Блеклое небо уже начало меркнуть, когда они подъехали к Болдершоу-Фелл. Служебная машина, мягко свернув с шоссе, пересекала вересковую пустошь, и Джуди, сидевшая на заднем сиденье рядом с профессором, принялась с надеждой осматривать окрестности. Однако они смогли увидеть радиотелескоп, только когда достигли самого гребня холма. Внезапно он вырос прямо перед ними — три огромные опоры, соединенные вверху наподобие гигантского треножника, темные, четко рисующиеся на фоне заката. Внизу, между основаниями опор, зияла бетонная чаша размером с арену стадиона, а над ней, поддерживаемая треножником, висела опрокинутая чаша поменьше, нацеленная на длинное металлическое полотно. На первый взгляд это сооружение не казалось особенно большим и лишь как-то странно не вязалось с окружающим пейзажем. Но когда машина подъехала и остановилась возле одной из опор, Джуди вдруг осознала, какое оно огромное. Ничего подобного она еще не видела: гигантское сооружение было удивительно цельным и гармоничным, словно статуя. И все же, несмотря на необычность этой высокой, уходящей в небо конструкции, в ней не было ничего зловещего, ничего предвещавшего те необыкновенные и трагические события, которые должны были произойти. Выйдя из машины, Джуди и профессор остановились на минуту; теплый, ароматный воздух освежил им лицо и грудь. Запрокинув головы, они смотрели на три огромные опоры, на металлический отражатель, поблескивающий в вышине, на тусклое небо над ним. На голой вершине поросшего вереском холма, огороженного проволочной сеткой, было разбросано несколько приземистых зданий и небольших антенн. Не было слышно ни звука, только шелест ветра в стальных переплетениях опор да свист кроншнепов, и они почти почувствовали, как огромное ухо из металла и бетона, лежавшее у их ног, напрягается, прислушиваясь к звездам. Затем Джуди пошла за профессором к главному зданию — низкому, облицованному камнем строению с еще не законченным подъездом, к которому вела только что забетонированная дорога. Рабочие устанавливали столбы для ворот, указатели и красили их. Все казалось очень новым и ярким на сумеречном фоне темного холма.

— Там у нас вспомогательные службы, — сказал профессор, изящно поведя рукой. — А здесь находится главный пункт управления. Профессору было за шестьдесят. Маленького роста, тщательно одетый и какой-то уютный, он походил на домашнего доктора.

— Ваш телескоп совсем крошка, — сказала Джуди.

— Крошка? Ну, в таком случае это самая большая крошка из всех, кому я прихожусь отцом. Десять лет работы! Он улыбнулся ей, и его черные ботиночки легко застучали по ступенькам крыльца. Вестибюль был еще не закончен, но казался очень знакомым: обычные перфорированные панели на потолке, обычный паркетный пол, крашеные кирпичные стены и люминесцентное освещение. Настенный телефон и фонтанчик для питья, две небольшие двери в боковых стенах, двустворчатая дверь прямо напротив входа — и все. Из-за двери доносилось слабое шипение. Профессор приоткрыл ее, и звук стал громче. Он напоминал треск помех в радиоприемнике. Когда они уже собирались войти, в дверях появился человек в коричневой спецовке лаборанта. Его глаза на мгновение встретились с глазами Джуди, но, едва она открыла рот, он отвернулся.

— Добрый вечер, Харрис, — сказал профессор. Комната, в которую они вошли, была пунктом управления — центром обсерватории. В дальнем конце ее находилось смотровое окно, за которым виднелся гигантский радиотелескоп, а перед окном помещался массивный металлический пульт, напоминавший кафедру органа, всю усеянную рядами клавиш, сигнальных лампочек и переключателей. У пульта работали несколько молодых людей; время от времени они подходили к двум вычислительным машинам, расположенным в высоких металлических шкафах по обе стороны от пульта. Одна стена комнаты была увешана большими фотографиями звезд и туманностей, полученными с помощью оптических телескопов. Две трети другой стены занимала стеклянная перегородка; сквозь нее были видны другие молодые люди, которые хлопотали у каких-то приборов во внутренней комнате.

— Церемония открытия будет здесь, — сказал профессор Рейнхарт.

— А где тут министр разобьет бутылку с шампанским или перережет ленточку, ну, словом, сделает то, что полагается в подобных случаях?

— У пульта. Он нажмет кнопку, чтобы включить пульт.

— А телескоп еще не работает?

— Нет. Мы сейчас проводим проверочные испытания. Джуди стояла у двери, изучая открывшуюся ей картину. Она принадлежала к той категории привлекательных молодых женщин, которых называют скорее красивыми, чем просто хорошенькими. У нее было свежее, живое и умное лицо, немного крупные руки и синие глаза, очень уверенная, но несколько угловатая манера держаться. Джуди можно было бы принять за медицинскую сестру, или за офицера женского вспомогательного корпуса, или просто за выпускницу школы с хорошими спортивными традициями. Под мышкой она держала пачку научных статей и брошюр, которые теперь принялась просматривать, как будто они могли объяснить ей то, что она видит.

— Это самый большой в мире радиотелескоп. — Профессор со счастливой улыбкой обвел взглядом комнату. — Он, разумеется, не так велик, как некоторые интерферометры, но зато им можно управлять. Изменяя положение фокуса главного зеркала, с помощью вспомогательного отражателя наверху вы можете следить за движением источника по небу.

— Я здесь прочла, — Джуди похлопала по своим брошюрам, — что и другие радиотелескопы работают таким же образом.

— Да. Такие радиотелескопы были уже в 1960-м, когда мы начали строить этот, то есть несколько лет назад. Но наш чувствительнее.

— Потому что он больше?

— Не только. Еще и потому, что у нас приемная аппаратура получше. Она должна обеспечить большее отношение сигнала к шуму. Все это размещается вон там. И профессор показал изящным пальчиком на стеклянную перегородку.

— Видите ли, все, что вы получаете от большинства источников космического радиоизлучениям — это лишь очень слабый электромагнитный сигнал, к тому же смешанный со всевозможными шумами от атмосферы, от межзвездного газа, и одному небу известно, от чего еще. Он говорил тенорком, точно и сдержанно излагая факты; так мог бы говорить врач, обсуждающий причины простуды. Чувство гордости за сделанное, богатство воображения — все было тщательно замаскировано.

— И вы можете услышать такие слабые источники, каких никто не слышит? — спросила Джуди.

— Надеюсь, что да. Во всяком случае, для этого он и построен. Но не спрашивайте меня о подробностях: здесь есть люди, которые непосредственно разрабатывали аппаратуру. — Он скромно потупил взор, рассматривая свои ботиночки. — Доктор Флеминг и доктор Бриджер.

— Бриджер? — Джуди бросила на него быстрый взгляд.

— Ну, настоящая голова — это Флеминг, Джон Флеминг. — И он вежливо позвал, обращаясь к кому-то в комнате: — Джо-он!

Один из молодых людей от пульта управления направился к ним.

— Привет! — сказал он, обращаясь к профессору и не удостоив Джуди даже взглядом.

— Оторвитесь-ка на минутку, Джон. Познакомьтесь: доктор Флеминг — мисс Адамсон. Молодой человек мельком взглянул на Джуди, а затем крикнул в сторону пульта:

— Эй, приверните этот проклятый треск!

— А что это такое? — спросила Джуди. Разряды перешли в слабое шипение. Молодой человек пожал плечами.

— В основном космический шум. Вселенная полна электрически заряженной материей. Мы улавливаем электромагнитное излучение этих зарядов, которое воспринимается как шум.

— Так сказать, музыкальное сопровождение Вселенной, — добавил Рейнхарт.

— Приберегите это для Джэко и его газетчиков, профессор, — дружелюбно-презрительным тоном сказал молодой человек.

— Джэко не вернется сюда. Флеминг, казалось, слегка удивился, а Джуди нахмурилась, словно что-то упустила.

— Кто-кто? — спросила она профессора.

— Джексон, ваш предшественник, — он повернулся к Флемингу. — Мисс Адамсон — наш новый уполномоченный по связи с прессой. Флеминг посмотрел на нее без всякой симпатии.

— Ну что ж, не один, так другой… Значит, теперь вам достанутся сферы Джэко?

— А что это такое?

— Скоро сами узнаете, милая барышня.

— Я хочу, чтобы мисс Адамсон познакомилась с обстановкой к четвергу, к церемонии открытиям — сказал профессор. — Ей же придется взять на себя прессу. Лицо у Флеминга было умное, угрюмое, скорее озабоченное, чем мрачное; выглядел он усталым и злым. Он проворчал:

— Ну да, церемония открытия! Загорятся разноцветные индикаторные лампочки! Звезды в небесах будут распевать «Правь, Британия…» А я уйду в пивную.

— Надеюсь, вы все же будете здесь, Джон, — в голосе профессора послышалось легкое раздражение. — А пока не покажете ли вы мисс Адамсон наше хозяйство?

— Но, может быть, вы занятые — неприязненно сказала Джуди. Флеминг впервые взглянул на нее с некоторым интересом.

— А вы вообще что-нибудь знаете об этом?

— Пока очень мало, — она похлопала по своим брошюрам. — Я полагаюсь на них. Флеминг со скучающим видом повернулся и широким жестом обвел помещение.

— Леди и джентльмены, это самый большой и самый новый радиотелескоп в мире; чтобы не сказать — самый дорогой. Он дает в пятнадцать-двадцать раз большее угловое разрешение, чем любой из существующих инструментов этого типа, и является, конечно, чудеснейшим достижением британской науки. Чтобы не сказать — техники. Отражатель, — он указал на окно, сделан подвижным, чтобы можно было следить за небесным телом при его суточном движении. Ну как, теперь вы уже можете ответить на любой их вопрос, правда?

— Благодарю вас, — холодно ответила Джуди и взглянула на профессора, но тот и бровью не повел.

— Извините, что мы оторвали вас, Джон, — сказал он. Профессор вновь обратился к Джуди заботливым и доброжелательным тоном лечащего врача:

— Я сам покажу вам все.

— Значит, вы хотите, чтобы в четверг он заработал? — спросил Флеминг. — Для его министерского сиятельства?

— Да, Джон. Так все будет в порядке?

— С виду-то будет. Этот надутый дурак все равно не поймет, работает он или нет. Да и газетчики тоже.

— Мне бы хотелось, чтобы все работало.

— Ну, ладно. Флеминг повернулся и пошел к пульту. Джуди ожидала, что профессор вспылит или по крайней мере возмутится, но он лишь кивнул головой, словно подтверждал поставленный диагноз.

— Таких молодых людей, как Джон, нельзя торопить и дергать. Вы можете ждать от них хорошей идеи многие месяцы. Даже годы. Но это оправдано, если идея хороша, а у Флеминга обычно так и получается. — Профессор задумчиво смотрел на удаляющегося Флеминга, неряшливо и неопрятно одетого, с взлохмаченной шевелюрой.

— Мы зависим от этого молодца. Джон сконструировал всю низкотемпературную аппаратуру, основную часть приемников. Он и Бриджер. Но это не моя специальность. Где-то там у вас есть краткие сведения, — и он рассеянно указал на пачку бумаг в руках Джуди. — Боюсь только, что мы его немного заездили. Рейнхарт вздохнул и повел Джуди осматривать здание. Он показывал ей развешанные по стенам фотографии ночного неба и называл сильные источники радиоизлучения — эти основные инструменты в оркестре Вселенной. Он рассказывал ей, с какими оптическими объектами они отождествляются. — Вот это, — объяснил он, указывая на фотографию, — отнюдь не звезда, а целых две взаимодействующие галактики. А там — звезда в процессе взрыва.

— А это?

— Это большая туманность в созвездии Андромеды. Мы называем ее М-31, совсем как автотрассу.

— Она расположена прямо в созвездии Андромеды?

— О нет, несравненно дальше. Это же целая галактика! Ведь все очень просто, не правда ли? Джуди посмотрела на белую спираль из звезд и кивнула.

— Вы принимаете ее радиоизлучение?

— Да, как шипение, вроде того, что вы слышали. У стены стояла сфера из оргстекла, в центре которой находился небольшой черный шар, окруженный множеством белых шариков, похожих на электроны в физической модели атома.

— Сферы Джэко! — профессор усмехнулся. — Или «погремушка Джэко», как это здесь называют. Все то, что сейчас вращается на околоземных орбитах. Эти белые шарики — спутники, баллистические ракеты и тому подобное. Одним словом, железный лом. А в середине — Земля. Профессор изящно махнул рукой.

— Собственно говоря, эта штука устроена для отвода глаз. Джэко считал, что она может заинтересовать наших высокопоставленных посетителей. Нам, конечно, приходится следить за тем, что происходит около Земли, но для этого не стоило создавать подобную машину. Видите ли, таково требование военного ведомства, а мы не можем получить необходимые нам деньги, если не пристроимся к оборонному бюджету. — Последнее он сказал тоном озорного мальчишки, гордящегося своей шалостью. Блеснув наманикюренными ногтями, он обвел рукой комнату и указал на огромное сооружение за окном:

— Это обошлось в двадцать пять миллионов или даже больше.

— Значит, в этом заинтересованы и военные?

— Да, но подчинено все это мне, вернее, министерству науки, а не вашему ведомству.

— Но я же сейчас в вашем штате.

— Не по моему приглашению. — Тон профессора стал сдержанным. Он не был так сдержан, даже когда Флеминг ему нагрубил. Но ведь Флеминг-то был свой.

— Кому-нибудь еще известно, зачем я здесь? — спросила Джуди.

— Я никому не говорил. Рейнхарт поспешил переменить тему разговора и увел Джуди в другую комнату, где начал объяснять устройство приемной аппаратуры и вспомогательного оборудования.

— Мы только звено в цепи обсерваторий, опоясывающих земной шар, хотя отнюдь не самое слабое звено. — Он с явным удовольствием обвел взглядом распределительные щиты, переплетения кабелей и проводов, стойки с аппаратурой. — Я не чувствовал себя старым, когда мы принимались за все это, а вот теперь чувствую. Представьте, что у вас возникает некая научная идея и вы думаете: «Вот чем следует заняться», и это вам кажется просто следующим шагом. Даже, может быть, я шагом-то незначительным. Но вот начинается: проектирование, изыскания, комитеты, строительство, политика… Час нашей жизни здесь — и месяц там. Что ж, будем надеяться, что все это заработает. А, вот и Уэлен! Он тут во всем разбирается. Джуди была представлена бледному молодому человеку с австралийским выговором, он вцепился в ее руку, как в нечто потерянное и обретенное вновь.

— По-моему, мы с вами где-то встречались.

— Боюсь, что нет. — Ее синие глаза были сама искренность. Но Уэлен стоял на своем.

— Ну конечно, встречались! Она заколебалась и растерянно оглянулась. В другом конце комнаты стоял Харрис, лаборант, и, когда их взгляды встретились, он чуть заметно покачал головой. Она снова повернулась к Уэлену:

— Боюсь, что вы все-таки ошибаетесь.

— Может быть, в Бумера… Но тут профессор увел ее к пульту управления.

— Как его фамилия? — спросила Джуди.

— Уэлен. Она сделала пометку в записной книжке. Группа у пульта успела разойтись. Остался лишь один молодой человек; он сидел в кресле дежурного инженера и проверял работу отдельных секций пульта. Профессор подвел Джуди к нему.

— Здравствуйте, Харви! Молодой человек поднял голову и привстал.

— Добрый вечер, профессор Рейнхарт! — Ну, этот по крайней мере был вежлив. Джуди посмотрела в окно на огромную конструкцию, на пустынное поле и темно-лиловое мрачное небо.

— Вы знаете, по какому принципу работает эта штука? — спросил ее Харви. — Радиоизлучение от неба попадает в большую чашу, затем отражается на антенну, поступает в приемник и регистрируется специальными устройствами вон там, — он показал на стеклянную перегородку. Джуди не стала оборачиваться из опасения встретить взгляд Уэлена, но Харви, ревностно и бесстрастно выполнявший обязанности экскурсовода, уже говорил о другом. — Эта счетная машина вырабатывает азимут и угол места источника, на который нужно навести телескоп, и обеспечивает слежение за ним. Вот блоки сервопривода… В конце концов Джуди удалось выскользнуть в холл и на минуту оказаться с Харрисом наедине.

— Уэлена надо убрать отсюда, — сказала она. Когда, оставив вещи в гостинице, Джуди поехала в обсерваторию, она очень слабо представляла себе, что ее здесь ожидает. В качестве офицера службы безопасности ей приходилось и раньше бывать и работать на многих особых объектах от Филингдейлса до острова Рождества. Она прекрасно знала, что Уэлен видел ее на ракетном полигоне в Австралии. А с Харрисом она работала во время командировки в Молверн. Она никогда не представляла себя в роли шпиона, и мысль о слежке за собственными коллегами была ей крайне неприятна. Но министерство внутренних дел затребовало ее, или, вернее, кого-то, для перевода из армейской службы безопасности в министерство науки. Ну, а назначение есть назначение. Прежде люди, с которыми она работала, всегда знали, кто она, а она видела свой долг в том, чтобы охранять их. На этот раз были на подозрении именно те, с кем ей предстояло работать; ее приставили шпионить за ними под видом уполномоченного по связи с прессой, который может всюду совать свой нос и задавать вопросы, не вызывая подозрений. Рейнхарт все это знал и не одобрял. Да ей и самой было противно. Но задание есть задание, а это к тому же, как ей сказали, было очень важным.

Профессор вскоре уехал и поручил ее заботам Джона Флеминга.

— Может быть, вы подвезете ее до «Льва», Джон, когда поедете в Болдершоу? Она остановилась там, — пояснил Рейнхарт. Они вышли на крыльцо проводить его.

— Он очень милый, — сказала Джуди. Флеминг хмыкнул.

— Мягко стелет… Он извлек из заднего кармана флягу и отхлебнул из нее. Затем протянул Джуди. Когда она отказалась, он приложился еще раз. Джуди смотрела, как он стоит под фонарем, запрокинув голову, и его кадык двигается в такт глоткам. В нем чувствовалась отчаянная напряженность; может быть, как сказал Рейнхарт, его действительно заездили? Но было и другое — в нем как будто непрерывно работала динамомашина, заряжая его внутренней энергией.

— В кегли играете? — Флеминг, казалось, позабыл о своем прежнем безразличии. Может быть, на него подействовало содержимое фляги. — В Болдершоу есть приличная площадка. Не хотите ли присоединиться к нашим забавам? Она колебалась.

— Да ну же, соглашайтесь! Я не собираюсь оставлять вас на растерзание этим полоумным астрономам!

— А разве вы сами не астроном?

— Ну что вы! Криоген, счетные машины — вот моя настоящая специальность, а не эти сказочки про звездочки. Они направились к маленькому бетонному пятачку, где стояла машина Флеминга. На верхушке радиотелескопа горел красный сигнальный огонь, из темном небе за ним уже загорались звезды. Некоторые из них просвечивали сквозь переплетения опор, как будто человек уже поймал их в сеть. Когда Флеминг с Джуди подошли к машине, он обернулся и посмотрел вверх.

— Знаете, я вот все думаю, — сказал он спокойно и совсем мирно, без следа былой агрессивности. Я думаю, что мы находимся на грани решающего скачка в физике. Он начал снимать брезентовый тент своего маленького спортивного автомобиля. Джуди зашла с другой стороны.

— Давайте я помогу вам, — предложила она, но Флеминг, казалось, не слышал ее слов.

— В один прекрасный момент мы где-то прорвем границы наших знаний и — ж-жах! — выскочим наружу. Прямо в новые пределы. И это может произойти здесь благодаря вон той штуке, — он запихнул брезент за сиденье. — «Философия начертана на страницах огромной книги, которая всегда открыта нашим взорам. Я говорю о Вселенной». Кто сказал это?

— Черчилль?

— Черчилль! — он расхохотался. — Галилей! «И написана она на языке математики» — вот что сказал Галилей. Не пригодится ли вам для репортеров? Джуди смотрела на него, не зная, как к этому отнестись. Он распахнул дверцу.

— Поехали!

