видимо, речь уж точно не идет о Кембридже, до которого рукой подать по трассе М11?

— Маркус не может добраться туда по М11. Ему всего двенадцать лет.

— Подождите минутку. Вы позвонили, чтобы сказать мне, чтобы я держался подальше от Маркуса. Я вам ответил, что у меня нет никакого желания держаться к нему поближе. А теперь вы мне говорите… Что? Видимо, я что-то упустил.

— Вы, кажется, рады от него избавиться.

— Так, значит, вы не просите меня держаться от него подальше? Вы предлагаете мне оформить над ним опекунство?

— Вы можете вести разговор, не прибегая то и дело к сарказму?

— Просто объясните мне четко и ясно, не меняя мнение в середине фразы, чего вы от меня хотите.

Она вздохнула:

— Не все так просто, Уилл.

— Так вы звоните, чтобы сказать мне это? Видимо, я превратно истолковал тот пассаж, когда вы говорили, что для роли опекуна я самый неподходящий человек в мире.

— С вами действительно трудно иметь дело.

— Так не имейте со мной дел! — Он уже почти кричал. И был положительно зол. Они говорили меньше трех минут, а ему казалось, что этот разговор станет делом его жизни; что каждые пару часов он будет класть трубку, чтобы поесть, поспать и сходить в туалет, а все остальное время Фиона будет говорить ему одно, а потом совершенно другое, и так до бесконечности. — Просто положите трубку! Бросьте трубку! Я, честное слово, не обижусь!

— Мне кажется, нам нужно поговорить об этом по-нормальному, верно?

— О чем? О чем нам нужно поговорить по-нормальному?

— Обо всем этом.

— Да не о чем тут разговаривать. Совершенно не о чем.

— Вы можете встретиться со мной в баре завтра вечером? Может быть, будет лучше поговорить лицом к лицу. Так мы ни о чем не договоримся.

Спорить с ней не имело смысла. Не спорить с ней тоже было абсолютно бесполезно. Они договорились встретиться в баре, и вся растерянность и недоумение Уилла в полной мере выразились в том, что договоренность по поводу времени и места встречи он воспринял как собственную решительную победу.

Маркусу не понравилось, что мама собирается поговорить с Уиллом. Еще некоторое время назад он бы этому обрадовался, но сейчас уже понимал, что он, мама, Уилл, Нед и еще один малыш вряд ли будут жить вместе в квартире Уилла. Начнем с того, что Неда не существовало, и с того (если можно начать дважды), что Фиона и Уилл не очень-то симпатизировали друг другу, да к тому же квартира Уилла была слишком мала для всех них, пусть даже их, как выяснилось, оказалось меньше, чем он думал.

Но теперь все слишком много знали, и было слишком много тем, обсуждение которых в его отсутствие было нежелательным. Он не хотел, чтобы Уилл разговаривал с мамой о больнице, а то как бы она опять не тронулась; ему также не хотелось, чтобы Уилл рассказал его маме, как он пытался шантажом заставить его пойти с ней на свидание; еще ему не хотелось, чтобы мама рассказала Уиллу, сколько времени в день ему разрешено смотреть телевизор, чтобы Уилл не вздумал его выключать, когда Маркус будет у него в гостях… Насколько он мог судить, любая тема разговора сулила неприятности.

Она ушла всего на несколько часов после вечернего чая, так что ей не пришлось искать никого, чтобы посидеть с ним; он закрыл дверь на цепочку, сделал домашнее задание, немного посмотрел телевизор, поиграл на компьютере и стал ждать ее. В пять минут десятого раздался условный звонок в дверь. Он впустил ее и уставился ей в лицо, пытаясь угадать, насколько расстроенной и злой она вернулась, но вроде все было нормально.

— Ты хорошо провела время?

— Нормально.

— Что это означает?

— Он не очень-то милый человек, не так ли?

— Мне кажется, он милый. Он купил мне кроссовки.

— Ты туда больше не пойдешь.

— Ты не можешь мне запретить.

— Не могу, но он тебе просто не откроет, так что это пустая трата времени.

— А откуда ты знаешь, что он мне не откроет?

— Потому что он мне так сказал.

Маркус легко представил, как Уилл это говорит, но волноваться было не из-за чего. Он знал, что у Уилла в квартире очень громкий звонок, а времени звонить в него у Маркуса предостаточно.

Уилл обожал ездить на машине по Лондону. Ему нравилось оживленное движение, которое позволяло ему представить, что он спешит, и давало редкую возможность почувствовать злобу и раздражение (в то время, как все остальные ищут способы выпустить пар, Уилл искал способы его аккумулировать). Ему нравилось ориентироваться в городе, окунаться в течение городской жизни. Чтобы колесить по Лондону, не нужно ни работы, ни семьи — нужна только машина, а она у Уилла была. Иногда он ездил просто ради собственного удовольствия, иногда — из желания послушать музыку на такой громкости, которая неизбежно вызвала бы гневный стук соседей в дверь, в стену или потолок, если слушать в квартире.

Сегодня он убедил себя, что должен поехать в супермаркет "Вэйтроуз" но, если быть честным, настоящей причиной было то, что ему хотелось попеть во всю глотку под альбом "Nevermind", чего он не мог сделать дома. Он обожал "Нирвану", но в его возрасте это было запретным удовольствием. Вся эта злоба, боль и ненависть к самому себе! Уиллу это, конечно, иногда поднадоедало, но не более того. Громкая и агрессивная рок-музыка теперь заменяла ему настоящие чувства, а не отражала их, но он из-за этого не переживал. А какой смысл в настоящих чувствах?

Как раз началась вторая сторона кассеты, когда Уилл заметил Маркуса, семенящего по Аппер-стрит. Он не виделся с ним со дня происшествия с кроссовками и не очень-то к этому стремился, но тут внезапно почувствовал крошечный всплеск нежности к нему. Маркус был настолько погружен в себя и до такой степени не обращал внимания ни на что вокруг, что нежность, казалось, была единственно возможной реакцией на это зрелище: казалось, этот мальчишка не просит ни о чем на свете и в то же время так во многом нуждается.

Нежность, которую почувствовал Уилл, была недостаточно сильной для того, чтобы остановиться или даже посигналить: Уилл понял, что противостоять своей привязанности к Маркусу гораздо легче, держа ногу на педали газа, в прямом и переносном смысле. Но было странно видеть его бесцельно бродящим по улицам среди бела дня… Что-то в этом показалось Уиллу странным. А что тут странного? Просто никогда прежде Уилл не видел его при свете дня — только в сумерках зимнего вечера. А почему он видел его исключительно в сумерках зимнего вечера? Потому что Маркус заходил к нему только после школы. А сейчас было чуть больше двух часов дня. Сейчас Маркус должен быть в школе. Чушь.

Уилл вступил в схватку со своей совестью, повалил ее на землю, навалился и не отпускал, пока она не заткнулась. Почему его должно волновать, ходит Маркус в школу или нет? Зададим вопрос по-другому: насколько его волнует, ходит Маркус в школу или нет? Ответ: не особенно. Уже лучше. Он поехал домой.

На следующее утро Маркус снова пошел в школу. Кажется, никто и не заметил его вчерашнего отсутствия: классная руководительница знала, что он должен был пойти к миссис Моррисон во время обеда, а миссис Сэндфорд, учительница истории, его не замечала даже тогда, когда он был в классе. Другие дети, может, и поняли, что он прогулял, но если они с ним не разговаривают, то откуда ему об этом знать?

Он наткнулся на Элли на перемене. На ней был свитер с Куртом Кобэйном, а рядом стояла подружка из класса.

— Курт Кобэйн не играет за "Манчестер Юнайтед", — сообщил он ей.

Девочка из ее класса разразилась безудержным смехом.

— Да ты что! — сказала Элли с притворным ужасом. — Неужели они его выгнали?

Маркус на минутку смешался: может быть, Элли действительно думала, что он футболист? Но потом он понял, что это одна из тех шуток, которые до него не доходят.

— Ха-ха, — сказал он, и не думая смеяться. Именно это и нужно было сделать в такой ситуации, и он обрадовался, что в кои-то веки попал в точку. — Нет, он играет в… поет в "Нирване".

— Спасибо, что сказал.

— Пожалуйста. У моего друга есть один их альбом — "Nevermind".

— Он у всех есть. Могу поспорить, что нового альбома у него нет.

— Может, и есть. У него много чего есть.

— В каком он классе? Не знала, что кому-то в этой школе нравится "Нирвана".

— Он уже закончил школу. Он уже, вообще-то, взрослый. "Нирвана" — это гранж? Не знаю, какого я мнения о гранже. — Да, Маркус и вправду не знал. Уилл дал ему послушать кое-что накануне — ничего подобного он раньше не слушал. Сначала, кроме шума и криков, он не мог различить ничего, но потом были и тихие места, и в конце концов он разобрал мелодию. Ему показалось, что такая музыка никогда не полюбится ему так же, как Джони, Боб или Моцарт, но зато теперь ему стало ясно, почему она может нравиться людям вроде Элли.

Девочки переглянулись и рассмеялись еще громче, чем в первый раз.

— А какого мнения, ты можешь о нем быть? — спросила подруга Элли.

— Ну, — сказал Маркус, — грохота, конечно, много, но ритм хороший, и картинка на обложке очень интересная. — На картинке был изображен маленький ребенок, плывущий под водой за долларовой бумажкой. Уилл что-то сказал о картинке, но Маркус забыл что. — Мне кажется, у нее есть значение. Что-то насчет общества.

Девочки посмотрели на него, потом друг на друга и засмеялись.

— Ты такой смешной, — сказала подружка Элли. — Ты кто такой?

— Я Маркус.

— Маркус. Крутое имя.

— Ты так полагаешь? — Маркус особенно не раздумывал над своим именем, но уж точно не считал его крутым.

— Нет, — сказала подружка Элли, и они снова засмеялись. — Пока, Маркус.

— Пока.

За последние недели это был самый длинный его разговор в школе.

Уилл пытался не думать о Рождестве, но по мере его приближения постепенно решил отказаться от первоначального плана посмотреть пару сотен видеофильмов и выкурить пару тысяч косяков — выходило как-то непразднично. Даже зная, что любые празднества всегда сопровождаются непременным исполнением проклятой песни, Уилл не хотел полностью от них отказываться. Он подумал, что, проводя Рождество тем или иным образом, ты как бы демонстрируешь всему миру, насколько хорошо в нем устроился, насколько глубоки корни, которые ты успел пустить в этой жизни; поэтому три праздничных дня, проведенные в отключке наедине с собой, могут сказать о тебе нечто такое, чего бы тебе совсем не хотелось услышать.

Поэтому он решил провести Рождество в лоне семьи — не своей, по причине отсутствия таковой, а просто семьи. Правда, была одна семья, общества которой он пытался всеми силами избежать: он понимал, что ни за что на свете не согласится провести Рождество за поглощением вегетарианского жаркого, без телевизора, распевая рождественские гимны с закрытыми глазами. Но тут ему следовало проявить осмотрительность, ведь стоит лишь поплыть по воле волн, как тебя тут же вынесет на мель, поэтому Уиллу следовало срочно начать выгребать против течения.

Твердо и бесповоротно решив накануне не праздновать Рождество в обществе Фионы и Маркуса, он, к собственному удивлению, на следующий день принял приглашение Маркуса.

— Хочешь встретить Рождество с нами? — спросил Маркус, даже не войдя в квартиру.

— Хм… — сказал Уилл, — это очень мило с твоей стороны.

— Хорошо.

— Я всего лишь сказал, что с твоей стороны очень мило пригласить меня.

— Но ты ведь придешь?

— Не знаю.

— Почему?

— Потому что…

— Ты что, не хочешь?

— Нет, конечно, хочу, но… А твоя мама?

— Она тоже там будет.

— Да, я об этом догадался. Но она не обрадуется, если я приду.

— Я уже поговорил с ней об этом. Я сказал, что хочу пригласить друга, и она согласилась.

— Так ты ей не сказал, что я и есть тот самый ДРУГ?

— Нет, но я думаю, она догадалась.

— Как?

— У меня ведь больше нет друзей, правда?

— Она знает, что ты по-прежнему ходишь сюда?

— Наверно. Она перестала меня спрашивать, так что, скорей всего, больше не переживает из-за этого.

— А, может, все-таки есть кто-то, кого бы ты с большей охотой пригласил?

— Конечно, нет. А если бы таковые и были, то их не отпустили бы к нам на рождественский обед. Они пошли бы к себе домой. Правда, идти им было бы особенно некуда, потому что они у себя дома и живут, да?

Уилла этот разговор утомил. В своей обычной хитрой и извращенной манере Маркус пытался сказать, что ему не хочется оставлять Уилла под Рождество в одиночестве.

— Я еще не знаю, какие у меня планы.

— А куда ты еще можешь пойти?

— Никуда, но…

Все прорехи в разговоре обычно заполнял Маркус. Он всегда был начеку, и любые "хм…", "а…" и "но…" рассматривал как возможность перевести разговор на абсолютно другую тему. Правда, сейчас он почему-то решил оставить свою обычную тактику и испытующе уставился на Уилла.

— Ты что смотришь? — в итоге спросил Уилл.

— Я не смотрю. Я просто жду ответа на вопрос.

— Я ответил. Я сказал "никуда".

— Ты сказал "никуда, но…" Я ждал продолжения.

— Да забудь. Я никуда не иду на Рождество.

— Значит, ты можешь прийти к нам.

— Да, но…

— Что "но…"?

— Прекрати все время спрашивать меня "что "но…"?"

— Почему?

— Потому что это невежливо.

— Почему?

— Потому что… Потому что у меня есть сомнения, вот я постоянно и повторяю "но". Просто я не на сто процентов уверен, что хочу пойти к вам домой на Рождество.

— Почему?

— Ты что, издеваешься?

— Нет.

И это было правдой: Маркус никогда ни над кем намеренно не издевался. Одного взгляда было достаточно, чтобы убедиться, что мальчику просто любопытно и что это любопытство ни на миг не ослабевает. Разговор тянулся так долго, что Уилл давно перестал чувствовать себя в своей тарелке и уже начал переживать, что в конце концов ему придется-таки высказать жестокую правду. А заключалась она в том, что мама Маркуса, как и он сам, ненормальная; что, даже если не принимать во внимание их невменяемость, все равно оба они — неудачники; что Уилл не может представить себе более мрачного Рождества; что он охотнее вернется к своему изначальному плану обкуриться и всю ночь смотреть телик, чем станет ломать с кем-нибудь из них на счастье куриную косточку, и что любой нормальный человек согласился бы с ним. Если парень не понимает намеков, то что ему еще остается? Разве только…

— Извини, Маркус, я был груб. Я с удовольствием отпраздную Рождество вместе с вами.

Это и был его второй вариант. Не предпочтительный, но тоже вариант.

Хорошо иметь маму и папу, которые не решают все сообща, думал Маркус; благодаря этому на Рождество можно получить самое лучшее из того, что может предложить каждый из них. Тебе, конечно, дарят свитера и ноты, которые положено получать в подарок, но зато еще и всякую интересную всячину типа компьютерных игр и тому подобного. А если бы его мама и папа по-прежнему были вместе, то на что было бы похоже Рождество, проведенное только втроем? Наверно, было бы довольно скучно. А так все происходящее больше походило на вечеринку — с Уиллом, Линдси и… вообще-то, если честно, мама Линдси ему не мешала и, кроме того, она помогала заполнять пространство.

После вручения подарков состоялся обед, на который подали круглую штуку с дыркой посередине, похожую на большую пышку, только из сдобного теста, с вкусным сливочно-грибным соусом в середине; еще был рождественский пудинг с запеченными в него пятипенсовыми монетами (в куске Маркуса оказались аж две). Потом они повзрывали хлопушки и надели карнавальные шляпы — все, кроме Уилла, который снял свою почти сразу. Сказал, что от нее у него чешется голова.

Потом они посмотрели по телевизору обращение королевы — никто, кроме мамы Линдси, смотреть не хотел, но, как Маркус уже успел убедиться, пожилым людям обычно позволяется делать все, что они захотят. После этого Клайв решил скрутить косяк, и тут разразился небольшой скандал. Линдси разозлилась на Клайва за то, что он делает это в присутствии ее мамы, которая, собственно, и понятия не имела, что происходит, пока все вокруг не стали об этом кричать, а Фиона разозлилась на Клайва за то, что тот делал это в присутствии Маркуса, который уже миллион раз видел, как он крутит косяки.

— Да он сто раз видел, как я это делаю, — напомнил Клайв. Но, как оказалось, говорить этого не стоило, так что Маркус был рад, что промолчал.

— Уж лучше бы ты не говорил, — сказала Фиона. — Меня это не слишком обрадовало.

— Ты что, думала, я бросил курить травку в тот день, когда мы расстались? С какой стати?

— Тогда Маркус был еще маленький. И ты всегда курил только после того, как он ложился спать.

— Мам, но я никогда не курил. Папа бы мне не разрешил.

— А, ну тогда другое дело. Если сам ты эту дрянь не куришь, тогда я ничего не имею против того, чтобы твой папа потворствовал своей наркотической зависимости в твоем присутствии.

— Ха-ха, — сказал Маркус. Все в комнате посмотрели на него, а потом продолжили скандалить.

— Ну, я бы не стал называть пару затяжек травкой наркотической зависимостью.

— А я бы стала, потому и назвала.

— Может быть, поговорим об этом в другой раз? — попросила Линдси. Ее мама пока еще ничего не сказала, но явно заинтересовалась происходящим.

— Почему это? Потому что здесь твоя мама? — Маркус никогда прежде не видел, чтобы Фиона злилась на Линдси, но сейчас она была явно зла. — К сожалению, всякий раз, когда я хочу поговорить с папой Маркуса, при этом присутствует твоя мама по причинам, о котрых я могу только догадываться. Так что тебе, черт возьми, придется потерпеть.

— Слушай, я спячу травку, хорошо? И мы все успокоимся, посмотрим "Международный приз"[52] и забудем обо всем.

— Будут показывать не "Международный приз", а "Индиана Джонс и Храм Судьбы"[53], — поправил Маркус.

— Маркус, это не имеет значения.

Маркус ничего не сказал, но внутренне был не согласен: конечно, это не самое важное, но уж точно имеет значение.

— Я знаю, что он наркоман, — внезапно высказалась мама Линдси. — Я же не идиотка.

— Я не… наркоман, — возразил Клайв.

— А как это называется? — спросила мама Линдси.

— Это не наркомания. Это… обычное дело. Наркомания — нечто другое

— Вы что, думаете, он покуривает один? — сказала Фиона маме Линдси. — Думаете, ваша дочь просто сидит и смотрит на него.

— Что вы имеете в виду?

— Ничего, мама. Мне кажется, у Клайва родилась замечательная идея. Давайте забудем об этом и поиграем в шарады или во что-нибудь такое.

— Я ничего не говорил про шарады. Я предложил посмотреть "Международный приз".

— Сейчас будут показывать не… — начал было Маркус.

— Замолчи, Маркус, — сказали все хором и рассмеялись.

Но ссора изменила атмосферу вечера. Клайв и Фиона решили, что им нужно как-нибудь серьезно поговорить насчет травки, Фиона и Линдси обменялись парой колкостей, и даже Уилл как будто изменился: вел себя так, словно все происходящее его не касалось. Маркусу показалось, что Уиллу до этого было очень даже весело, однако после перепалки он стал отстраненным, хотя до того вел себя как член семьи. Как будто их стычка показалась ему смешной: Маркус не понял почему. А потом, после ужина (на ужин для мясоедов было холодное мясо, и Маркус съел немного только для того, чтобы посмотреть на реакцию мамы), зашла Сьюзи со своей девочкой, и теперь настал их черед посмеяться над Уиллом.

