Год 457 эры Христовой. Ослабевшая от внутренних раздоров Империя на краю гибели, ибо к рубежам ее подступает орда, которую ведет сам Бич Божий, не ведающий жалости Аттила. И лежать бы ей в руинах, не мелькни в одной голове черная мысль об устранении опасности… не совсем достойным и честным способом. Фэнтезийно-историческое повествование, лишенное элементов фэнтези и на историческую достоверность не претендующее.
V 1.0 by prussol
Убить легко.
Немало есть в человеческом теле мест, поражение которых приведет к смерти. Еще больше – к смерти немедленной. И уж разновсякого оружия человек создал вполне достаточно, чтобы быть убитым не раз и не два. Даже если не считать оружием его собственные руки.
Убить легко. Убивать – сложнее.
Убивая, надо уметь, посметь взглянуть в глаза умирающему. Чтобы ВИДЕТЬ миг перехода последней черты. Чтобы быть уверенным, что он умер. Что он уже не вернется оттуда и не сделает то, чего не должен был сделать.
Убивать – сложнее.
Пусть даже не обязательно при этом стоять рядом с жертвой…
Нет, «жертва» – неверное слово. Жертва – это беспомощное тело, привязанное к алтарю; это выщербленный кремневый нож или золотой серп, вспарывающий грудь, чтобы добраться до сердца; это возносимый богам молебен, обеспечивающий добрый урожай и благоденствие края… Жертва – это уже не личность, это лишь средство. Средство достичь чего-то, некоей цели.
Я же – я имею дело не со средствами, а как раз с целью. Целью, которую должен поразить – и УВИДЕТЬ, удостовериться, что она поражена.
Целью, которую надлежит устранить.
Так говорят те, кто поручает мне такую работу. Они опасаются называть по имени Смерть и Ее проявления. И правильно опасаются – сама собой Смерть не приходит никогда, однако память у Нее неплохая, и поминающих Ее всуе Она привечает так, что даже меня, даже подобных мне такое не вдохновляет…
«Устранить» – коротко, ясно и безопасно. Для них.
Они так полагают.
Они полагают, будто Смерти не дано видеть за словами истинный их смысл… Смысл, простой, как сама смерть.
Впрочем, я могу назвать смерть – смертью и убийство – убийством. Потому что я вижу, смею и умею видеть Ее появление. Видеть Ее появление в глазах своей цели. И для этого – нет нужды наклоняться над остывающим телом, нет нужды видеть в пустых глазах искаженное отражение себя самого… Незачем даже на него смотреть.
Смотреть и видеть – далеко не одно и то же. Смотрят – глазами, видят же… нет, не так. Смотрят – НА что-то, видят – НЕЧТО.
Я могу назвать смерть – смертью, потому что вижу Ее. Потому что в этот момент, в момент появления Смерти – умирает не просто моя цель.
Умираю – я.
Умирают всякий, кто видит Ее – и тот, к кому Она является, и тот, кто за этим наблюдает. Моя цель – и я сам…
– Он не придет. Не осмелится.
– Не осмелится – не придти. У него нет выбора. Впрочем, разве есть он у нас?… Мы нужны ему не больше, чем он – нам.
– Diavolo, но и не меньше!
– Не буди лиха, Констанций! ЭТОГО звать тут не стоит. Особенно – тут, aye…
– Хорошо, Вельма, прости… Чшш! Слышишь?
Шорох листьев где-то вдали. Молчание.
– Показалось…
– На вашем месте я бы не оборачивался, господа хорошие.
Дернувшаяся рука мужчины застывает, не успев дотронутся до рукояти меча. Женщина вздрагивает, потом усмехается.
– Кое на что ты еще годишься, Призрак. Признаю. Ну, коль ты все же явился, дело тебя заинтересовало.
– Почему нет? Свободная ночка у меня есть, выслушать ваши условия я могу. А там посмотрим.
– Условия простые: нам необходимо, чтобы один человек прекратил земное существование. В средствах ты не ограничен, а вот время, к сожалению, поджимает. Несколько дней, не больше.
Молчание. Перекатывающиеся в руке кубики игральных костей.
– Имя.
– Аттила. Владыка гуннов Аттила.
Перекатывающиеся в руке кубики игральных костей. Шелест ветра.
– Бич Божий, значит… Я не уверен, что соглашусь.