В конце шестидесятых годов, когда происходили эти события, министерство науки переехало в новое — все из стекла — здание вблизи Уайтхолла. И мебель, и штат здесь были первоклассные, словно для доказательства того, что современная техника действительно сродни искусству, а постоянный заместитель министра Майкл Осборн — самый прогрессивный из всех чиновников, населявших здание. Хотя он являлся на службу в костюме из твида, но твид был самый гладкий, а покрой — самый официальный. Осборн редко сиживал за своим необъятным столом, предпочитая низенькие покойные кресла у низенького кофейного столика с мраморной доской. Утром, когда в Болдершоу-Фелл впервые приняли таинственные сигналы, он, небрежно развалясь в одном из своих любимых кресел, беседовал с Чарльзом Ванденбергом, генералом американских военно-воздушных сил. На его костюм четкими, ровными полосками легли тени от жалюзи. Англию к этому времени можно было бы сравнить с форпостом осажденной крепости — Западной Европы и Северной Америки. Под давлением с Востока, из Азии и из Африки западная цивилизация была оттеснена в эту область земного шара. Ее центром оказался американский континент к северу от Панамы. Западной Европе выпала незавидная роль обороняющегося арьергарда. Официально никто ни с кем не воевал. Однако экономические санкции и жонглирование бомбами и ракетами привели к тому, что страны старого мира чувствовали себя словно в осаде. Жизненно важные линии связи, проходящие через Атлантику, сохранились в основном благодаря усилиям американцев, и американские гарнизоны в Англии, Франции и Западной Германии держались с отчаянным упорством — как римские легионы в третьем и четвертом веках нашей эры. Официально Англия и ее соседи продолжали оставаться суверенными государствами, но на деле инициатива все более ускользала из их рук. Хотя генерал Ванденберг скромно именовался представителем Координационного комитета обороны, в действительности он был командующим военно-воздушными силами хотя и дружественной, но неизмеримо более мощной оккупационной державы, для которой Англия была лишь одним из квадратиков на гигантской шахматной доске. В прошлом пилот бомбардировочной авиации, Ванденберг с его бычьей шеей и квадратной головой и в зрелые годы выглядел моложавым и крепким. Однако в его манерах не было ничего развязного или грубого. Уроженец Новой Англии, он был человеком просвещенным и имел обыкновение высказываться столь авторитетно, будто знал об этом мире несравненно больше прочих смертных. Они говорили об Уэлене. Осборн небрежно держал в руке записку, где шла речь о нем.

— Я сейчас ничего не могу сделать.

— Но есть дела особой важности… Осборн с трудом поднялся и, подойдя к столу, вызвал секретаршу.

— У Координационного комитета низкая точка кипения, — заметил Ванденберг.

— Вы можете сообщить туда, что мы все уладим. — Осборн отдал бумагу вошедшей секретарше.

— Пожалуйста, проследите, чтобы этим занялись. Секретарша взяла бумагу и положила на стол пухлую папку. Она была молода, недурна собой и одета, как на званый вечер: даже министерства подвластны прогрессу.

— Это материалы по Болдершоу.

— Спасибо. А что, моя машина здесь?

— Да, мистер Осборн. Он раскрыл папку и прочитал вслух:

— Министр прибывает в Болдершоу-Фелл в 15 часов 15 минут; его встречает профессор Рейнхарт.

— Значит, завтра, — заметил Ванденберг. — А вы едете?

— Я отправляюсь сейчас, чтобы заранее поговорить с Рейнхартом. — Он сунул папку в портфель. — Если хотите, могу подбросить вас наверх, в Уайтхолл.

— О, это было бы актом милосердия. Они держались друг с другом настороженно, но вежливо, почти старомодно вежливо. Поднявшись, Ванденберг, как бы между прочим, спросил:

— Ну, так когда же все это начнет работать?

— Еще не известно.

— Это становится серьезным.

— Звезды могут подождать. Они уже давно ждут.

— Так же как и комитет. Осборн презрительно пожал плечами, как человек, вынужденный объяснять очевидные вещи; он походил сейчас на грека, убеждающего римлянина.

— Рейнхарт займется военной программой тогда и только тогда, когда сможет это сделать. Так ведь было условлено?

— Но если случится что-нибудь непредвиденное?

— Так уж и случится?!

— Вы читаете газеты?

— Последнее время — только отдел беллетристики.

— А вы почитайте отдел новостей. Если случится что-нибудь непредвиденное, там понадобятся все уши, которыми мы успеем обзавестись по эту сторону Атлантического океана. — Ванденберг кивком головы показал на изображение радиотелескопа, висевшее на стене. — Для нас это не игрушка!

— Так ведь для них тоже, — парировал Осборн. Они вышли. Вскоре из Болдершоу-Фелл позвонил Флеминг, но никого не застал. Джуди приехала в обсерваторию незадолго до Осборна и Рейнхарта и успела поговорить с Харрисом в вестибюле.

— О Бриджере что-нибудь известно? Харрис старательно делал вид, что полирует дверную ручку.

— Два-три раза заходил к букмекеру в Бредфорде. Но больше ничего.

— За ним надо следить.

— Я все время слежу. Приехавшие Осборн и Рейнхарт пригласили Джуди на пункт управления. Там было тихо и пусто. Один Харви возился у стола среди разбросанных бумаг, окурков я грязных чашек. При виде этой картины Рейнхарт всполошился, словно испуганная курица:

— Надо все-таки следить за чистотой.

— А можно будет подвигать облучатель для министра? — поинтересовался Осборн.

— Надеюсь, что да, хотя механизмов сопровождения мы пока не испытывали. Рейнхарт озабоченно семенил по комнате, не замечая знаков, которые делал ему Харви.

— У вас такой вид, словно вы всю ночь не спали, Харви.

— Так и было, сэр. И доктор Флеминг с доктором Бриджером тоже не спали.

— Что-нибудь не ладилось?

— Да нет, сэр. Мы сопровождали источник.

— Сопровождали?! Это по чьим же указаниям?

— Доктора Флеминга, сэр, — беззаботно ответил Харви. — Сейчас мы все вернули в первоначальное положение.

— Почему же мне не сообщили? — Рейнхарт повернулся к Осборну и Джуди. — Вы знали об этом? Джуди покачала головой.

— Флеминг, по-видимому, начинает устанавливать свои порядки, — заметил Осборн.

— Где он? — резко спросил Рейнхарт.

— Там, — Харви показал на дверь аппаратного зала, — с доктором Бриджером.

— Так попросите его уделить мне несколько минут! Пока Харви говорил в микрофон на пульте управления, Рейнхарт сердито семенил по комнате.

— Что вы сопровождали?

— Источник в Андромеде, сэр.

— М-31?

— Нет, сэр.

— Так что же тогда?

— Другой источник из этой же области. С прерывающимся сигналом.

— Вы его слышали раньше?

— Нет, сэр. Вошел Флеминг. Он был не брит, трезв и выглядел очень усталым, но в нем чувствовалось сдержанное возбуждение. В руках он держал рулон диаграммной ленты. На этот раз Рейнхарт не был склонен к попустительству.

— Насколько я понял, вы работали с телескопом? Флеминг остановился и, прищурившись, поглядел на них.

— Прошу прощения, господа. У меня не было времени писать заявление в трех экземплярах. — Он повернулся к Осборну. — Я вам звонил, только вас не было.

— Чем же вы занимались? — спросил Рейнхарт. Раскатав перед ними на столе ленту самописца, Флеминг стал рассказывать.

— Вот так выглядит запись передачи, — закончил он. Рейнхарт удивленно посмотрел на Флеминга.

— Вы хотите сказать — сигнала?

— Я сказал — передачи. Точки и тире. Верно, Харви?

— Было очень похоже.

— И это продолжалось всю ночь. Сейчас источник за горизонтом, но вечером можно будет снова проследить его. Джуди взглянула на Осборна, но помощи от него не получила.

— А как же церемония открытиям — неуверенно произнесла она.

— Да черт с ним, с открытием! — Флеминг резко повернулся к ней. — Как вы не понимаете! Это же голос. Он дошел до нас через миллионы миллионов миль!

— Голос? — Джуди показалось, что ее собственный голос звучит слабо и неестественно.

— Он летел к нам двести лет со скоростью света. Может же ваш министр подождать еще день? Тут Рейнхарт, казалось, пришел в себя. Он иронически взглянул на Флеминга.

— А что, если это просто спутник…

— Это не спутник! Рейнхарт подошел к «погремушке Джэко».

— Прежде чем приходить в такой ажиотаж, Джон, следовало бы проверить весь этот железный лом на околоземных орбитах.

— Мы проверили. Рейнхарт повернулся к Осборну.

— Вы не слышали ни о каком новом запуске?

— Нет.

— Послушайте, — настаивал Флеминг, — если бы это был спутник, он бы не мог всю ночь торчать в центре созвездия Андромеды!

— А вы уверены, что это не большая туманность?

— Мы ее определили. Верно, Харви? Харви кивнул, но Рейнхарт, казалось, все еще сомневался.

— Это могла быть какая-нибудь интерференция или что-то в таком роде.

— Уж как-нибудь я отличу передачу от простого шума, — сказал Флеминг. — Кроме того, в этой передаче есть нечто особое, такое, чего я никогда еще не встречал. Между точками и тире шел модулированный сигнал более высокой частоты, и уж там такое количество знаков… В общем нам придется собрать специальную аппаратуру, чтобы принимать все это. Он нажал на клавишу переговорного устройства и вызвал из соседней комнаты Бриджера. Затем собрал бумаги и сунул их Рейнхарту.

— Посмотрите же. Ведь этого ждут больше десяти лет. А уж если на то пошло, — десять веков!

— Здесь содержится какой-то смысл? — спросил Осборн высоким, визгливым голосом правительственного чиновника.

— Да!

— Вы можете расшифровать передачу?

— О господи! Вы, кажется, думаете, что космос населен бойскаутами, сигналящими азбукой Морзе? Вошел Бриджер. Он был бледен, нос у него подергивался. Однако его присутствие, казалось, успокаивающе подействовало на Флеминга. Бриджер подтвердил его рассказ.

— А может быть, это сигналы очень удаленного космического зонда? — предположил Осборн. Флеминг даже не удостоил его ответом. Джуди собралась с духом:

— Его подавали с какой-нибудь планеты?

— Да.

— С Марса или откуда-нибудь в этом роде? Флеминг пожал плечами.

— Вероятнее, с планеты, обращающейся вокруг одной из звезд в созвездии Андромеды.

— И она сигналит нам? Рейнхарт передал бумаги Осборну.

— Это, несомненно, связанная последовательность точек и тире.

— Тогда почему никто еще не принял эти сигналы?

— Потому что ни у кого больше нет такой аппаратуры. Если бы мы не сделали вам такой чертовски хорошей аппаратуры, вы бы не держали в руках эти записи! Осборн присел на край пульта управления, озадаченно уставившись в запись.

— Предположим, что какое-то мыслящее существо пытается установить с нами связь… Да нет, чепуха!

— Нет, это возможно, — Рейнхарт внимательно изучал свои аккуратные пальчики, всем видом показывая, что он предпочел бы не касаться этой темы. — Если бы другие существа… Флеминг перебил его:

— Не существа, а разумная жизнь. Не обязательно — какие-нибудь зеленые человечки. И даже не обязательно органическая жизнь вообще. Просто разум! По спине Джуди пробежал холодок, но она взяла себя в руки.

— Бр-р! Даже дрожь пробирает!

— И меня тоже, — отозвался Флеминг. Осборн вышел из оцепенения.

— Кого угодно в холод бросит, если это действительно передача из космоса — пробормотал он. В конце концов было решено этим вечером снова проследить за источником таинственных сигналов. Передача прекратилась, по-видимому, просто из-за вращения Земли. Следовательно, можно было поймать сигналы снова. Как только приняли решение, Рейнхарт опять стал спокойным и деловитым. Вместе с Флемингом и Бриджером он раскатал рулоны записей и стал их изучать.

— А знаете, что это может быть? — сказал Флеминг. — Двоичный код.

— Что это такое? — поинтересовалась Джуди.

— Система счета, использующая только две цифры — 0 и 1, а не набор от 1 до 10, как наша обычная, десятичная система. 0 и 1 могут обозначаться точкой и тире. Или наоборот. Наша десятичная система произвольна, а вот двоичная фундаментальна. Утверждение и отрицание, «да» и «нет», точка и тире — это же универсально, черт возьми! — он повернул к ней возбужденное лицо с покрасневшими от бессонницы глазами. — «Философия написана на языке математики» — помните?! Вот сейчас мы и опрокинем все перегородки!..

— Надо отложить торжественное открытием — решил Осборн. — Это не для газет.

— А почему? Осборн поморщился. В его мире все было не просто: ничего нельзя сказать или сделать без соответствующего разрешения. Для него события в Болдершоу-Фелл были лишь частью чрезвычайно сложной системы мероприятий, а над всем этим вырастало то, что олицетворял собою Ванденберг. Нет. Все до мельчайших подробностей должно быть взвешено и как следует обдумано.

— Что мне сообщить репортерами — спросила его Джуди.

— Ничего.

— Ничего?!

— Что мы, тайное общество? — в вопросе Флеминга звучало презрение. Однако Осборну удалось сохранить одновременно доверительный и официальный тон:

— Нельзя давать для широкой публики такую сырую информацию. Необходимо сначала проконсультироваться по этому вопросу, а то, пожалуй, может возникнуть паника: космические корабли, летающие блюдца, чудища с тараканьими глазами… Найдутся идиоты, которые все это немедленно увидят «собственными глазами». Или просто кому-то что-то пригрезится. Нет. В печати ничего не должно появиться, мисс Адамсон. Оставив взбешенного Флеминга на контрольном пункте, они направились в кабинет Рейнхарта, чтобы позвонить министру, а затем уехали.

В гостинице «Лев» в Болдершоу начали собираться репортеры, приглашенные на церемонию открытия. Джуди провела Осборна и Рейнхарта через заднюю дверь в маленький номер, где их ждал запоздалый обед и где они могли рассчитывать на сравнительную безопасность от целой оравы корреспондентов различных газет, сновавших в холле. В перерывах между блюдами Осборн совершал вылазки в телефонную будку и с каждым разом становился все более встревоженным и подавленным.

— Что сказал министр?

— Сказал: «Спросите Ванденберга». Они доели остывшее мясо, и Осборн снова ушел.

— Так что же сказал Ванденберг?

— Да что, по-вашему, он мог сказать? «Помалкивайте». Джуди было поручено на следующее утро сообщить репортерам, что открытие отложено из-за технических неполадок. Если понадобится иная информация, Лондон даст ее прямо в редакции газет. Затем им снова удалось незаметно выскользнуть через заднюю дверь. Через полчаса у гостиницы остановился автомобиль Флеминга, и сам Флеминг, усталый и томимый жаждой, скрылся в дверях. Вечером передачу приняли снова. Она продолжалась всю ночь, и Флеминг с Бриджером по очереди записывали ее — не только различимые на слух точки и тире, но и высокочастотную составляющую. Утром Деннис Бриджер один отправился в Болдершоу, и Харрис незаметно последовал за ним. Оставив машину на стоянке возле ратуши, Бриджер свернул в мощенную булыжником улочку, ведущую к окраине. Харрис следовал за ним, держась на расстоянии квартала. В темном дождевике вместо обычной спецовки он походил скорее на ирландского бандита, чем на мирного лаборанта. Харрис так старался остаться незамеченным, что попросту не обратил внимания на двух мужчин, стоявших на противоположной стороне улицы напротив небольшой двери с табличкой «Дж. Олдройд, букмекер». Улица отнюдь не была пустынной, и разве вызывают подозрение двое беседующих прохожих? Бриджер свернул в эту дверь и очутился в узком, темном коридоре. Лестница, покрытая линолеумом, вела на второй этаж, а рядом виднелась дверь с панелью из матового стекла. Шум улицы оборвался со стуком захлопнувшейся двери; в коридоре было тихо, как в склепе. На стеклянной двери висела такая же табличка, как и на улице. И еще: «Стучите и входите». Бриджер так и сделал. Несмотря на поздний час, Дж. Олдройд завтракал, сидя за столом. Это был пожилой человек в рубашке с закатанными рукавами и линялом шерстяном жилете. Когда появился Бриджер, он как раз приканчивал яичницу, орудуя вилкой с насаженным на нее кусочком хлеба. В конторе больше никого не было, и все же она казалась тесной из-за телефонов, арифмометра, аппарата биржевого телеграфа, телетайпа и разбросанных повсюду бумаг. На стенах висело несколько рекламных календарей, оборванных на разных месяцах, но тут же были и превосходные, очень точные часы. Мистер Олдройд мельком взглянул на Бриджера поверх нагромождения из старого хлама и нового оборудования.

— А, это вы! Бриджер кивнул в сторону телетайпа.

— Работает? Вместо ответа мистер Олдройд отправил наконец в рот кусок хлеба, пропитанный яичницей, а Бриджер уселся за аппарат.

— Ну, как дела? — спросил он, включая телетайп и набирая номер. Это было сказано тоном, каким обычно говорят со старым знакомым.

— Так себе, — ответил мистер Олдройд. — У этих кляч никакого чувства ответственности. Или они в кучу сбиваются, или ползут, что твой автобус. Бриджер отстучал: «КАУФМАН ТЕЛЕКС 21303 ЖЕНЕВА» — и замер, услышав какую-то возню за дверью. На матовом стекле на мгновение возник силуэт чьей-то головы. Затем — приглушенный вскрик, стон, и тень исчезла, ее оттеснили совсем уж неясные силуэты. Бриджер в страхе взглянул на Олдройда, но тот, казалось, ничего не заметил и продолжал аккуратно срезать кожицу с кусочка грудинки, завернувшегося колечком. Бриджер опять повернулся к телетайпу. Окончив передачу, он боязливо выглянул в коридор. Там было пусто. Входная дверь была распахнута, но ничего необычного не заметно. Никто не стоял у дверей. Никто не подсматривал из-за угла. Ну, а отъехавшая машина могла и не иметь к случившемуся никакого отношения. Деннис Бриджер направился к стоянке, чувствуя противную дрожь в коленках. Сообщение о сигналах из космоса было передано одним из телеграфных агентств и успело попасть в вечерние газеты. К тому времени, как генерал Ванденберг примчался к министру науки с протестом, телевидение уже передавало правительственное заявление. Министр отсутствовал. Осборн с Ванденбергом стояли в кабинете министра и смотрели в угол; там, с экрана, торжественно вещал диктор. Правительство того времени представляло собой внушительное на первый взгляд, но не объединенное общей целью созвездие талантов, прозванных «меритократами» и сплотившихся перед лицом кризиса. Это были способные люди, которых объединяло лишь желание выжить. Премьер-министром был либеральный консерватор, министром труда — ренегат-лейборист. Важнейшие портфели находились в руках энергичных и честолюбивых людей помоложе, вроде министра обороны. Прочие — у не столь способных, но, по мнению публики, импозантных деятелей, бойких на язык, вроде министра науки. Партийные разногласия не исчезли — скорее отошли на задний план; возможно, то был вообще конец партийного правления в Англии. Впрочем, это никого не заботило. Вся страна была, по-видимому, погружена в глубокую апатию и не обращала внимания на мир, который вышел из-под ее контроля. Порой люди, еще сохранявшие оппозиционные убеждения, писали мелом «Виши» на стенах Уайтхолла, но это было единственным проявлением интереса к политике. Люди тихо занимались своими делами, и общественную жизнь страны сковало удивительное безмолвие. По выражению одного остряка, было так тихо, что можно расслышать, как упадет бомба. В этот-то вакуум и обрушилось сообщение о передаче из космоса. Газеты, как водится, все безнадежно перепутали. «Паника среди ученых! Готовится ли нападение на Землю?!» — кричали они. Молодой человек на экране с выражением читал строки правительственного заявления: «Сегодня вечером правительство решительным образом опровергло слухи о возможном вторжении из космоса. Представитель министерства науки заявил репортерам, что, хотя сигналы, напоминающие радиопередачу, действительно были приняты с помощью нового гигантского радиотелескопа в Болдершоу-Фелл, нет никаких оснований считать, что они переданы с космического корабля или с ближней планеты. Если принятые сигналы действительно являются радиопередачей, то она послана только с очень большого расстояния». Никто не знал, каким образом эти сведения стали достоянием гласности. Рейнхарту ничего не было известно, а местный агент военной службы безопасности — Харрис — непонятным образом исчез. Тем не менее военное министерство жаждало крови. Ванденберг бросил на министерский стол два досье.

— «Доктор Флеминг, Джон. Начиная с 1960 года: высказывания против НАТО, в пользу Африки, Олдермастонские шествия, гражданское неповиновение, ядерное разоружение…» И, по-вашему, он заслуживает доверия?