Маркус не знал, что Уилл не виделся со Сьюзи с тех пор, как Фиона рассказала ей историю с Недом, вступлением в ассоциацию "ОРДА" и так далее. Никто не говорил ему обратного, но Маркус по-прежнему жил с уверенностью, что после того, как он уходит в школу или идет спать, взрослые делают много чего такого, о чем ему не докладывают; но теперь он начал подозревать, что все обстоит не так и что те взрослые, которых он знал, не вели ровным счетом никакой тайной жизни. Когда Сьюзи вошла в комнату, наступил неловкий момент, в особенности для Уилла: он встал, потом сел, потом опять встал, весь покраснел, сказал, что ему нужно идти, а Фиона попросила его не быть смешным, и он снова сел. Единственный свободный стул оказался в углу, где сидел Уилл, поэтому Сьюзи пришлось сесть рядом с ним.

— Как прошел день, Сьюзи? — спросила ее Фиона.

— Хорошо. Как раз возвращаемся от бабушки.

— А как бабушка? — спросил Уилл. Сьюзи повернулась к нему, открыла рот, чтобы ответить, но передумала и решила его проигнорировать. Это было самое захватывающее зрелище из того, что доводилось видеть Маркусу в реальной жизни, и уж точно самое захватывающее из того, что когда-либо происходило в его собственной гостиной. (Мама и лужа рвоты в "День дохлой утки" не считались. Ничего захватывающего в этом не было. Это было просто ужасно.) Ему показалось, что Сьюзи проявила пренебрежение. Он много раз слышал о пренебрежении, но никогда не видел воочию. Это было здорово, правда, немного страшновато.

Уилл поднялся и снова сел. Если бы он действительно хотел уйти, никто не смог бы его удержать, подумал Маркус. Хотя, конечно, удержать его они могли бы — если бы все сидящие в комнате повалили его и уселись сверху, то уйти бы ему не удалось. (Маркус улыбнулся про себя, представив маму Линдси, оседлавшую Уилла.) Но удерживать его они бы не стали. Так что же он сидит, а не направляется к выходу? Или то вскакивает, то садится? Может, в пренебрежении есть нечто такое, о чем Маркус еще не знает. Может, существуют правила пренебрежения и, согласно им, следует просто сидеть и терпеть, пока тобой пренебрегают, даже если тебе это не нравится.

Меган вывернулась, слезла с маминых колен и направилась к елке.

— Меган, может быть, там для тебя подарок? — спросила Фиона.

— У-у-у-у, Меган, подарки! — протянула Сьюзи. Фиона подошла к елке, взяла в руки один из оставшихся свертков и протянула ей. Меган стояла, сжимая его, и смотрела по сторонам.

— Она раздумывает, кому бы его подарить, — объяснила Сьюзи. — Сегодня она с одинаковым удовольствием и получала подарки, и дарила их.

— Как мило, — сказала мама Линдси. Все смотрели и ждали, что Меган решит: можно было подумать, что малышка разбирается в науке пренебрежения и затевает что-то недоброе, потому что она прошагала к Уиллу и протянула ему сверток.

Уилл не пошевелился.

— Ну возьми же, болван, — рассердилась Сьюзи.

— Это же, черт возьми, не мой подарок, — сказал Уилл. Молодец, подумал Маркус. Теперь твоя очередь проявить пренебрежение. Но в сложившихся обстоятельствах выходило, что Уилл пренебрег не Сьюзи, а Меган, а Маркус считал, что нельзя проявлять пренебрежение к лицам, моложе трех лет. Какой смысл? Меган вроде было все равно, и она стояла, тянула руку со свертком до тех пор, пока он его не взял.

— Теперь что? — спросил Уилл сердито.

— Открой его вместе с ней, — велела Сьюзи. Она сказала это уже терпеливее — казалось, гнев Уилла ее немного успокоил. Если она и намеревалась поругаться с Уиллом, то явно не здесь, в присутствии всех.

Уилл и Меган разорвали бумагу и обнаружили какую-то пластиковую игрушку, которая играла разные мелодии. Меган посмотрела на нее и помахала ею перед носом у Уилла.

— А теперь что? — спросил Уилл.

— Поиграй с ней, — ответила Сьюзи. — Господи, сразу видно, что у него нет детей.

— Знаешь что, — сказал Уилл, — сама с ней играй (он сунул игрушку Сьюзи), если уж я такой бестолковый.

— Может, тебе следовало бы подучиться, чтобы не быть таким бестолковым? — поинтересовалась Сьюзи.

— Чего ради?

— Мне кажется, в твоей работе тебе пригодилось бы умение играть с детьми.

— В твоей работе? — вежливо переспросила Линдси так, будто это был обычный разговор в обычной компании.

— Он нигде не работает, — сказал Маркус, — его папа написал песню "Суперсани Санты", и теперь он зарабатывает миллион фунтов в минуту.

— Он притворяется, что у него есть ребенок, вступает в общество родителей-одиночек и цепляет одиноких мамочек, — поправила Сьюзи.

— Да, но делает он это не ради денег, — заметил Маркус.

Уилл снова поднялся, но садиться больше не стал.

— Спасибо за обед и все остальное, — поблагодарил он, — я пошел.

— Сьюзи имеет право выплеснуть свой гнев, Уилл, — сказала Фиона.

— Да, и она его уже выплеснула, и теперь у меня есть право пойти домой. — Он начал пробираться между подарками, бокалами и людьми по направлению к двери.

— Он мой друг, — сказал Маркус. — Я его пригласил и только я могу ему сказать, когда идти домой.

— Не уверен, что в этом заключается суть гостеприимства, — не согласился Уилл.

— И я не хочу, чтобы он сейчас уходил, — продолжил Маркус. — Это несправедливо. Почему мама Линдси до сих пор здесь сидит, хоть ее никто не приглашал, а единственный человек, которого пригласил я, уходит, потому что все к нему так ужасно относятся?

— Во-первых, — сказала Фиона, — маму Линдси пригласила я, а это и мой дом. И никто к Уиллу ужасно не относится. А Сьюзи просто на него сердита, и у нее есть на то основания, и она ему все высказала.

Маркусу показалось, что он играет в каком-то спектакле. Он стоял, Уилл тоже стоял, потом поднялась и Фиона; Линдси, ее мама и Клайв сидели в ряд на диване и смотрели на них, раскрыв рты.

— Да он всего лишь выдумал себе ребенка на пару недель. Господи! Это ж ерунда. Ну и что? Какая разница? Да ребята в школе вытворяют штуки похуже каждый день.

— Дело в том, Маркус, что Уилл давно вышел из школьного возраста. Он уже слишком большой, чтобы вот так просто выдумывать людей.

— Да, но потом он стал вести себя гораздо лучше, разве не так?

— Теперь я могу идти? — спросил Уилл, но никто не обратил на него внимания.

— А что такое? Что он еще наделал? — спросила Сьюзи.

— Он ведь не хотел, чтобы я каждый день ходил к нему домой. Я сам приходил. А еще он купил мне кроссовки и, по крайней мере, он меня слушает, когда я говорю, что у меня проблемы в школе. А ты мне постоянно твердишь, что я просто должен к этому привыкнуть. И он знает, кто такой Кёрк О'Бэйн.

— Курт Кобэйн, — поправил Уилл.

— И, можно подумать, вы все никогда не совершаете ошибок, — не унимался Маркус. — Я имею в виду, что… — Тут Маркусу следовало быть поосторожнее. Он знал, что ему не стоит распространяться о больнице, да и вообще не стоит о ней упоминать. — В смысле, как получилось так, что я вообще с ним познакомился?

— Это случилось, когда ты швырнул в утку огромным куском батона и прикончил ее, — напомнил Уилл.

Маркус поверить не мог, что Уилл заговорил об этом. Предполагалось, что речь пойдет о том, что все вокруг совершают ошибки, а не о том, что он убил утку. Но тут Фиона и Сьюзи засмеялись, и Маркус понял, что Уилл знает, что делает.

— Это что, правда, Маркус? — спросил его папа.

— Она была какая-то больная, — объяснил он, — мне кажется, она бы и так сдохла.

Сьюзи и Фиона засмеялись еще сильнее. Публика на диване была ошеломлена. Уилл снова сел.

Под Новый год Уилл влюбился, и это чувство застало его врасплох. Ее звали Рейчел, она иллюстрировала детские книжки и была немного похожа на Лору Ниро[54] с обложки диска "Для этого нужно чудо" — чувственная, очаровательная, умная, с копной непослушных темных кудрей и богемной внешностью.

Уиллу никогда не хотелось влюбиться. Когда влюблялись его друзья, ему это представлялось особенно неприятным, так как это обычно сопровождалось потерей сна, веса, горем, если не было взаимности, и счастьем на грани помешательства, когда взаимность была. Люди теряли контроль и были не в состоянии защитить самих себя, им становилось тесно в своем жизненном пространстве, для полного счастья не хватало одной только новой куртки, пакетика травки или комедии по телевизору.

Конечно, многие сочли бы за счастье занять место рядом с идеальным спутником жизни, созданным специально для них умным компьютером, но Уилл был реалистом и поэтому сразу понял, что встреча с Рейчел — повод для паники. Он почти не сомневался, что эта встреча сулит ему только горе, а думал он так в основном потому, что не видел в себе ничего, что могло бы ее заинтересовать.

Если и был недостаток в том образе жизни, который он себе избрал — без работы и забот, трудностей и суеты, без смысла и структуры, — то он наконец-то его обнаружил: встретив на новогодней вечеринке умную, образованную, целеустремленную, красивую, остроумную и одинокую женщину, он почувствовал себя полным ничтожеством, кретином, который всю жизнь ничего не делал, а только смотрел "Обратный отсчет" и колесил по городу, врубив "Нирвану". А в этом, как он понимал, ничего хорошего не было. Если уж влюбляешься в кого-то красивого, умного и тому подобное, ощущение того, что ты полный кретин, не дает тебе преимущества.

Напряженно копаясь в памяти в поисках тех крупиц, которые могли бы показаться стоящими минуты ее благосклонного внимания, он понял, что его проблема состоит в том, что он довольно симпатичен и неплохо говорит. У людей складывалось ложное впечатление. Его пускали на вечеринки, куда путь ему должны были бы преградить свирепые вышибалы в татуировках и с толстыми шеями. Может, он, конечно, симпатичный и неплохо говорит, но это лишь злая шутка природы, обстоятельств и образования; по своей сути он был косноязычным уродом. Возможно, ему нужно сделать пластическую операцию наоборот, чтобы черты его лица стали менее правильными, а глаза — близко посаженными или широко расставленными. Или ему нужно страшно потолстеть, отрастить еще пару подбородков, стать жирным и вечно потеть. И, конечно, начать кряхтеть, как огромная обезьяна.

Все дело в том, что, когда эта Рейчел села рядом с ним за обедом, первые пять минут, пока она его не раскусила, он был ей интересен, и в эти пять минут он понял, какой могла бы стать его жизнь, будь он и вправду хоть чем-то интересен. Уж лучше бы не было этих пяти минут, думал он. Что они ему дали? Все равно переспать с Рейчел у него не получится. Не получится пойти с ней в ресторан, или оценить обстановку ее гостиной, или понять, как роман ее отца с лучшей подругой матери повлиял на ее взгляды относительно материнства. Он ненавидел надежду, блеснувшую перед ним в эти пять минут. В конце концов, думал он, ему было бы гораздо легче, если бы, посмотрев на него, она отвернулась, едва сдерживая позыв к рвоте, и больше не взглянула бы в его сторону ни разу весь остаток вечера.

Ему не хватало Неда. Нед давал ему нечто такое, что оказалось бы очень кстати в такой вечер. Но — бедный малыш! — Уилл не собирался воскрешать его к жизни. Да упокоится он с миром.

— Откуда ты знаешь Роберта? — спросила его Рейчел.

— Да просто…

Роберт продюсировал телепередачи. Он тусовался с актерами, писателями и режиссерами. Его знакомые были воротилами шоу-бизнеса и по определению роскошно выглядели. Уилл хотел бы сказать, что он написал музыку к последнему фильму Роберта, или помог ему пробиться, или что они встретились за обедом, на котором обсуждалась чудовищная политика правительства в области искусства. Он хотел бы сказать нечто подобное, но не мог.

— Просто… просто много лет назад я покупал у него травку.

К несчастью, это было правдой. До того, как стать телепродюсером, Роберт приторговывал наркотиками. Он был не из тех, кто ходит с бейсбольной битой и питбулем на цепи, просто он покупал немного больше, чтобы продать своим друзьям, в число которых тогда входил и Уилл, потому что встречался со знакомой Роберта… Неважно, почему он тусовался с Робертом в середине восьмидесятых. Важно, что в этой комнате он единственный человек, который не был никаким воротилой, и теперь Рейчел это знала.

— А, ясно, — сказала она, — но вы продолжаете общаться?

Он, конечно, мог бы наплести что-нибудь о том, почему продолжал общаться с Робертом, сочинить историю, которая показала бы его в более выгодном свете, придала образу объемность.

— Ну да. Сам не знаю почему.

Так значит, никакой истории. Ну, да ладно. Ведь он и вправду не представлял, почему они продолжали общаться. У них были неплохие отношения, но Роберт поддерживал хорошие отношения почти со всеми из их старой компании, и Уиллу было не до конца ясно, почему он единственный из всех пережил испытание сменой профессиональных интересов. Может — хоть от этой идеи и попахивало сумасшествием, он, тем не менее, полагал, что в ней есть рациональное зерно, — может, он был тем самым раздолбаем, который, свидетельствуя, что у Роберта все еще есть друзья из "до-телевизионной" жизни, в то же время был достаточно презентабелен, чтобы своим видом не отпугивать окружающих.

Вот он и потерял Рейчел, по крайней мере, на данный момент. Она говорила с кем-то, сидящим по другую сторону от нее. Чем он мог снова привлечь внимание Рейчел? Должны же у него быть какие-нибудь способности, которые, если их раздуть или преувеличить… Может, он умеет готовить? Умеет немножко, да кто же этого не умеет? Может, пишет роман и на минутку просто забыл об этом? А к чему у него были способности, когда он учился в школе? К правописанию? "Слушай, Рейчел, а ты знаешь, сколько "н" пишется в слове "обдолбанный"?" Да она и так наверняка знает. Безнадежно.

Он понял, что самое интересное в его жизни — Маркус. В этом смысле он отличается от других. "Прости, что встреваю в разговор, Рейчел, но у меня сложились странные отношения с одним двенадцатилетним мальчиком. Тебе это интересно?" Конечно, тема требовала доработки, но он явно шел в правильном направлении. Надо просто подумать над формой. И Уилл решил ввернуть что-нибудь про Маркуса, как только представится возможность.

Рейчел заметила, что он ни с кем не разговаривает, и развернулась так, чтобы он смог поучаствовать в разговоре на тему: "все новое — хорошо забытое старое" — в данном случае это касалось современной поп-музыки. Рейчел сказала, что для нее "Нирвана" звучит в точности так же, как "Лед Зеппелин"[55].

— Один мой знакомый мальчик убил бы вас за такие слова, — вступил в беседу Уилл.

Конечно же, он слукавил. Пару недель назад Маркус был уверен, что солист группы "Нирвана" играет за "Манчестер Юнайтед", так что он, вероятнее всего, еще не дошел до той степени фанатизма, чтобы кидаться на всякого, кто осмелится обвинить эту группу в неоригинальности.

— Если уж на то пошло, я тоже знаю одного такого, — сказала Рейчел, — может быть, им стоит встретиться? Как зовут вашего?

Вообще-то, он не совсем мой, подумал Уилл.

— Маркус, — ответил он.

— А моего Али. Алистер.

— Ясно.

— А Маркус тоже без ума от скейтбордов, рэпа, мультиков про Симпсонов[56] и тому подобного?

Уилл закатил глаза и нежно усмехнулся, поставив этим точку в искаженном представлении действительности. Но то, что разговор повернулся именно так, было не на его совести. Он ни разу не солгал за эти полторы минуты. Ну, допустим, он сильно преувеличивал, заявив, что Маркус убил бы ее. Ну, допустим, закатывание глаз и нежные усмешки предполагают отеческое снисхождение. Но он же не сказал, что Маркус — его сын! Это на сто процентов было ее интерпретацией. Ну, процентов на пятьдесят уж точно. Но здесь и речи не могло идти о повторении истории с его вступлением в ассоциацию "ОРДА", когда он врал сквозь зубы весь вечер.

— А мама Маркуса тоже здесь?

— Хм… — Уилл оглядел обеденный стол, будто бы желая убедиться в этом еще раз. — Нет.

И это не ложь! Не ложь! Мамы Маркуса здесь действительно нет.

— Вы что, не празднуете Новый год вместе? — Рейчел прищурила глаза и пристально на него посмотрела, как бы намекая, что это наводящий вопрос.

— Нет. Мы, э-э, мы не живем вместе. — Вот теперь он точно встал на путь правды. В любом случае, он отказался от лжи и перешел на стезю некоторой недоговоренности, ведь он не только не живет с Фионой сейчас, но и никогда не жил с ней раньше и не собирается делать этого в будущем.

— Мне жаль.

— Пустяки. А как насчет папы Али?

— За этим столом его тоже нет. Как и в этом городе. И в стране. Он просто дает мне свой номер телефона каждый раз, когда переезжает.

— Ясно.

Уиллу удалось добиться, как минимум, сцепления с поверхностью. До того как разыграть карту Маркуса, он соскальзывал всякий раз, даже не начав восхождения. А теперь ему казалось, что восходит он уже скорее на гору, чем на ледник. Он представил, что стоит у подножия отвесной скалы, смотрит вверх и ищет, за что бы уцепиться.

— Так где же он сейчас живет?

— В Штатах. В Калифорнии. По мне, так уж лучше бы он жил в Австралии, но ничего не поделаешь. По крайней мере, он на Западном побережье.

Уилл подумал, что слышал уже как минимум с десяток вариантов таких разговоров, но в этом было его преимущество: он знал, по каким законам они развиваются, и их разговор действительно развивался неплохо. Может быть, он не сделал ничего стоящего за последние полтора десятка лет, но уж точно научился сочувственно хмыкать, когда женщина рассказывала ему о том, как ужасно к ней относился ее бывший муж. Уж хмыкать-то он умел. И это хмыканье срабатывало. Ведь нельзя, думал он, навредить тем, что внимательно слушаешь чьи-то душевные излияния. По меркам "Одиноких родителей", история Рейчел была вполне заурядной. Выяснилось, что она не любила своего мужа скорее за то, кем он был, чем за то, как он с ней поступил.

— Так какого же черта ты родила от него ребенка? — Уилл был пьян. Расслабился в честь Нового года. И чувствовал себя несколько развязанно.

Она засмеялась:

— Хороший вопрос, на который нет ответа. Порой мнение о людях меняется. А как зовут маму Маркуса?

— Фиона. — Это было чистой правдой.

— А ты изменил свое мнение о ней?

— Да нет.

— Так что же произошло?

— Не знаю. — Он пожал плечами и достаточно убедительно изобразил человека, абсолютно подавленного и сбитого с толку. Эти слова и жесты были выражением его отчаяния, но по иронии судьбы они стали шагом к их сближению.

Рейчел улыбнулась, взяла в руки нож, который лежал без дела, и стала его рассматривать.

— В конце концов, ответ "не знаю" — самый честный из всех, правда? Потому что я тоже не знаю, и была бы нечестна, если бы стала делать вид, что это не так.

В полночь они нашли друг друга в толпе и поцеловались, поцелуй пришелся куда-то между щекой и губами — жест неловкий и двусмысленный, но, надо надеяться, символичный. В половине первого, перед тем как Рейчел ушла, они договорились, что их мальчики должны встретиться, чтобы похвастаться друг перед другом скейтбордами, бейсболками и новогодними выпусками комиксов про Симпсонов.

Элли была среди гостей на новогодней вечеринке у Сьюзи. На минутку Маркус подумал, что это кто-то очень похожий на Элли, в таком же, как у нее, свитере с Куртом Кобэйном, но потом двойник Элли заметил его и заорал "Маркус!", подошел, обнял его и поцеловал в лоб, — это, в некотором роде, прояснило замешательство.