– Решать тебе. Цену называть – тоже тебе. Решить нужно сейчас, цену назовешь по завершении работы. Я заранее согласна. Могу даже расписку дать, если хочешь.
Шелест ветра. Нарочито громкое чавканье влажной глины под босыми ногами.
– Это последнее мое дело, Вельма. Давай расписку.
Свет чадящего факела выхватывает из темноты тощую, грязную руку, потянувшуюся за вынырнувшим из складок одеяния женщины клочком пергамента. Закованная в кольчужную перчатку лапа Констанция перехватывает запястье Призрака.
– Не подведи нас, убийца. Иначе…
На расстоянии волоска от правого глаза воина возникает влажно поблескивающее острие. С коротким проклятьем Констанций выпускает руку незнакомца, отшатывается и выдирает из ножен меч.
– Спокойно! Констанций – долой оружие, прах тебя побери! А ты, Призрак, – прошу, ступай.
– Только ради тебя, девочка…
Нарочито громкое чавканье влажной глины под босыми ногами. Шорох листьев где-то вдали.
– Девочка, ха! – убирая клинок, фыркает Констанций. – Да ты мне в бабки годишься, Вельма, хотя и выглядишь на тридцать…
– Он мой старший брат, – задумчиво отвечает женщина.
– Diavolo!
– Я же просила!..
Убивать – сложно, сложнее, нежели кажется. И не потому, что человек часто цепляется за жизнь буквально зубами и ногтями, отгоняя Смерть из последних своих сил (порой это даже получается).
Убивать – сложно, потому что убийце вовсе не хочется отправляться на тот свет вместе со своей целью. А отправляться приходится, от Смерти не убежишь и не укроешься. Уйти на тот свет легко; зато возвращаться…
Странно, вроде бы: убийце приходится тщательно изучать не столько пути умерщвления, сколько пути возвращения к жизни. Жизнь – вообще странная штука, говорили многие умные люди, и я этим трудно не согласиться.
Жизнь – штука странная и сложная. Смерть много понятнее и проще. Легко – убить, единожды призвав Смерть, но нелегко – убивать, раз за разом вслед за своей целью появляясь на Серых Равнинах – и раз за разом возвращаясь оттуда. Возвращаясь – к жизни.
Несущие смерть, говорят о нас. Глупцы.
Это Смерть несет нас.
Смерть несет нас, скользя багряно-огненным потоком между седыми от пепла погребальных кострищ берегами жизни. И если не вынырнуть вовремя, не стряхнуть рыжие щупальца пламени, – мы растворяемся в этом потоке, становимся едины со Смертью, принимая Ее последнее объятие. Мы. Такие, как я.
Это – наша сила и наше прибежище. Этот поток. Знание, что никуда мы от него не денемся, что все равно однажды придем к огненной реке и нырнем, чтобы не вынырнуть.
Зная это, зная на собственной шкуре, – ни к чему знать больше. Ни к чему слушать притчи о богах, милосердных в своей кровожадности и безразличных в своей бесконечной доброте. Ни к чему слушать истории о том, что ждет всех нас за последней чертой… Да что они вообще знают об этом! С увлечением рассказывающие о том, где сами не были и откуда не возвращались, – в отличие от нас…
Зная это – ни к чему обдумывать, достойно ли мы поступаем, отправляя наши цели на тот свет. Достойно. Потому что переправляем мы их туда, где уже побывали сами, а уж вынырнут ли они из огненной реки – зависит только от них самих.
Мы, убийцы, умеем выныривать. Иногда.
Но в первый раз – в первый раз никто из нас не знает наверняка, что сможет вынырнуть, что совладает с потоком. Равно как не знает он этого во второй, или в третий, или в двенадцатый раз…
Мы умеем выныривать, но огненная река умеет топить. Точнее, отбирать у нырнувших желание выныривать. Одному из этих двух умений предназначается победить, только и всего. Да, в конце концов река побеждает, однако сама борьба с нею – вот единственное ощущение, достойное быть названным «жизнью». Для нас, по крайней мере.
И для борьбы этой нужна сила. Своя сила, не заемная.
Уж не знаю, что дает силу другим, а я выныриваю из потока лишь тогда, когда изобретаю новый лично для себя путь призвать Смерть в чьи-нибудь глаза…
– Будь осторожен, вождь, призрак смерти идет по твоему следу!
«Вжжик! Вжжик!» – скользит взад-вперед лезвие ножа по прочному ремню из конской шкуры. Треск фитиля в светильнике.