— Он ученый, а не кандидат в полицейские.

— Однако все-таки считается, что он должен быть лояльным. Ну, а другой? — генерал не без злорадства перелистывал досье. — «Бриджер. С 1958 по 1963 год — член лейбористской партии. Затем сделал поворот на 180° и принялся выполнять поручения одного из международных картелей. Да еще одного из самых грязных — „Интеля“!» Уж без него-то вы могли обойтись?

— Без него Флеминг отказывался работать.

— Ну, тогда понятно, — генерал собрал бумаги. — Я бы сказал, что вот оно, наше уязвимое место.

— Ну, хорошо, — устало ответил Осборн и взял телефонную трубку на столе министра. — Пожалуйста, Болдершоу-Фелл, — сказал он нежным голосом, как человек, заказывающий цветы. В помещении пульта управления вновь принимали космическое послание. Харви в другой комнате присматривал за самописцами, и Флеминг сидел у пульта один. Не хватало людей: Уэлена вдруг куда-то отослали, и даже Харриса не было. Бриджер держался в стороне, казался раздраженным и обеспокоенным; лицо его непрерывно подергивалось. Наконец он подошел к Флемингу.

— Слушай, Джон, это может тянуться без конца.

— Пожалуй. Из репродуктора несся незатихающий звездный шелест.

— Я хочу смотать удочки. — Флеминг поднял на него глаза. — Все закончено. Мне здесь больше делать нечего.

— Да у тебя здесь уйма дел, Деннис!

— Нет, я все-таки отчалю.

— А как же с этим? Они помолчали, прислушиваясь к потрескиванию репродуктора. Нос Бриджера задергался.

— А это может быть все, что угодно — бросил он.

— Знаешь, у меня есть идея.

— Ну, что там еще?

— А что, если это набор инструкций…

— Ну и прекрасно. Вот и займись этим.

— Давай вместе займемся! Тут их перебила Джуди. Лицо ее было холодным и гневным, она шла через комнату, а ее каблуки стучали по паркету, как сапоги гвардейца. Еще не дойдя до них, она резко спросила:

— Кто из вас проболтался журналистам? Флеминг в изумлении уставился на нее. Она повернулась к Бриджеру.

— Кто-то передал прессе все сведения об этом — все! Флеминг сокрушенно прищелкнул языком. Джуди метнула на него гневный взгляд и снова повернулась к Бриджеру.

— Ни профессор Рейнхарт, ни я этого не делали. А Харви и остальные слишком мало знают, они ни при чем. Значит, эго был кто-то из вас!

— Что и требовалось доказать, — сказал Флеминг. Но Джуди и не взглянула на него.

— Сколько они заплатили вам, доктор Бриджер?

— …Мне?.. Бриджер замолчал. Флеминг вскочил и вклинился между ними.

— А вы тут при чем? — спросил он.

— А при том, что я…

— Да, да, кто же вы? — он нагнулся к ней, и она почувствовала, что от него пахнет виски. — Я, — она запнулась, — я уполномоченная по связи с прессой. У меня есть свои обязанности. А сейчас я получила такой нагоняй, какого в жизни не получала!

Новый институт электроники помещался на старинной городской площади, превратившейся теперь в обыкновенный двор, окруженный высокими зданиями из стекла и бетона, с мозаичными фасадами. Несколько этажей института были заняты различного рода вычислительной техникой. После интенсивных неофициальных переговоров Рейнхарту удалось выхлопотать Флемингу помилование и устроить его и нескольких своих сотрудников при институте с доступом к счетным машинам. Бриджеру, срок контракта которого истекал, дали еще молоденькую ассистентку, Кристин Флемстед, и к ним прикомандировали Джуди — к ее собственному и всеобщему неудовольствию. На кой черт нужен здесь уполномоченный по связи с прессой, если мы все до того засекречены, что приходится лезть на лестницу, чтобы почистить зубы?! — сердито спросил Флеминг.

— Считается, что мне следует все время быть в курсе дела, если вы не возражаете, конечно. И когда уже не нужно будет сохранять тайну…

— Вы будете, аu fait так сказать?

— Но вы не возражаете? — Джуди говорила просительно и робко, будто была виновата она, а не он. Она чувствовала, что каким-то необъяснимым образом связана с Флемингом.

— Мне-то что, — сказал Флеминг. — Чем больше юбок, тем веселее. Но, как Флеминг и говорил в Болдершоу, у него не было на это времени. Все дни и большую часть ночей он проводил, преобразуя в доступные людскому пониманию цифры огромное количество данных, непрерывно поступающих с радиотелескопа. Чем бы Флеминг ни занимался (с помощью Рейнхарта или сам), он был теперь очень собран и сосредоточен. С непреклонной целеустремленностью он подгонял Бриджера и его ассистентку, безропотно терпел надзор за своей работой и послушно выполнял все формальности. Официально руководителем работ был Рейнхарт, и Флеминг покорно относил ему все результаты, однако при этом всегда присутствовали представители министерства обороны, и Флеминг умудрялся быть вежливым даже с Уотлингом, которого они прозвали Серебряные Крылышки. Остальные члены группы чувствовали себя намного хуже. Отношения между Бриджером и Джуди были натянутыми. Бриджеру не терпелось скорей покинуть институт, а Кристин нисколько не скрывала своего стремления занять его место. Она была молодой, хорошенькой, и в ней было что-то от флеминговской целеустремленности. Она явно считала Джуди балластом и при любой возможности демонстрировала ей свою неприязнь. Вскоре после их отъезда из Болдершоу отыскался Харрис; об этом сообщил Уотлинг во время одного из своих визитов. Какие-то люди набросились на Харриса в конторе букмекера, втолкнули его в машину, избили и оставили на заброшенной мельнице, где он чуть не умер. У него была сломана нога, и он ползал, не в силах выбраться оттуда; в течение трех дней он пил воду, капавшую из крана, и питался шоколадом, оказавшимся у него в кармане, пока наконец на него случайно не набрел крысолов. Харрис не возвратился к ним, и Уотлинг сообщил эти подробности одной Джуди. Она не стала о них никому рассказывать, но попробовала выпытать у Кристин что-нибудь о прошлом Бриджера.

— Вы давно его знаете? Разговор происходил в маленькой комнатке рядом с помещением, где находилась главная счетная машина. Кристин работала за столом, заваленным перфокартами, вышедшими из машины. Джуди расхаживала взад и вперед, мечтая о том, чтобы сесть.

— Я делала у него диплом в Кембридже. Хотя, насколько Джуди было известно, родители Кристин были родом из Прибалтики, девушка изъяснялась, как любая английская студентка.

— Вы хорошо его знали?

— Нет. Впрочем, если вас интересует его научная характеристика…

— Нет-нет. Я только думала…

— Что?

— Ну, может быть, он иногда вел себя… как-нибудь странно?

— Мне не приходилось обматываться колючей проволокой.

— Я не о том.

— Тогда о чем же?

— Он никогда не просил вас помочь ему в какой-нибудь работе, на стороне, так сказать? — С какой стати? — она обернулась и посмотрела на Джуди строго и враждебно. — У кое-кого из нас интересной работы и так хоть отбавляй, не все же бездельничают. Джуди ушла в зал, где стояли счетные машины, и принялась наблюдать, как они стрекочут и перемигиваются индикаторными лампочками. При каждой машине находился оператор, причем часто было трудно понять, мужчина это или женщина, потому что на всех были одинаковые комбинезоны. В центре зала стоял длинный стол, куда стекались результаты вычислений — в виде стопок перфокарт, или катушек магнитной ленты, или бумажных рулонов, выходивших с печатающих устройств. Цифры! Океаны цифр. И они, казалось, жили самостоятельной, обособленной от человека жизнью. Это сборище машин разговаривало на собственном языке! Джуди уже имела некоторое представление о том, чем занимается их группа. Передача из созвездия Андромеды продолжалась много недель подряд без повторения, а затем вдруг началась сначала. Это позволило заполнить большинство пробелов в первоначальной записи: Земля вращалась, и записывать сигнал можно было только тогда, когда западное полушарие было обращено в сторону созвездия Андромеды. И каждые сутки источник в течение двенадцати часов находился за горизонтом. Когда же передача началась снова, она оказалась уже в другой фазе относительно суточного вращения нашей планеты, так что пропущенное ранее можно было частично восполнить. К концу третьего периода у них была полная запись передачи. В Болдершоу-Фелл продолжали принимать сигнал, но никаких отклонений не обнаруживалось. Кем бы ни была послана передача, в ней говорилось о чем-то одном, и это «что-то» повторялось снова и снова. Теперь никто из посвященных больше не сомневался, что это была именно передача, послание из космоса. Даже в отделе коммодора авиации Уотлинга она фигурировала под названием «радиостанция Андромеда», как будто источник сигналов был известен сколько-нибудь определенно. Соответствующие работы получили шифр «Проект-А». Послание оказалось чрезвычайно длинным. Все эти точки и тире в переводе на привычный язык цифр вырастали во многие миллионы цифровых групп. Без счетных машин обработка такой массы данных потребовала бы целой человеческой жизни, но и с их помощью она заняла многие месяцы. Каждую машину нужно было научить, как, обрабатывать вводимую в нее информацию; Джуди узнала, что это называется программированием. Программа состояла из набора математических действий, перенесенных на перфорированные карточки, которые вводились в машину, заставляя ее выполнять то, что требовалось. Затем в машину вводились данные — анализируемые группы цифр, — и через несколько секунд она выдавала результат. При появлении новой идеи относительно метода анализа всю операцию нужно было проделывать заново, и с каждой группой цифр в отдельности. К счастью, можно было использовать небольшие счетные машины, чтобы подготавливать данные для более крупных и мощных их собратьев. При этом каждая машина, кроме входных, контрольных и выходных устройств, располагала еще и достаточно емкой памятью, так что новые решения можно было автоматически сопоставлять с полученными ранее.

Флеминг производил на собравшихся не слишком приятное впечатление. Им часто приходилось иметь с ними дело — с этими увлеченными молодыми учеными, упрямыми, раздражительными и пренебрегающими формальной стороной дела, но с которыми все же следует обращаться бережно, ибо они и впрямь могут дать нечто ценное. Все эти чиновники, несмотря на некоторую свою карикатурность, отнюдь не были дураками. Они привыкли разбираться в людях и ситуациях. Сейчас многое зависело от того, что решат Ванденберг, Осборн и Рейнхарт. Рэтклифф поинтересовался мнением профессора.

— Арифметика едина для всей Вселенной, — ответил тот. — Вполне может быть, что то же относится и к принципу электронно-счетных машин.

— В конечном счете другого принципа, возможно, и вообще не существует, — вставил Флеминг. Ванденберг поднял глаза от бумаг.

— Я не уверен, что…

— Послушайте, — тут же перебил его Флеминг, — передача все время повторяется. Если вы принимаете ее за что-то другое, попробуйте расшифровать ее сами. Рейнхарт тревожно взглянул на Осборна, который следил за развитием событий, как судья в крикетном матче.

— Значит, вы не можете использовать существующие машины? — спросил Осборн.

— Я уже ответил!

— Вопрос представляется весьма резонным, — мягко заметил министр. Флеминг резко повернулся в его сторону.

— Эта программа просто необъятна! Вы даже представить себе не можете, как она велика.

— Объясните подробнее, Джон, — сказал Рейнхарт. Флеминг глубоко вздохнул и продолжал уже спокойнее:

— Если вы хотите, чтобы машина прилично играла хотя бы в шашки, она должна воспринимать программу примерно из пяти тысяч команд. Если вы хотите, чтобы она играла в шахматы, — а это возможно, я сам играл в шахматы со счетными машинами — вы должны ввести в нее около пятнадцати тысяч команд. А чтобы справиться вот с этим, — он показал на бумаги, лежащие перед Ванденбергом, — нужна счетная машина, способная воспринять тысячу миллионов, точнее, десятки тысяч миллионов чисел, и тогда она сможет только приступить к обработке этой информации. Наконец Флемингу удалось привлечь собрание на свою сторону: подобные мыслительные способности внушали им уважение.

— Значит, все дело в том, чтобы объединить необходимое число одинаковых элементов, — сказал Осборн. Флеминг покачал головой.

— Дело не только в размерах: здесь нужен новый принцип. На Земле еще не существует таких… — он остановился, подыскивая более понятный пример, остальные внимательно ждали. — Время, за которое выполняется отдельная операция в наших наиболее современных машинах, пока еще не менее микросекунды. А для этой машины оно должно быть в тысячу раз меньшим, иначе мы все успеем состариться, прежде чем она обработает это огромное количество данных. Кроме того, у машины должна быть память, — может быть, на низкотемпературных ячейках — с емкостью по крайней мере такой же, как у человеческого мозга, и притом память, контролируемая несравненно более эффективно.

— Все, что вы говорите, можно считать доказанным? — спросил Рэтклифф.

— Какие вам нужны доказательства? Прежде надо иметь возможность доказывать. Цивилизация, отправившая это послание, несомненно, на голову выше нашей. Мы не знаем, почему она это посылает и кому, и не можем узнать. Мы ведь только жалкие homo sapiens, нащупывающие свой путь. Если мы хотим понять ее… — он на мгновение остановился, — если…

— Это же только гипотеза?

— Это результаты анализа! Министр снова воззвал к Рейнхарту:

— Как вы думаете, это можно доказать?

— Я могу доказать! — снова вмешался Флеминг.

— Я спрашиваю профессора!

— Я могу доказать это — построю машину, которая расшифрует послание! — упрямо повторил Флеминг. — Вот в чем ее назначение.

— А это реально?

— Во всяком случае, для этого и было отправлено послание. Министр начал терять терпение. Его короткие пальцы забарабанили по столу.

— Ваше мнение, профессор? Рейнхарт помолчал, обдумывая не столько свое личное мнение, сколько ответ, необходимый в данной ситуации.

— Это потребует много временим — произнес он наконец.

— Но это действительно целесообразно?

— Возможно.

— Мне понадобится самая лучшая из наших счетных машин, — объявил Флеминг таким тоном, будто все уже было решено, — и нынешняя наша группа в полном составе. Осборн страдальчески поморщился: каждому посвященному было ясно, что вопрос далеко еще не решен, а министр как будто обиделся.

— Мы можем предоставить вам университетские счетные машины, — сказал Осборн так, словно это само собой подразумевалось. Но тут терпение Флеминга неожиданно лопнуло.

— Ни к черту они не годятся, эти университетские машины! Вы думаете, что в наше время лучшее оборудование имеют университеты? — Он указал на Ванденберга. — Спросите у вашего друга генерала, где находится единственная по-настоящему приличная счетная машина Англии? Наступила короткая ледяная пауза: собравшиеся смотрели на американского генерала.

— Мне придется навести соответствующие справки.

— Не стоит, я сам вам скажу: в ракетном исследовательском центре в Торнессе.

— Эта машина используется для нужд обороны.

— Ну, еще бы! — пренебрежительно заметил Флеминг. Ванденберг не ответил. В конце концов, нянчиться с этим младенцем — дело министра. Собрание молча ждало. Министр барабанил пальцами по кожаному бювару, и Осборн подумал, что положение не слишком обнадеживающее. Его начальника, без сомнения, все это впечатлило, но не убедило: как и большинство искренних людей, Флеминг был плохим адвокатом; у него был шанс на успех, но он не сумел им воспользоваться. Если министр ничего не предпримет, все так и останется чистой теорией университетского толка. Если же он решит что-то предпринять, то придется вести переговоры с военными и доказывать не только министру обороны, но и ванденберговскому союзному комитету, что игра стоит свеч. А Рэтклифф не торопился с ответом. Ему нравилось, когда его ждали.

— Ну что ж, — сказал он наконец, — мы можем подать соответствующее ходатайство. А решать будет кабинет министров. Некоторое время после совещания в министерстве Флемингу и его группе было нечего делать. Рейнхарт и Осборн вели переговоры — медленно и осмотрительно, а Флемингу заняться было нечем. Бриджер доканчивал свою работу, готовясь уйти. Кристин тихонько сидела за своим столом, вновь и вновь проверяя сделанное. Сам же Флеминг, казалось, совершенно выкинул все это из головы и пригласил Джуди составить ему компанию.

— Какой нам смысл околачиваться здесь без дела, пока начальство решает, что к чему, — объяснил он ей и потащил ее развлекаться. Впрочем, он ничего от нее не добивался. Ему просто нравилось ее общество, а сам он оказался внимательным и неожиданно приятным компаньоном. Джуди поняла, что его резкость в основном проистекала от презрения к чванству и глупости. Когда они мешали его делу, он злился, а случалось, приходил в ярость. Но стоило ему отойти от работы, как они просто становились излюбленной мишенью для его разящего остроумия.

— Англия медленно опускается за западный горизонт, — заметил Флеминг однажды в ответ на какой-то ее вопрос о политике и, усмехнувшись, переменил тему. Когда она попыталась извиниться за свою вспышку в Болдершоу-Фелл, он только легонько ее шлепнул.

— Все забываю, все прощаю — вот мой девиз, — сказал он и повел ее в бар еще выпить. Джуди пришлось немало вынести ради его удовольствия. Флеминг, например, любил современную музыку, а она ее не понимала; он любил быструю езду, а она боялась ее; он любил смотреть ковбойские фильмы, а их она боялась еще больше. Он безмерно уставал и в то же время не находил себе места. Из кино они бежали на концерт, с концерта отправлялись на продолжительную прогулку в автомобиле, после прогулки начинался не менее продолжительный кутеж, и в конце концов Флеминг валился с ног. Но, во всяком случае, он казался счастливым, чего нельзя было сказать о Джуди. Ей все время казалось, что она плавает под чужим флагом. В институт они заглядывали лишь от случая к случаю, и тогда Флеминг обычно флиртовал с Кристин. Впрочем, Джуди не могла винить его: это был единственный знак внимания к девушке с его стороны, а ведь Кристин была на удивление хороша собой. Сама же Кристин, хотя она и была «влюблена в ум доктора Флеминга», как однажды призналась Бриджеру, явно не получала удовольствия от всех тех щипков и объятий, которыми награждал ее Джон. Обычно она бесстрастно продолжала заниматься своим делом. Впрочем, однажды она спросила:

— Вы когда-нибудь бывали в Торнессе, доктор Флеминг?

— Был один раз.

— Что это за место?

— Далекое и прекрасное, как вы, а также в отличие от вас бездушное, весьма мощное и сверхсекретное. Считалось, что, если Флемингу будет разрешено поехать в Торнесс, Кристин тоже поедет. Уотлинг поинтересовался ее прошлым и счел его безупречным. Родители Кристин покинули Литву в конце войны с Гитлером, когда в страну вошли русские войска. Кристин родилась и выросла в Англии. Ее родители уже умерли, но в свое время успели получить британское подданство, а сама она благополучно прошла все и всяческие проверки. Деятельность Денниса Бриджера казалась гораздо более интересной. По мере того как приближался день его ухода с работы, он все чаше и чаше вел какие-то непонятные переговоры по междугородному телефону и, по-видимому, был чем-то очень обеспокоен, хотя ни разу и словом не обмолвился об этих звонках. Как-то утром Джуди сидела с ним в комнате одна; Бриджер, казалось, нервничал больше обычного. Зазвонил телефон, и Бриджер буквально вырвал трубку у нее из рук. Очевидно, его куда-то вызвали: он сослался на какой-то не слишком убедительный предлог и вышел. Джуди следила за ним в окно и видела, как он пересек площадь и вышел на улицу, где его ждал огромный, очень дорогой автомобиль. Когда Бриджер приблизился, дверца распахнулась и навстречу ему вышел шофер необыкновенно высокого роста, в наглухо застегнутом одеянии бледно-горчичного цвета, бриджах и блестящих кожаных крагах.

— Доктор Бриджер? Шофер носил темные очки и говорил с легким, едва различимым иностранным акцентом. Автомобиль, весь сияющий и немыслимо роскошный, походил на современный самолет, разве что без крыльев. Из хвостовых стабилизаторов поднимались две радиоантенны на высоту человеческого роста, такого, как у шофера. Все это, вместе взятое, производило впечатление чего-то нелепого, не соответствовало привычным масштабам. Шофер распахнул заднюю дверцу и держал ее, пока Бриджер не уселся. Внутри оказались необычайной ширины сиденье, пушистый ковер на полу, голубоватые стекла; в дальнем углу сидел низенький, совершенно лысый человечек. Коротышка протянул руку, на которой блеснуло кольцо.