— Что ты здесь делаешь? — спросил он ее.

— Мы всегда празднуем здесь Новый год, — пояснила она, — моя мама — очень хорошая подруга Сьюзи.

— Я никогда тебя здесь не видел.

— Ты же никогда не был здесь на Новый год, дурачок!

Так и есть. Он тысячу раз бывал дома у Сьюзи, но никогда не был здесь на вечеринках. В этом году ему разрешили пойти в первый раз. Почему даже в самом простом и банальном разговоре с Элли он все равно умудрялся ляпнуть какую-нибудь глупость?

— А которая из них твоя мама?

— Не спрашивай, — сказала Элли. — Не сейчас.

— Почему?

— Потому что она танцует.

Маркус оглянулся на небольшую кучку людей, танцующих в углу, где обычно стоял телевизор. Их было четверо — мужчина и трое женщин, и только одна из них, кажется, отрывалась по полной программе: она по-боксерски выбрасывала перед собой руки и трясла волосами. Маркус догадался, что это, должно быть, и есть мама Элли — не потому, что она была на нее похожа (никто из взрослых не мог выглядеть, как Элли, потому что никто из них в жизни не обкромсал бы себе волосы хозяйственными ножницами и не накрасил бы губы черной помадой, а во внешности Элли только это и бросалось в глаза), а потому, что Элли сгорала со стыда, а из всех танцующих только эта женщина могла вогнать кого-то в краску. Остальные танцующие тоже выглядели смущенно, следовательно, за них самих никто краснеть не мог. Они просто слегка притопывали ногами, и понять, что они танцуют, можно было только из того, что они стояли лицом к лицу, но не смотрели друг на друга и не разговаривали.

— Хотел бы я уметь так танцевать, — сказал Маркус.

Элли скорчила рожу.

— Все могут так танцевать. Главное условие — паршивая музыка и полное отсутствие мозгов.

— Мне кажется, она замечательно выглядит. Ей весело.

— А кому какое дело до ее веселья? Главное то, что она выглядит, как полная идиотка.

— А ты любишь свою маму?

— Да, она ничего.

— А папу?

— Он тоже ничего. Они не живут вместе.

— А ты из-за этого переживаешь?

— Нет. Иногда. Не хочу об этом говорить. Ну что, Маркус, ты хорошо прожил девяносто третий год?

Маркус на минутку задумался о том, каким был девяносто третий год, и мгновенно понял, что девяносто третий год назвать хорошим нельзя. Он мог сравнивать его только с десятью-одиннадцатью прожитыми годами; года три-четыре из них он почти не помнил, но, насколько он мог судить, год, похожий на тот, что пришлось ему пережить, не понравился бы никому. Новая школа, инцидент с больницей, ребята из школы… год прошел совершенно впустую.

— Нет.

— Тебе нужно выпить, — поставила диагноз Элли. — Что ты будешь? Я принесу, и ты мне обо всем расскажешь. Только учти: я могу заскучать и уйти разговаривать с другими, со мной такое бывает.

— Хорошо.

— Так что ты будешь пить?

— Колу.

— Тебе нужно выпить по-настоящему.

— Мне еще не разрешают.

— Я тебе разрешаю. И, если собираешься быть сегодня моим спутником, я настаиваю, чтобы ты выпил чего-нибудь нормального. Я кое-что плесну тебе в колу, ладно?

— Ладно.

Элли исчезла из виду, и Маркус огляделся вокруг, чтобы найти маму: она стояла и разговаривала с незнакомым мужчиной и часто смеялась. Он обрадовался, потому что нервничал из-за предстоящего вечера. Уилл сказал ему присматривать за мамой на Новый год, и хоть он и не объяснил почему, Маркус догадался: в это время многие из тех, кому было тяжело, кончали с собой. Где-то он про это видел, кажется, в сериале из жизни нью-йоркской полиции, и поэтому предстоящий вечер навис над ним темным облаком. Он решил следить за мамой весь вечер, пытаясь заметить в ее взгляде, голосе или словах что-то, что могло бы выдать намерение сделать это снова, но все выходило по-другому: она, как и все вокруг, потихоньку напивалась и хохотала. Разве люди убивают себя через пару часов после того, как на празднике хохотали до упаду? Видимо, нет, подумал он. Когда смеешься, от мыслей о самоубийстве тебя отделяет огромное расстояние — теперь, размышляя об этом, он оперировал милями. Со "Дня дохлой утки" он представлял самоубийство мамы как край пропасти: иногда, в дни, когда она выглядела грустной или отрешенной, ему казалось, что они находятся в опасной близости к этому краю, а в другие дни, например, на Рождество или сегодня, — что они за сотни миль от этой пропасти и мчатся по шоссе на автомобиле. В "День дохлой утки" они чуть не свалились в нее: ужасный визг тормозов и два колеса, свесившихся в пропасть.

Элли вернулась с пластиковым стаканчиком в руках, в котором плескалось нечто, похожее на колу, но только с запахом алкоголя.

— Что там?

— Шерри.

— Вот, значит, что пьют люди? Колу и шерри? — Он осторожно глотнул. На вкус густая жидкость была приятной, сладкой и согревающей.

— Ну, так почему же у тебя был такой дерьмовый год? — спросила Элли. — Мне ты можешь рассказать. Тетушка Элли все поймет.

— Просто… не знаю. Произошло много всего ужасного. — Ему не хотелось рассказывать Элли, что конкретно произошло, потому что он не знал, друзья они или нет. Еще неизвестно, чего от нее ждать: быть может, в один прекрасный день она зайдет к себе в класс и раструбит об этом всем вокруг, или, может, поймет правильно. Но рисковать не стоило.

— Твоя мама пыталась покончить с собой, да?

Маркус посмотрел на нее, сделал большой глоток коктейля, и его чуть не стошнило прямо на Элли.

— Нет, — ответил он быстро, когда прокашлялся и проглотил нахлынувшую волну.

— Разве?

— Ну, — сказал он, — не совсем.

Он понимал, как глупо это прозвучало, и залился краской, но тут Элли расхохоталась. Он и забыл, что умеет ее так смешить, и ему стало легче.

— Прости, Маркус. Я понимаю, что это серьезно, но ты такой смешной.

Тогда он тоже захихикал, а во рту у него был вкус отрыжки шерри.

Маркус никогда прежде серьезно не разговаривал ни с кем из сверстников. У него, конечно, бывали серьезные разговоры с мамой, с папой, с Уиллом — ну, почти серьезные. Но с ними вполне естественно вести подобные разговоры, хотя, конечно, и тут нужно следить за тем, что говоришь. А с Элли он чувствовал себя по-другому; как-то проще, хотя она, во-первых, девчонка, во-вторых — старше него и, в-третьих, довольно жуткая.

Оказывается, она давно все знала — подслушала разговор своей мамы и Сьюзи сразу после того, как это произошло, но связала все с Маркусом гораздо позже.

— И знаешь, что я подумала? Сейчас мне это кажется ужасным, но тогда я подумала: "Почему она не может убить себя, если ей этого хочется?"

— Но у нее есть я.

— Тогда я тебя еще не знала.

— Нет, я имею в виду, каково бы тебе было, если бы твоя мама решила покончить с собой?

Элли улыбнулась.

— Каково бы мне было? Не очень. Потому что я люблю свою маму. Но все-таки это ее жизнь.

Маркус задумался. Он не знал, действительно ли его мама может распоряжаться своей жизнью.

— А если у тебя есть дети? Тогда ведь это уже не твоя жизнь, разве нет?

— У тебя же есть папа. Он бы присматривал за тобой.

— Да, но… — В том, что говорила Элли, что-то было не так. Получалось, как если бы его мама простудилась, а в бассейн его отвел бы папа.

— Понимаешь, если бы твой папа покончил с собой, никто бы не сказал, что, мол, ах, у него же сын. А когда это делают женщины, все в шоке. Разве справедливо?

— Это потому, что я живу с мамой. Если бы я жил с папой, то он тоже не мог бы распоряжаться своей жизнью.

— Но ты же не живешь с папой. Да и вообще, кто живет с папами? У нас в школе у кучи детей родители в разводе. И никто из них не живет с папами.

— А Стивен Вудс?

— Ну, хорошо, Стивен Вудс, ты победил.

Хоть они и говорили на грустную тему, все равно Маркусу разговор нравился. Он представлялся ему значительным, монументальным, как будто его можно было обойти вокруг и рассмотреть с разных сторон, а когда разговариваешь с детьми, такого обычно не бывает. "Ты вчера смотрел вечером хит-парад лучших клипов?" Немного пищи для размышлений, правда? Отвечаешь "да" или "нет", и все дела. Теперь было ясно, почему его мама выбирает друзей, а не просто мирится с компанией первого встречного, или тусуется с фанатами какой-нибудь футбольной команды, или общается с теми, кто одевается так же, как она, — как это обычно и происходит в школе. Должно быть, его мама ведет такие же разговоры со Сьюзи, разговоры, которые не оставляют равнодушным, где все, сказанное собеседником, подталкивает к размышлениям.

Он хотел, чтобы их беседа с Элли продолжалась, но не знал, что для этого сделать, ведь завязала разговор Элли. Он вполне справлялся с ответами на вопросы, но сомневался, что достаточно умен для того, чтобы заставить задуматься Элли, — как она заставляла его, а потому чувствовал неуверенность. Ему очень хотелось быть таким же умным, как Элли, но он таким не был и, видимо, не будет никогда: она старше сейчас и будет старше всегда. Может, когда ему исполнится тридцать два, а ей — тридцать пять, это перестанет иметь значение, но сейчас ему казалось, что если в ближайшие несколько минут он не скажет что-нибудь исключительно умное, то не увидит ее рядом с собой не то что через двадцать лет, но уже в конце вечера. Вдруг он вспомнил, какого рода развлечения мальчики должны предлагать девочкам на вечеринках. Он не хотел ей этого предлагать, потому что знал, насколько неуклюж, но альтернатива — позволить Элли уйти разговаривать с кем-то другим — была слишком ужасна.

— Хочешь потанцевать, Элли?

Элли уставилась на него расширенными от удивления глазами.

— Маркус! — Она снова залилась смехом. — Ты такой смешной. Конечно, не хочу! Ничего хуже и вообразить нельзя!

Он понял, что нужно было придумать вопрос получше, что-нибудь про Курта Кобэйна или про политику, потому что Элли исчезла, чтобы покурить, и ему пришлось пойти искать маму. Но в полночь Элли нашла его и обняла, так что ему стало ясно, что хоть он и вел себя глупо, но все же был небезнадежен.

— С Новым годом, дорогой мой! — сказала она, и он покраснел.

— Спасибо. И тебя с Новым годом.

— И я надеюсь, что девяносто четвертый для всех нас будет лучше девяносто третьего. Кстати, хочешь, я покажу тебе кое-что действительно отвратительное?

Маркус не знал, что и ответить, но выбора у него не было. Элли схватила его за руку и потащила через заднюю дверь в сад. Он попытался спросить ее, куда его ведут, но она шикнула на него.

— Смотри, — прошептала она. Маркус уставился в темноту — он мог различить лишь два силуэта неистово целующихся людей; мужчина прижимал женщину к беседке и шарил по ней руками.

— Кто это? — спросил Маркус.

— Моя мама. Моя мама и парень по имени Тим Портер. Она напилась. Они делают это каждый год, и я не знаю, зачем им это нужно. Каждый раз, наутро первого января, она просыпается и говорит: "Боже мой, кажется, вчера я опять выходила в сад с Тимом Портером!" Жалкое зрелище. ЖАЛКОЕ ЗРЕЛИЩЕ! — Она прокричала последние слова так, чтобы эти двое услышали, и Маркус увидел, как мама Элли, оттолкнув мужчину, уставилась в их сторону.

— Элли? Это ты?

— Ты же сказала, что не поступишь так в этом году!

— Не твое дело, как я себя веду! Иди в дом.

— Не пойду.

— Делай, что сказано.

— Не буду. Мне противно на тебя смотреть. В сорок три года тискаться у беседки!

— Один раз в году я веду себя почти так же плохо, как ты все остальные — триста шестьдесят четыре дня, а еще меня поучаешь. Уйди отсюда!

— Пойдем, Маркус. Пускай эта ЖАЛКАЯ, СТАРАЯ ПОТАСКУХА делает все, что хочет.

Маркус пошел с Элли обратно в дом. Он никогда не видел, чтобы его мама делала нечто подобное, и не мог себе этого представить, но понимал, почему такое случается с чужими мамами.

— Ты из-за этого не расстраиваешься? — спросил он Элли, когда они уже вошли в дом.

— Не-а. Это ведь ничего не значит, правда? Она просто решила повеселиться. У нее это не так часто получается.

Элли, может, и было все равно, зато Маркус расстроился. Все это было так странно, что он не находил слов. Такое не случилось бы в Кембридже, в Кембридже все было по-другому, то ли потому, что это не Лондон, то ли оттого, что там его родители были вместе и, следовательно, жить было проще — никто не тискался с незнакомыми мужчинами на глазах у своих детей и не выкрикивал оскорблений в лицо собственной матери. Здесь играли без правил, а он был уже достаточно взрослым, чтобы понимать: в пространстве или во времени, где правила не действуют, все сильно осложняется.

— Не понимаю, — сказал Маркус. Они с Уиллом пошли поиграть в видеоигры, и оказалось, что центр развлечений "Ангел", с его сумасшедшей иллюминацией, сиренами, взрывами и громыханием, — место, по кошмарности вполне подходящее для того тяжелого разговора, что им предстоял. Все происходящее напоминало карикатурное предложение руки и сердца. Уилл выбрал обстановку, которая смягчила бы сердце Маркуса и способствовала положительному ответу, а все, что требовалось от него самого, — это говорить напрямик.

— Да здесь нечего понимать, — беззаботно сказал Уилл. По правде, это было не так. Такому, как Маркус, требовалось понять очень многое, и Уилл знал, почему ему это так трудно.

— Но почему ты ей сказал, что я твой сын?

— Я ей этого не говорил. Она просто все неправильно поняла.

— Так почему было просто не объяснить: "Извини, ты все не так поняла"? Она бы, наверно, не очень огорчилась. Какая ей разница, папа ты мне или нет?

— Разве с тобой не бывало такого, что в какой-то момент собеседник что-то неправильно трактует, а дальше все накручивается одно на другое и потом поздно расставлять все на свои места? Например, он подумал, что тебя зовут Марк, а не Маркус, и потом каждый раз говорит: "Здравствуй, Марк!", а ты думаешь про себя: "Не стоит его поправлять, потому что он со стыда сгорит, если поймет, что уже полгода называет меня Марком".

— Полгода!

— Ну, или сколько там это продолжается.

— Я просто поправлю его, когда он ошибется в первый раз.

— Это не всегда возможно.

— А как может быть невозможно поправить человека, если он перепутал твое имя?

— Так.

Уилл по опыту знал, что это не всегда получается. Один из его соседей, живущих напротив, милый горбатый старичок с противным йоркширским терьером, называл его Биллом — называл всегда и, похоже, будет так называть до конца дней своих. Конечно, это раздражало Уилла, потому что ему казалось, что он уж никак не походит на какого-то там Билла. Билл не стал бы курить дурь и слушать "Нирвану". Так почему же он оставлял это недоразумение неразрешенным? Почему четыре года назад он просто не сказал: "Вообще-то, меня зовут Уилл"? Конечно, Маркус был прав, но какой толк в этой правоте, когда весь мир вокруг не прав?

— В любом случае, — продолжал он деловым тоном, словно хотел покончить с разговором побыстрее, — главное — эта женщина думает, что ты — мой сын.

— Так скажи ей, что это не так.

— Не могу.

— Почему?

— Маркус, сколько можно возвращаться к одному и тому же. Почему ты просто не можешь принять ситуацию такой, как есть?

— Если хочешь, я сам ей скажу. Я могу.

— Спасибо тебе большое, Маркус, но это не поможет.

— Почему?

— О, ради бога! Потому что у нее редкое заболевание, и если ей скажут неправду, и она в нее поверит, а через какое-то время узнает правду, то у нее закипят в голове мозги, и она умрет.

— Сколько, ты думаешь, мне лет? Черт! Из-за тебя меня только что убили.

Уилл начал понимать, что, вопреки его собственному мнению, врун из него неважный. Он, конечно, врал со вкусом, но энтузиазм отнюдь не гарантировал успеха, и уже в который раз он оказывался в ситуации, когда после нескольких минут, дней или недель невольного вранья ему приходилось произносить унизительную правду. Хорошим врунам этого делать не приходится. Хороший врун давно бы убедил Маркуса, что существует тысяча причин для того, чтобы притвориться его сыном, но в голову Уиллу пришла всего одна.

— Послушай, Маркус. Мне очень нравится эта женщина, и, чтобы заинтересовать ее, я не мог придумать ничего лучшего, чем позволить ей поверить в то, что ты мой сын. Вот так. Мне очень жаль. И мне жаль, что я сразу тебе в этом не признался.

Маркус уставился в экран игрового автомата — он только что был взорван гибридом Робокопа и Годзиллы[57] — и сделал большой глоток из банки с колой.

— Ничего не понимаю, — сказал он и демонстративно рыгнул.

— Да ладно тебе, Маркус. Хватит.

— Что значит, она тебе очень нравится? Чем она тебе так нравится?

— Ну… — Уилл застонал от отчаяния. — Маркус, позволь мне сохранить хоть капельку достоинства. Это все, о чем я прошу. Хоть немного, хоть самую малость.

Маркус посмотрел на него так, как будто Уилл внезапно заговорил с ним по-китайски.

— А какое отношение твое "собственное достоинство" имеет к тому, что она тебе нравится?

— Хорошо. Черт с ним с достоинством. Я его недостоин. Она мне нравится, Маркус. Я хочу с ней встречаться. Хочу, чтобы она стала моей подружкой.

Наконец Маркус отвел глаза от экрана, и Уилл заметил в них довольное и зачарованное выражение.

— Правда?

— Да, правда. — Правда, правда. Он почти ни о чем другом не думал с самого Нового года — конечно, у него было немного пищи для размышлений, кроме слова "Рейчел", смутного воспоминания о море темных вьющихся волос и массы глупых фантазий, в которых фигурировали семейные пикники, дети, сентиментально преданные тещи и огромные гостиничные кровати. И теперь он испытывал большое облегчение оттого, что сможет ее кому-то показать, пусть даже увидит ее только Маркус, и пусть даже слова, которыми он описал свое к ней отношение, не вполне соответствовали реальности. Он хотел, чтобы Рейчел была его женой, любовницей, центром мироздания; понятие "подружка" предполагало, что они будут встречаться время от времени, что она будет вести своего рода независимое существование вдали от него, а он хотел совсем другого.

— А как ты это понял?

— Как я это понял?

— Да. Как ты понял, что хочешь, чтобы она стала твоей подружкой?

— Не знаю. Просто нутром почувствовал. — Именно нутром он это и почувствовал. Не сердцем, не головой, даже физическое влечение тут было ни при чем; почувствовал именно нутром, которое тотчас сжалось и не могло переварить ничего более питательного, чем сигаретный дым. Если и дальше питаться одними сигаретами, так и исхудать недолго.

— Ты ее видел только однажды? На Новый год?

— Ага.

— И этого было достаточно? Ты понял, что хочешь, чтобы она стала твоей подружкой прямо тогда? Можно мне еще пятьдесят пенсов?

Уилл рассеянно дал ему один фунт. В тот вечер с ним и вправду что-то произошло, но последней каплей, переполнившей чашу и повергшей его в состояние полной эйфории, была фраза Роберта, которому Уилл позвонил несколько дней спустя, чтобы поблагодарить за вечеринку. "Ты понравился Рейчел", сказал Роберт, и, хоть это не гарантировало им счастливого будущего, Уилл был на вершине блаженства. Взаимность довольно сильно стимулирует воображение.