– Груд, сколько голов ты насадил на пики вокруг своего шатра?
– Два раза по десять и еще четыре, мой вождь, с середины весны. Прежние выкинул.
– У тебя есть что-то ВАЖНОЕ, Хаом?
Треск фитиля в светильнике. Мелкий стук старческих зубов.
– Это важно, Бич Божий. Это не герой-одиночка, не воин-мститель и не наемный убийца. Это призрак с печатью смерти. Твоей смерти, Аттила.
Удар и мелкий стук старческих зубов, рассыпающихся по земле.
– Футь фошто… фошен, фошть…
Удар. Тяжкий вздох.
– Груд…
– Да?
– Повесь его голову на почетное место. Он служил мне до конца.
– Будет сделано, вождь.
Тяжкий вздох. «Вжжик! Вжжик!» – скользит взад-вперед лезвие ножа по прочному ремню из конской шкуры.
Сложно не убивать, сложно – возвращаться.
Обычно это так.
Но теперь… впервые я встречаюсь с целью, которую поразить не так-то просто, даже если позабыть о собственном возвращении. Цель достойна меня, лучшего из всех.
И незачем вспоминать, что лучший я среди себя одного, ибо других больше нет. Может, когда-нибудь попозже объявятся, но в настоящий момент я – единственный. Не то чтобы мне нужна была команда помощников, мы всегда работаем в одиночку… и все же странно сознавать, что на весь огромный мир более нет никого способного видеть Смерть. Убийцы-то есть, точнее, зовущие себя убийцами; только от нас, познавших жар огненной реки, они отличаются так же, как Прометеев огонь – от светца-лучины в монашеской келье.
Цель найдена. Пути достижения? Отложить. Методы поражения?
Поди доберись до него, вождя вождей, первого воина из нескольких сотен тысяч, если не миллионов… Нож, палица, топор, копье, меч, стрела, свинцовый шарик из хитрого коринтийского самострела, – все это годится против его охраны. Сам Аттила только посмеется, если его убийца попробует воспользоваться подобным оружием, и насадит голову неудачника на кол. Нет – вначале насадит, потом посмеется… Яд? Можно бы, только по примеру старика Митридата Боспорского очень многие теперешние владыки с детства принимают мизерные дозы разных отрав. Существуют, понятное дело, еще некоторые особо экзотические составы: пыльца черного и пурпурного лотоса из джунглей Нубии и Та-Кемт, настойки волчьих да вороньих ягод из Дальнего Загорья. Однако, во-первых, для этого нет времени… хотя нет, время – это во-вторых. Во-первых – неизвестно, к каким ядам привык, приучил себя гунн, которому чуть ли не с пеленок было предначертано стать владыкой мира. Точнее, той его части, что принято называть «цивилизованной».
И остается, значит… Эх, далеко мне до сестренки-то по части волшебных фокусов-покусов, а Бич Божий наверняка защищен и от такого. Защищен уже тем, что он – вождь вождей, что имя его заставляет содрогаться самые отдаленные края света.
Нет у него защиты только от… да, от сновидений ему никуда не уйти. Правда, Аттила не видит снов. Обычно.
Но уж сонное-то зелье, зелье, призывающее сон, его проймет. Само по себе не повредит, а значит, и отвергнуто защитой не будет.
Остается позаботиться, чтобы во сне он увидел Смерть. Тогда-то вождь гуннов более не проснется в краю живых. Я могу сделать так, однако мне и самому необходимо это видеть. Значит, придется выпить того же зелья, ну а там уж – Серые Равнины не столь велики, чтобы я не сумел отыскать там то, что хочу отыскать…
Размеренный храп за шелковым пологом шатра. Размеренно скользящие тени от костра и дымящих факелов. Размеренное шуршание гравия под ногами часовых-телохранителей.
– Слышь, Варг, а правда, что в Империи бабы – не как у нас? Все из себя важные, белые, мягкие…
Сдавленный смешок.
– Нашу отмыть да подкормить, она тоже белая и мягкая будет. Не, братец Кьорн, чушь все это. Бабы и у нас неплохи. Вот золото, серебро – этого в Империи действительно до хрена. Сам видел.
– И как их еще никто не разграбил?
Клокочущий гогот, размеренное шуршание гравия под ногами часовых-телохранителей.
– Груд, объясни парню, а? Я уже стоять не могу… щас точно от хохота упаду.