— Я — Кауфман. Шофер вернулся на свое место за стеклянной перегородкой, и автомобиль тронулся.

— Вы не против, если мы немного поездим? — акцент Кауфмана не оставлял сомнений: это был немец, преуспевающий и уверенный в себе. — Если человека видят в неподходящем месте, могут начаться разговоры. Раздалось негромкое жужжание. Кауфман взял белую телефонную трубку, которая висела перед ним. Бриджер видел, как шофер что-то говорит в микрофон, укрепленный около руля.

— Да! — Кауфман слушал несколько секунд, а потом обернулся и поглядел через заднее стекло. — Да, этот, вижу. Тогда поезжайте по кругу, поняли? И Штутгарт… вызовите Штутгарт. Он положил трубку и повернулся к Бриджеру.

— Мой шофер говорит, что за нами едет такси. — Бриджер поглядел через плечо. Кауфман усмехнулся, во всяком случае изобразил что-то похожее на улыбку. — Не надо беспокоиться. В Лондоне всегда такси. Он увидит, что мы никуда не едем. Важно только, что я вызвал Штутгарт. — Он открыл серебряный ящичек с миниатюрными сигарами. — Курите?

— Нет, благодарю вас.

— Вы посылали мне «телекс» в Женеву, — Кауфман взял сигару сам. — Несколько месяцев назад.

— Да.

— С того времени мы ничего от вас не слышали.

— Я передумал. — Лицо Бриджера нервно задергалось.

— А сейчас, может быть, настало время еще раз передумать? Последние несколько месяцев мы очень недоумевали. — Он говорил серьезно, но дружелюбно и спокойно. Бриджер снова с опаской оглянулся на заднее стекло.

— Да не беспокойтесь же. За ним ведется наблюдение. — Он поднес серебряную зажигалку к концу сигары и затянулся. — Это действительно была передача?

— Да.

— С какой-нибудь планеты?

— С очень удаленной планеты.

— Находящейся где-то в Андромеде?

— Вот именно.

— Ну, значит, до нее очень далеко.

— Что вы хотите?.. — Бриджер передернулся, когда до него доплыл сигарный дым.

— Что мы хотим? Сейчас я к этому перейду. В Америке — а в то время я был в Америке — это вызвало огромное волнение. Все были очень встревожены. И в Европе, всюду. Затем ваше правительство заявляет: «Ничего. Ничего важного. Мы сообщим позднее». И так далее. И люди забывают; месяц за месяцем, и постепенно люди забывают. Слишком много других причин для беспокойства. Но ведь что-то есть?

— Официально — нет.

— Конечно, официально нет ничего. Мы пробовали, но всюду — глухая стена. У всех рот на замке.

— И у меня тоже. Они уже проехали с полпути и в этот момент огибали Риджент-парк. Бриджер поглядел на часы.

— Мне надо скорее вернуться.

— Вы работаете для английского правительства? — Кауфман задал этот вопрос, словно вел светскую беседу.

— Я вхожу в состав группы.

— Работаете сейчас над передачей?

— Почему это вас интересует?

— Нас интересует все, что важно. А это может быть очень важно.

— Может, так. А может, и нет.

— Однако вы продолжаете эту работу? Пожалуйста, не сидите с таким скрытным видом. Я не пытаюсь ничего из вас вытянуть.

— Нет, я не собираюсь ее продолжать.

— Почему же?

— Я не хочу оставаться на государственной службе. Они проехали мимо зоопарка и свернули к Портлэнд-плейс. Кауфман с довольным видом попыхивал сигарой, а Бриджер ждал, что последует дальше. Когда они повернули к Мэрил-бон, Кауфман сказал:

— Вы хотите что-нибудь поприбыльнее? У нас?

— Раньше действительно хотел, — сказал Бриджер, уставившись на свои ботинки.

— До этого неприятного происшествия в Болдершоу?

— Вам это известно? — Бриджер внимательно посмотрел на своего собеседника. О том, что случилось у Олдройда?

— Конечно, известно. Кауфман был любезен, почти ласков. Бриджер снова перевел взгляд на свои ботинки.

К телефону подошел адъютант Уотлинга — изнывающий от скуки лейтенант конной гвардии; в министерстве обороны к этому времени происходило «слияние».

— Понимаю… Лучше возвращайтесь поскорее и доложите лично. Едва он повесил трубку, как в кабинет торопливо вошел сам Уотлинг, возбужденный и озабоченный после очередного совещания с Осборном.

— Ля-ля-ля… только и делают, что языком чешут. — Он швырнул портфель на стул.

— Что-нибудь новое?

— Звонил Харрис.

— Ну и?.. Уотлинг утвердился за своим письменным столом. Это было громоздкое металлическое сооружение — вполне под стать суровой, неба приглядной комнате с голыми бетонными стенами и пожарной инструкцией на дверях. Гвардеец привычно поднял свою кавалерийскую бровь.

— Он сообщил, что Бриджер замечен с известным лицом.

— С кем? Да бросьте вы этот жаргон.

— С Кауфманом, сэр.

— С Кауфманом?

— С агентом «Интеля» — это международный картель. Уотлинг уставился на голую стену. В те времена, несмотря на антитрестовские законы и существование Общего рынка, все еще существовало несколько больших международных картелей. Деятельность их трудно было назвать вполне законной, но они были чрезвычайно мощными и иногда брали за горло всю европейскую торговлю. В эпоху, когда Западу все время грозил бойкот со стороны какой-нибудь одной, а то и сразу всех стран, поставлявших ему сырье, это, естественно, открывало широчайшие возможности для торговых компаний, не страдающих особой щепетильностью. «Интель» прославился полным отсутствием таковой и снискал всеобщую ненависть. Все, что попадало ему в лапы, в наиболее благоприятный момент с максимальной выгодой продавалось в столице того или иного государства.

— Что-нибудь еще?

— Нет. Они сделали два или три круга в кауфмановском баре на колесах, а затем вернулись к месту, откуда началась поездка. Поглаживая подбородок, Уотлинг обдумывал полученные сведения.

— Вы считаете, что это результат его деятельности в Болдершоу?

— Так считает Харрис.

— И поэтому-то на Харриса тогда напали, избили и бросили его?

— Отчасти.

— Но, как бы то ни было, чем меньше эти господа будут осведомлены в данном вопросе, тем лучше. Если уж какие-либо сведения попадали в руки «Интеля», то проследить их дальнейший путь было чрезвычайно трудно. У картеля имелось совершенно легальное представительство в Лондоне, официальная контора в Швейцарии и отделения на трех континентах. Информация передавалась по приватным каналам картеля с молниеносной быстротой, и едва ли можно было воспрепятствовать этому. Никакое расследование здесь не помогло бы. Пока вы перерывали контору на Пикадилли, интересующие вас сведения уже обменивались на марганец или бокситы за границей, в какой-нибудь не слишком дружественной вам стране. Для «Интеля» не существовало ничего святого, неприкосновенного.

— Полагаю, что Бриджер будет и дальше поставлять им сведения, — сказал Уотлинг.

— Но считается, что он уходит, — напомнил ему адъютант.

— Теперь он вряд ли уйдет. Они купят его с потрохами. — Он вздохнул. — Так или иначе, а он все знает от Флеминга. Их ведь водой не разольешь.

— Вы считаете, что Флеминг в этом замешан?

— А-ах! — Уотлинг даже отодвинулся на стуле и безнадежно махнул рукой. — Этот — просто невинный младенец. Он разболтает что угодно, только бы показать, какой он независимый. Вспомните, что произошло в Болдершоу. А теперь они к тому же осчастливят нас своим присутствием.

— Как так?

— Как? Придется-таки вам изучить их лексику и фразеологию. Они перебираются под крылышко нашего министерства — вот как. Вся компания. Флеминг непременно хочет строить свою сверхмашину в ракетном исследовательском центре в Торнессе!

— О-о!

— Но это совершенно секретно.

— Разумеется, сэр, — произнес адъютант с должной сдержанностью. — Это уже согласовано?

— Будет согласовано. Я всегда нюхом чую, когда готовится глупость. Ванденберг в ярости. Наверное, и весь комитет. Но Рейнхарт целиком за это, и Осборн, и их министр тоже. Надо думать, кабинет согласится.

— Значит, мы не можем не пустить их?

— Мы можем следить за ними. Для начала надо бы оставить при них Харриса.

— У них в Торнессе своя служба безопасности. Армейская, — с гордостью добавил адъютант. Коммодор авиации презрительно фыркнул.

— Харрис может сотрудничать с ними.

— Харрис хочет выйти из игры.

— Почему?

— Он уверен, что его засекли.

— Я не понимаю. Как так? — Уотлинг с улыбкой взглянул на него.

— Ну, они же зверски избили его в Болдершоу и, возможно, считают, что он раскопал нечто важное.

— Может быть, так оно и есть. Где он сейчас?

— Следит за ними. Потом явится доложить лично. Но Харрису не суждено было больше ни о чем докладывать. На следующее утро Джуди и Флеминг обнаружили его труп под чехлом флеминговской машины. После того как Джуди оправилась от тошноты и они побывали в полиции, тело было увезено и они наконец вернулись в институт, где их ждала телефонограмма: Флеминга срочно вызывали в министерство науки. Джуди ожидала его возвращения в обществе Кристин; чувствуя себя расстроенной и несчастной, она рассказала обо всем приехавшему Уотлингу. Кристин продолжала спокойно работать и оторвалась лишь для того, чтобы дать Джуди две таблетки аспирина. При этом у нее был вид человека, творящего добро безотносительно к достоинствам страждущих. Уезжая в министерство, Флеминг поцеловал Джуди в щеку. Она слабо улыбнулась в ответ.

— Зачем им понадобилось подбрасывать его мне? — недоуменно спросил Флеминг.

— Это не тебе. Это мне, в виде предупреждения. Флеминг возвратился в полдень, не чуя под собой ног от радости. Он стащил Кристин со стула и прижал ее к груди.

— Утверждено и подписано!

— Что? — изумленно спросила Джуди.

— Разрешение в трех экземплярах от начальства нашего турбореактивного коммодора! Они распахивают врата и пропускают нас за свои драгоценные проволочные заграждения.

— Торнесс? — спросила Кристин, выкручиваясь из его объятий. Флеминг плюхнулся на ее стол.

— Нам милостиво разрешается работать на их распрекрасных машинах, построенных на денежки налогоплательщиков. До сих пор эти машины берегли для игры в солдатики.

— Когда? — спросила Джуди. Флеминг соскользнул со стола и, подойдя к Джуди, заключил ее в объятия.

— Как только будем готовы! Мы получим первоочередное право для работы на главной машине, кроме случаев, которые уморительно именуются «государственной необходимостью». Нас избавят от утренних проверок. Нас снабдят пропусками. У нас снимут отпечатки пальцев, нам промоют мозги и поищут, не завелись ли в голове насекомые. И мы построим чудо этого века! — он отпустил Джуди и простер руки к Кристин. — Вы и я, дорогая! Мы им покажем, правда? Как это их министерское сиятельство спросил: «А это доказано?» Мы ему докажем! «Возьмем мир за углы и встряхнем», как сказала одна звезда стриптиза. А Серебряные Крылышки придет снабдить нас инструкциями. Он принялся насвистывать «Серебряные крылья на поле золотом» и потащил обеих девушек завтракать, но Джуди не могла есть. О Бриджере не было ни слуху ни духу. Уотлинг явился во второй половине дня, спокойный, но суровый, как зашедший в класс директор. Он усадил их и принялся поучать.

— Смерть Харриса — прямое следствие того, что он работал с вами.

— Но ведь он был простым лаборантом.

— Он был агентом контрразведки.

— Да ну-у? Это было новостью для Кристин и Флеминга. Последний спросил издевательски, с напускным легкомыслием:

— Нашей, что ли?

— Нашей.

— Очаровательно!

— Не льстите себя мыслью, Флеминг, что все произошло из-за того, чем вы занимаетесь. Вы еще не настолько значительная персона. — Девушки тихо сидели и слушали, а Уотлинг обращался уже только к Флемингу. — Вероятно, Харрис, охраняя вас, наткнулся на что-то еще.

— Ну, а зачем же он охранял нас, если мы такие незначительные?

— Но другим — кое-кому — не известно, важна ваша работа или нет. Им известно, что какие-то события происходят, потому что вы тогда распустили язык. И это может быть важным в стратегическом отношении, а может и не быть.

— Вы знаете, кто убил Харриса? — тихо спросил Флеминг. До него, кажется, стало доходить, насколько он причастен к этой смерти.

— Да!

— Это уже кое-что.

— И мы знаем, кто им заплатил.

— Ну, тогда ваше дело в шляпе.

— Если не считать, что нам не разрешат их даже пальцем тронуть, — сухо заметил Уотлинг, — по дипломатическим соображениям.

— Совсем прелестно!

— Видите ли, этот мир вообще нельзя назвать прелестным. — Он поглядел на них с видом человека, выполняющего неприятный долг. Уотлинг был сдержан и скромен, он не любил поучать. — Вам, людям, привыкшим к спокойной и тихой жизни в ваших лабораториях, придется усвоить, что отныне вы выполняете задание.

— Что выполняем? — спросил Флеминг.

— Задание. Если эта ваша идея правильна, то мы получим нечто очень ценное.

— Кто это «мы»?

— Страна.

— Ах, да, конечно! Уотлинг оставил эти слова без ответа. Он уже достаточно слышал об отношении Флеминга к существующему государственному строю.

— Даже если ничего не выйдет, ваша работа привлечет внимание. Торнесс — важное место, и кое-кто ни перед чем не остановится, лишь бы узнать, что там происходит. Вот почему я вас предупреждаю. Вас всех! — Он взглянул на каждого проницательными синими глазами. — Вы теперь не в университете — вы в джунглях. Пусть на первый взгляд они покажутся вам душным бюрократическим мирком, где политиканы и чиновники, вроде меня, твердят банальности, но все равно это джунгли. Можете мне поверить. Секреты продаются и покупаются. Идеи крадутся. И при этом иногда страдают люди. Вот как делаются дела в нашем мире! Пожалуйста, помните об этом. После его ухода Флеминг вернулся к счетным машинам, а Джуди отправилась в Уайтхолл за дополнительными инструкциями. К концу дня объявился Бриджер; он был чем-то встревожен и разыскивал Флеминга.

— Деннис! — Флеминг выскочил из дверей машинного зала. — Мы уезжаем!

— Уезжаете?

— В Торнесс! Мы теперь важные!

— Прекрасно, — без всякого выражения сказал Бриджер.

— Министр науки взял верх. Человечество готовится шагнуть в джунгли, как утверждают наши друзья в мундирах. Может быть, все-таки передумаешь, а? Присоединяйся к толпе счастливых!

— Да, конечно. Спасибо, Джон. — Бриджер опустил глаза и болезненно сморщился, мучительно преодолевая нерешительность. — Как раз поэтому я тебя искал. Я действительно передумал. К тому времени, когда Джуди добралась до Осборна, тот уже все знал.

Никто никогда не ездил в Торнесс ради удовольствия. Чтобы попасть туда из Лондона, нужно было затратить не менее двенадцати часов — сначала самолетом до Абердина, затем — на дизельном экспрессе через Шотландское нагорье к городку Гэрлох на западном побережье. Торнесс был следующей железнодорожной станцией к северу от Гэрлоха. Впрочем, с железной дороги не было видно ничего, кроме маленькой чахнущей деревушки, дикого скалистого берега да вересковых пустошей. Ракетный центр располагался на небольшом полуострове напротив широкого пролива между островами Скай и Льюис. Перешеек был отделен от суши высокой оградой из металлической сетки, поверх которой была натянута колючая проволока; ворота защищены сторожевыми будками с вооруженными часовыми, а вдоль ограды и по прибрежным обрывам ходили патрули с собаками. Со стороны моря на серой глади Атлантического океана виднелся лишь островок, населенный птицами, да иногда проходил случайный патрульный катер. Под облачным небом все вокруг было зеленым, серым или коричневым, и, если не считать звуков, время от времени доносившихся из-за ограды, здесь царила тишина. Когда Рейнхарт и Флеминг сошли с поезда, лил дождь. На станции их встретила черная служебная машина, которую вела молодая женщина в зеленой форме. Разбрызгивая воду, они помчались по шоссе через голую, поросшую вереском равнину к воротам Центра. Здесь сержант в форме шотландского полка проверил пропуска и по телефону доложил директору о их прибытии. Административные службы размещались в длинном и узком одноэтажном здании, стоявшем посреди большого двора. Хотя оно было новым и современным, все же в нем осталось что-то от традиционной мрачности казармы. Однако кабинет директора производил совсем иное впечатление. Черные полы сияли, на лампах — белые плафоны обтекаемой формы, шторы свешивались до полу, а карты и схемы на стенах были вставлены в полированные рамки. За столом директора, огромным и роскошным, сидел человек с узким морщинистым лицом. На столе стояла табличка, на которой аккуратными черными буквами было выведено: «Доктор Ф.Т.Н. Джирс». Джирс вежливо, но без особого энтузиазма поздоровался с Рейнхартом и Флемингом, старательно делая вид, что его должность ему в тягость.

— Вы увидите сами, какая здесь ужасная тоска, — сказал он, угощая их сигаретами, которые хранились в отполированном стакане из головки ракеты. — Мы, разумеется, заочно знакомы друг с другом. Рейнхарт осторожно опустился в одно из кресел для посетителей; оно оказалось настолько низким, что сидящий за столом хозяин был еле виден профессору.

— Если не ошибаюсь, мы уже контактировали с вами по вопросам, связанным со слежением за ракетами. — Рейнхарту при разговоре приходилось вытягивать шею; безусловно, так было сделано намеренно. Флеминг понял это и усмехнулся. Физик по образованию, Джирс много лет был научным руководителем различных военных проектов и к этому времени больше походил на солдафона, чем на ученого. Где-то глубоко под маской ревностного службиста скрывался разочарованный исследователь, но из-за этого Джирс только сильнее завидовал чужому успеху, больше раздражался из-за массы мелких неотложных вопросов, которые ему приходилось решать каждый день.

— Насколько мне известно, вы должны вскоре начать свои работы на нашей территории. — Несмотря на свой занудливый характер, Джирс был способным администратором и уже все подготовил к приему гостей. — Но, конечно, будет нелегко. Мы не можем предоставить вам неограниченные возможности.

— Мы же не просим… — начал Рейнхарт. Флеминг перебил его:

— Насколько мне известно, за нами закреплено преимущественное право? — Джирс холодно взглянул на него и стряхнул пепел в пепельницу из головки поршня.

— Вам выделят определенные часы для работы на главной счетной машине — Вы получите собственное лабораторное помещение и квартиры для вашей группы. Это будет на нашей территории, и вы будете подчиняться нашему режиму, однако вам выдадут пропуска и вы сможете свободно приходить и уходить, когда захотите. Нашу службу безопасности возглавляет майор Кводринг, а я отвечаю за научную работу.

— Но не за нашу, — сказал Флеминг, не глядя на Рейнхарта.

— У меня более низменные, но и более насущные дела. — Джирс, насколько мог, игнорировал Флеминга и обращался только к профессору. — У вас, у министерства науки, цели более возвышенные, но, так сказать, более отвлеченные и расплывчатые. На столе в рамке стояла фотография жены и детей директора.

— Интересно, как они ладят между собой? — сказал Флеминг Рейнхарту, когда они вышли. На улице все еще лил дождь. Один из помощников Джирса повел их мимо административного здания, через двор, по мокрой траве, по бетонным дорожкам, мимо низких, похожих на бункеры строений, наполовину укрытых под землей, вверх к стартовой площадке на мысу.

— Сегодня еще тихо, — сказал провожатый, когда они нагнулись, защищаясь от хлестких струй. — Обычно здесь такое творится, что только держись. Несколько небольших ракет в нейлоновых чехлах покоились на наклонных стартовых установках. Они были повернуты в сторону моря. Одна ракета, побольше, стояла вертикально на главном пусковом столе; тщательно принайтовленная к пусковой башне, она казалась неподъемной и вросшей в землю.