— Значит, по-твоему, не важно, сколько времени ты знаешь девушку?

— Ну, я не эксперт в этой области. — Уилл рассмеялся над фразой Маркуса и над его хмурым видом, который одновременно и соответствовал и противоречил сказанному: всякий, кто может с таким профессиональным видом рассуждать о премудростях ухаживаний, — наверняка малолетний "профессор любовных наук".

— Но я, в первый раз встретив Элли, не понял, что хочу, чтобы она стала моей подружкой. Это случилось позднее.

— Видимо, это признак зрелости.

То, что Маркус всерьез увлекся Элли, было для Уилла новостью, и он внезапно понял, к чему этот разговор клонился с самого начала.

— Ты хочешь, чтобы Элли стала твоей подружкой?

— Ну да. Конечно.

— Не просто другом?

— Ну… — Маркус вставил фунтовую монету в автомат и нажал на кнопку "Один игрок". — Я как раз собирался спросить тебя об этом. В чем тут, на твой взгляд, принципиальные различия?

— Ты смешной, Маркус.

— Я знаю. Мне часто об этом говорят. Но мне все равно. Просто ответь мне на вопрос.

— Хорошо. Ты хочешь к ней прикасаться? Это первое отличие.

Маркус продолжал взрывать монстров на экране и, похоже, не обращал внимания на умствования Уилла.

— Ну?

— Не знаю. Я подумаю. Продолжай.

— Это все.

— Все? Что, всего одно отличие?

— Да. Маркус, я надеюсь, ты слышал о сексе? Вообще-то, это важно.

— Знаю, не дурак. Но не верится, что больше нет никакой разницы. О, черт. — Маркуса убили в очередной раз. — Потому что я не знаю, хочется мне прикасаться к Элли или нет. Но я все равно хочу, чтобы она была моей подружкой.

— Хорошо, а что бы тебе хотелось изменить в ваших отношениях?

— Мне бы хотелось проводить с ней больше времени. Я хочу быть с ней все время, а не так, периодически. Мне хочется избавиться от Зои, потому что я хочу, чтобы Элли была только моей. И я хочу рассказывать все ей первой, до всех остальных, даже раньше, чем тебе или маме. И я не хочу, чтобы у нее был еще друг. Если бы все было так, как я хочу, уже не имело бы значения, смогу я к ней прикасаться или нет.

Уилл покачал головой, но Маркус не заметил, потому что неотрывно смотрел на экран игрового автомата.

— Поверь мне, Маркус, ты меня еще поймешь, потому что не всегда будешь так думать.

Но позднее тем вечером, дома, слушая музыку, которую он обычно слушал в таком состоянии, — музыку, которая находила в его душе больное место и давила на него, — он вспомнил слова Маркуса. Да, ему хочется прикасаться к Рейчел (в фантазиях про огромные гостиничные кровати фигурировали, конечно, и прикосновения), но сейчас, думал он, будь у него выбор, он согласился бы на меньшее и одновременно на большее — на то, о чем мечтал Маркус.

Разговор в развлекательном центре способствовал, по крайней мере, возникновению взаимопонимания: они оба чем-то поделились друг с другом, и хоть объекты их привязанностей существенно отличались, по сути сами откровения были в чем-то схожи. По описаниям Маркуса Уилл не мог составить себе четкого представления об Элли. Она рисовалась ему шаровой молнией с черной помадой, эдаким невероятным гибридом принцессы панков и вечно бегущего сломя голову страуса из диснеевских мультиков — но и этого было достаточно, чтобы понять, что Элли и Рейчел не сестры-близнецы. Однако благодаря этому проблеску взаимопонимания, Маркус, кажется, пришел к выводу, что, не согласившись сыграть роль сына Уилла, он совершит предательство, которое, в свою очередь, навлечет на него неудачу в достижении собственной романтической цели. Поэтому Уилл, с колотящимся от волнения сердцем, все-таки позвонил Рейчел и выпросил у нее приглашение на обед в субботу для них обоих.

Маркус пришел к Уиллу вскоре после полудня в мохнатом свитере, который Фиона подарила ему на Рождество, и ужасных канареечно-желтых вельветовых штанах, которые выглядели бы мило разве что на четырехлетнем ребенке. Уилл надел свою любимую рубашку и черный кожаный пиджак, который, как ему нравилось думать, придавал ему сходство с Мэттом Диллоном в фильме "Аптечный ковбой"[58]. Уилл решил, что, взглянув на них, можно подумать, что сынишка своим видом протестует против щеголеватости папаши, поэтому попытался внушить себе чувство гордости и подавить порыв пойти и срочно купить что-нибудь из одежды для Маркуса.

— А что ты сказал маме? — спросил его Уилл по дороге к Рейчел.

— Я сказал ей, что ты хочешь познакомить меня со своей новой девушкой.

— Она была не против?

— Нет. Она же думает, что ты ненормальный.

— Неудивительно. С чего бы я стал знакомить тебя со своей новой девушкой?

— A c чего бы ты стал говорить своей новой девушке, что я твой сын? В следующий раз сам придумывай объяснения, если мои тебя не устраивают. Слушай, у меня к тебе пара вопросов. Сколько я весил, когда родился?

— Не знаю. Это же ты родился.

— Да, но ты должен знать, так ведь? Ну, я имею в виду, если ты мой отец.

— С тех пор прошло столько лет, что вопрос твоего веса не слишком актуален. Если бы тебе было три месяца от роду, он, может, и возник бы, но когда тебе двенадцать лет…

— Хорошо, когда у меня день рожденья?

— Маркус, она не станет подозревать, что мы не отец и сын. И не будет пытаться расколоть нас.

— А если вдруг разговор об этом зайдет? Например, если я скажу: "Папа обещал мне новую видеоприставку на день рождения", а она тебя спросит: "А когда у него день рождения?"

— Почему меня? Почему не тебя?

— Ну, предположим.

— Хорошо, когда у тебя день рождения?

— Девятнадцатого августа.

— Я запомню, обещаю. Девятнадцатого августа.

— А какая у меня любимая еда?

— Ну какая? — устало спросил Уилл.

— Спагетти с грибами и томатным соусом, которые готовит моя мама.

— Ясно.

— А куда я первый раз в жизни поехал за границу?

— Не знаю. В Гренобль.

— У, черт, — сердито фыркнул Маркус, — зачем мне туда ехать? В Барселону.

— Хорошо, понял, в Барселону.

— А кто моя мама?

— Что?

— Кто моя мама?

Вопрос был настолько прост и одновременно важен, что на секунду Уилл совершенно растерялся.

— Твоя мама — это твоя мама.

— То есть вы были женаты с моей мамой, а потом разошлись?

— Ага. Да какая разница?

— А ты из-за этого переживаешь? А я?

Внезапно оба осознали абсурдность происходящего. Маркус начал хихикать таким особенным, тоненьким, мяукающим смехом, не похожим на его обычный смех, ни вообще на смех человеческого существа, но удивительно заразительным. Уилла тоже охватил приступ смеха.

— Я из-за этого не переживаю. А ты? — в конце концов проквакал он.

Но Маркус был не в состоянии ответить. Он все еще мяукал от смеха.

Маркус решил, что постарается изо всех сил. Он понимал, что обед с Рейчел очень важен для Уилла и что, если сегодня он с успехом сыграет свою роль, Уилл, может быть, тоже как-то поможет ему с Элли. Но этот Али не дал ему ни единого шанса. Когда Уилл и Рейчел спустились вниз, Али посмотрел на него несколько секунд, а потом вдруг взорвался:

— У вас ничего не выйдет!

— Не выйдет? — спросил Маркус, пытаясь выиграть время. Кажется, он в этом разговоре уже что-то упустил, хоть и не понял, что именно.

— Говорю тебе, если твой папа начнет встречаться с моей мамой, ты — покойник! Без шуток. Покойник.

— Да он классный, — проблеял Маркус. Али посмотрел на него как на сумасшедшего.

— Да мне плевать, классный он или нет. Не хочу, чтобы он встречался с моей мамой. Поэтому, чтобы я не видел здесь больше ни его, ни тебя, понял?

— Хорошо, — кивнул Маркус, — правда, мне кажется, это решаю не я.

— А ты постарайся. Иначе ты — покойник!

— Можно мне поиграть на твоем компьютере? Какие у тебя есть игры? — Маркус понимал, что попытка сменить тему срабатывает не всегда. Иногда это действует, но, видимо, не в тех случаях, когда тебя угрожают убить.

— Ты меня слышишь?

— Да, но… Мне кажется, в данный момент я ничего не могу поделать. Мы пришли на обед, и Уилл… то есть мой папа — я зову его Уиллом, потому что… ну, неважно, он разговаривает с Рейчел, то есть твоей мамой…

— Сам знаю, что с моей мамой!

— …внизу, а если честно, она ему очень нравится, и кто знает? Может, и он ей нравится, тогда…

— ОН ЕЙ НЕ НРАВИТСЯ! ЕЙ НРАВЛЮСЬ ТОЛЬКО Я! — вдруг заорал Али. — ЕЙ НРАВЛЮСЬ ТОЛЬКО Я!

Маркус начал понимать, что Али не в себе, и не знал, как действовать в подобных обстоятельствах. Интересно, думал он, случалось ли с ним такое прежде, и если случалось, то не лежит ли здесь где-нибудь парень, который побывал на моем месте, — может, под ковром, порезанный на кусочки, или, связанный, в тумбочке, где Али кормит его раз в день объедками своего ужина. Этот парень, наверное, весит килограммов двадцать и уже разучился разговаривать, поэтому никто не поймет его мычания, да и не услышит его, — даже собственные мама и папа, которых он больше никогда не увидит.

Маркус хорошо взвесил варианты. Меньше всего ему хочется, решил он, хоть это вряд ли возможно, остаться здесь и провести день в обществе Али, болтая с ним о том, о сем, веселясь и играя на компьютере; этому просто не суждено случиться. С другой стороны, он может пойти вниз и присоединиться к Уиллу и Рейчел, но Уилл прямым текстом велел ему оставаться наверху, и, если он пойдет вниз, придется объяснять, что Али — псих, который, не ровен час, отрежет ему руки и ноги, а он этого вовсе не хочет. Нет, Маркус просто должен броситься вниз по лестнице и, никем не замеченный, выскользнуть в дверь, сесть в автобус и поехать домой; после секундного размышления именно так он и поступил.

Уилл нашел его стоящим на автобусной остановке рядом с Кэмден Лок. Вообще-то Маркус неважно ориентировался в городе и стоял не на той стороне дороги в ожидании автобуса, который отвез бы его совсем не домой, а в Уэст-Энд, так что, видимо, было даже неплохо, что Уилл подъехал к остановке и приказал ему лезть в машину.

— Чего ты добиваешься? — спросил Уилл Маркуса злым голосом.

— Я что, все испортил?

А потом, несмотря на то, что эта мысль первой пришла ему в голову, — или, скорее, так как эта мысль первой пришла ему в голову и произносить ее не стоило, он выпалил:

— А ты все равно поможешь мне с Элли?

— Что произошло наверху?

— Он просто псих. Сказал, что убьет меня, если ты будешь встречаться с его мамой. И я ему поверил. Любой бы поверил. Он действительно ненормальный. А куда ты едешь?

Шел дождь, и Кэмден был запружен машинами и покупателями с рынка. Везде, куда ни глянь, взгляд Маркуса встречал мужчин и женщин с длинными, мокрыми и спутанными волосами, которые выглядели так, будто бы все они играли в "Нирване" или какой-нибудь из тех групп, что нравятся Элли.

— Обратно к Рейчел.

— Я больше туда не хочу.

— Придется.

— Она подумает, что я придурок.

— Не подумает.

— Почему?

— Потому что она предполагала, что подобное может произойти. Она сказала, что "с Али иногда непросто".

В ответ Маркус хохотнул:

— Ха! — Смешок, который отпускают, когда смеяться особо не над чем. — "Непросто"?! Да он хотел связать меня, запереть в тумбочке и кормить один раз в день.

— Так вот что он тебе сказал?

— Ну, не дословно.

— Как бы там ни было, он уже все глаза выплакал.

— Правда?

— Правда. Хлюпает, как маленький ребенок.

Это безмерно приободрило Маркуса, и он решил, что с удовольствием поедет к Рейчел.

Оказалось, сбежать из гостей было самым лучшим, что он мог сделать. Если бы он знал, что все закончится так благополучно, не стал бы паниковать, когда Уилл нашел его на автобусной остановке. Он бы просто подмигнул ему, как старая мудрая сова, и сказал: "Подожди, еще увидишь". Когда они вернулись, все совершенно изменилось: все вели себя так, словно понимали, зачем сегодня собрались, вместо того чтобы притворяться, что обед устроен лишь для того, чтобы дать возможность Али и Маркусу поиграть вместе на компьютере.

— Али хочет тебе кое-что сказать, Маркус, — сообщила Рейчел, когда они вошли.

— Маркус, извини меня, — захныкал Али, — я не нарочно тебе все это наговорил.

Маркус не понял, как можно "не нарочно" грозиться убить кого-то, но не хотел раздувать скандал; хныканье Али внушило ему великодушие.

— Ничего, Али, — произнес он.

— Хорошо, пожмите друг другу руки, ребята, — велела Рейчел, что они и сделали, правда, рукопожатие вышло достаточно странным и глупым. Они трижды тряхнули руками вверх-вниз, да так сильно, что Уилл и Рейчел рассмеялись; Маркуса это задело. Как раз он-то умеет жать руку — все это дерганье устроил идиот Али.

— У Али с этим вечные проблемы.

— Да и у Маркуса тоже. Ведь, правда, Маркус?

— О чем ты? — Маркус на мгновение отвлекся. Он задумался, есть ли связь между слезами Али и его жестокостью: обязательно ли вывод, что он тряпка, следует из того, что он так быстро распустил нюни? Или он просто ненормальный, который оторвет тебе голову голыми руками, не переставая хлюпать носом? А может, слезы — блеф и Маркусу грозят еще худшие неприятности?

— Ну… ну, ты понимаешь… об этом.

— Да, — сказал Маркус. — Да, так оно и есть. — Он был уверен, что по ходу дела поймет, с чем так охотно согласился.

— Просто вырабатывается стереотип, и тебе начинает казаться, что всякий новый человек представляет угрозу.

— Ты абсолютно прав. Тем более что последний парень, с которым я… — Рейчел осеклась. — Извини, я не собиралась тебя с ним сравнивать. Я не имею в виду, что, ну, ты понимаешь… — Она окончательно запуталась.

Уилл улыбнулся.

— Ничего, — мягко сказал он, Рейчел посмотрела на него и улыбнулась в ответ.

Вдруг Маркус понял, почему таким людям, как Рейчел и Сьюзи, — милым, симпатичным женщинам, которые, казалось бы, не должны обращать на таких парней никакого внимания, — может нравиться Уилл. Он смотрел на них так, как никогда не смотрел на Маркуса: в его взгляде было нечто особенное, какая-то мягкость, которая — Маркус имел возможность убедиться — срабатывала безотказно. Слушая разговор, он решил потренироваться: сначала надо сощурить глаза, а потом пристально всмотреться в лицо собеседнику. Интересно, а на Элли это подействует? Она, наверное, просто покажет ему средний палец.

— Как бы то ни было, — продолжала Рейчел, — последний парень, с которым я встречалась… Он был далек от совершенства и уж точно не мог понять, какое место Али занимает в моей жизни, и в конце концов они… отношения у них были не лучшие.

— Да, странный был парень, — согласился Али.

— Вы меня извините, что вечер приобрел такой… откровенный характер, — сказала Рейчел. — Я понятия не имею… Просто не знаю, мне показалось, что на Новый год… — она состроила рожицу. — Господи, как неудобно. И во всем виноват ты, Али. Нам не стоит сейчас об этом говорить.

— Все нормально, — весело успокоил Маркус. — Вы ему действительно нравитесь. Он сам мне говорил.

Спустя двадцать четыре часа Маркус все еще жужжал об этом, и Уиллу было трудно найти в разговоре подходящий тон. Ему казалось, что со стороны Маркуса было бы ошибкой считать нападение Элли на приятеля какого-то Ли проявлением неукротимой страсти; скорее, это доказывало совершенно обратное: пока он будет рассчитывать на то, что девчонки станут защищать его на улицах, он вряд ли сможет привлечь чье-то внимание. Но, с другой стороны, может, Уилл мыслит слишком традиционно. Может, теперь так принято, и, пока девчонка не даст за тебя кому-то в глаз, она и внимания твоего не стоит? В любом случае Маркус был влюблен еще больше, чем прежде, и Уилл за него беспокоился.

— Да ты бы ее видел, — трещал Маркус.

— Мне уже кажется, что видел.

— Бац!

— Да. Бац. Ты уже рассказывал.

— Она просто потрясающая.

— Да, но…

Уилл понял, что ему придется изложить свою теорию о том, что статус жертвы, в котором сейчас пребывает Маркус, не прибавляет ему ни сексуальной, ни романтической привлекательности, и было ясно, что разговор предстоит сложный.

— А как, тебе кажется, она сама относится к тому, что ей пришлось тебя защищать?

— В каком смысле?

— Просто… просто обычно так не бывает.

— Да, так не бывает, но в этом-то и весь класс.

— Я так не думаю. Понимаешь, мне кажется Элли будет трудно относиться к тебе, как к кавалеру, если всякий раз, как она отойдет купить шоколадку, у тебя будут отбирать очки и ей придется превращаться в Жана-Клода Ван Дамма.

— А кто такой Жан-Клод Ван Дамм?

— Не важно. Ты понимаешь, о чем я говорю?

— А что мне теперь делать?. Записаться на карате или что-то в этом роде?

— Просто я говорю, что ваши отношения могут сложиться не так, как тебе хотелось бы. По моему опыту, любовь развивается по другому. Ваши отношения напоминают скорее отношения хозяина и домашнего животного, чем девушки и молодого человека.

— Ничего, развеселился Маркус.

— Тебе что, нравится, когда с тобой обращаются как… с хомячком?

— Нет, конечно, нет. Я этого не вынесу. Просто я хочу быть с ней.

И сказал он это настолько искренне и без малейшей тени жалости к себе, что Уиллу впервые захотелось его обнять.

Недели три-четыре ничего не происходило — дольше это продолжаться не могло, хотя позже, когда Маркус вспоминал это время, ему казалось, что прошли месяцы, годы. Он виделся с Уиллом, с Элли (и Зои) в школе; Уилл купил ему новые очки и повел в парикмахерскую постричься; благодаря Уиллу он узнал несколько новых певцов, которые ему понравились, даже не будучи Джони Митчелл и Бобом Марли, из тех, которых знала и не презирала Элли. Казалось, он начал меняться, внешне и внутренне, но тут мама снова принялась плакать.

Как и прежде, для этого, казалось, не было причин. И, как и прежде, это началось постепенно: со всхлипа-другого после обеда, ее плаксивость однажды вечером переросла в долгий приступ пугающих рыданий, с которыми Маркус ничего не мог поделать, сколько бы вопросов ни задавал и как бы ни обнимал ее. И в конце концов она опять начала плакать за завтраком — тогда он понял, что это серьезно и у них неприятности.

Но кое-что в этот раз было по-другому. Когда она впервые заплакала за завтраком, сто лет назад, он был один; теперь же его окружало много людей. У него был Уилл, у него была Элли, был… Ну, по крайней мере, у него было двое людей, двое друзей, и, по сравнению с прошлым, это, несомненно, определенный прогресс. Он мог просто подойти к любому из них и сказать: "Мама опять принялась за старое", и они бы поняли, что он имеет в виду, и смогли бы сказать что-нибудь по существу.

— Мама опять принялась за старое, — сказал он Уиллу после того, как она заплакала за завтраком второй раз. (В первый день он промолчал, надеясь, что это может оказаться всего лишь временной депрессией, но, когда она заплакала и на следующий день, он понял, что надежды его необоснованны.)

— За что?