– Падай, утром хоть будет на ком плети попробовать… Ладно тебе, шучу я. Кьорн, вот ты прикинь: куча золота лежит перед тобой, ты сколько унесешь, а?
– Мешок!
– Не-а. Не подымешь. Мешок, это мы втроем едва снесем… Ну так вот, Империя это золото веками копила. Кое-кто, ясно, за ним приходил, но они все были идиотами вроде тебя, Кьорн. Пытались утащить больше, чем могли, ну и…
– Надрывались?
– Типа того. С ножом в спине. Они не понимали: чтобы взять золото, надо взять его ВСЕ. Собрать такую ораву, чтобы ни одна монетка, ни одна крупинка серебра не прошла мимо наших рук. Дошло?
– Угу. А я думал, это чтобы драться…
Клокочущий гогот.
– Хорошо, что командует Аттила, а не ты. У Империи не бойцы, а сопляки, ты один с тремя справишься. А их там меньше, чем нас. Мы их просто сметем, и вот тогда – все наше, все!
Размеренный храп за шелковым пологом шатра.
Размеренно скользящие тени от чадящих факелов и костра.
Обычному человеку я бы просто скрутил сейчас шею. Этот – успеет проснуться до того, как я подумаю о таком, и присоединит мою голову к тем, что висят вокруг черного шатра…
Ничего, цель, и тебя поразить можно. Щепотка дурман-травы в курительницу, и сон твой станет немного глубже. Потом чуть-чуть отвара из дубовой коры, чешуи красной рыбы и шелухи семени Януса, – две крошечные капли на глаза, и они уже не откроются сами собой.
А потом – то же самое для меня…
Aye, вот теперь – посмотрим, Аттила, чего стоит твой титул без хваленого гуннского войска, точнее, орды…
…Утром вождя вождей нашли на ложе с выцарапанными глазами, с засохшей пеной на прокушенных губах. Рядом с ложем Аттилы скрючилась невесть откуда взявшаяся мумия, завернутая в довольно новые одежды темно-серого оттенка ночных теней.
Охранники взошли на погребальный костер вождя; поразмыслив, туда же бросили безвестный труп, благополучно сгоревший вместе со всем погребальным скарбом владыки гуннов. Загадочная гибель Аттилы осталась нераскрытой.
Лишенная вождя, орда гуннов перешла Истр, пробилась сквозь Дакию, однако была разбита у Рубикона объединенными войсками Империи, федератов-готов и наемников-гэлов. Остатки варваров отступили в Загорье и сгинули, частично смешавшись с тамошними жителями.
Потом поговаривали, что Господь просто подобрал Свой оброненный на землю бич, не дав последнему обрушиться на любимое детище Господне, то бишь святую церковь. Разговоры, впрочем, воспринимались лишь как разговоры; притчу из этого пытались сделать, но никто не сумел довести дело до ума и создать настоящую легенду.
Вторжение гуннов, последовавшие за ним восстание в Дакии и мятеж в Испании уничтожили остатки пиетета иных народов перед ослабевшей Империей. Агония Pax Mediterrania длилась еще примерно лет двадцать, покуда наконец топор Черного Брана, вождя нагрянувшей с севера Большой Орды, не рассек надвое последнего потомка Великого Кесаря вместе с его троном слоновой кости. Значительно сократившаяся в размерах, восточная часть былой Империи осталась хранительницей наследия римских правителей; однако ценой наследия и титула стала реальная власть императора Византии, сильно уступавшая теперь власти королей готов и вандалов, поселившихся в западных областях Средиземноморья…
Вельма-волшебница ушла в свою родную Галлию. Трибун Констанций погиб в Дакии, во время восстания.
О наемных убийцах по-прежнему ходят россказни: есть совершенно неправдоподобные, есть и много худшие. Одни полагают убийц дьяволами во плоти, вторые зовут их – продавшими свои бессмертные души дьяволу, третьи, напротив, уверяют, что они продали самого дьявола и вырвали у него ядовитые когти и клыки, четвертые же считают их просто людьми, неплохо знающими свое темное дело – и умеющими распускать полезные слухи вокруг этой опасной профессии…
А что произошло на самом деле – не все ли равно?
Нет, если кто-то действительно хочет это знать, он может заглянуть на Серые Равнины и прочесть написанный в пыли ответ. Но обратно такой любопытный вряд ли вернется…
К О Н Е Ц