— Мы здесь не держим ничего особенно большого. Это все перехватчики. Маленькие, да удаленькие, так сказать. Разумеется, здесь высшая степень секретности, обычно мы не пускаем к себе гостей. Главная счетная машина, помещавшаяся в большом лабораторном корпусе, производила внушительное впечатление. Она была американского производства и втрое больше любой из машин, на которых они когда-либо работали. Дежурные инженеры вручили Флемингу расписание, где были отмечены отведенные ему часы. Хозяева держались довольно любезно, но не проявили особого интереса к работе гостей. Затем им показали незанятое служебное помещение, отведенное для них, и несколько стандартных домиков, маленьких и неуютных, но чистых, обставленных казенной мебелью. Хлюпая в промокших ботинках по грязи, они прошли к жилым корпусам, где им показали столовую и клуб для старшего персонала, магазин, прачечную, гараж, кинотеатр и почту. Сотрудники Центра были обеспечены всем необходимым, и им незачем было выходить за пределы городка, разве только чтобы полюбоваться вереском и небом. За первые два-три месяца в Торнесс переехала только основная группа: Флеминг, Бриджер, Кристин, Джуди и несколько ассистентов. Лаборатории были завалены листами с вычислениями, схемами, синьками и расставленными как придется опытными макетами различных электронных устройств. Флеминг и Бриджер просиживали ночи напролет над электронными блоками будущей машины и схемами соединения; здание постепенно заполнялось: приезжало все больше научных сотрудников, ассистентов, чертежников, инженеров. В начале весны из Глазго прибыли представители фирмы, подписавшей контракт на поставку оборудования, и все вокруг запестрело надписями «Макинтайр и сыновья». Здание для «сверхмашины», как окрестили это детище флеминговского интеллекта, находилось на территории Центра, но в некотором отдалении от городка; к нему то и дело подъезжали грузовики с оборудованием, исчезавшие в воротах. Постоянные сотрудники Центра наблюдали за всей этой суетой с живым интересом, но это их не касалось и они продолжали заниматься собственными делами. Примерно каждую неделю со стороны стартовых установок доносился могучий рев, за ним следовала яркая вспышка, и очередные четверть миллиона фунтов из карманов налогоплательщиков взлетали в воздух. Пасущиеся в округе коровы и овцы лениво разбегались; затем в конструкторских бюро несколько дней продолжалась лихорадочная деятельность. Вообще же окрестности здесь были тихими и неразведанными, а когда дождь прекращался, они становились невыразимо прекрасными. Младшие члены группы Рейнхарта быстро подружились с персоналом Центра и охранявшими его солдатами. Они вместе ели, пили, гуляли по окрестностям и носились по заливу на маленьких парусных лодках. Но Флеминг и Бриджер держались особняком, за что получили прозвище «небесные близнецы». Если их не было возле строящейся машины или в лаборатории, значит, они работали в домике Флеминга или Бриджера. Иногда Флеминг, решая какую-нибудь проблему, запирался у себя один, а Бриджер, прихватив полевой бинокль, отправлялся на моторной лодке на птичий островок Торхольм. Рейнхарт распоряжался из Лондона; он регулярно приезжал в Центр, но большую часть времени проводил в недрах Уайтхолла, добиваясь утверждения планов, смет, разрешений, а также занимаясь бесчисленными отчетами, которые все время запрашивало правительство. В результате все, что требовалось для бесперебойной работы, они получали очень быстро, и задержки с материалами бывали редки. Рейнхарт скромно утверждал, что Осборн в подобных делах маг и волшебник. Только Джуди оказалась на отшибе. Помещение, где она работала, было в стороне от лаборатории, в главном административном корпусе, а жить ей пришлось вместе с сотрудницами Центра. Флеминг, хоть и был всегда очень приветлив, не мог уделять ей много времени. Бриджер и Кристин старательно ее избегали. Она умудрялась следить за общим ходом работы и порой принимала приглашения офицеров отправишься на прогулку по окрестностям, но и только; дальше этого дело не шло. В долгие зимние вечера она пробовала вышивать, лепить и даже снискала себе этим репутацию артистической натуры. На самом деле ей просто было скучно. Когда новая счетная машина была почти закончена, Флеминг повел Джуди осматривать ее. Сам он относился к машине с благоговейным страхом, к которому примешивалась неприязнь. Либо он во всем ошибался, либо должно получиться нечто невообразимое и сверхъестественное. Видно было, что Флеминг страшно утомлен: он отчаянно устал и устало отчаивался. Но машина поражала воображение. Она была так велика, что пульт управления находился внутри нее.

— Мы тут как Иона во чреве китовом, — объявил Флеминг Джуди, указывая на потолок — Там установлен основной агрегат системы охлаждения — гелиевый сжижитель. Сердечники запоминающего устройства непрерывно омываются потоком жидкого гелия. За тяжелыми двойными дверьми находилось обширное помещение размером с танцевальный зал, в центре которого до самого потолка подымалась панель, состоящая из множества электронных блоков. Напротив панели стоял главный пульт управления, обращенный задней стороной к двери. На одном конце пульта виднелось что-то напоминающее обычную клавиатуру пишущей машинки; на другом помещалось печатающее устройство. Кроме того, на пульте было еще несколько клавиатур и приспособления для обработки перфокарт. Осветительные плафоны пока не работали — горела только одинокая лампочка на пульте, да еще несколько переносных ламп свешивалось с аппаратурных стоек. Зал был в полуподвальном помещении без окон. Он походил на таинственную пещеру.

— Это все аппаратура управления и контроля, — пояснил Флеминг, показав на возвышавшуюся перед ними металлическую стену, — а это — входные устройства. Флеминг показал Джуди клавиатуру телетайпа, магнитофон и приставку для работы с перфокартами, добавив:

— Она-то хотела иметь очень хитрую магнитную воспринимающую систему, но мы решили изменить ее и поставить обычный магнитофон. Так легче для нас, зрячих.

— Она?! Флеминг как-то странно взглянул на Джуди.

— Я говорю «она», потому что воспринимаю ее как самостоятельный разум, почти как личность. Джуди так давно жила в этой атмосфере, что свыклась с подобной мыслью. Она позабыла тот трепет, который охватил ее тогда, в Болдершоу-Фелл, когда телескоп впервые принял послание из космоса. С тех пор было так много тревог и уводящих в сторону событий, что основная цель их работы подернулась дымкой, да к тому же само послание приняло вполне земной образ построек, кабелей и сложного, но изготовленного людьми оборудования. Но, стоя здесь рядом с Флемингом, который казался не просто усталым, но одержимым, движимым какой-то внешней неведомой силой, Джуди не могла не ощутить присутствия неземной мощи, притаившейся где-то в сумраке зала. Это чувство возникло на мгновение и рассеялось. Оно не завладело ее сознанием, подобно тому как это, видимо, случилось с Флемингом, и все же вновь по ее спине пробежал холодок.

— А это — выходные устройства, — сказал Флеминг, который, казалось, не заметил ее волнения. — Ее мыслительный процесс облечен в форму двоичного исчисления, но мы заставляем ее выдавать результат в десятичной системе, чтобы сразу можно было считывать. Металлическую стену перед ними прорезала полоса индикаторной панели.

— Что это? — поинтересовалась Джуди, показывая на несколько сот неоновых лампочек, расположенных рядами между двумя узкими металлическими пластинами, выступающими под прямым углом к поверхности панели. На пластины были надеты прозрачные футляры из органического стекла.

— Это тоже для контроля. Лампочки — просто разновидность контрольного устройства. Они показывают, как через машину проходят данные.

— А вы уже вводили какие-нибудь данные?

— Нет еще.

— Ты, наверное, не сомневаешься, что машина заработает? — Никогда не допускал иной мысли. Они бы не стали передавать конструкцию машины, которая не работает.

— Уверенность, звучавшая в его голосе, не была простой самонадеянностью. Казалось, его устами говорит кто-то другой.

— Это если ты все правильно понял…

— Я понял все. Вернее, почти все. Например, я не совсем понимаю, для чего нужно это, — он указал на металлические пластины в футлярах из органического стекла. — Это электрические контакты с напряжением около тысячи вольт между ними; потому-то мы и надели на них предохранительные футляры. Они предусмотрены конструкцией, и я уверен, что мы научимся их использовать. Возможно, что это какие-то воспринимающие устройства. Он говорил все с той же уверенностью, и, по-видимому, его нисколько не смущала сложность машины. Казалось, его ум давно к этому подготовлен и только ожидал счастливой возможности. Теперь Джуди поняла, какую тоску и пустоту он, должно быть, испытывал год назад, когда толковал о прорыве и о сломанных перилах. Правда, и сейчас он не выглядел более счастливым. Она вспомнила пророчество Бриджера: «Джон никогда не будет счастлив». Все, что они осматривали потом, казалось относительно простым и понятным.

— Работает она так, — пояснял Флеминг. — Мы вводим данные через телетайп — это самый быстрый способ из всех, какие у нас есть. Управляющее устройство решает, что с ними делать. Арифметическое выполняет расчеты, обращаясь, когда нужно, к памяти. Результат поступает на выходное печатающее устройство. Кабели проложены под полом, а арифметические блоки располагаются по боковым стенам. До сих пор это напоминало устройство обычных систем, но здесь сходство и кончается: скорость работы и емкость тут такие, какие нам раньше и не снились. Вокруг стояла полная тишина. По сторонам матово поблескивали ряды металлических стоек с аппаратурой, храня свои секреты. Из полумрака невидяще глядела контрольная панель. Флеминг оглядывался с хозяйским видом; он казался частью этой машины, подобно тому как за рулем был частью своего автомобиля.

— Она будет выглядеть симпатичнее, когда заработает, — сказал Флеминг и повел Джуди в другую половину зала, скрытую за стойками контрольных устройств. Там оказалось большое полукруглое помещение, столь же слабо освещенное. В центре его возвышалась огромная, одетая в металл колонна.

— А вот сердце машины — память. — С этими словами Флеминг открыл одну из панелей в нижней части колонны и зажег расположенную внутри специальную лампочку. — Вот, можете полюбоваться этим достижением молекулярной электроники. Ячейки памяти образуют как бы сердечник. Он помещен в полный вакуум и находится при температуре в один-два градуса выше абсолютного нуля. Вот зачем нужен жидкий гелий. Джуди заглянула внутрь и увидела куб высотой около трех футов из чего-то похожего на металл. Этот куб был заключен в стеклянный цилиндр и опутан охлаждающими трубопроводами. Флеминг говорил привычными фразами, словно читал лекцию:

— Каждый сердечник состоит из чередующихся слоев проводящего и непроводящего вещества толщиной в несколько десятитысячных дюйма. Слои перекрещиваются и образуют структуру, похожую на пчелиные соты. В результате образуется полная бинарная ячейка, умещающаяся на микроскопически малом кусочке металла.

— И эта ячейка соответствует клетке мозга?

— Если угодно.

— А сколько здесь таких ячеек?

— Объем сердечника — около одного кубометра. Следовательно, ячеек несколько тысяч миллиардов. А всего таких сердечников шесть.

— Значит, это больше, чем человеческий мозг?!

— О да! И намного. Да и работает он быстрее и лучше. Он закрыл дверцу и замолчал. Джуди попыталась представить, как все это будет работать, но задача оказалась ей не по силам. Она не могла понять самой сути дела. Все было слишком огромным и необычным, чтобы уместиться в ее воображении. Джуди поздравила Флеминга и пошла к выходу. Флеминг смотрел ей вслед, одинокий и погруженный в какие-то невеселые размышления, но так и не попытался остановить ее. Затем он снова принялся — в который раз — проверять расчеты. Денниса Бриджера в отличие от Флеминга нельзя было назвать слишком увлеченным работой. Он делал свое дело флегматично, угрюмо и не предпринимал явных попыток установить связь с «Интелем». Майор Кводринг со своими подчиненными внимательно следил за ним. Устраивались периодические проверки сотрудников, выходящих через главные ворота, чтобы убедиться, что никто не выносит какой-либо документации и секретных материалов. Однако Бриджер не делал решительно ничего, что могло бы вызвать подозрения. Ездил он только на прибрежный островок Торхольм, откуда возвращался с яйцами чаек и олуш, а также с умилительными фотографиями тупиков. Посулы Кауфмана, сколь бы соблазнительны они ни были, казалось, не возымели действия. Джирс со своей стороны относился с подозрением ко всей группе в целом. Хотя он и не ставил им палки в колеса, взаимоотношения между ними установились враждебные. Было ясно, что если бы эксперимент не удался, он почувствовал бы себя в некотором роде удовлетворенным. Однако теперь, когда сверхмашина была почти готова и у его подчиненных и начальников интерес к ней возрастал, Джирс принял меры, чтобы возможный успех был приписан ему. Именно он предложил устроить официальную, но негласную церемонию открытия. И министр науки, чтобы взять реванш за прошлогоднюю неудачу в Болдершоу-Фелл, позволил уговорить себя и дал согласие разрезать ленточку в Шотландии. Флеминг пытался, насколько возможно, оттянуть эту церемонию, однако в конце концов она была назначена на один из октябрьских дней; к этому времени в машину следовало ввести программу, чтобы она была полностью готова к приему данных. Генерал Ванденберг и десятка два ответственных чиновников в Уайтхолле попросили своих секретарей сделать пометки в календарях. У Джуди наконец появилась работа. Конечно, ни о какой прессе не могло быть и речи, зато нужно было согласовать церемонию открытия с различными министерствами и разработать с помощниками Джирса программу визитов. Джуди почти не видела Флеминга. Закончив работу, она долго гуляла одна по вересковым полям, несмотря на ненастье ранней осени. Примерно за неделю до открытия, гуляя, она увидела далеко в море большую белую океанскую яхту. От городка ее закрывал остров Торхольм, и увидеть ее можно было только пройдя большое расстояние вдоль берега моря. Джуди заметила ее, когда к вечеру возвращалась домой по тропе над прибрежным обрывом. На следующий день яхта все еще была на том же месте, и Джуди, которая шла по тропинке между обрывом и вересковыми зарослями, показалось, что она заметила вспышки сигнального фонаря. Само по себе это не возбудило бы ее любопытства, если бы вдруг откуда-то сверху до нее не донесся шум автомобильного мотора. Она инстинктивно нырнула за куст дрока и замерла в ожидании. Это была явно дорогая машина; ее мощный, но мягко работающий мотор мурлыкал еле слышно. Затем Джуди увидела, что сигналы с яхты прекратились. Несколько секунд спустя мотор взревел, и она услышала, как машина тяжело отъехала прочь. Джуди поднялась и поспешила вверх по тропинке. Когда она выбралась на гребень обрыва, то увидела там глубокий след автомобильных колес, который, извиваясь, вел от берега в сторону проезжей дороги, проходившей в долине между холмами. Большой сверкающий автомобиль как раз исчезал за еловой рощицей у первого поворота. Джуди долго и пристально смотрела ему вслед: ей показалось, что она где-то видела эту машину. Джуди ничего не сказала Кводрингу, но на следующий день снова пришла на то же место. Ни яхты, ни машины не было. Поросшие вереском холмы и море вновь были пустынны, и безмолвие нарушалось только криками чаек. На третий день шел дождь, а потом Джуди была слишком занята приготовлениями к приезду министра и никуда не отлучалась. Вечером накануне церемонии открытия она закончила все свои дела: были назначены шоферы для встречи гостей на станции, обеспечена аэродромная команда для встречи министерского вертолета — бутылки и сандвичи дожидались гостей в дирекции, а программа визита была согласована с Рейнхартом и остальными. Флеминг ходил раздраженный и замкнутый. Да и у самой Джуди разболелась голова. Часам к четырем выглянуло солнце; надев плащ, Джуди отправилась на прогулку. Она шла над обрывом; от земли подымался пар, а далеко внизу зеленые волны разбивались о камни и пенные гребешки, срываемые крепнущим ветром, вспыхивали на солнце. Яхты не было. Не было и машины — там, где у гребня обрыва дорожку пересекала старая колея. Но зато были свежие следы автомобильных колес, оставленные здесь после дождя. Джуди размышляла над этим обстоятельством, когда ее внимание привлек какой-то новый звук. За островом, милях в двух от места, где она стояла, работал подвесной мотор. Сощурившись, — Джуди стояла против солнца — она различила вдали едва заметную черточку — лодку, выбиравшуюся из-за оконечности острова. Лодка направлялась в бухту, рядом с которой был расположен их городок. Это была лодка Бриджера, и Джуди даже разглядела, что в ней сидит один человек, вероятно сам Бриджер. На этом ее наблюдения оборвались. Раздался свист, резкий щелчок, и от скалы рядом с ее головой отлетел осколок. Она не стала осматривать след пули на скале, а бросилась бежать. Вторая пуля просвистела поблизости, когда Джуди сломя голову летела по тропинке. Но тут она обогнула скалу и оказалась вне опасности. Она бежала что есть силы, ненадолго переходила на шаг и снова бежала. Джуди была еще далеко от дома, когда солнце скрылось за грядой облаков. Ветер усилился и, казалось, сдул краски солнечного дня. Джуди дрожала, ноги у нее подкашивались. Когда она прошла через главные ворота, то почувствовала себя в большей безопасности, но в то же время ощутила страшное одиночество. Кабинет Кводринга был заперт, а больше поговорить было не с кем. Идти в столовую ей не хотелось, чтобы не встретить Бриджера. Пока она ходила между коттеджами, совсем стемнело. Неожиданно для себя Джуди оказалась у домика, где жил Флеминг. Не в силах больше оставаться на улице, она стукнула в дверь и, не дожидаясь ответа, быстро вошла. Флеминг лежал на — кровати и слушал мелодии Веберна, льющиеся из проигрывателя особо высокого класса, который он сам сделал. Подняв глаза, он увидел на пороге Джуди: она тяжело дышала, лицо ее раскраснелось, волосы растрепались.

— Очень эффектное явление. — сказал он. — К чему бы оно? — И потянулся за бутылкой виски. Джуди захлопнула за собой дверь.

— Джон!..

— Ну?

— В меня стреляли! Присвистнув, он отставил стакан и спустил ноги на пол.

— Да, стреляли! Только что, на берегу!

— Ты хочешь сказать, что слышала свист пули?

— Я стояла над обрывом; вдруг рядом пролетела пуля и ударила в скалу. Я отскочила, а другая пуля…

— Это, наверное, со стрельбища залетело. Здешние вояки — все никудышные стрелки.

— Флеминг подошел к проигрывателю и выключил его. Он твердо стоял на ногах и был вполне трезв, несмотря на то что выпил, очевидно, довольно много.

— Там никого не было! — воскликнула Джуди. — Вообще никого!

— Тогда это были не пули. Выпей-ка и успокойся. — Он стал искать для нее стакан.

Джуди позволила ему подлить виски в ее стакан. В голове у нее начало шуметь.

— Прости, что я ворвалась к тебе.

— Ну что ты! — он ласково взъерошил ее и без того растрепанные волосы. — В такой дыре даже приятно, когда к тебе приходят гости. Особенно если этот гость — такая симпатичная и милая девушка.

— Ничуть я не симпатичная.

— Ну-у?

— Я себе не нравлюсь, — она снова уставилась на дно стакана, — и мне не нравится то, что я делаю.

— Так, значит, нас уже двое. — Флеминг смотрел поверх ее головы в окно. — Мне тоже не нравится то, что я делаю.

— А я думала, что ты захвачен этой работой.

— Так было. Но сейчас, когда она окончена, я не знаю. Я пытался нализаться, но ничего не получается. — Он смотрел на нее с каким-то странным, растерянным выражением — совсем не так, как тогда, около новой машины. — Может быть, сейчас мне нужна именно ты.

— Джон…

— Да?

— Не надо слишком доверять мне. Флеминг ухмыльнулся.

— Ты что, замешана в каком-нибудь темном деле?

— Но к тебе это не относится.

— Рад слышать. — Он взял ее за подбородок. — У тебя честное лицо. Он легко и как бы шутя коснулся губами ее лба.

— Не надо. — Джуди отстранилась. Флеминг опустил руку и отвернулся, словно его внимание переключилось на что-то другое. За стеной опять застонал ветер.

— Что ты собираешься делать дальше с этим — я говорю об этих выстрелах? — спросил он, помолчав. Она вздрогнула, хотя виски ее и согрело. Флеминг положил ей руку на плечо.

— Иногда, по ночам, — сказал он, — я лежу, слушаю ветер и думаю о ней, которая там.

— О ком это — о ней? Кивком головы он дал понять, что говорит о новой счетной машине, созданной его руками.

— У нее нет тела, органического тела, которое дышит и чувствует, как наше. Но мозг у нее лучше нашего.