На мгновение Маркус был разочарован, но, вообще-то, он не дал Уиллу никакого контекста. Она могла приняться за любое, что при ближайшем рассмотрении выглядит странным: предсказуемой его маму назвать было явно нельзя. Может, она опять начала нудить насчет того, что Маркус ходит к Уиллу домой, или пристала к нему, чтобы он опять занялся музыкой, или завела ухажера, и тот резко не понравился Маркусу (Маркус рассказал Уиллу о нескольких необычных мужчинах, с которыми мама встречалась после того, как рассталась с папой). Почему-то было даже интересно размышлять обо всем, что могло скрываться за фразой "она опять принялась за старое". Ему казалось, что таким образом мама представляется интересной и сложной личностью, каковой она, безусловно, и была.

— Она опять плачет.

— А-а… — Они сидели у Уилла на кухне и жарили на гриле лепешки; по четвергам это стало традицией. — Ты за нее волнуешься?

— Конечно. Она опять такая же, как тогда. Даже хуже.

Это было неправдой. Ничего не могло быть хуже, чем тогда, потому что в тот раз это длилось целую вечность и закончилось "Днем дохлой утки"; но он сгустил краски, чтобы Уилл точно понял, как все серьезно.

— И что ты собираешься делать?

Маркус и не подумал о том, что ему придется что-то делать — во-первых, потому, что в прошлый раз он ничего не делал (но тогда все закончилось не очень здорово, так что, может быть, предыдущий опыт не стоит брать за образец), а во-вторых, он рассчитывал, что Уилл возьмет это на себя. Вот чего он хотел. Вот для чего и нужны друзья, думал он. "Что я собираюсь делать. Что ты собираешься делать?"

— Что я собираюсь делать?

Уилл засмеялся, но потом вспомнил, что предмет их разговора, кажется, совсем не смешной.

— Маркус, я ничего не могу поделать.

— Ты можешь поговорить с ней.

— С чего ей меня слушать? Кто я такой? Никто.

— Ты не никто. Ты…

— То, что ты заходишь ко мне на чашку чая после школы, не означает, что я смогу отговорить твою маму от… не означает, что я смогу ее приободрить. Я даже уверен, что не смогу.

— А я думал, мы друзья.

— О, черт. Прости, пожалуйста. — Пытаясь снять лепешку, Уилл обжегся. — Ты так думаешь? Друзья? — Казалось, он находит смешным и это; в любом случае, он улыбался.

— Да. А кто мы, по-твоему?

— Ну, определение "друзья" меня устраивает.

— Почему ты улыбаешься?

— Но это как-то смешно, разве нет? Ты и я?

— Наверно. — Маркус немного подумал об этом. — А почему?

— Потому что я намного выше тебя.

— А, понятно.

— Шутка.

— Ха-ха.

Уилл разрешил Маркусу намазать лепешки маслом, потому что ему так нравилось это делать. Это гораздо лучше, чем намазывать маслом тост, потому что, если масло слишком холодное и твердое, ты неизбежно сдерешь коричневую корочку, ради которой и делают тосты, а он это ненавидел. С лепешками проблем не было: кладешь сверху кусочек масла, ждешь пару секунд, а потом просто размазываешь его, пока оно не начнет исчезать в дырочках. Это одна из немногих вещей в жизни, которые удаются всегда.

— Сверху что-нибудь положишь?

— Ага. — Он взял мед, засунул в банку нож и начал его крутить.

— Слушай, — сказал Уилл. — Это верно. Мы друзья. Поэтому-то я и не могу никак помочь тебе с мамой.

— И почему это?

— Я сказал, что пошутил о том, что намного выше тебя, но, может, это и не шутка. Может, с этой позиции и надо смотреть. Я твой приятель, который на голову выше тебя, вот и все.

— Извини, — сказал Маркус, — но я тебя не понимаю.

— Я в школе дружил с парнем, который был где-то на голову выше меня. Просто огромный. Во втором классе старшей школы он уже был метр восемьдесят пять.

— У нас нет вторых классов.

— Ну, как он там у вас называется. В восьмом классе.

— Ну и что?

— Я бы никогда не попросил его о помощи, если бы моя мама была в депрессии. С ним мы разговаривали о футболе, шпионских фильмах, и все. Представляешь, обсуждаем мы, например, ну, не знаю, должен ли Питер Осгуд[64] играть за сборную Англии, а тут я и говорю: "Слушай, Фил, может, ты поговоришь с моей мамой, а то она все время плачет". Он бы подумал, что я рехнулся. Ему же было всего двенадцать лет. Что бы он сказал моей маме? "Здраствуйте, миссис Лайтман, может быть, вам следует принимать успокоительное?"

— Я не знаю, кто такой Питер Осгуд. Я не разбираюсь в футболе.

— Маркус, не будь таким тупым! Я говорю, что — да, я твой друг. Не дядя, не папа и не старший брат. Я могу тебе рассказать, кто такой Курт Кобэйн, и посоветовать, какие купить кроссовки, и все. Понятно?

— Да.

— Хорошо.

Но по дороге домой Маркус вспоминал конец разговора, каким тоном Уилл сказал "Понятно?" — так, что стало ясно, что разговор окончен, — и задумался, говорят ли так обычные друзья. Наверное, не говорят. Он слышал, что так говорят учителя и родители, но не друзья, не важно, какого они роста.

Уилл боялся высоты, поэтому не любил смотреть вниз. Но иногда избежать этого не удавалось. Кто-нибудь говорил нечто такое, из-за чего ему приходилось посмотреть вниз, и сразу возникало непреодолимое желание прыгнуть. Он помнил, как это произошло с ним в последний раз: они недавно расстались с Джессикой, и она позвонила ему поздно вечером и сказала, что он — ни на что не способный, никчемный человек, что он никогда никем не станет и ничего в жизни не сделает, что, если бы он вступил в серьезные отношения или, может, создал с ней семью, у него появился бы шанс — тут она использовала странное, непонятное выражение, — "лед бы тронулся". Пока она это говорила, его охватила паника, прошиб холодный пот, его замутило, потому что он понял, что многие бы с ней согласились; и, с другой стороны, он понимал, что ровным счетом ничего не может с этим поделать.

Он почувствовал то же самое, когда Маркус попросил его помочь с Фионой. Конечно, он должен был что-то предпринять, потому что все эти разговоры про то, что он такой же, как Маркус, только повыше, — полная чушь. Он был старше Маркуса, больше знал… Как ни крути, все говорило о том, что он должен проявить участие, помочь парню, позаботиться о нем.

Он хотел ему помочь и даже в чем-то уже помог. Но в эту историю с депрессией он ввязываться не желал. Уилл мог мысленно расписать предстоящий разговор по репликам; он звучал у него в голове, как радиоспектакль, и ему не нравилось то, что он слышал. Особенно одно слово, слыша которое ему хотелось закрыть уши ладонями; оно всегда так на него действовало и будет действовать, пока центром его мироздания остаются телеигра "Обратный отсчет", сериал "С тобой и без тебя" и новые бутерброды в меню "Маркс и Спенсер"[66]. И он не видел никакого способа избежать этого в разговоре, касающемся депрессии Фионы. И слово это было "смысл". "Какой смысл?", "не вижу смысла", "просто нет смысла" (хоть в последних двух случаях и говорится "смысла", но это все равно считается, потому что смысл выражений "не вижу смысла" и "нет смысла" совсем не в "а")… Невозможно говорить о жизни, а тем более о возможности ухода из нее, не затрагивая вопроса о проклятом "смысле", которого Уилл и сам не видел. Иногда это удавалось; бывало, сидишь обдолбанный, наевшись грибов, а тут какой-то урод, лежащий на полу, зажав голову между колонками, захочет порассуждать о смысле жизни, и тогда ему просто говоришь: "Да нет в ней никакого смысла, так что заткнись". Но нельзя же так сказать кому-то, кто настолько несчастен и потерян, что готов опустошить целый пузырек с таблетками и заснуть навечно. Сказать человеку, вроде Фионы, что смысла в жизни нет, — все равно что убить его; и хоть многое представлялось ему в ином свете, чем ей, желания убивать ее у него все равно не было.

Такие, как Фиона, его бесили. Они портили жизнь всем. Нелегко оставаться на плаву, для этого требуются силы и решимость, а когда такие заявляют, что подумывают, не покончить ли с собой, начинает казаться, что и сам идешь ко дну. Главное, по мнению Уилла, было удержаться над водой. К этому должны стремиться все, а те, у кого есть смысл к существованию — работа, любовь, домашние животные, — они и так держатся на плаву увереннее других. Они плещутся в мелкой части бассейна, и только чрезвычайное происшествие, типа неожиданной волны из волнопускателя, может их утопить. А Уиллу приходилось бороться. Он плавал на глубине, и у него свело ногу — видимо, оттого, что он зашел в воду сразу после обеда, — и ему уже виделось, как, когда его легкие уже будут полны хлорированной водой, ловкий спасатель с выгоревшими волосами и "кирпичиками" на животе вытащит его на поверхность. Ему нужно держаться за кого-то поплавучее; мертвый груз, типа Фионы, ему совсем не нужен. Очень жаль, но такова жизнь. Именно это и привлекало его в Рейчел: она способна держаться на плаву. И сможет удержать его. И он решил пойти к Рейчел.

С Рейчел отношения у него складывались странные, или они просто казались странными Уиллу, чьи представления о странном существенно отличались от представлений Дэвида Кроненберга[67] или того парня, который написал "Фабрику ос"[68]. Странным было то, что они до сих пор еще не переспали, хоть и встречались уже пару недель. Просто не было подходящего момента. Он был почти уверен, что нравится ей, потому что она вроде бы с удовольствием с ним встречалась и им всегда было о чем поговорить. В том, что она нравилась ему, он был более чем уверен, потому что ему-то хотелось с ней встречаться, быть с ней вместе до конца дней, и всякий раз, глядя на нее, он физически ощущал, что его зрачки расширяются до огромных и, должно быть, смешных размеров. Надо заметить, что они нравились друг другу по-разному.

Кроме всего прочего, когда она рассказывала что-то интересное, у него появлялось непреодолимое желание ее поцеловать, и это казалось ему хорошим знаком — уж точно никогда прежде ему не хотелось поцеловать женщину просто оттого, что она интересна; но она, кажется, начала относиться к этому с некоторым недоверием, хотя, видимо, и не совсем понимала, что происходит. Происходило следующее: когда она с юмором, страстно, живо и необычайно умно рассказывала об Али, музыке, своем творчестве, он медленно погружался в сексуально-романтические грезы. Она спрашивала, слушает ли он; ему становилось стыдно, и он начинал протестовать так сильно, что не оставалось сомнений, будто он ее не слушал, потому что ему было смертельно скучно. Возникало какое-то противоречие: он получал такое удовольствие от общения с ней, что, с одной стороны, у него стекленел взгляд, а с другой, ему хотелось заставить ее замолчать поцелуем. Ничего хорошего тут не было, и требовалось что-то предпринять, но что — вот вопрос. Прежде он никогда не оказывался в такой ситуации.

Он ничего не имел против дружбы с женщиной; правда, он был все еще обеспокоен тем, что открылось ему во время разговора с Фионой в баре: что он никогда прежде не общался с женщиной, с которой не хотел бы переспать. Но дело было в том, что с Рейчел он хотел переспать и был отнюдь не уверен, что сможет просидеть рядом с ней на диване лет десять — двадцать с сумасшедше расширенными зрачками — откуда ему знать, сколько там длится женская дружба, — слушая, как она непреднамеренно эротично рассказывает о рисованных мышках. Точнее, он не знал, выдержат ли это его зрачки. Может, через какое-то время они начнут болеть? Он был почти уверен, что все эти расширения и сужения до добра не доведут, но боль в зрачках решил использовать в разговоре с Рейчел только как последний аргумент; оставалась слабая надежда, что она согласится с ним переспать, дабы спасти его зрение, но он предпочел бы другой, более традиционный и романтичный путь в ее постель. Или в его постель. Ему было все равно, чья это будет постель. Плохо же то, что это все никак не происходило.

А потом это произошло, в тот самый вечер, по непонятной для него тогда причине — хотя позднее, когда он думал об этом, ему пришло в голову несколько предположений, не лишенных смысла; но вывод, который из них следовал, заставил его заволноваться. Они разговаривали и вдруг начали целоваться, а потом, расстегивая свою джинсовую рубашку одной рукой, она повела его вверх по лестнице. Странно было то, что, как ему показалось, секс не витал в воздухе; он просто пришел в гости к другу, потому что ему было тяжело. Вот тебе и тревожный сигнал: если он переспал с ней тогда, когда сексом и не пахло, то, видимо, детектив из него неважный. Если во время абсолютно лишенного сексуальной подоплеки разговора красивая женщина ведет тебя в спальню, расстегивая свою рубашку, то ты явно чего-то не улавливаешь.

Все началось с того, что в этот вечер ему неожиданно повезло: Али остался после школы ночевать у своего друга. Если бы в любой другой день Рейчел сказала ему, что будет лишена общества своего сынка-психопата, страдающего эдиповым комплексом, он бы воспринял это как знак свыше, знак, что кому-то скоро повезет, но сегодня этот факт даже не отложился у него в голове.

Они пошли на кухню, она сделала им кофе, и тут, еще до того, как закипел чайник, он свернул на разговор о Маркусе и Фионе.

— В чем смысл? — повторила Рейчел. — Господи!

— Только не говори, что в Али. У меня нет Али.

— У тебя есть Маркус.

— Трудно себе представить, что в Маркусе может заключаться смысл чего-либо. Я знаю, это звучит ужасно, но это правда. Ты же его видела.

— Он немного странный, но он тебя просто обожает.

Уиллу никогда не приходило в голову, что Маркус может испытывать к нему какие-нибудь настоящие чувства, особенно такие, которые были бы заметны со стороны. Он знал, что Маркусу нравится у него торчать, знал, что Маркус называет его своим другом, но все это он считал проявлением его эксцентричности и следствием одиночества. Замечание Рейчел о том, что тут имеют место реальные чувства, все несколько меняло. Так бывает, когда узнаешь о том, что женщина, которую ты прежде не замечал, увлечена тобой, — ты смотришь на нее по-иному и находишь гораздо более симпатичной, чем прежде.

— Ты думаешь?

— Конечно же.

— Но все равно, в нем не весь смысл. Если бы мне захотелось засунуть голову в газовую духовку, а ты бы мне сказала, что он меня обожает, еще не факт, что я бы ее вытащил.

Рейчел засмеялась.

— Что тут смешного?

— Не знаю. Просто сама мысль, что можно оказаться в такой ситуации. Если ты к концу вечера засунешь голову в газовую духовку, придется признать, что вечер не совсем удался.

— Я… — Уилл остановился, вздрогнул, но, преодолевая себя, продолжил с такой искренностью, на какую только был способен, и она с лихвой превышала лимит искренности, которую могла вместить в себе эта фраза. — Я бы никогда не засунул голову в газовую духовку после вечера, проведенного с тобой.

Сказав это, он понял, что совершил огромную ошибку. Он говорил серьезно, но именно это и спровоцировало дикое веселье: Рейчел хохотала, пока ее глаза не наполнились слезами.

— Это… самая… романтичная… фраза из всех, что мне когда-либо говорили.

Уилл беспомощно сидел, чувствуя себя самым глупым человеком на свете, но когда все успокоилось, атмосфера, казалось, в корне изменилась: они могли быть более открытыми друг с другом и меньше нервничали. Рейчел сделала кофе, нашла пару зачерствевших печеньев и села за кухонный стол.

— Тебе не нужно искать смысла.

— Разве? Мне так не кажется.

— Нет. Понимаешь, я думала о тебе и поняла, что ты должен быть крепким орешком, чтобы делать то, что ты делаешь.

— Что? — На минуту Уилл пришел в замешательство. "Крепкий орешек", "делать то, что ты делаешь"… Ему редко приходилось слышать такие слова в свой адрес. Да что, черт возьми, такое он наговорил Рейчел о своей жизни? Сказал, что работает в шахте? Обучает малолетних преступников? Но потом он вспомнил, что вообще не врал ей, и его замешательство выплеснулось наружу. — Что я такого делаю?

— Ничего.

Этим Уилл, по собственному мнению, и занимался.

— Так почему же тогда я должен быть "крепким орешком", чтобы это делать?

— Потому что… для большинства из нас смысл заключается в работе, детях, семье и так далее. А у тебя ничего этого нет. Ничто не ограждает тебя от безысходности, но ты не кажешься человеком, страдающим от нее.

— Для этого я слишком глуп.

— Ты не глупый. Так почему же ты никогда не пытался засунуть голову в газовую духовку?

— Не знаю. Всегда или ждешь выхода очередного альбома "Нирваны", или новой серии "Полиции Нью-Йорка"[69], которую хочется посмотреть.

— Точно.

— В этом и есть смысл? В телесериалах? Господи… — Дела обстояли еще хуже, чем ему казалось.

— Нет, смысл в том, чтобы продолжать жить. Ты этого хочешь. Поэтому все, что заставляет тебя жить, и является смыслом жизни. Не знаю, осознаешь ли ты это, но втайне ты думаешь, что жизнь не так уж и плоха. Ты многое любишь. Телевизор, музыку, еду. — Она взглянула на него. — Видимо, женщин. Следовательно, ты любишь секс.

— Да. — Он сказал это как-то сварливо, будто обиделся, что она его раскусила, и она улыбнулась.

— Не имею ничего против. Люди, которые любят секс, обычно понимают в нем толк. Не важно. Я такая же. Мне тоже многое в жизни нравится, хоть, в основном, и не то, что тебе. Поэзия. Живопись. Моя работа. Мужчины и секс. Мои друзья. Али. Мне хочется посмотреть, что Али выкинет на следующий день. — Она начала крутить в руках печенье, обламывать его с краев, чтобы стал виден крем, но оно было слишком мягким и крошилось.

— Просто пару лет назад мне было действительно очень, очень тяжело, и я подумывала о том, чтобы… ну, о том, что, по твоему мнению, на уме у Фионы. И мне было за это очень стыдно, из-за Али, и я понимала, что не должна об этом думать, но не могла с собой ничего поделать, и… Не важно. Так вот, я все время думала: не сегодня… Может быть, завтра, но не сегодня. И через пару недель такого откладывания поняла, что никогда этого не сделаю, и не сделаю потому, что боюсь что-то упустить. Не потому, что жизнь была настолько хороша, что мне было жаль отказываться от участия в ней. Просто мне все время казалось, что одно или другое остается незавершенным — то, что мне хотелось закончить. Точно так же, как тебе хочется посмотреть следующую серию "Полиции Нью-Йорка". Когда я заканчивала книжку, то мне хотелось дождаться ее выхода. Если я встречалась с парнем, то мне хотелось встретиться с ним еще раз. Если у Али приближалось родительское собрание, то мне хотелось сначала поговорить с его классным руководителем. Такие вот мелочи, но они были. И потом я поняла, что всегда будет что-то, и этого "что-то" будет достаточно. — Она оторвала взгляд от остатков своего печенья и, смутившись, засмеялась. — Ну, в любом случае, я так думаю.

— У Фионы тоже должно быть что-то такое.

— Наверное. Не знаю. Кажется, что у Фионы этим "что-то" конца нет. Ей бы иногда не помешало и отдохнуть.

Неужели все так просто? Видимо, нет, решил Уилл, поразмыслив. Ведь находясь в депрессии, устаешь от всего; не важно, как сильно ты любил это раньше; возникает чувство одиночества, страх, просто растерянность. Но позитивность рассуждений Рейчел стала хорошей отправной точкой, а этот разговор про стимул к жизни сам стал таким стимулом, потому что последовала характерная пауза, Рейчел посмотрела на него, и они начали целоваться.