— Но ведь это не личность — Джуди потянула Флеминга вниз, и он сел рядом с ней. На миг она почувствовала себя намного взрослее его.

— Разве мы знаем, что она такое? — сказал Флеминг. — Кто бы ни отправил сие послание, он занимался этим не ради развлечения. Они затеяли то, что нам еще не по зубам.

— Ты думаешь, они о нас знают?

— Они знают, что во Вселенной должны быть и другие разумные существа. Ну, и натолкнулись на нас. Джуди взяла его за руку.

— Ты можешь не продолжать, если хочешь.

— Надеюсь, что так.

— Ты должен был только построить машину.

— Способную мыслить гораздо лучше нас.

— Это действительно так?

— Человек — весьма несовершенно мыслящая машина.

— Только не ты.

— Все мы такие. Все счетные машины, основанные на биологических системах, несовершенны.

— А меня эта биологическая система вполне устраивает, — сказала Джуди. Язык у нее начал заплетаться, в глазах поплыло. Флеминг порывисто и сильно прижал ее к себе, но тут же снова отпустил.

— Ты очень аппетитная особа… Он поднялся, зевнул, потянулся и включил свет. Джуди почувствовала, что напряжение внезапно схлынуло, и блаженно прислонилась к стене.

— Тебе нужно отдохнуть, — с трудом пробормотала она.

— Может быть.

— Ты уже много месяцев без передышки возишься с этим, — она махнула рукой в сторону окна.

— Надо же было подготовить все для его министерского сиятельства.

— Если машина выйдет из-под контроля, ты всегда сможешь ее остановить.

— Ой ли? А ведь она заработала еще месяц назад. Ты об этом знала?

— Нет.

— Мы вводили в нее команды, чтобы с приездом этих господ можно было ввести все данные.

— Что-нибудь случилось?

— Сначала ничего. Но там была небольшая группа команд, которыми я сначала пренебрег. Эти команды устраивали все таким образом, что после включения питания первый же импульс тока автоматически запускал все с того места, которое машина выбирала по собственному усмотрению. Я нарочно не стал вводить эти команды, чтобы не давать ей полной воли. И она взбесилась. Джуди недоверчиво посмотрела на Флеминга.

— Это какая-то ерунда.

— Ну, ладно, скажем, что она просто отметила нарушение. Без всякого предупреждения, прежде чем мы начали вводить данные, она принялась выстукивать на выходе отсутствующую часть кода. Снова, снова и снова, требуя, чтобы я ввел эту часть. Она очень рассердилась. — Флеминг серьезно смотрел в недоверчивые глаза Джуди. — Я выключил ее на минутку и затем начал вводить эти данные. Тогда она успокоилась. Но она сконструирована именно так, чтобы регистрировать нарушения. Одному богу известно, для чего еще она сконструирована! Джуди лежала, глядя на Джона сквозь полуприкрытые веки.

— Завтра мы введем оставшуюся часть данных, — продолжал он. — Кто знает, что тогда произойдет. Мы получили послание с расстояния в две сотни световых лет. Неужели ты полагаешь, что все это для того, чтобы снабдить нас усовершенствованными арифмометрами? Я думаю иначе! Так же как и те, кто убил Харриса, стрелял в тебя и, возможно, выслеживает Денниса и меня. Она хотела было прервать его, но передумала.

— Помнишь, — спросил Джон, — помнишь, я толковал тебе насчет прорыва?

— Очень хорошо помню. — Она улыбнулась. О прорыве, который случается раз в тысячелетие? И бьюсь об заклад на что угодно… Он отвернулся к окну, погруженный в глубокое раздумье.

— Но ведь ты всегда сможешь ее выключить.

— Может быть. Может быть, мы и сумеем это сделать. За окном была черная мгла и хлещущие струи дождя. Ветер продолжал завывать.

— Темно, — сказал Флеминг. Он задернул штору и обернулся к Джуди с тем же потерянным выражением в глазах, что и тогда, около машины.

— Так, значит, нас уже двое, которые боятся темноты… — сказала она.

— Я провожу тебя домой, если хочешь. — Он взглянул на нее и улыбнулся. — А хочешь — оставайся здесь до утра.

Джуди ушла к себе, лишь когда занялась заря. К полудню прибыла первая группа столичных гостей; в столовой для них был накрыт завтрак. Пробираясь между темно-серыми костюмами, Джуди раздавала информационные листки и чувствовала себя бодрой, полной сил и даже счастливой. Флеминг с Бриджером и Кристин был у машины, вводя последние группы данных. Рейнхарт и Осборн уединились с Джирсом. Ванденберг, Уотлинг и миссис Тэйт-Аллеи с верным и безгласным Ньюби приехали двухчасовым поездом; на станции их ждали два роскошных автомобиля. Министр должен был прибыть в три часа на вертолете — типичная прихоть, рассчитанная на внешний эффект, которую остальные предпочли обойти молчанием. К тому времени дождь прекратился и на плацу в центре территории выстроился почетный караул. Рейнхарт и Кводринг дожидались там же; майор облачился в парадный мундир с новыми орденскими ленточками; профессор кутался в старенький капроновый плащ. Остальные гости и хозяева собрались на крыльце у здания новой счетной машины и с надеждой смотрели на небо. Осборн пытался поддерживать дипломатическую беседу.

— Наверное, вы не ожидали, что Британские острова простираются так далеко на север, а, генерал? — обратился он к Ванденбергу, начинавшему проявлять признаки нетерпения и досады. — Как вы думаете, Джирс? Джирс, в новом костюме, стоял впереди всех — директор с головы до ног.

— Так кого же здесь вывели — лебедя или гадкого утенка? — осведомилась у него миссис Таит-Аллеи.

— Вот уж не знаю. Мы едва успеваем заниматься конкретными делами.

— А разве это не конкретное дело? — спросил Осборн. Уотлинг задумчиво проговорил: — Я часто летал над этими местами во время войны.

— Неужели? — без всякого интереса спросил Ванденберг.

— Патрульные полеты над Северной Атлантикой. Я тогда был в береговой авиации… Но его уже никто не слышал: появился вертолет. Он, словно встревоженная птица, помедлил над плацем и наконец присел на гидравлические лапы. Винты еще с минуту резали воздух, а затем замерли. Дверца открылась, и достопочтенный Джеймс Рэтклифф выбрался наружу. Солдаты взяли на караул, Кводринг — под козырек, а Рейнхарт торопливо засеменил вперед, пожал высокую руку и повел министра к собравшимся на крыльце. Рэтклифф выглядел превосходно и весь источал свежесть, словно только что принял ванну. Он пожал руку Джирсу, а остальных одарил самодовольными лучезарными улыбками.

— Как поживаете, доктор? С вашей стороны было очень любезно уделить нам местечко под вашей крышей. Джирса словно подменили.

— Для нас такая честь содействовать подобным исследованиям, сэр! — сказал он с самой любезной из своих улыбок. — Рядом с нами, грубыми прикладниками, — чистая наука! Осборн с Рейнхартом переглянулись.

— Может быть, войдем в здание — предложил Осборн.

— Да-да, конечно! — министр снова расцвел в улыбке. — Как поживаете, Ванденберг? Очень мило, что и вы приехали. Джирс опередил всех и вцепился в дверную ручку.

— Может быть, я? — он с вызовом посмотрел на Рейнхарта.

— Давайте, — сказал тот.

— Сюда, сюда, господин министр. — И под водительством Джирса все вошли внутрь. На сей раз зал, где помещалась машина, был полностью освещен, и Джирс с гордостью играл роль хозяина. Рейнхарт и Осборн не мешали ему в этом, а Флеминг угрюмо следил за происходившим, стоя у пульта управления. Джирс представил министру Бриджера и Кристин и под конец, как бы между прочим, самого Флеминга.

— Кажется, вы знакомы с доктором Флемингом, конструктором этой машины.

— Ее конструкторы находятся где-то в созвездии Андромеды, — сказал Флеминг. Рэтклифф рассмеялся, словно это была чрезвычайно остроумная шутка.

— Ну, ведь и вам пришлось немало поработать. Теперь я вижу, почему вам понадобилось столько денег. Гости двинулись дальше. Миссис Таит-Аллеи особенно пленили неоновые лампочки. Темно-серые костюмы с любопытством и недоумением изучали голубые панели аппаратурных стоек, оттеснив Флеминга в конец процессии, где шел Осборн.

— Нет хуже работы, чем показывать работу!

— Это комплимент в ваш адрес, — сказал ему Осборн. — Они ведь все вам передоверили: знание, деньги, власть…

— Ну и дураки, значит. С этим Осборн не согласился. После того как гости обошли вокруг колонны запоминающего устройства, они столпились перед пультом управления.

— Итак? — сказал Рэтклифф. Флеминг взял со стола большой лист бумаги, испещренный цифрами.

— Вот, — сказал он так тихо, что его трудно было расслышать, — вот последние группы данных, содержавшихся в послании. Рейнхарт громко повторил сказанное, взял из его рук бумагу и пояснил:

— Сейчас мы введем эти данные через входное устройство и тем самым включим машину. Он передал бумаги Кристин, которая села за телетайп и застучала по клавишам. Делала она это очень ловко и выглядела на редкость хорошенькой; публика восхищалась. Когда она кончила, Флеминг и Бриджер щелкнули переключателями, нажали кнопки на пульте и стали ждать. Министр тоже ждал. Из недр машины доносилось лишь ровное гудение. И больше ничего. Кто-то кашлянул.

— Все в порядке, Деннис? — спросил Флеминг. И тут замигали индикаторные лампочки. Сперва это выглядело очень эффектно, и гостям объяснили: вот как данные проходят через машину. Когда она закончит свои расчеты, полученные результаты будут печататься вон на той широкой бумажной ленте. Но ничего не произошло. Час спустя они все еще стояли и ждали. В пять часов переставший улыбаться министр влез в свой вертолет, взмыл в небо и улетел на юг. В шесть уехали на станцию остальные гости, чтобы успеть на вечерний поезд до Абердина. Их сопровождал безмолвный и подавленный Рейнхарт. В восемь ушли домой Бриджер и Кристин. Флеминг остался в опустевшем зале, вслушиваясь в гудение машины и напряженно вглядываясь в мерцающие лампочки на индикаторной панели. Джуди пришла, как только освободилась, и сейчас сидела рядом с ним за пультом. Он молчал, даже не ругался и не жаловался, а она все не могла придумать, что ему сказать. Стрелки часов на стене приблизились к десяти, и вдруг лампочки перестали мигать. Флеминг вздохнул и решительно поднялся, чтобы уйти. Джуди робко тронула его за рукав, желая как-то утешить. Он повернулся, чтобы поцеловать ее, и в этот момент в тишину ворвалась дробь ожившего печатающего устройства. Рейнхарт остался ночевать в Абердине, где в то время проходил съезд шотландских университетов. Впрочем, съезд был только предлогом: просто Рейнхарту не хотелось провести остаток пути лицом к лицу с вежливо-снисходительными джентльменами из Лондона. Его немного утешила лишь встреча со старым другом, Мадлен Даунн, профессором химии Эдинбургского университета. Возможно, она была лучшим биохимиком Англии и чрезвычайно одаренным ученым, но, как утверждали ее студенты, обладала таким же обаянием, как пробирка, обтянутая сухой кожей. Рейнхарт долго беседовал с Мадлен, после чего вернулся в свой номер и предался печальным размышлениям. Утром ему принесли телеграмму из Торнесса:

Он отменил заказ на место в лондонском самолете, взял билет на поезд и снова отбыл на северо-запад, пригласив с собой Дауни.

— Что значит это послание? — спросила она.

— Уповаю на небеса, чтобы произошли какие-то изменения. Проклятая машина обошлась в несколько миллионов, и вчера вечером я уже решил, что мы станем посмешищем для всего Уайтхолла. Рейнхарт не вполне отдавал себе отчет, почему он пригласил Дауни. Возможно, ему просто хотелось иметь хоть какую-то моральную поддержку. Когда он позвонил со станции с просьбой прислать машину и выписать еще один пропуск, его соединили прямо с кабинетом Кводринга.

— Черт бы набрал этих ученых! — сказал тот своему ординарцу. — Ездят, понимаешь, взад-вперед, словно тут базар. Он взял заполненный ординарцем пропуск и пошел по коридору в кабинет к Джирсу. В общем-то Кводринг отличался неплохим характером, но у него только что побывала Джуди, доложившая о происшествии на берегу, и это вывело майора из равновесия.

— Не знаю, подпишете ли вы, сэр? — он положил пропуск перед Джирсом.

— Кто это?

— Да вот профессор Рейнхарт кого-то привез.

— Вы его проверяли?

— По правде говоря, это не он, а она.

— Как ее фамилия? — Джирс покосился на пропуск сквозь бифокальные очки.

— Профессор Дауни.

— Дауни? Мадлен Дауни? — Он оживился. — Можете не беспокоиться. Я знал ее еще в Манчестере, до того как она переехала в Лондон. Подписывая пропуск, он задумчиво улыбнулся, наверное, что-то вспомнил. Кводринг нерешительно переступил с ноги на ногу.

— Трудно за ними следить, за этой публикой из министерства науки.

— Ну, пока они сидят в своем здании… — Джирс вручил ему подписанный пропуск.

— Они не сидят.

— Кто же это не сидит?

— Ну хотя бы Бриджер. Он только и делает, что ездит на своей лодке на остров.

— Он же любит наблюдать за птицами.

— Мы думаем, здесь что-то другое. Лично я подозреваю, что он возит с собой материалы.

— Материалы? — Джирс резко поднял голову, блеснув очками. — У вас есть доказательства?

— Нет.

— Ну, в таком случае…

— Может быть, обыскать его на причале?

— А если вы ничего не найдете?

— Я бы очень удивился.

— А нас поставили бы в глупейшее положение. — Джирс снял очки и критически оглядел майора. — Ну, а если и вправду что-то есть, он только насторожится.

— Что-то определенно есть.

— Так представьте факты, и мы примем меры.

— Не вижу пока возможности сделать это.

— Ведь вы же начальник нашей службы безопасности?

— Да, сэр. Джирс на минуту задумался.

— А что мисс Адамсон? Кводринг рассказал.

— И с тех пор — ничего?

— Ничего, сэр, насколько нам известно.

— Хм! — Щелкнув дужками, он сложил очки, показывая, что разговор окончен. — Если вы идете к счетной машине, то, пожалуйста, захватите пропуск профессора Дауни.

— Нет, я не туда.

— Тогда пошлите кого-нибудь. И передайте ей от меня привет. Кстати, передайте еще, что если они освободятся не слишком поздно, то пусть заглянут ко мне на рюмку хереса.

— Хорошо, сэр, — Кводринг осторожно попятился от стола.

— И Флеминг, если он будет там, тоже может прийти.

— Есть, сэр. Кводринг наконец добрался до двери. Джирс мечтательно смотрел в потолок, думая о Мадлен Дауни.

— Хотелось бы мне, чтобы у нас здесь проводилось больше научно-исследовательских работ. Устаешь заниматься одними прикладными темами! Кводринг поспешно ретировался. В конце концов нести пропуск пришлось Джуди. Она застала Дауни у пульта управления; Рейнхарт и Бриджер объясняли ей, как устроена машина, в то время как Кристин звонила по внутреннему телефону, пытаясь найти Флеминга. Джуди отдала пропуск и была представлена профессору Дауни.

— Уполномоченная по связи с прессой? Ну, я рада, что они хоть что-то предоставляют делать девушкам, — энергичным басом сказала Дауни. Она поглядывала на всех с суровой снисходительностью. Рейнхарт казался обеспокоенным и непривычно нервным.

— Чего же хотел Джон?

— Не знаю, — ответила Джуди. — По крайней мере я не вполне поняла!

— Я получил от него телеграмму. Через минуту поспешно вошел Флеминг.

— А, вы уже приехали? Рейнхарт так и кинулся к нему.

— Что случилось?

— Здесь нет посторонних? — спросил Флеминг, холодно взглянув на Дауни.

Рейнхарт раздраженно представил их друг другу и в нетерпении беспокойно переступал с ножки на ножку, пока Дауни расспрашивала Флеминга об устройстве машины.

— Мадлен все известно.

— Завидую. Мне — так нет. — Флеминг выудил из кармана сложенный лист бумаги и протянул его профессору.

— Что это? — Рейнхарт развернул лист. Флеминг с наслаждением следил за ним, как маленький мальчик, решивший подшутить над взрослым. На бумаге было отпечатано несколько строчек цифр.

— Когда это произошло? — взволнованно спросил Рейнхарт.

— Вчера вечером, когда все ушли. Остались только мы с Джуди.

— И ты даже не сказал мне? — укоризненно вставил Бриджер.

— Ты ведь ушел. Рейнхарт сосредоточенно смотрел на цифры.

— Это что-нибудь вам говорит — спросил он.

— Разве вы не узнаете?

— Пожалуй, нет.

— Разве это не относительные расстояния между энергетическими уровнями атома водорода?

— Как по-вашему? — Рейнхарт передал бумагу Дауни.

— Ты хочешь сказать, — спросил Бриджер, — что машина так сразу и выдала это?

— Что ж, вполне возможно. — Дауни медленно просматривала цифры. — Действительно, похоже на относительные частоты. Что за чудеса!

— Да и всю эту историю обыкновенной не назовешь, — сказал Флеминг. Дауни еще раз просмотрела цифры и кивнула головой.

— Я не совсем улавливаю, в чем здесь дело, — робко сказала Джуди, чувствуя себя ужасной тупицей.

— Можно подумать, кто-то там, — Дауни показала наверх, — не пожалел трудов, чтобы сообщить нам о водороде то, что мы о нем уже давно знаем.

— И это все? — Джуди вопросительно посмотрела на Флеминга, но он молчал. Мадлен Дауни повернулась к Рейнхарту.

— Досадно!

— А я не раздосадован! — спокойно сказал Флеминг. — Это отправная точка. Вопрос в том, стоит ли нам продолжать?

— А как вы думаете это делать? — спросила Дауни.

— Ну, водород — самый распространенный элемент во Вселенной. Так? Значит, это очень простая и универсальная единица информации. Если мы ее не опознаем, то машине не имеет смысла продолжать, а если опознаем, то она перейдет к следующему вопросу.

— К какому следующему вопросу?

— Мы еще не знаем. Но бьюсь об заклад, что это только первый шаг в долгой-долгой игре в вопросы и ответы. — Он взял бумагу из рук Дауни и вручил ее Кристин. — Введите-ка это в машину.

— Ввести? — Кристин перевела вопросительный взгляд на Рейнхарта.

— Введите. Рейнхарт не произнес больше ни слова, но в нем произошла перемена. От былой подавленности не осталось и следа, глаза ожили и заблестели. Пока Кристин устраивалась за входным телетайпом, а Бриджер делал на пульте необходимые переключения, остальные молча и сосредоточенно ждали.

— Давайте, — сказал Бриджер. Он был совсем спокоен — даже спокойнее Флеминга, и Джуди так и не смогла решить, откуда проистекает это спокойствие — от зависти, страха, или просто он, как и другие, пытался разрешить эту загадку. Кристин бойко застучала по клавиатуре, из-за металлических панелей неслось ровное гудение. Машина, казалось, действительно заполняла все вокруг — огромная, бесстрастная и ожидающая. Дауни смотрела на ряды голубых панелей и ритмически пульсирующие огоньки неонок с интересом, но без благоговейного страха, как Джуди.

— Вопросы и ответы… Вы уверены, что это так?

— Находясь там, среди звезд, вы не могли бы прямо спросить нас, что мы знаем, а чего нет. А эта машина — может. — Флеминг кивнул в сторону индикаторной панели машины. — Может, если только она рассчитана и сконструирована для того, чтобы сделать это за них. Дауни снова повернулась к Рейнхарту.

— Если доктор Флеминг прав, у вас в руках действительно что-то невероятное.

— У Джона чутье на такие вещи, — сказал Рейнхарт, не отрывая глаз от рук Кристин. Когда она кончила печатать, ничего не произошло. Бриджер колдовал над кнопками и переключателями пульта, а остальные ждали. На лице Флеминга отразилось недоумение.

— Ну, что там Деннис?

— Я не знаю.

— Вы могли ошибиться, — сказала Джуди.

— Пока не ошибались! Едва Флеминг произнес эти слова, лампочки на индикаторной панели замигали, а через секунду затрещало печатающее устройство. Они столпились вокруг него, глядя, как широкая бумажная полоса, скачками разматываясь с рулона, покрывается рядами цифр. Один из длинных низких шкафчиков в кабинете Джирса служил миниатюрным баром. Директор поставил на него четыре стакана и взял с нижней полки бутылку джина.

— То, что делает Рейнхарт и его люди, страшно интересно. — Хотя Джирс не надел парадного костюма, он был предельно любезен — ради Дауни. — Вчера, правда, случилась небольшая осечка, но сейчас, насколько я понимаю, все наладилось? Дауни, утопавшая в одном из кресел, подняла глаза и встретила взгляд Рейнхарта. Осторожно наливая горькую настойку в один из стаканов, Джирс продолжал:

— Собственно говоря, в этой глуши мы имеем дело с простыми железками. Правда, мы обеспечиваем значительную часть национальной ракетной программы, а в ней есть много интересного и сложного, но все же я с удовольствием влез бы в старый костюм и вернулся в лабораторию. Настойки нам хватит? Он поставил наполненный стакан на письменный стол, в уровень с ухом Дауни, подложив картонную подставочку, чтобы не портить полировку.

— Спасибо, хватит. — Дауни едва видела стакан и с трудом дотягивалась до него. Джирс вынул из шкафчика другую бутылку.

— А вам херес, Рейнхарт? — Херес был налит. — Сидя в административном кресле, так тупеешь! Ваше здоровье… Рад снова видеть вас, Мадлен. Чем вы сейчас занимаетесь?

— ДНК, хромосомами, происхождением жизни, — ворчливо ответила она и, поставив стакан на стол, закурила сигарету, по-мужски выпуская дым через ноздри. — Я тут зашла в тупик. Как раз собиралась куда-нибудь уехать и хорошенько подумать обо всем, когда встретила Эрнеста.

— Оставайтесь и думайте здесь. — Джирс мило улыбнулся ей, но тут же стал серьезным. — Куда же пропал Флеминг?

— Он сейчас придет, — сказал Рейнхарт.

— Он у вас парень талантливый, но трудный, — сообщил ему Джирс. — Вся ваша группа не слишком-то легкая.

— Зато мы стали получать результаты, — невозмутимо ответил Рейнхарт. — Машина начала печатать. Джирс высоко поднял брови.

— Неужели? Что же она печатает? Очень странно! — сказал он, услышав объяснения Рейнхарта. — Очень, очень странно. А что получилось, когда вы снова ввели это в машину?

— Она выдала массу цифр.

— Каких цифр?

— Понятия не имеем. Мы долго разбирались, но пока… — И Рейнхарт пожал плечами. Небрежно стукнув в дверь, вошел Флеминг.

— Я попал по адресу?

— Входите, входите, — сказал Джирс, словно обращаясь к способному, но робкому студенту. — Выпить хотите?

— А когда я не хочу?. Флеминг принес с собой испещренные цифрами бумажные ленты. Он бросил их на стол, чтобы взять свой стакан.

— Чем-нибудь порадуете? — спросил Рейнхарт.

— Ничем. Тут что-то не так — либо с ней, либо с нами.

— Это последние результаты? — спросил Джирс, разворачивая ленты и склоняясь над ними. — Да, вам придется немало потрудиться над анализом… Если мы сможем чем-нибудь помочь…

— Это должно быть очень простым, — Флеминг говорил медленно и задумчиво, будто пытаясь вспомнить нечто знакомое, но вместе с тем постоянно ускользающее. — Я уверен, что это должно быть чем-то совсем простым, хорошо нам известным. Рейнхарт взял ленты и начал их просматривать.

— Тут есть одна часть, которая вызывает во мне какие-то смутные воспоминания. Взгляните-ка еще раз вот сюда, Мадлен. Мадлен взяла ленту.

— Чего именно вы ожидаете? — спросил Джирс Флеминга, наполняя его стакан.

— Не знаю. Я еще не понял правил игры.

— Вас не заинтересует атом углерода? — спросила Дауни, взглянув на них с легкой улыбкой.

— Атом углерода?!

— Здесь он представлен несколько иначе, чем обычно делаем мы: впрочем… да, это вполне может быть описанием структуры углерода — Она выпустила дым из ноздрей.

— Не это ли вы имели в виду, Эрнест? Рейнхарт и Джирс снова склонились над лентой.

— Конечно, я все подзабыл… — сказал Джирс.

— Но ведь это возможно?

— Да-да, вполне. Но нет ли там чего-нибудь другого?

— Не должно быть, — сказал Флеминг. Он почувствовал себя увереннее, от прежней задумчивости не осталось и следа. — Разберемся с самого начала: вспомните вопрос о водородном атоме. Она спрашивает нас, к какой форме жизни мы принадлежим. Все остальные цифры — это прочие возможные пути создания живых существ. Но мы о них ничего не знаем, потому что земная жизнь основана на углероде.

— Хорошо, но ведь это лишь предположением — согласился Рейнхарт. — Как мы поступим дальше? Введем в машину цифры, относящиеся к атому углерода?

— Да, если хотим сообщить ей, из чего мы сделаны. Она этого не забудет.

— Вы что же, предполагаете, что машина может обладать разумом? — сказал Джирс, у которого не было времени фантазировать.

— Послушайте, — повернулся к нему Флеминг. — Принятое нами послание состоит из двух частей: во-первых, оно содержит схему построения машины и, во-вторых, дает нам массу основных данных, предназначенных для ввода в эту машину. Раньше мы не знали, что заключается в этих данных, но теперь начинаем узнавать. Имея информацию, которая содержится в основной программе, и получив то, что сообщим ей мы, она сможет узнать о нас все, что ей заблагорассудится. И научится использовать такие данные. И уж если это не разум, то что же это такое?

— Просто очень полезная машина — сказала Дауни. Флеминг резко повернулся к ней.

И все-таки весной Флеминг приехал в Торнесс; по его словам, чтобы навестить Джуди, но на самом деле им двигало болезненное любопытство. Он не подходил к корпусу, где стояла счетная машина, но Джуди и Бриджер независимо друг от друга рассказали ему о том, что там происходило. К зданию было пристроено дополнительное крыло, в котором Дауни разместила свое лабораторное оборудование, включавшее установку для химического синтеза и электронный микроскоп. Кроме Кристин, Дауни привлекла к работе несколько своих аспирантов. Ей были предоставлены денежные средства: Рейнхарту и Осборну удалось добиться больших субсидий.

— А что же делаешь ты? — спросил Флеминг. Они сидели на обрыве над причалом.

— Меняюсь с временами года, — Джуди улыбнулась ему ласково, но осторожно. Ее поразила перемена в нем — нездоровый цвет лица и весь его изможденный вид, но более всего какая-то глубокая внутренняя опустошенность. Ей мучительно хотелось близости с ним. Но одновременно она стремилась сохранить то расстояние, которое разделяло их во времена прежней дружбы: это расстояние Джуди считала границей, и ей казалось бесчестным переступить эту черту, одновременно продолжая делать свое дело, которого она теперь стыдилась. Узнав, что Флеминг возвращается, она даже пыталась отказаться от назначения, но ее не отпустили. Она уже знала слишком много, чтобы рассчитывать на освобождение от должности, и слишком много, чтобы сказать Джону правду о себе. Бриджер всю зиму провел за работой, не покидая территории Центра; в его поведении как будто не было ничего подозрительного. Однако в окрестностях несколько раз замечали автомобиль Кауфмана, а на станции высокий, невообразимо одетый шофер следил за приезжающими и уезжающими; по крайней мере один раз он звонил Бриджеру. После этого звонка Бриджер стал казаться еще несчастнее и начал перепечатывать для собственных нужд выдаваемые машиной результаты. Об этом узнала не Джуди, а Кводринг, однако это не имело последствий. Белая яхта больше не появлялась, что, впрочем, было не удивительно, так как зимнее море неистово бурлило штормами и снежными шквалами. Ближе к весне начал работу военно-морской патруль, усиленный вертолетами; все это, видимо, отпугнуло тех, кто посылал яхту. Но вместе с усилением режима секретности повысилась и цена за получаемые сведения, и среди начальников Джуди бытовало общее мнение, что ставки в этой игре растут. Джуди, единственной обязанностью которой было наблюдение, как всегда, могла свободно распоряжаться своим временем. Кводринга это даже устраивало, так как и Флеминг был, что называется, под присмотром. Джуди сидела с ним над обрывом, притворялась, что счастлива видеть его, и терзалась от мучительной раздвоенности.

— Когда же вы собираетесь устроить пресс-конференцию? — задал Флеминг очередной вопрос.

— Не знаю, может быть, в этом году или в будущем… В общем, когда-нибудь устроим.

— Все это должно было стать достоянием гласности еще несколько месяцев назад!

— Но если это секрет?

— Секрет потому, что так удобнее политиканам. Вот почему все идет куда-то не туда. Как только науку отнимают у ученых и передают политиканам — ее обрекают на гибель. — Он кивнул головой в сторону городкам — Если все это и без того не обречено.

— Что ты теперь собираешься делать? — спросила Джуди. Он задумчиво смотрел на волны, разбивающиеся внизу, на глубине полутораста футов, а затем повернулся к ней, и впервые за долгое время на его лице появилось подобие улыбки.

— Уйти с тобой на яхте, — ответил он. Стояли те обманчивые весенние дни, которые неожиданно выпадают в начале марта. Солнце сияло, с юго-запада тянул легкий бриз, и море было прекрасным. Флеминг решил, что Джуди больше нечего делать, и каждый день они ходили на маленькой яхте по заливу и вдоль берега, добираясь до мыса Принстон-Пойнт в одну сторону и до Гэрлоха — в друидгук). Вода была ледяная, но песок прогревался, и днем они обычно загоняли суденышко в какую-нибудь живописную бухточку, шлепали по воде до берега и грелись на солнышке. Уже через несколько дней Флеминг выглядел лучше. Он повеселел и, казалось, надолго забыл о томивших его мрачных мыслях. По-видимому, он чувствовал, что Джуди больше не хочет близости с ним, и очень скоро вошел в прежнюю роль — ласкового старшего брата. Джуди вся внутренне сжалась, но продолжала надеяться на то, что все изменится к лучшему. Как-то в жаркий солнечный день они зашли в крошечный заливчик на обращенной к морю стороне Торхольма. Они лежали рядом на песке, и отвесные скалы, вздымавшиеся позади них, согревали их отраженным солнечным теплом. Они видели только голубое небо над скалами и слышали лишь тяжелые, мягкие всплески волн да крики морских птиц. Полежав немного, Флеминг сел и стянул свой толстый свитер.

— Я бы на твоем месте тоже снял, — сказал он. Поколебавшись, Джуди все же стянула через голову свитер и теперь лежала в шортах и бюстгальтере, чувствуя, как солнце и ветерок ласкают ее. Флеминг сперва как будто ничего не замечал.

— Это получше, чем счетные машины. — Глаза Джуди были закрыты, она улыбалась — Значит, сюда ездит Бриджер?

— Ага.

— А я не вижу ни одной птички.

— Ну, одна-то есть! — он повернулся на бок и поцеловал ее. Джуди лежала безучастно, и Флеминг снова отвернулся, оставив руку на ее талии.

— Почему он не ездит сюда с тобой? — спросила Джуди.

— Не хочет нам мешать. Она нахмурилась, а может быть, ее ослепило солнце.

— Он просто меня не любит.

— Но ведь это же взаимно. Она не ответила. Рука Флеминга соскользнула вниз, к ее бедру.

— Не надо, Джон!

— Ты что, дала обет воздержания? — с неожиданной злостью и раздражением спросил он.

— Нет, Джон, это не потому… Ты ведь…

— Что — я ведь?..

— Ты меня совсем не знаешь.

— Черт! Не много же у меня возможностей тебя узнать! Джуди решительно встала и осмотрелась. Позади них в скале виднелась расщелина.

— Давай посмотрим, что там?

— Как хочешь.

— Наверное, это пещера?

— Да.

— Давай сходим посмотрим.

— Мы не так одеты.

— Что за формальности? — улыбнулась ему Джуди и натянула свитер. Затем бросила Флемингу его собственный. — Держи!

— Она чертовски глубокая. Нужно специальное снаряжение, шахтерские каски.

— Мы далеко не пойдем.

— Ну ладно! — он поднялся на ноги, совладав с раздражением. — Пошли! Внутри пещера расширялась, а затем снова медленно сужалась, углубляясь в скалу. Сначала пол пещеры был песчаный, усеянный камнями, но дальше им пришлось карабкаться по большим камням. Было холодно и очень тихо. Флеминг принес с борта яхты фонарик и осветил уходящие в темноту каменные стены. В свете фонарика блестели струйки сочащейся по стенам воды. Пройдя несколько десятков метров, Джуди и Флеминг попали в другую пещеру; в ее дальнем конце оказался большой бассейн. Джуди опустилась на колени и взглянула в черную воду.

— Смотри, здесь какой-то шнур.

— Что-что? — Флеминг присел на корточки рядом с ней и тоже посмотрел в воду: в глубину уходил длинный белый шнур, конец которого был привязан к камню на берегу. Флеминг подергал его: шнур был натянут.

— Здесь глубоко? — Джуди проследила глазами за лучом фонаря, но не увидела ничего, кроме черноты, разливавшейся по поверхности воды.

— Ну-ка, подержи фонарь. Флеминг взялся за шнур обеими руками и медленно вытянул его. К концу шнура вместе с камнями — для тяжести — была привязана большая металлическая коробка, похожая на дорожный термос; Джуди осветила крышку коробки.

— Да ведь это же термос Денниса! — воскликнул Флеминг.

— Денниса Бриджера?

— Ну да! Он купил его для пикников. Вот и его метка, видишь зигзаг?

— Зачем он его оставил здесь? — размышляла вслух Джуди.

— Откуда я знаю? Спроси лучше у него. Джуди открыла крышку и засунула внутрь руку.

— Да оставь ты, ради бога!

— Здесь бумаги, — сказала Джуди и, вытащив несколько листов, сунула их под фонарь. — Узнаешь?

— Наши материалы! — Флеминг недоверчиво разглядывал бумаги. — Копии. Надо отдать их ему.

— Нет. — Джуди снова вложила бумаги в термос и завернула крышку.

— Что ты хочешь сделать?

— Оставить там, где мы их нашли.

— Но это же абсурд!

— Джон, пожалуйста. Я знаю, что делаю: — Джуди подняла коробку и бросила ее обратно в воду, а он, нахмурившись, наблюдал за ней, держа фонарь в руке.

— Так что же ты делаешь? — резко спросил он. Джуди ничего не ответила. Вернувшись в городок, они обнаружили там Рейнхарта. Профессор вцепился в Флеминга у подъезда административного корпуса.

— Можно вас на минутку, Джон?

— Меня здесь нет.

— Ну, Джон, не надо так, — профессор выглядел огорченным. — Мы зашли в тупик.

— Очень хорошо!

— Мадлен удалось синтезировать ДНК. Действительно образуются клетки.

— Можете ею гордиться.

— Отдельные клетки. Но они не живут или живут всего несколько минут.

— Тогда вам повезло. Если бы они жили, то машина бы их контролировала.

— Каким же образом?

— Не знаю каким, но только они были бы нашими врагами.

— Но ведь отдельная клетка не в состоянии причинить большого вреда. — Джуди и не предполагала, что профессор может так настойчиво уговаривать кого-нибудь. — Зайдите же к нам. Флеминг упрямо выпятил нижнюю губу. Джуди повернулась к нему.

— Ну, иди, Джон. Ведь не укусят же они тебя. Флеминг ссутулился и побрел за профессором. А Джуди отправилась прямо в кабинет Кводринга доложить о Бриджере.

— Так. Это уже нечто, — сказал тот. — Где сейчас Бриджер? Они позвонили в помещение счетной машины, но там ответили, что Бриджер только что вышел.

— Прикажите людям из контрразведки найти его и следить за ним, — сказал Кводринг своему ординарцу. — Но так, чтобы он их не заметил!

— Есть, сэр! — Ординарец повернулся на вращающемся табурете в сторону коммутатора.

— Кто сегодня патрулирует берег?

— Взвод «Б», сэр.

— Скажите им, чтобы держали под наблюдением дорожку к причалу.

— Они должны задержать его?

— Нет. Пусть дадут ему пройти и сообщат нам. — Кводринг повернулся к Джуди. — Сегодня звонил его приятель. Должно быть, им что-то срочно понадобилось, если они идут на такой риск.

— Зачем им это?

— Возможно, подвернулась выгодная сделка. Мы, конечно, слушали разговор. Оба были страшно осторожны, но говорили что-то о новом маршруте. Джуди не поняла и пожала плечами. Кводринг подождал, пока ординарец поговорит по телефону с капралом из контрразведки, а когда тот отправился с приказом к командиру взвода «Б», майор подвел Джуди к карте на стене.

— Старый маршрут проходил через остров. Бриджер мог доставлять туда материалы и прятать их под водой, не покидая пределов лагеря. По мере надобности материалы могла забирать яхта. У одного из коллег Кауфмана есть, вероятно, океанская яхта, которая может стать на якорь где-нибудь в сторонке и выслать шлюпку на свидание с Бриджером.

— Белая яхта?

— Ну да, та, что вы видели.

— Так вот почему… — Джуди смотрела на карту. В ее памяти отчетливо всплыл тот далекий день, когда в нее стреляли.

— Кауфману нужен был кто-то, чтобы общаться с Бриджером и поддерживать связь с яхтой. Он поручил это своему шоферу, который пользовался его автомобилем.

— Так это шофер стрелял в меня?

— Да, вероятно, он. Это было глупо, но, видимо, он полагал, что сможет бросить труп в море. Джуди стало зябко под толстым свитером.

— А новый маршрут?

— Из-за погоды и из-за нас они не могут использовать яхту, чтобы добраться до острова. Как вы обнаружили, Бриджер продолжает пользоваться тайником. Однако теперь ему придется забрать материалы и пронести их через главные ворота, что рискованнее.

Джуди смотрела в холодные сумерки за окном, вытеснившие ласковое тепло дня. На мысу, на фоне темнеющей травы, выступали черные прямоугольные крыши приземистых лабораторных зданий, в нескольких окнах жилых домиков светились огни, а над всем этим постепенно таял и исчезал в густеющем мраке гигантский купол неба. Где-то там, в ярко освещенной полуподвальной комнате, трудилась Дауни, увлеченная своим делом и не ведающая о том, что из этого получится. Где-то там Флеминг спорил с Рейнхартом о будущем. И где-то там, одинокий и жалкий, может быть внутренне трясясь от страха, Бриджер переодевался в дождевик, рыбацкую фуфайку и болотные сапоги, готовясь отправиться в ночь.

— Советую вам одеться потеплее, — сказал Кводринг. — Я и сам так сделаю. В лаборатории Дауни было тепло. Свет и приборы не выключались там неделями и постепенно сводили на нет работу кондиционеров.

— Пахнет биологом, — заметил Флеминг, вошедший в лабораторию вместе с Рейнхартом. Дауни не отрываясь смотрела в окуляр микроскопа. Она рассеянно подняла глаза.

— Хэлло, доктор Флеминг! — Дауни произнесла это так, будто он выходил, только чтобы выпить чашку чаю. — Боюсь, что все это немножко смахивает на кухню ведьмы.

Новая штаб-квартира генерала Ванденберга размещалась теперь в основательном бомбоубежище под министерством обороны. Координационные функции Ванденберга постепенно расширялись, пока он не стал фактическим руководителем всей английской военно-воздушной стратегии. Правительство Ее Величества скрепя сердце примирилось с этим ввиду все ухудшавшейся международной обстановки. Опираясь на министерство обороны, Ванденберг руководил теперь всеми соответствующими национальными учреждениями, включая Торнесс. Он не натягивал вожжи, но правил твердой рукой и внимательно следил за всем происходящим. Получив доклад о гибели Бриджера, он пригласил к себе Осборна. Позиции Осборна были сейчас уже далеко не те, что в Болдершоу-Фелл, когда все еще только начиналось. Теперь их министерство не пользовалось прежним влиянием и ему с Рэтклиффом приходилось во всем уступать желаниям военных, напрягать все усилия, чтобы сохранить хоть какое-то влияние на ход собственных дел. Впрочем, Осборна не так-то легко было вывести из равновесия. Вот и сейчас он стоял перед письменным столом генерала, как всегда, безупречно элегантный и обходительный.