Маркусу трудно было свыкнуться с мыслью, что зима закончилась. Почти все события его лондонской жизни происходили в темноте и сырости (похоже, только в самом начале учебного года была парочка светлых вечеров, но с тех пор столько всего произошло, что он успел их забыть), и теперь он шел домой от Уилла в свете заходящего солнца. В первую неделю после того, как часы перевели на час вперед, очень хотелось вообразить, что все хорошо; был огромный соблазн поверить, что его маме станет лучше, что сам он внезапно повзрослеет на три года, обретет необходимую крутизну и начнет нравиться Элли, забьет решающий гол за свою футбольную команду и станет самой популярной личностью в школе.

Но надо быть дураком, чтобы в это поверить, точно так же, как надо быть дураком, чтобы верить в гороскопы, решил Маркус. Часы перевели для всех, а не только для него, и не может быть, чтобы из-за этого все грустные мамы повеселели, а все дети в Британии забили решающий гол за свою футбольную команду — особенно те из них, что ненавидят футбол и не знают, с какой стороны нужно бить по мячу, — и уж точно все двенадцатилетние дети не могут повзрослеть за одну ночь. Даже с единственным из них это вряд ли произойдет, а если и произойдет, то уж точно не с Маркусом, с его-то везением. Это случится с другим мальчиком двенадцати лет, из другой школы, который не влюблен в кого-то, на три года старше себя, и кому на это превращение, следовательно, будет начхать. Несправедливость нарисованной им картины взбесила Маркуса, и, войдя домой, он яростно хлопнул дверью.

— Был у Уилла? — спросила мама. Она выглядела нормально. Может, одно из желаний, загаданных на перевод часов, все же сбылось.

— Да. Хотел… — Маркусу все еще казалось, что он должен объяснять причины своих визитов, но ему это по-прежнему не удавалось.

— Мне все равно. Твой папа разбился. Тебе нужно поехать его навестить. Он упал с подоконника.

— Я не поеду, пока ты в таком состоянии.

— В каком?

— Плачешь все время.

— Со мной все нормально. Ну, не все нормально, но я ничего такого не сделаю. Обещаю.

— А он сильно разбился?

— Сломал ключицу. Еще у него небольшое сотрясение.

Свалился с подоконника. Неудивительно, что мама повеселела.

— А что он делал на подоконнике?

— Ну, что-то из разряда "Сделай сам". Грунтовал, или шпаклевал, или занимался еще чем-то таким же невообразимым. Первый раз в жизни. Это научит его уму-разуму.

— А почему я должен ехать?

— Он хочет тебя видеть. Должно быть, не все в порядке с головой после сотрясения.

— Спасибо.

— Ой, Маркус, извини, он не потому хочет тебя видеть. Просто… я имела в виду, что ему, видимо, чуточку себя жалко. Линдси сказала, что ему повезло, что он не разбился сильнее, так что, может быть, сейчас он решил серьезно обдумать свою жизнь.

— Может идти к черту.

— Маркус!

Но Маркусу не хотелось объяснять, где и от кого он научился так выражаться; ему хотелось сидеть у себя в комнате и хандрить, и именно этим он и занялся.

Он решил серьезно обдумать свою жизнь… Именно эта фраза, сказанная мамой, и разозлила Маркуса, и теперь он пытался понять почему. У него это неплохо получалось, когда он того хотел. В его комнате стояло старое кресло-мешок — он сел в него и уставился на стену, в то место, куда он прикалывал интересные истории, вырезанные из газет. "ЧЕЛОВЕК ПАДАЕТ С ВЫСОТЫ ПЯТИ ТЫСЯЧ ФУТОВ И ОСТАЕТСЯ ЖИВ", "ДИНОЗАВРЫ, БЫТЬ МОЖЕТ, БЫЛИ УНИЧТОЖЕНЫ МЕТЕОРИТОМ". Вот что заставляет серьезно задуматься над жизнью, а не падение с подоконника при попытке изобразить образцового отца. А почему он никогда прежде не задумывался над жизнью, пока не упал с подоконника? За последний год, казалось, всем пришлось задуматься над жизнью — всем, за исключением папы. Его мама, например, ничем другим и не занималась, а только раздумывала над жизнью, очевидно, поэтому за нее вечно приходилось волноваться. И почему он захотел увидеть своего сына, только сломав ключицу? Маркус не мог припомнить, чтобы когда-нибудь, придя из школы, услышал от мамы, что ему нужно садиться в поезд и ехать в Кембридж, потому что его папа безумно хочет его видеть. За то долгое время, пока с его ключицей все было в порядке, Маркуса ни о чем подобном не просили.

Он спустился вниз к маме.

— Я не поеду, — сказал он ей. — Меня от него тошнит.

Затея была вполне обычная — риска практически никакого. Они всего лишь условились о встрече, как это делают все нормальные люди. Но если бы люди осознавали масштабы последствий — все эти слезы, смятение и панику, — которыми грозит малейший срыв подобных мероприятий, они никогда в жизни не стали бы назначать встреч в барах, думал позднее Уилл.

План был такой: Рейчел, Уилл и Фиона встретятся в пабе в Ислингтоне, пока Маркус навещает своего папу в Кембридже. Они пропустят по стаканчику, поболтают, потом Уилл на некоторое время отлучится, в это время Рейчел и Фиона пропустят по стаканчику, поболтают, в результате чего Фиона воспрянет духом, посмотрит на ситуацию оптимистичнее и потеряет всякое желание покончить с собой. Ну что тут может не заладиться?

Уилл прибыл в паб первым, взял себе выпить, сел, закурил. Вскоре пришла Фиона; она была рассеянна и слегка нервничала. Она заказала большую порцию джина со льдом, без тоника, и начала его быстро и нервно пить. Уилл почувствовал себя неуютно.

— Ваш мальчик уже звонил?

— Какой мальчик?

— Маркус.

— А, он! — Фиона засмеялась. — Я и забыла о нем. Нет. Я думаю, он оставит сообщение на автоответчике, пока меня не будет. А кто твоя подружка?

Уилл оглянулся, просто чтобы удостовериться, что место рядом с ним все еще пустует, и снова посмотрел на Фиону. Может, ей уже мерещатся люди; может, как раз от этого у нее плохое настроение и она все время плачет? Может, люди, которые ей мерещатся, отвратительны или настолько же подавлены, как она сама?

— Какая подружка?

— Рейчел.

— Кто, моя подружка Рейчел? — Теперь он не понял вопроса. Если она знает, что его подружка — это Рейчел, то что еще она хочет знать?

— Кто она такая? Откуда? Как она вписывается в происходящее? Почему ты хочешь, чтобы я с ней познакомилась?

— А, я понял. Просто я подумал… ну, ты понимаешь.

— Не понимаю.

— Подумал, что, может быть, ты найдешь ее интересной.

— Так будет всякий раз, когда ты с кем-то знакомишься? Мне нужно будет встречаться с ними в баре, и это при том, что я даже тебя почти не знаю, не говоря уж о них?

— О, нет. Ну уж точно не каждый раз. Я избавлю тебя от случайных знакомых.

— Спасибо.

Рейчел все не появлялась. Она опаздывала уже на пятнадцать минут. После странного и беспредметного разговора о рубашках Джона Мэйджора (завела его Фиона, а не он) и нескольких затянувшихся пауз, Рейчел опаздывала уже на тридцать минут.

— А она существует?

— Да, она определенно существует.

— Хорошо.

— Пойду позвоню ей. — Он пошел к автомату. Набрав номер, услышал автоответчик, подождал, не зазвучит ли в трубке ее голос, и вернулся к столу, не оставив сообщения. Он решил, что единственной причиной, которую он сочтет уважительной, может быть лишь внезапная встреча Али с огромным грузовиком… Если только она с самого начала не собиралась бросить его одного. Внезапно он с пугающей ясностью осознал, что его подставили: когда Рейчел сказала, что у него и у самого все получится, если ему показать, как это делается, именно это она и имела в виду. Уилл и желал бы ее ненавидеть, да не мог; вместо этого он почувствовал нарастающую панику.

После еще одной затянувшейся паузы Фиона заплакала. Ее глаза наполнились слезами, они заструились по щекам, закапали на свитер, а она просто сидела, как ребенок, не замечающий, что у него течет из носа. Некоторое время Уилл просто пытался не обращать внимания, думая, что все пройдет, но в глубине души понимал, что игнорировать ее — это не дело, если он еще хоть чего-то стоит.

— Что случилось? — Он попытался сказать это так, будто осознавал всю серьезность вопроса, но вышло все наоборот: серьезность прозвучала как раздражение, по крайней мере, так ему показалось, а в конце фразы так и просилось "на этот раз".

— Ничего.

— Но ведь это не так, правда? — Еще не поздно. Если в эту секунду вбежит, рассыпаясь в извинениях, запыхавшаяся Рейчел, он сможет встать, представить их друг другу, объяснить Рейчел, что Фиона как раз собиралась рассказать, в чем заключается корень всех ее бед, и откланяться. Он с надеждой посмотрел на дверь и, как по волшебству, она открылась: в бар вошли два парня в футболках "Манчестер Юнайтед".

— Правда. Ничего не случилось. Ничего конкретного. Просто у меня такое настроение.

— Экзистенциальный страх?

— Да. Вот именно.

Он не понял ее тона. Он использовал этот термин, чтобы показать, что такой страх ему знаком (на случай, если Фиона считает его тупым), но быстро понял, что, если он тебе знаком, как раз в подобных обстоятельствах ты и не станешь его ни за что употреблять; это прозвучало бессердечно, фальшиво и поверхностно. Он не создан для разговоров об экзистенциальном страхе. Это не для него. И что в этом такого? Стыдиться уж точно не следует. Кожаные штаны — тоже не для него. (Он как-то раз примерил такие для смеха в магазине "Время кожи" и выглядел в них, как… Не важно.) Зеленый цвет — не его. Антикварная мебель — тоже. И депрессивные, либерально-хипповые женщины — тоже не для него. Подумаешь! Это еще не означает, что он плохой человек.

— Не знаю, есть ли смысл обсуждать это с тобой, — заметила она.

— Нет, — сказал он с гораздо большим энтузиазмом, чем следовало. — Я понимаю, о чем ты. Может быть, нам тогда закончить на этом и пойти? Думаю, Рейчел не появится.

Фиона грустно улыбнулась и покачала головой.

— Мог бы хоть для приличия не согласиться со мной.

— А нужно?

— Наверно, мне нужно с кем-то поговорить, а ты здесь единственный, с кем я могла бы это сделать.

— Просто я здесь единственный, кого ты знаешь, но для такого разговора я абсолютно не гожусь. Даже если сейчас, не глядя, кинуть кусок лимона, то наверняка попадешь в кого-нибудь, кто подходит для этого гораздо лучше. Конечно, если не целиться в парня, который бубнит себе под нос вон за тем столиком.

Она засмеялась. Может быть, шутка про лимон сработала. И потом она будет вспоминать эти секунды как поворотный момент своей жизни. Но тут она покачала головой и сказала: "О, черт…" — и снова начала плакать; он понял, что переоценил силу своей мимоходом брошенной остроты.

— Может, пойдем где-нибудь перекусим? — предложил он устало. Уилл понял, что ему предстоит долгий вечер.

Они пошли в "Пиццу Экспресс" на Аппер-стрит. Он не бывал там с тех пор, как последний раз обедал с Джессикой, бывшей подружкой, которая была полна решимости сделать его настолько же несчастным, невыспавшимся, отставшим от жизни и обремененным семьей, какой сама она стала сейчас. Это было давным-давно, до истории с ассоциацией "ОРДА", Маркуса, Сьюзи, Фионы, Рейчел и всего остального. Тогда он был идиотом, но, по крайней мере, идиотом с убеждениями, с системой ценностей; теперь он был на пару сотен лет старше, с коэффициентом интеллекта на пару баллов выше и без каких бы то ни было жизненных ориентиров. Уж лучше быть идиотом. В прежней его жизни ничьи проблемы Уилла не касались, а теперь его касались проблемы всех и каждого, и он не знал решения ни одной из них. Так что же тогда приобрел от этого он сам и окружающие его люди?

Они молча изучали меню.

— Вообще-то, я не очень голодна, — сообщила Фиона.

— Пожалуйста, поешь, — сказал Уилл, слишком быстро и напористо, так что Фиона улыбнулась.

— Думаешь, пицца поможет? — спросила она.

— Да. Венецианская. Заказав ее, ты внесешь свой вклад в предотвращение затопления Венеции, и тебе станет легче.

— Ладно. Если только с дополнительной порцией грибов.

— Вот это другое дело.

Подошла официантка, чтобы принять заказ; Уилл взял пива, бутылку красного вина и себе пиццу "Времена года" с дополнительными порциями всего, что только есть, включая кедровые орешки. Если повезет, он сможет таким образом спровоцировать у себя сердечный приступ или внезапно обнаружить, что у него смертельная аллергия на что-нибудь.

— Извини меня, — сказала Фиона.

— За что?

— За то, что я так себя веду. И за то, что я так веду себя с тобой.

— Я привык, что женщины так ведут себя со мной. Я так провожу почти каждый вечер.

Фиона вежливо улыбнулась, но внезапно Уиллу стало противно от самого себя. Он хотел вывести их разговор в нужное русло, но у него не получалось, да и не могло получиться, пока он оставался в собственной шкуре, со своим образом мыслей и манерой выражаться. Ему казалось, что он вот-вот скажет что-то правильное, серьезное и важное, но потом он сдавался и думал: "Да черт с ним, скажу лучше что-нибудь дурацкое".

— Это мне нужно извиниться, — заметил он. — Я хочу помочь, но знаю, что у меня не выйдет. Я не могу предложить никакого решения проблемы.

— Значит, так думают мужчины?

— Как?

— Что, если не можешь предложить решение, не можешь сказать: "А я тут как раз знаю одного парня с Эссекс-роуд, который может все устроить", — то не надо и суетиться.

Уилл поерзал на стуле и ничего не ответил. Именно так он и думал; вообще-то, он уже полвечера пытался вспомнить имя этого парня с Эссекс-роуд, фигурально выражаясь.

— Я нуждаюсь не в этом. Я знаю, что ты ничего не можешь поделать. У меня депрессия. Это болезнь. Началась она ни с того, ни с сего. По правде, это не так, потому что в жизни произошло много такого, что способствовало ее возникновению…

Так начался их разговор. Это было гораздо проще, чем Уилл мог предположить: всего-то и нужно было, что слушать и задавать вопросы по существу. Он делал это и прежде, множество раз, разговаривая с Энджи, Сьюзи и Рейчел, но тогда у него на то были свои причины. А теперь скрытые мотивы отсутствовали. Он не имел ни малейшего желания переспать с Фионой — ему просто хотелось, чтобы ей стало лучше, но он и не догадывался, что для того, чтобы ей стало лучше, вести себя нужно точно так, как если бы он мечтал с ней переспать. Задумываться над тем, что это означает, ему не хотелось.

Он многое узнал о Фионе. Узнал, что на самом деле она не была готова к тому, чтобы стать матерью, и что порой она ненавидит Маркуса так сильно, что это ее беспокоит; узнал, что она переживает из-за своей неспособности к долгим отношениям (Уилл едва удержался, чтобы не вставить, что неспособность к долгим отношениям есть не что иное, как проявление не оцененной по достоинству силы духа, и только у по-настоящему крутых парней все вечно не клеится); узнал, что она была в ужасе от своего прошлого дня рождения, потому что в тот день никуда не ходила и не делала ничего, кроме повседневных дел. Казалось бы, все это по отдельности не так уж и страшно, но ее депрессия была гораздо больше простой суммы всех составляющих. То, с чем ей теперь приходилось жить, изматывало и заставляло видеть мир через серо-зеленую пелену. Еще он узнал, что если бы ее спросили, где это "нечто" гнездится (более невероятного вопроса Уилл и представить не мог, но в этом-то и состояло одно из множества различий между ними), то она ответила бы, что в горле, потому что из-за этого "нечто" она не могла есть и, даже когда она не плакала, ей постоянно казалось, что в горле у нее комок.

Вот, более или менее, и все. Помимо того, что Фиона спросит его "В чем смысл?" (вопрос, который и близко не всплыл в их разговоре, должно быть, оттого, что по его лицу и по самой его жизни было видно, что он не имеет об этом ни малейшего представления), больше всего Уилл боялся, что корень ее страданий кроется в некой страшной тайне, ужасном изъяне, с которым только он один в мире может справиться, и ему придется что-то предпринимать без малейшего на то желания. Но все обстояло иначе; ничего подобного не обнаружилось — если, конечно, не принимать во внимание саму жизнь, сопровождающуюся разочарованиями, компромиссами и маленькими горестными поражениями. Но ее, видимо, все же надо принять во внимание.

Домой к Фионе они поехали на такси. Водитель слушал радио, диджей говорил о Курте Кобэйне; сначала Уилл не понял странного, приглушенного тона его голоса.

— Что с ним случилось? — спросил Уилл у водителя.

— С кем?

— С Куртом Кобэйном.

— С этим чуваком из "Нирваны"? Выстрелил себе в голову. Бум!

— Он умер?

— Не-е, только голова побаливает. А ты как думаешь, конечно, умер!

Уилл не особенно этому удивился, да к тому же он был уже не в том возрасте, чтобы испытать шок от подобного известия. В последний раз смерть поп-звезды потрясла его, когда умер Марвин Гей[72]. Тогда ему было… а сколько ему тогда было? Мысленно он вернулся к тем дням. Первое апреля 1984 года… Господи, десять лет назад, почти день в день. Тогда ему было двадцать шесть — возраст, когда такие вещи еще что-то значат: должно быть, в двадцать шесть он пел песни Мартина Гея с закрытыми глазами. Теперь он знал, что самоубийства поп-звезд — обычное дело, а единственным последствием гибели Курта Кобэйна лично для него станет то, что альбом "Nevermind" будет звучать гораздо круче. А Элли и Маркус слишком молоды, чтобы это понимать. Им покажется, что это событие наполнено смыслом… Уилл почувствовал волнение.

— Это тот певец, который нравится Маркусу? — спросила его Фиона.

— Да.

— О боже.

И вдруг Уилл испугался. У него никогда в жизни не срабатывала интуиция и не возникало предчувствий, но сейчас случилось именно это. Конечно, только такой, как Маркус, а не Рейчел или некто с внешностью Умы Турман, мог разбудить в нем подобные чувства.

— Боюсь показаться странным, но можно я зайду с тобой в квартиру, чтобы послушать сообщение Маркуса на автоответчике? Просто хочу убедиться, что с ним все в порядке.

Но все было отнюдь не в порядке. Маркус звонил из полицейского участка городка под названием Ройстон и говорил грустным и испуганным детским голосом.

Сначала в поезде они ехали молча; время от времени Элли тихо всхлипывала, грозилась дернуть стоп-кран или угрожала расправой людям, которые бросали на нее взгляд, когда она нецензурно выражалась либо отхлебывала водку из бутылки. Маркус был опустошен. Теперь ему стало ясно: вопреки тому, что он считает Элли классной девчонкой, что ему всегда приятно видеть ее в школе и что она веселая, симпатичная и умная, — он не хочет, чтобы она была его подружкой. Она ему просто не подходит. Ему нужен кто-то поскромнее, кому нравится читать и играть на компьютере, а Элли нужен кто-то, кто любит пить водку, ругаться на людях и угрожать остановкой поезда.

Однажды его мама объяснила ему (наверное, когда она встречалась с Роджером, который был на нее совсем не похож), что некоторым нужен человек, противоположный по характеру, и Маркус понял почему: если подумать, то в данный момент Элли скорее был нужен кто-то, кто мог бы не дать ей нажать стоп-кран, а не тот, кто обожает нажимать стоп-краны, потому что в таком случае они бы его давно нажали и сейчас направлялись бы прямиком за решетку. Слабое место этой теории заключалась в том, что противоположностью Элли быть не сладко. Порой это даже здорово — в школе, где Элли… где "эллость" можно удержать в известных рамках. Но во внешнем мире это нелегко. Страшно и ужасно неловко.

— Почему это имеет для тебя такое значение? — тихо спросил он. — Ну, я знаю, что тебе нравятся его песни и все такое, и я понимаю, что это грустно из-за того, что Фрэнсис Бин…

— Я любила его.

— Ты его даже не знала.

— Конечно, знала. Я слушала, как он поет, каждый день. Я каждый день носила его на груди. То, о чем он поет, это и есть он. Я знаю его лучше, чем тебя. Он понимал меня.

— Он понимал тебя? Каким же образом? Как кто-то, кого ты никогда не видела, может тебя понимать?

— Он знал, что я чувствую, и пел об этом.

Маркус попытался вспомнить какие-нибудь слова песен с альбома "Нирваны", который Уилл подарил ему на Рождество. Слушая его, он смог расслышать только обрывки фраз: "Я чувствую себя тупым и заразным…", "Комар…", "У меня нет пистолета…"[73]. Ничто из этого не задевало струн его души.

— Так что же ты чувствуешь?

— Злобу.

— На что?

— Ни на что. Просто… на жизнь.

— А что в ней такого?

— Жизнь — дерьмо.

Маркус задумался над этим. Он задумался, можно ли сказать, что у него дерьмовая жизнь, и можно ли назвать особенно дерьмовой жизнь Элли, и понял, что она просто так сильно хочет, чтобы ее жизнь была дерьмовой, что сама делает ее такой, все себе усложняя. В школе у нее все дерьмово, потому что она каждый день носит свитер, который носить нельзя, орет на учителей и затевает драки, а людям это не нравится. А если бы она не носила этот свитер и прекратила на всех орать? Насколько дерьмовой была бы ее жизнь тогда? Не такой уж и дерьмовой, решил он. Вот у него жизнь действительно дерьмовая, с его мамой, всеми этими парнями из школы и так далее, и он отдал бы все за то, чтобы быть Элли; а Элли определенно пыталась превратиться в него — как нормальный человек может этого хотеть?

Это напомнило Маркусу Уилла с его постерами мертвых наркоманов; быть может, Элли такая же, как Уилл? Если бы в их жизни имелись реальные проблемы, то у них не было бы необходимости и желания что-то изобретать в этом роде или развешивать постеры по стенам.

— Элли, это правда? Ты действительно думаешь, что жизнь — дерьмо?

— Конечно.

— Почему?

— Потому что… потому что мир полон сексуальных и расовых предрассудков и несправедливости.

Маркус знал, что она права — его мама и папа достаточно часто ему это повторяли, — но он не был уверен, что именно это и было причиной озлобленности Элли.

— Так думал Курт Кобэйн?

— Не знаю. Наверно.

— Так значит, ты не уверена, что он чувствовал то же самое, что и ты?

— Слушая его песни, тебе кажется, что это так.

— А ты хочешь застрелиться?

— Конечно. По крайней мере, иногда.

Маркус посмотрел на нее:

— Это неправда, Элли.

— Ты-то откуда знаешь?

— Потому что я знаю, что чувствует моя мама. А ты себя так не чувствуешь. Тебе бы хотелось думать, что это так, но это не так. У тебя слишком интересная жизнь.

— У меня дерьмовая жизнь.

— Нет. Это у меня дерьмовая жизнь. Не считая того времени, что я провожу с тобой. И у моей мамы дерьмовая жизнь. Но у тебя… Не думаю.

— Ничего ты не понимаешь.

— Кое-что я понимаю. В этом — понимаю. Говорю тебе, Элли, ты не чувствуешь ничего похожего на то, что чувствуют моя мама или Курт Кобэйн. Нельзя говорить, что хочешь покончить с собой, когда на самом деле этого не хочешь. Это нехорошо.

Элли покачала головой и засмеялась своим низким смехом, в котором слышалось: "никто меня не понимает", смехом, которого Маркус не слышал с тех пор, как они встретились у кабинета миссис Моррисон. Она была права, потому что тогда он ее не понимал; теперь он понимал ее гораздо лучше.

Пару остановок они проехали молча. Маркус смотрел в окно и пытался придумать, как объяснить приезд Элли своему папе. Он не заметил, как поезд остановился на станции Ройстон, и не сразу сообразил, что происходит, когда Элли внезапно вскочила и выбежала из поезда. На мгновенье он заколебался, а потом с ужасным чувством накатывающейся на него тошноты выскочил вслед за ней.

— Что ты делаешь?

— Я не хочу ехать в Кембридж. Я не знаю твоего папу.

— Ты и прежде его не знала, но все равно хотела поехать.

— То было прежде. Теперь все изменилось.

Он последовал за ней, ему не хотелось терять ее из виду. Они вышли со станции и, миновав какой-то переулок, оказались на главной улице. Прошли мимо аптеки, овощного магазина и "Теско" и тут перед ними в витрине музыкального магазина предстала большая картонная фигура Курта Кобэйна.

— Ты посмотри, — сказала Элли. — Ублюдки. Уже хотят сделать на нем деньги.

Она сняла ботинок и запустила им в витрину изо всех сил. Стекло пошло трещинами с одного удара, и, прежде чем Маркус сообразил, что происходит, он подумал, что в Ройстоне витрины магазинов гораздо более хилые, чем в Лондоне.

— Черт, Элли!

Она подняла ботинок и, воспользовавшись им как молотком, аккуратно продолбила дыру, достаточно большую, чтобы можно было просунуться в нее, не поранившись, и освободила Курта Кобэйна из его стеклянной тюрьмы.

— Вот так. Он на свободе. — Она сидела на парапете напротив магазина, прижимая к себе Курта, похожая на чревовещателя с куклой, и странно улыбалась самой себе; тем временем Маркус запаниковал. Он кинулся по дороге, словно бы решил добежать обратно до самого Лондона или до Кембриджа, в зависимости от того, в какую сторону бежит. Но через несколько метров коленки его задрожали, он остановился, несколько раз глубоко вздохнул, пошел обратно и сел рядом с ней.

— Зачем ты это сделала?

— Не знаю. Просто мне показалось, что он не должен стоять там один.

— О, Элли… — Он снова подумал, что Элли не следовало делать то, что она сделала, и что виновницей ее теперешних проблем была она сама. Ему это надоело. Все это было как-то не по-настоящему, а ведь в мире и так слишком много реальных проблем, чтобы изобретать их специально.

Когда Элли расколотила витрину, на улице было тихо, но звук разбитого стекла разбудил Ройстон, и несколько человек, закрывавших в это время свои магазины, прибежали посмотреть, что произошло.

— Вы, двое, оставайтесь тут! — велел загорелый парень с длинными волосами. Маркус решил, что он, должно быть, парикмахер или работает в каком-нибудь бутике. Еще совсем недавно он не смог бы сделать подобного предположения, но, если долго общаться с Уиллом, начинаешь кое-что подмечать.

— А мы никуда и не идем, правда, Маркус? — спросила Элли нежным голосом.

В конце концов, жизнь — она как воздух. Уилл в этом больше не сомневался. Ее невозможно избегать или держаться от нее на расстоянии, и в данный момент ему не оставалось ничего, кроме как жить этой жизнью, дышать ею. То, как люди умудряются набрать ее в легкие и не поперхнуться, было для него загадкой — ведь в ней же полно всякой всячины. Такой воздух — хоть жуй.

Он позвонил Рейчел из квартиры Фионы, пока та была в ванной, и на этот раз трубку взяла Рейчел.

— Ты ведь и не собиралась приходить?

— Ну…

— Ведь так?

— Так. Я подумала… Я подумала, тебе это пойдет на пользу. Я сделала что-то ужасное?

— Кажется, нет. Наверное, это действительно пошло мне на пользу.

— Ну вот, видишь.

— Но впредь…

— Впредь я буду приходить, если пообещаю прийти.

— Спасибо.

Он рассказал Рейчел про Маркуса и Элли и обещал держать ее в курсе. Как только он положил трубку, позвонила Катрина, мама Элли, и поговорила с Фионой, а потом Фиона позвонила Клайву, а потом перезвонила Катрине, чтобы предложить подбросить ее до Ройстона, а потом Уилл съездил домой за машиной, и они поехали к дому Элли.

Пока Фиона заходила за мамой Элли, Уилл сидел в машине, слушал "Нирвану" и вспоминал "День дохлой утки". Что-то в происходящем напоминало ему тот день; царило то же ощущение непредсказуемости, неуправляемости и хаоса. Главное отличие состояло в том, что сегодняшний день не был таким же… таким же приятным. Не то чтобы попытка самоубийства Фионы сопровождалась необузданным хохотом и весельем, но просто тогда он не знал никого из них, и ему не было до них никакого дела, поэтому он мог одновременно с ужасом и отстраненным интересом наблюдать, в какой бардак люди превращают свою жизнь по собственной воле, или по несчастью, или по обеим причинам вместе. Но он перестал быть сторонним наблюдателем и теперь больше волновался из-за того, что бедному Маркусу приходится сидеть с ненормальной девчонкой в полицейском участке какого-то городишки — приключение, о котором Маркус, наверное, забудет еще до следующих выходных, — чем из-за тогдашней попытки самоубийства матери того же мальчика, память о которой, вероятнее всего, не покинет Маркуса до конца дней. Ему уже стало казаться, что не важно чувствуешь ты что-то или нет: так или иначе, твоя реакция будет неадекватной.

В итоге Маркус поехал ночевать к папе с Линдси. Ему было их жалко, хоть и довольно странным образом: в полицейском участке они казались сторонними наблюдателями, потому что не могли совладать с ситуацией. Прежде Маркус не думал об этом, но в тот вечер можно было четко сказать, кто живет в Лондоне, а кто — нет, потому что те, кто не живет в Лондоне, были более напуганы происходящим. Для начала Клайв и Линдси боялись Элли, и мамы Элли, и полиции, они все время жаловались и были на взводе… Может быть, это не имело никакого отношения к жизни в Лондоне; может быть, все дело в том, с какими людьми он теперь общался, или в том, что за последние пару месяцев он очень повзрослел. Но теперь он и вправду не представлял, для чего ему нужен отец, поэтому-то и жалел его, поэтому-то и согласился поехать с ним в Кембридж.

Клайв продолжал нудить и в машине. Почему Маркус связался с такой особой? Почему он не попытался остановить ее? Зачем он нагрубил Линдси? Что такого она ему сделала? Маркус не отвечал. Он просто дал ему возможность занудствовать, пока у него не кончились претензии, как в баке автомобиля кончается бензин: папа говорил все меньше, успокаивался, а потом жалобы и вовсе иссякли. Все дело в том, что он больше не имел права вести себя как отец. Он упустил свой шанс. Получалось, как если бы Бог снова решил стать Богом через миллиард лет после сотворения мира, спустился с небес и сказал: ах, зачем же вы здесь построили "Эмпайр Стейт Билдинг", и зачем все устроили так, что в Африке у людей меньше денег, и зачем создавали ядерное оружие. Потому что в ответ на это ему можно было бы сказать: а не поздновато ли делать замечания? Где ты был, когда мы это только задумывали?

Не то чтобы он считал, что его отец все время должен быть с ним, но Клайв сделал свой выбор. Если он хочет жить в Кембридже с Линдси, курить травку и падать с подоконников — пожалуйста, но тогда он уже не имеет права цепляться к каждой мелочи — а теперь Элли была для него именно мелочью, даже несмотря на то, что еще недавно, сидя рядом с ней на парапете в ожидании полицейской машины, он считал ее самой важной частью мира. Теперь отцу придется переключить свою энергию на что-нибудь другое. Цепляться к мелочам могут Уилл и мама, но папа тут уже пролетает.

Они приехали к отцу домой около половины одиннадцатого: таким образом его поездка в Кембридж заняла шесть часов — неплохо, если учесть, что его арестовали на полпути. (Арестовали! Его арестовали! По крайней мере, привезли в участок в полицейской машине. Он уже перестал думать о разбитой витрине как о следствии прогулов, которое в дальнейшем должно привести к тому, что он станет бродягой и наркоманом. Теперь, на свободе, он понимал, что немного перегнул палку. Вместо этого он воспринимал происшествие в Ройстоне как показатель того, насколько он продвинулся за последние месяцы. Ему бы не удалось попасть под арест сразу же по переезде в Лондон. Тогда он еще не водил соответствующих знакомств.)

Линдси сделала им по чашке чая, и они некоторое время сидели за кухонным столом. Потом Клайв кивнул Линдси, и та, сказав, что устала и пойдет спать, оставила их наедине.

— Ничего, если я скручу косячок? — спросил Клайв.

— Ничего, — ответил Маркус. — Делай, что хочешь. Но я курить не буду.

— Я так и думал. Можешь достать мою жестянку с травкой? Мне больно тянуться.

Маркус пододвинул стул к полкам, забрался на него и начал шарить за коробками хлопьев на верхней полке. Смешно, что можно помнить о людях такие мелочи, как, например, где они держат свои жестянки с травкой, и в то же время не знать, чем они живут от недели к неделе.

Он слез, протянул отцу жестянку и подвинул стул обратно к столу. Отец начал крутить косяк, бормоча при этом что-то над папиросной бумажкой.

— Я тут серьезно обдумал свою жизнь после того, как это произошло, ну, ты понимаешь, несчастный случай.

— После того, как ты свалился с подоконника? — Маркусу нравилось называть это именно так. Звучало по-дурацки.

— Да, после несчастного случая.

— Мама говорила, что ты серьезно обдумал свою жизнь.

— И?

— И что?

— Не знаю. А что ты думаешь?

— Думаю о том, что ты серьезно обдумал свою жизнь.

— Ну… — Клайв поднял глаза от папиросной бумажки. — Да. Наверное.

— Ну, это зависит от того, о чем ты думал, так ведь?

— О'кей. Я думал о том, что… Этот несчастный случай напугал меня.

— Это когда ты свалился с подоконника?

— Да, несчастный случай. Почему ты каждый раз повторяешь, что конкретно произошло? В любом случае, я испугался.

— Ты ведь упал с небольшой высоты. Всего лишь сломал ключицу. У меня куча знакомых, с которыми это случалось.

— Ведь не важно, с какой высоты падать, если это заставляет задуматься?

— Наверно.

— Ты действительно считаешь так, как сказал тогда в участке? Что я никчемный отец?

— Ой, не знаю. Наверное, нет.

— Я ведь понимаю, что вел себя не очень хорошо.

— Да, не очень.

— А… тебе ведь нужен отец? Теперь я это понимаю. Раньше не понимал.

— Я не знаю, что мне нужно.

— Ну, ты же понимаешь, что тебе нужен отец.

— Почему?

— Потому что он всем нужен.

Маркус задумался.

— Он нужен всем, чтобы появиться на свет. А потом — не знаю. Почему ты думаешь, что сейчас мне нужен отец? Я вполне обхожусь.

— He похоже.

— Почему? Потому что кто-то другой разбил витрину? Мне действительно вполне нормально и без отца. Может быть, даже лучше. Конечно, маме трудно, но за этот год в школе… Не могу это объяснить, только теперь я чувствую себя более уверенно, потому что теперь у меня больше знакомых. Мне было действительно страшно, потому что мне казалось, что двое — это слишком мало, а теперь нас уже не только двое. Есть куча других людей. Тебе и самому так лучше.

— Что за куча людей? Элли, Уилл и им подобные?

— Да, и им подобные.

— Но они же не будут рядом с тобой всегда.

— Кто-то будет, кто-то — нет. Понимаешь, раньше я думал, что другие для этого не годятся, но это не так. Всегда можно кого-то найти. Это как пирамида в цирке.

— Какая пирамида?

— Ну, когда ты стоишь на верхушке пирамиды, состоящей из множества людей. Тут ведь не важно, кто эти люди, главное, чтобы они стояли на месте и не уходили, не найдя себе замены.

— Ты действительно так считаешь? Что, разве не важно, на кого ты опираешься?

— Теперь я и вправду так думаю. Раньше не думал, а сейчас думаю. Потому что нельзя опираться на папу с мамой, которые могут все испортить, уйти или впасть в депрессию.

Отец закончил скручивать косяк. Он закурил и сделал глубокую затяжку.

— Вот об этом я и думал. Мне не следовало уходить.

— Это не важно, пап. Правда. Я знаю, где тебя найти, если мне будет туго.

— Вот это да! Спасибо.

— Прости. Но… мне и вправду нормально. Я могу найти себе кого-нибудь. Со мной все будет хорошо.

И он был уверен, что так и будет. Он не мог ручаться, что с Элли все будет хорошо, потому что она не слишком-то задумывается над тем, что делает, хоть она и умная, и разбирается в политике, и так далее; и не был уверен, что у мамы будет все хорошо, потому что она часто падает духом. Но он был уверен, что у него хватит сил справиться с тем, с чем раньше было бы не справиться. Он сможет разобраться со школой, потому что знает, что делать, он понимает, кому можно доверять, а кому — нет, и понял он это там, в Лондоне, где люди сталкиваются друг с другом во всевозможных обстоятельствах. Он научился распределять людей по типам, чему бы он никогда не смог научиться, если бы мама и папа не разошлись и они втроем продолжали бы себе жить в Кембридже. Не каждому дано совладать с жизнью. Люди ненормальные, те, у кого мало знакомых, больные люди или те, кто много пьет, — на это не способны. Но у него обязательно получится, он приложил для этого все усилия, а поскольку он не сомневался, что все теперь получится, то решил, что лучше ему продолжать жить, как сейчас, а не так, как представляет себе это его отец.

Они поговорили еще немного: о Линдси, о том, что она хочет ребенка, а он, Клайв, не может решиться, и о том, не против ли Маркус, чтобы они завели малыша; Маркус сказал, что ему бы этого даже хотелось, потому что он любит детей. На самом деле это было не так, но он понимал, как важно, чтобы вокруг было побольше людей, а малыш Линдси когда-нибудь подрастет и станет еще одним человеком. А потом он пошел спать. Папа обнял его и немного прослезился, но к тому времени он был уже изрядно обкурен, так что Маркус не стал обращать на это внимания.

Наутро папа и Линдси подбросили его до станции и дали денег на такси от вокзала до дома. Сидя в поезде, он смотрел в окно. Он был уверен, что прав по поводу цирковой пирамиды, но если даже все это и чушь, он все равно будет в нее верить. Если эта вера помогла ему дожить до того дня, когда он абсолютно спокойно смог, как и все остальные, совершать ошибки, то навредить в будущем она ему уж точно не сможет.

Уилл по-прежнему боялся своего страстного желания быть с Рейчел. Она в любой момент может решить, что с ним слишком много проблем, что он ни на что не годится или плох в постели. Она может встретить кого-то еще, может решить, что вообще не хочет иметь отношений с кем бы то ни было. Она может внезапно, совершенно неожиданно умереть, погибнуть в автомобильной катастрофе по пути домой после того, как подбросит Али в школу. Он чувствовал себя цыпленком, только что выбравшимся из своей скорлупки на свет, идущим в этом огромном мире, дрожа и пошатываясь, на слабеньких ножках (если, конечно, птицы пошатываются на своих ножках — может быть, это относится к жеребятам, телятам или другим животным), лишенным даже таких элементарных вещей, как костюм от Пола Смита[75] и очки Ray-Ban, которые могли бы его защитить. Он даже не понимал, к чему весь этот страх. Что ему от него? Ровным счетом ничего, но задавать подобные вопросы было уже поздно. Ясно, что дороги назад нет, та часть его жизни осталась в прошлом.

Теперь почти каждую субботу Уилл ходил куда-нибудь с Али и Маркусом. Началось это с того, что он захотел дать передохнуть их мамам… Нет, неправда. Началось это с того, что, желая проникнуть в жизнь Рейчел, он попытался убедить ее, что не лишен внутреннего содержания. В общем-то, развлекать детей — не самая худшая работенка в мире, но первые пару раз дались с трудом, потому что он с какой-то стати решил заняться образованием мальчиков и повел их в Британский музей и Национальную галерею: все трое скучали и были на взводе, но причиной этому в первую очередь было то, что Уилл сам ненавидел подобное времяпрепровождение. (Есть ли на свете место более скучное, чем Британский музей? Если и есть, то Уилл не хотел бы там оказаться. Горшки. Монеты. Кувшины. Целые залы тарелок. Вещи нужно выставлять со смыслом, подумал Уилл. То, что они старые, не обязательно делает их интересными, сам факт, что они дошли до наших дней, вовсе не означает, что на них нужно смотреть.)

Но как раз когда ему уже хотелось все бросить, он решил повести своих подопечных в кино на один из тех дурацких фильмов, что показывают летом для детей, и все они замечательно провели время. Так что теперь это превратилось в обычную схему: обед в "Макдоналдсе" или "Бургер-кинге", кино, молочный коктейль в "Бургер-кинге" или "Макдоналдсе", в зависимости от того, где они не обедали в тот день, и — домой. Пару раз он сводил их на игру "Арсенала" — тоже было ничего, но Али по-прежнему пользовался малейшим поводом, чтобы уколоть Маркуса, а за долгий день в семейном кругу на стадионе "Хайбери"[76] поводов находилось предостаточно, так что футбол приберегали на те редкие дни, когда у них в запасе кончались фильмы, примитивные не только в интеллектуальном, но и во всех прочих отношениях.

Теперь Маркус был взрослее Али. В первую встречу, когда на один вечер Маркус стал сыном Уилла, Али казался старше Маркуса на много лет, но тогдашняя вспышка гнева нанесла некоторый урон этой видимости, да и Маркус за последние месяцы заметно повзрослел. Он стал лучше одеваться — одержал верх над мамой в споре о том, можно ли ему ходить с Уиллом по магазинам, — регулярно стригся и изо всех сил пытался не петь вслух, а его дружба с Элли и Зои (которая, ко всеобщему изумлению, устояла и стала еще крепче) означала, что он начал в большей степени походить на тинейджера: хоть девчонки и восхищались по-прежнему его редкими проявлениями эксцентричности и поощряли их, Маркуса начали утомлять восторженные крики, сопровождавшие каждую сказанную им глупость, и он стал — как это, с одной стороны, ни печально, но естественно и неизбежно — следить за тем, что говорит.

Это было непривычно, Уиллу не хватало прежнего Маркуса. После своего "вылупления" Уилл испытывал потребность поговорить с Маркусом о том, каково это, бродить по свету нагим, страшась всех и вся, потому что Маркус был единственным человеком в мире, который мог бы ему что-нибудь посоветовать; но Маркус — во всяком случае, прежний Маркус — начал постепенно исчезать.

— Ты женишься на моей маме? — как-то раз ни с того ни с сего спросил Али, когда они где-то обедали перед кино. Маркус оторвался от своей картошки и с интересом уставился на него.

— Не знаю, — пробормотал Уилл. Он много об этом думал, но не мог заставить себя поверить в то, что имеет право просить ее об этом; всякий раз, оставаясь у нее на ночь, он был на вершине блаженства и не хотел делать ничего такого, что могло бы лишить его этой привилегии. Порой он едва мог решиться спросить, когда увидит ее снова, спросить же, согласна ли она провести с ним остаток дней, казалось ему слишком большим риском.

— Когда-то я тоже хотел, чтобы он женился на моей маме, — весело сказал Маркус. Уилл едва сдержал желание выплеснуть огненный макдоналдсовский кофе Маркусу на рубашку.

— Правда? — спросил Али.

— Ага. Почему-то мне казалось, что это решит все проблемы. Но с твоей мамой — другое дело. Твоя мама более уравновешенный человек.

— А ты все еще хочешь, чтобы он женился на твоей маме?

— А мое мнение тут не в счет? — спросил Уилл.

— Не-а, — сказал Маркус, игнорируя реплику Уилла. — Видишь ли, мне кажется, это будет неправильно.

— Почему?

— Потому что… Знаешь, в цирке показывают пирамиды из людей? Теперь я пытаюсь жить, руководствуясь этим принципом.

— Маркус, ты что несешь? — спросил его Уилл. Вопрос был не риторический.

— Просто детям легче, если все вокруг — друзья. Когда люди начинают разбиваться на парочки, то… не знаю. Как-то это ненадежно. Посмотри, как все вышло: твоя мама и моя мама хорошо ладят. — Так оно и было. Теперь Фиона и Рейчел встречались регулярно, к мучительному беспокойству Уилла. — Уилл общается с ней, а я — с тобой, с Элли и Зои, с Линдси и папой. Теперь все наладилось. И, если тебе кажется, что, когда твоя мама и Уилл поженятся, ты будешь в безопасности, то ты ошибаешься, потому что они или расстанутся, или Уилл сойдет с ума, или что-нибудь в этом роде.

Али послушно кивал. Желание Уилла облить Маркуса кипятком сменилось желанием застрелить его, а потом застрелиться самому.

— А если мы с Рейчел не расстанемся? Если мы всю жизнь будем вместе?

— Хорошо. Здорово. У тебя есть возможность доказать это. Просто мне кажется, что будущее не за семейными парами.

— Ну, спасибо тебе… Эйнштейн. — Уилл хотел, чтобы его выпад прозвучал более язвительно. Он попытался вспомнить имя какого-нибудь специалиста по социокультурным и семейным отношениям, которое было бы знакомо двенадцатилетнему ребенку, но в голову ему пришел один только Эйнштейн. Уилл понял, что сказал что-то не то.

— Какое отношение он к этому имеет?

— Никакого, — пробормотал Уилл. Маркус с жалостью посмотрел на него. — И пожалуйста, давай обойдемся без высокомерия.

— Что такое "высокомерие"? — спросил Маркус совершенно серьезно. Приехали! Уилл страдает от высокомерного отношения со стороны человека, который еще слишком мал, чтобы понимать, что означает слово "высокомерие".

— Это когда смотрят на других, как на дураков.

Маркус посмотрел на него, и в его взгляде Уилл прочел: "А как еще мне на тебя смотреть?" Да, ему можно только посочувствовать. Теперь ему приходилось стараться изо всех сил, чтобы сохранить возрастной барьер: авторитетная манера Маркуса, нотки бывалого парня, появившиеся в его голосе, были настолько убедительны, что Уилл не знал, как с ним и спорить. Да ему этого и не хотелось. Пока еще он не совсем потерял лицо; еще оставалась его малая толика, величиной с прыщик, и ему не хотелось с нею расставаться.

— Кажется, он так повзрослел, — заметила Фиона как-то вечером, когда Уилл подбросил Маркуса до дома и он исчез в своей спальне, бегло поблагодарив его и мимоходом поздоровавшись с мамой.

— Где же мы ошиблись? — жалобным голосом спросил Уилл. — Мы дали этому ребенку все, и вот чем он нам за это платит.

— Мне кажется, я теряю его, — сказала Фиона. Уилл так и не научился шутить с ней. Фраза, в которую он вложил все водевильные страдания героя второсортного сериала, прозвучала для нее совершенно нормально. — Во всем виноваты эти "Смэшин Пампкинз"[77], Элли и Зои и… мне кажется, он курит.

Уилл засмеялся.

— Это не смешно.

— Вообще-то, смешно. Сколько бы вы отдали за то, чтобы поймать Маркуса, курящим в туалете с приятелями пару месяцев назад?

— Нисколько. Ненавижу, когда курят.

— Да, но… — Он сдался. Фиона решительно не хотела понимать, что Уилл имеет в виду. — Ты переживаешь из-за того, что теряешь его?

— Зачем спрашивать? Конечно, переживаю.

— Просто мне показалось… Не хочу быть нетактичным, но мне показалось, что последнее время тебе лучше.

— Наверно, да. Не знаю, в чем дело, но я больше не чувствую такой усталости от жизни.

— Здорово.

— Наверно, я лучше контролирую ситуацию. Не знаю почему.

Уилл подумал, что догадывается об одной из причин, но решил, что было бы неразумно и бессердечно развивать эту тему. Просто с новым Маркусом легче справляться. У него были друзья, он мог позаботиться о себе, у него образовался защитный покров — тот покров, который совсем недавно сбросил Уилл. Он стал двухмерным, таким же простым и неприметным, как и все остальные дети двенадцати лет. Но им всем пришлось с чем-то расстаться, для того чтобы что-то приобрести. Уилл утратил свою защитную скорлупу, невозмутимость и отстраненность, он был испуган и чувствовал свою незащищенность, но зато у него была Рейчел; Фиона потеряла большую часть Маркуса, но теперь ей удается избегать больничной палаты; а Маркус потерял самого себя, но зато теперь домой он возвращается в ботинках.

Маркус, нахмурившись, появился из своей комнаты:

— Мне скучно. Можно я возьму напрокат кассету?

Уилл не мог удержаться, чтобы не проверить на нем свою теорию.

— Слушай, Фиона, доставай-ка ноты, и давайте споем "Both Sides Now", а?

— Тебе и вправду хочется?

— Да, конечно. — Краем глаза он наблюдал за Маркусом, на лице которого было такое выражение, словно его попросили станцевать голым перед целой толпой супермоделей и кузенов с кузинами.

— Мама, пожалуйста, не надо.

— Не глупи. Ты же любишь петь. И любишь Джонни Митчелл.

— Больше не люблю. Ненавижу я эту чертову Джонни Митчелл.

И тогда Уилл понял, что у Маркуса все будет хорошо, — наверняка. 

Брюс Спрингстин (р.1949 ) — американский автор-испол­нитель, пик популярности которого пришелся на 80-е годы.

Макколей Калкин (р.1980) — мальчик-кинозвезда, сняв­шийся в известном фильме "Один дома" и его продолжениях, получающий многомиллионные гонорары.

"Полет над гнездом кукушки" — книга (1962) американ­ского писателя Кена Кизи, по которой Милош Форман в 1975 го­ду снял одноименный фильм.

Джули Кристи (р.1940)—английская киноактриса.

Майк Ли (р.1943) — драматург, режиссер театра и кино, из­вестный поощрением актерской импровизации в своих поста­новках и фильмах.

"Геймбой" — карманная видеоигра с небольшим жидкокри­сталлическим экраном и огромным выбором игровых картри­джей.

Крис Эванс (р.1967) — популярный рыжеволосый шоумэн, с 1992 по 1994 год ведущий телепередачи "Большой завтрак" на "4 Канале" британского телевидения.

"ВСО" — международная организация, занимающаяся оказа­нием помощи развивающимся странам путем посылки туда до­бровольцев — специалистов в различных областях деятельно­сти: строителей, учителей, врачей, и т.д. для работы и обучения местных специалистов.

Почтальон Пэт и кукла Нодди — герои популярных анг­лийских мультфильмов для малышей.

В июне 1993 года Лорена Боббитт, эмигрантка из Венесуэлы, жившая в США, стала известна тем, что отрезала пенис спавше­му мужу. Суд, состоявшийся в январе 1994 года, привлек огром­ное внимание мировых средств массовой информации и вско­лыхнул волну солидарности среди женщин.

"Бодишоп" — международная сеть магазинов косметики из натуральных компонентов.

Патель — распространенная фамилия выходцев из Индии.

Тем хуже (фр.).

Клайв Стейплз Льюис (1898—1963) — английский писа­тель; здесь упомянут в связи с циклом "Хроники Нарнии" — религиозной аллегорией для детей, главные герои которой по­падают в волшебную страну Нарнию через платяной шкаф.

"Суперсани Санты" (англ.)

"У этих милых крошек бикини в желтенький горошек" и "Сколь­ко стоит этот песик на витрине?" (англ.)

Дэз О'Коннор (р.1932) — британский певец, ведущий раз­влекательного шоу; "Крэнкиз" — эксцентрический дуэт ли­липутки Дженет Таф, выступающей в амплуа мальчишки-про­хвоста, и Аэна Тафа, играющего роль его отца; Бинг Кросби (1904—1977) — американский певец; Дэвид Боуи (р.1947) — британский рок-исполнитель и композитор, За За Габор (р.1917) — венгерская актриса (Дэвид Боуи никогда не записывал дуэта с За За Габор); Вэл Дуникан (р.1927) — британский рок-музыкант; Силла Блэк (р.1943) — британ­ская рок-исполнительница; Род Халл (1936—1999) — ан­глийский комик, выступавший с марионеткой-страусом Эму, был популярен в 70—80х годах; "Суки" — современная аме­риканская панк-группа.

Эм-Си Хаммер (р.1962) — американский рэп-музыкант, по­пулярный в начале 90-х.

Пол Уэллер (р.1954) — современный британский рок-музы­кант.

Хип-хоп, эйсид хаус, грандж, мэдчестер, инди — сти­ли и направления популярной музыки начала 90-х.

"Тайм-аут" — журнал, посвященный досугу, "Ай-Ди" — журнал, посвященный современному дизайну; "Роллинг Стоун", "Спин", "Эн-Эм-И" — журналы о современной му­зыке.

"Адские псы-3", "Бешеный бойлер — возвраще­ние" — названия выдуманных фильмов ужасов.

"Гладиаторы" — американское развлекательное телешоу.

До свидания (фр.).

"С тобой и без тебя" — австралийский телесериал.

"Обратный отсчет" — английская телевикторина, идущая с 1982 года по сей день.

Кристофер Робин — литературный хозяин плюшевого медведя Винни-Пуха из сказки "Винни-Пух и все, все, все", а в реальной жизни — сын А.А.Милна, автора вышеназванной сказки.

"Материнская забота" (англ.).

"Исход" (Exodus — лат.) — песня Боба Марли с одноименного альбома (1977).

"Планета Голливуд" — международная сеть ресторанов, оформленных с использованием голливудской тематики.

Майкл Джексон (р.1958), Дженет Джексон (р.1966) — брат и сестра, популярные американские поп-музыканты.

Мистер Харрисон является однофамильцем Джорджа Харрисона, гитариста группы "Биттлз".

Джон Мэйджор (р.1943) — премьер-министр Великобритании (1990—1997), консерватор.

Флоренс Найтингейл (1820—1910) — английская медицинская сестра, реформатор института медицинских сестер, просветительница.

"Стуча в двери рая" (англ.) — песня Боба Дилана, (1973); "Пламя и дождь" (англ.) — песня Джеймса Тэйлора (1970); "Взгляни с обеих сторон" (англ.) — песня Джони Митчелл (1969).

"Выкатывай бочку" (англ.) — чешская пивная песня, английский текст Ли Брауна (1939), с измененным текстом — песня болельщиков футбольного клуба "Арсенал"; "Выше ножки, Матушка Браун" (англ.) — застольная песня Харриса Вестона и Берта Ли (1939).

"Двойное возмещение" (Double Indemnity) — фильм режиссера Билли Уайлдера (1944); "Большая спячка" (The Big Sleep) — фильм режиссера Ховарда Хокса (1946). Оба являются классикой американского кино.

"Дорогая, я уменьшил детей" (Honey, I shrunk the kids) — детский фильм американского режиссера Джо Джон-стона (1989); "Освободите Вилли" (Free Willy) — детский фильм американского режиссера Саймона Винсера (1993).

Игги Поп (р.1947) — американский панк-рок-музыкант.

Чарли Паркер (1920—1955) — американский джазовый музыкант, саксофонист; Чет Бэйкер (1929—1988) — американский джазовый тромбонист и певец.

"Спасенные звонком" (Saved by the Belt) — американский телесериал (1989—1993) из жизни старшеклассников.

"Афиша" (The Bill) — британский телесериал (1984) из жизни Лондонского полицейского участка.

Джо Страммер (р.1952 ) — британский панк-рок-музыкант, актер, бывший участник легендарной группы "Клэш"; Кертис Мэйфилд (1942—1999) — американский автор-исполнитель.

Боб Дилан (р.1941) — американский рок-музыкант, кумир поколения 70-х.

"Кровь на рельсах" (Blood on the Tracks) — альбом Боба Дилана (1975), в котором выплеснулись его душевные переживания, связанные с разрывом с женой Сарой.

Кэрол Вордерманн — ведущий телевикторины "Обратный отсчет".

"Харлей Дэвидсон" (Harley Davidson) — культовая марка мотоцикла, самая популярная среди байкеров.

Ноэль Эдмондс (р.1948) — одиозный британский телеведущий, известный своей программой "Вечеринка у Ноэля".

Ник Дрейк (1948—1974) — английский рок-музыкант.

Мистер Блобби — персонаж из шоу Ноэля Эдмондса "Вечеринка у Ноэля" — круглая, розовая кукла в желтый горошек, которая все время попадает в неприятные ситуации и издает звуки, типа "блобби, блобби, блобби".

"Нинтендо" — видеоигровая приставка.

"Международный приз" (International Velvet) — мелодрама режиссера Б.Форбса (1978).

"Индиана Джонс и Храм Судьбы" — приключенческий фильм Стивена Спилберга (1984). (Оба фильма часто показывают в рождественские каникулы)

Лора Ниро (1947—1997) — американская певица, автор-исполнитель, популярная в 1960-х.

"Лед Зеппелин" — культовая британская рок-группа (1968—1980), оказала большое влияние на развитие современной рок-музыки.

"Семья Симпсонов" (The Simpsons) — американский иронический мультипликационный сериал.

"Робокоп" (Robocop) — фантастический боевик (1987) Поля Верховена; главный герой, Робокоп, — наполовину человек, наполовину робот; "Годзилла" (Godzilla) — фантастический фильм (1998) Роналда Эмерича о монстре-динозавре Годзилле.

"Аптечный ковбой" (Drugstore Cowboy) — криминальная мелодрама Гаса Ван Санта (1989).

Люк Скайуокер — персонаж киноэпопеи "Звездные войны" режиссера Джорджа Лукаса.

Раен Гиггс (р.1973) — форвард британского футбольного клуба "Манчестер Юнайтед".

Майкл Джордан (р.1963) — легендарный американский баскетболист, четыре раза признававшийся лучшим игроком НБА. Играл за команду "Чикаго Буллз".

Памела Андерсон (р.1967) — американская киноактриса, секс-символ.

Супер Марио" (Super Mario (Brothers)) —- видеоигра корпорации "Нинтендо".

Питер Осгуд (р.1947) — форвард британского футбольного клуба "Челси".

Джеймс Дин (1931—1955) — американский актер, погиб в автомобильной катастрофе на пике своей славы; Мэрилин Монро (1926—1952) — американская актриса, покончила с собой, приняв большую дозу снотворного; Джимми Хендрикс (1942—1970) — легендарный американский рок-музыкант, гитарист, умер от передозировки наркотиков.

"Маркс и Спенсер" (Marks and Spencer) — британская сеть универмагов с крупными гастрономическими отделами.

Дэвид Кроненберг (р 1943) — канадский режиссер фильмов ужасов.

"Фабрика ос" (1984) — готический роман ужасов шотландского писателя Йена Бэнкса (р. 1954).

Полиция Нью-Йорка" ("NYPD Blue") — американский телесериал из жизни нью-йоркских полицейских.

"Открытый университет" (Open University) — система университетов заочного обучения, основанная в Великобритании; учебные материалы курсов распростаняются на видеокасетах, компьютерных носителях, в виде пакетов литературы.

"Фиат-уно" — итальянский автомобиль фирмы "Фиат", самый маленький серийный европейский легковой автомобиль.

Марвин Гей (1939—1984) — американский певец и исполнитель.

"Я чувствую себя тупым и заразным", "Комар" (I feel stupid and contagious, Mosquito) — слова из песни "Пахнет тинейджерами" (Smells like teen spirit). "У меня нет пистолета" (I don't have a gun) — слова из песни "Явись, какой ты есть" (Come as you are). Обе с альбома "Не волнуйся" Nevermind (1991).

Тойя Вилкокс (р.1958) — британская панк-рок-певица, актриса, телеведущая.

Пол Смит (р.1946) — модный британский модельер, до 1993 года выпускал только коллекции для мужчин.

"Хайбери" — стадион футбольного клуба "Арсенал".

"Смэшин Пампкинз" — американская рок-группа (1988—2000); в переводе с английского — "разбивая тыквы".