— Присаживайтесь, — кивнул на кресло Ванденберг, — в ногах правды нет. Они обсудили обстоятельства гибели Бриджера — ход за ходом, словно играли в шахматы; генерал непрерывно атаковал, а Осборн стойко защищался, ничего, однако, не отрицая и не думая оправдываться.

— Все-таки вы должны признать, — сказал Ванденберг в конце разговора, — что ваше министерство здорово опростоволосилось.

— Смотря с какой точки зрения. Оттолкнув кресло, Ванденберг встал и подошел к карте на стене.

— Нам сейчас нельзя играть в науку, Осборн. Эта машина может сослужить службу и нам. Она построена на территории военного предприятия и с помощью военного министерства. Мы можем использовать ее в интересах общества.

— А чем же, черт побери, по-вашему, занимается Рейнхарт?! — Осборн все-таки вышел из себя. — Ясно, ваши люди спят и видят, как бы прибрать ее к рукам. Конечно, мы вам кажемся анархистами только потому, что у нас не такой образ мышления. Да, я знаю, что произошла трагедия. Но то, что они там делают, — это жизненно важно!

— А то, что делаем мы, не важно?

— Вы не можете остановить их на полпути!

— Ну, а ваш кабинет думает иначе.

— А вы его запрашивали?

— Нет. Но это точно.

— По крайней мере, — к Осборну вернулось обычное хладнокровие, — по крайней мере дайте нам закончить нынешнюю программу, а мы дадим вам определенные гарантии. Едва вернувшись в свой кабинет, он позвонил Рейнхарту:

— Бога ради, как-нибудь наладьте отношения с Джирсом! Разговор Рейнхарта с директором удручающе походил на встречу Осборна и Ванденберга с той, однако, разницей, что профессор был сильнее Джирса в стратегии. После двух часов пререканий они вызвали Джуди.

— Нам придется усилить режим секретности, мисс Адамсон.

— Но ведь не могу же я… — и она умолкла. Глаза Джирса недобро блеснули под очками. В поисках сочувствия она повернулась к Рейнхарту.

— Мое положение здесь станет невыносимым! Все мне доверяли, а теперь, оказывается, я шпик из контрразведки!

— Ну, я так всегда знал об этом, — мягко проговорил Рейнхарт, — а профессор Дауни догадалась. И она приняла это как должное.

— А доктор Флеминг не знал и не догадывался!

— Так и должно было быть, — заметил Джирс.

— Он считал, что я занимаюсь другим.

— Все понимают, что вам приходилось выполнять свои обязанности, мисс Адамсон, и это никого не возмущает. — Рейнхарт с несчастным видом разглядывал свои пальцы.

— Зато меня возмущает.

— Простите, я что-то не понимаю… — Джирс снял очки и прищурился, словно хотел отчетливее разглядеть Джуди. Ее била дрожь.

— Я ненавидела эту работу с самого начала. Было же совершенно ясно, что все тут заслуживают полного доверия, кроме Бриджера.

— Даже Флеминг?

— Доктор Флеминг на голову выше любого из всех, кого я когда-либо встречала! Его нужно оберегать от его собственной неосторожности, и я пыталась это делать. Но шпионить за ним я не буду!

— А что говорит Флеминг? — спросил Рейнхарт.

— С тех пор он со мной не разговаривает…

— Где он сейчас? — поинтересовался Джирс.

— Пьет, я полагаю.

— Так он продолжает в том же духе?! — Джирс возвел глаза к потолку с безнадежным видом, и Джуди неожиданно пришла в ярость.

— А что же ему, по-вашему, делать после того, что случилось? В картишки играть?!

— Она снова повернулась к Рейнхарту, все еще надеясь найти поддержку. — Я очень… Я очень люблю… их всех. Я восхищаюсь ими!

— Моя дорогая, я, право же, не могу… — Рейнхарт не смотрел ей в глаза. — Может быть, это и хорошо, что теперь все открылось… Джуди вдруг заметила, что стоит по стойке смирно. Она повернулась к Джирсу.

— Меня сменят?

— Нет.

— В таком случае могу я получить другое назначение?

— Нет.

— Ну, а раз так, могу я подать в отставку?

— Нет, пока не отменено чрезвычайное положение. Она заметила, что глаза у Джирса посажены слишком близко. Эти глаза смотрели ей прямо в лицо; то был начальственный взор.

— Если бы не ваш отличный послужной список, я подумал бы, что вы слишком неопытны для этой работы. Но я полагаю, что на вас просто повлиял образ мышления наших ученых, в особенности таких неуравновешенных и безответственных, как Флеминг.

— Он не безответственный.

— Неужели?

— Когда речь идет о важных вещах.

— Здесь у нас считается важным лишь то, что обеспечивает стране возможность выжить. На нас оказывают очень сильное давление!

— Для военных — все война, — холодно заметил Рейнхарт. Он подошел к окну и остановился, заложив руки за спину. — Мрачное, знаете ли, место. Все мы чувствуем его гнет! Некоторое время после этой стычки Джирс был необычно сговорчив. Он сделал для Дауни все, что мог, и новое оборудование взамен разбитого Флемингом было доставлено очень быстро. Вообще Джирс уже открыто причислял себя к участникам ее работы. Рейнхарт боролся изо всех сил, пытаясь сохранить хоть какое-то влияние на ход дела, а Джуди в мрачном отчаянии вернулась к исполнению своих обязанностей. Она даже набралась храбрости и пошла к Флемингу, но его комната была пуста, так же как и три валявшиеся у кровати бутылки. В течение нескольких дней после смерти Бриджера Флеминг ни с кем и словом не обмолвился, за одним-единственным исключением. Едва получив возможность, Дауни снова ушла с головой в работу; сравнительно простые вычисления, связанные с подготовкой данных для счетной машины, выполняла Кристин. Не прошло и недели, как им удалось осуществить еще один успешный синтез. Поздним вечером они следили за его ходом в отремонтированный микроскоп, как вдруг дверь лаборатории распахнулась: на пороге, пошатываясь, стоял Флеминг.

Новая клетка размножалась с фантастической быстротой. Через несколько часов Дауни пришлось перенести комочек вещества с предметного стеклышка в небольшую ванночку с питательным бульоном, которую на следующее утро пришлось заменить ванночкой побольше. Весь день, пока Флеминг спал, клетки продолжали безостановочно делиться; к вечеру Дауни была вынуждена обратиться за помощью к Джирсу. Тот отнесся к проблеме как рачительный хозяин и приказал, чтобы в мастерской изготовили глубокий бак с электрическим подогревом, системой капельной подпитки над верхним открытым концом и смотровым окном в середине передней стенки. Перед рассветом четыре ассистента извлекли новое существо из ванны, ставшей слишком тесной, и поместили его в бак. Оно продолжало расти, пока не достигло размеров овцы; затем рост прекратился. Существо, по-видимому, чувствовало себя хорошо, казалось вполне безвредным, но отнюдь не отличалось красотой. Утром пришел Рейнхарт, который наконец принял определенное решение и намеревался поговорить с Дауни. Она все еще была в лаборатории и возилась у бака, проверяя систему подпитки. Он ходил вокруг да около, пока она не освободилась.

— Все еще живет?

— И процветает! — Дауни за это время побледнела, вокруг глаз и рта залегли морщинки, но тем не менее она совсем не выглядела усталой. — А ведь полтора дня назад это было просто пятнышко на предметном стекле. Я же говорила, что организм может расти с любой быстротой — лишь бы было соответственное питание.

— Но, кажется, оно уже перестало расти? — Рейнхарт заглянул внутрь, сквозь смотровое стекло, за которым виднелась шевелящаяся во мраке темная масса.

— Похоже, что его размер и форма предопределены заранее, — сказала Дауни, беря со стола пачку рентгенограмм. Она протянула их Рейнхарту. — Правда, здесь мало что видно. Полное отсутствие костных образований. Напоминает огромный кусок студня. Но в то же время у него есть глаз и какое-то подобие мозга, напоминающее очень сложные нервные узлы.

— И больше ничего примечательного? — Рейнхарт, прищурившись, рассматривал рентгенограммы.

— Нет, разве что зачатки ног, хотя, вернее всего, это просто раздвоенный кусок ткани. Рейнхарт отложил рентгенограммы и сосредоточенно нахмурился.

— Как оно питается?

— Непосредственно через кожу. Оно живет в питательной среде и усваивает ее прямо клетками тела. Очень просто и очень эффективно.

— А что машина? Дауни сделала большие глаза.

— При чем тут машина?

— Она как-нибудь реагирует на все это?

— Но каким образом?

— Не знаю, — Рейнхарт обеспокоено нахмурился. — Так как же, реагирует?

— Нет. Она была совершенно спокойна. Профессор отправился в машинный зал и медленно возвратился, опустив голову, сосредоточенно рассматривая поблескивающие при каждом шаге носки тщательно вычищенных туфель. Время было раннее, кругом стояла полная тишина. Он заложил руки за спину и сказал, не поднимая глаз:

— Я хочу, чтобы Флеминг сюда вернулся. Сначала Дауни ничего не ответила, потом сказала:

— Эксперимент полностью контролируется.

— Кем контролируется?

— Мной. Профессор заставил себя взглянуть на нее.

— Мы живем в долг, Мадлен. Местное начальство хочет от нас избавиться.

— Сейчас, когда работа в самом разгаре?!

— Нет, министерство отстояло нас, но мы должны работать как единая группа и давать результаты.

— Хорошенькое дельце! А это что же, не результаты? — Дауни ткнула в бак коротким костлявым пальцем. — Мы на пороге величайшего открытия века — мы создаем жизнь!

— Да, я знаю, — уныло сказал Рейнхарт, неловко переминаясь с ноги на ногу. — Но куда это нас приведет?

— Нам еще многое нужно узнать.

— Но мы больше не можем допускать никаких инцидентов.

— Я управлюсь сама.

— Мадлен, дело ведь касается не только вас одной, — Рейнхарт говорил с мягкой настойчивостью. — Мы все в этом участвуем.

— Я управлюсь сама, — повторила она.

— Вы не сможете отделить существо от его создателя — от машины.

— Конечно, не смогу. Но у меня есть Кристин, она разбирается в машине.

— Кристин разбирается, так сказать, в арифметике, а тут, по-моему, существует еще высшая логика или что-то вроде этого. Ее понимает только Флеминг.

— Я не потерплю, чтобы Джон Флеминг околачивался здесь в пьяном виде, срывал мой эксперимент и ломал приборы! — повысила голос Дауни. Рейнхарт спокойно посмотрел на нее. В нем еще было некоторое напряжение, но оно уже почти сменилось решимостью.

— Нам не всегда приходится делать то, что хочется! — он сказал это так резко, что Дауни снова посмотрела на него с изумлением. — Я пока еще руководитель этих работ. Хотя бы номинальный. И останусь руководителем, пока мы работаем единой группой и работа имеет смысл. Это значит, что Флеминг будет здесь!

— Пьяный или трезвый?

— Боже мой, Мадлен, если мы не можем доверять друг другу, кому же нам доверять? Дауни хотела было что-то возразить, но остановилась.

— Ну, ладно. Если он будет вести себя прилично и не станет совать нос в чужие дела…

— Спасибо, моя дорогая, — и Рейнхарт улыбнулся ей. Выйдя из лаборатории, он направился прямо к Джирсу.

— Но Флеминг сообщил мне, что уезжает — сказал тот. — Я сейчас послал мисс Адамсон к счетной машине, чтобы помешать ему натворить на прощание каких-нибудь дел. Однако в здании счетной машины Флеминга не было. Джуди в нерешительности стояла перед пустым пультом управления, но тут к ней подошла Дауни.

— Хэлло! Хотите взглянуть на Циклопа?

— Почему вы его так называете?

— Из-за его физических характеристик. — Дауни, по-видимому, была в прекрасном настроении. — И чему только учат современных девиц? Ну, пошли, он здесь, рядом.

— А это нужно?

— Не интересуетесь?

— Да, но… Джуди совсем растерялась. Она ничего не знала о том, как развивался эксперимент. Последние двое суток все ее мысли были заняты только Флемингом и Бриджером да собственным беспросветным положением. Поэтому, если она и думала о созданном Дауни существе, то как о чем-то микроскопически маленьком и не имеющем к ней никакого отношения. Она прошла за Дауни в лабораторию, ни о чем не думая и совершенно не представляя, что ее там ждет. Внушительный вид бака озадачил ее. Она не ожидала увидеть ничего подобного.

— Загляните внутрь, — сказала Дауни. Джуди склонилась над открытым верхом бака, не подозревая, что ей предстоит увидеть. Существо имело некоторое сходство с удлиненной медузой, но ни конечностей, ни щупалец у него не было; с одного конца оно как будто раздваивалось, а на другом находилось некое утолщение — подобие головы. Существо плавало в жидкости — подрагивающая, колышущаяся масса протоплазмы, зеленовато-желтой, слизистой и блестящей. А в середине того, что можно было бы назвать головой, располагался глаз — огромный, лишенный век, бесцветный глаз. Неудержимый приступ тошноты и ужаса потряс Джуди. Сделав глотательное движение, она отвернулась от бака и впилась глазами в Дауни, словно та была тоже порождением кошмара. Затем, закрыв рот рукой, Джуди бросилась вон. Не разбирая дороги, она побежала напрямик к домику Флеминга, распахнула дверь и ворвалась в комнату. Флеминг запихивал в рюкзак остатки своего имущества; на полу стояли запертые чемоданы. Он холодно взглянул на задыхающуюся Джуди.

— Второй раз не выйдет, — сказал он.

— Джон! — Ей не сразу удалось заговорить. Голова кружилась и звенела, к горлу подступал комок. — Джон, ты должен туда пойти.

— Куда? — В его взгляде была только враждебность. Невзгоды прошедшей недели наложили отпечаток на его лицо — оно было бледным, с темными мешками под глазами, но сам он был спокоен, чисто выбрит и, несомненно, полностью владел собой. Джуди попыталась выдавить из себя:

— В лабораторию.

— Ради вас? — спросил он спокойно, но с издевкой.

— Не ради меня. Они создали что-то ужасное. Какое-то существо…

— Почему бы вам не сообщить об этом в пятый отдел?

— Ну, прошу тебя! — Джуди двинулась к нему. Она чувствовала себя совсем беззащитной, но сейчас ей было все равно, что он скажет или сделает. Флеминг отвернулся и снова занялся своим рюкзаком. — Джон, пожалуйста. Происходит что-то ужасное. Ты обязан остановить…

— Не указывайте мне, что я обязан делать, а чего — нет, — сказал он.

— Они создали какую-то тварь! Это чудовище, и у него — глаз. Глаз!

— Это не мое дело. — Он затолкал поверх всего старый свитер и затянул тесемки рюкзака.

— Джон, только ты один… Он стащил рюкзак с кровати и, пройдя мимо Джуди, бросил его рядом с чемоданами.

— Чья это вина? Джуди сделала глубокий вдох.

— Я не убивала Бриджера!

— Не убивала? И не ты натравила на него эту шайку?

— Я пыталась предостеречь тебя.

— Ты пыталась одурачить меня. Спала со мной…

— Нет! Только однажды. Я ведь тоже человек. У меня была своя работа…

— Грязная работа, и ты с ней справилась блестяще.

— Я никогда не шпионила за тобой. Бриджер — другое дело!

— Деннис Бриджер был мой самый старый друг и мой самый лучший помощник.

— Он предавал тебя!

— Предавал! — Флеминг быстро взглянул на нее, отошел к шкафу и принялся разбирать коллекцию старых бутылок и стаканов. — Приберегите свои ярлычки для другого случая. Деннису принадлежала половина нашего дела. Это было создание его ума и моего тоже; оно не принадлежит ни тебе, ни твоим хозяевам. Если Деннис захотел продать свою собственность — так на здоровье! Тебе-то что было до этого?

Он резко выпрямился, и его руки бессильно упали. Рейнхарт понемножку потягивал брэнди и ждал. Через минуту Флеминг снова успокоился и чуть смущенно усмехнулся.

— Старый черт вы эдакий! — Он сел рядом с профессором. — Ведь это же логический разум, где бы и каким бы он ни был! Он посылает ряд инструкций, составленных в абсолютных терминах и описывающих устройство, которое мы интерпретируем как счетную машину. Зачем? Или, по-вашему, они сказали себе: «Ах, какая интересная техническая информация. Ну-ка, растрезвоним о ней по Всей Вселенной — вдруг кому-нибудь да пригодится?»

— Очевидно, сами вы так не думаете?

— Не думаю. Потому что там, где разум, там и воля. А где воля, там и честолюбивые устремления. Предположите-ка, что этот разум желает распространиться.

— Ну что ж, теория как теория.

— Это единственное логическое предположение! — Флеминг ударил себя кулаком по колену. — Так что же делает этот разум? Он отправляет послание, которое могут принять, понять и воплотить в жизнь другие цивилизации. Техника роли не играет, как не играет роли марка радиоприемника, который вы покупаете: программы для всех одни и те же. Важно то, что мы берем их программу, — программу, которая, используя математическую логику, может приспособиться к нашим условиям — или любым другим, если уж на то пошло. Машине известны основные формы жизни, и она выясняет, к какой из них принадлежим мы. Выясняет, как работает наш мозг, как устроено наше тело, как мы получаем информацию о внешнем мире, — мы рассказали машине о нашей нервной системе и наших органах чувств. И вот она создает существо, у которого есть тело и орган чувств — глаз. У него ведь есть глаз, не так ли?

— Да, есть.

— Возможно, это существо весьма примитивно, но это уже шаг вперед. Дауни считает, что пользуется машиной, а на самом деле машина использует ее!

— Шаг к чему? — небрежно спросил Рейнхарт.

— Не знаю. К какой-то форме господства.

— Над нами?

— Только это и можно предположить. Рейнхарт поднялся и, медленно и задумчиво пройдя через комнату, поставил пустой стакан рядом с остальной посудой.

— Не знаю, Джон. Флеминг, по-видимому, почувствовал, что Рейнхарт колеблется, и мягко сказал:

— Первые путешественники, вероятно, казались туземцам вполне безобидными. Добрые старенькие миссионеры в смешных пробковых шлемах… Но кончилось-то тем, что они стали их правителями.

— Возможно, вы правы. — Рейнхарт благодарно улыбнулся ему. Это было совсем как в прежние времена, когда оба они думали одинаково — Впрочем, миссионер этот довольно необычный.

— Скажите, какой у него мозг, у этого существа Дауни? — Рейнхарт пожал плечами, а Флеминг продолжал: — Мыслит оно, как мы или как машина?

— Еще не известно, мыслит ли оно вообще.

— Если у него есть глаз, то есть и нервные центры, значит, должен быть и мозг. Но какой мозг?

— Вероятно, тоже примитивный.

— Почему? — возразил Флеминг. — Почему бы машине не обзавестись придатком к своему разуму — вспомогательной машиной, которая функционирует так же, как и главная, но в отличие от нее обладает органическим телом?

— А какая ей от этого польза?

— Какая польза от органического тела? Машина, наделенная органами чувств? Машина с глазом?

— Вы никого в этом не убедите, — сказал Рейнхарт.

— Не растравляйте мне раны.

— Вам придется остаться при машине, Джон.

— Для чего?

— Для того, чтобы ее контролировать. — Решение было принято много часов назад, и теперь Рейнхарт говорил твердо. Флеминг покачал головой.

— Каким образом? Машина умнее нас.

— Умнее?

— Я не желаю принимать в этом участие.

— По вашей теории, ее бы это только устроило.

— Но вы мне не верите… Рейнхарт жестом остановил его.

— Я готов вам поверить.

— Тогда уничтожьте ее. Это единственный безопасный выход.

— И мы это сделаем, если потребуется, — сказал Рейнхарт и направился к двери, словно они уже обо всем договорились. Флеминг быстро повернулся к нему.

— Уничтожите? Вы действительно считаете, что сможете это сделать? Помните, что произошло, когда я попытался все приостановить? Дауни просто вышвырнула меня вон. А если вы попытаетесь, то и вас вышвырнут.

— Меня и так хотят вышвырнуть.

— Хотят… чего?! — Флеминга словно ударили.

— Есть силы, которые хотят нас всех убрать отсюда, — сказал Рейнхарт. — Стоит им только узнать, что у нас разброд, и нас вытеснят.

— Но зачем, черт побери?

— По их мнению, они лучше знают, как использовать машину. Но пока мы здесь, Джон, мы всегда можем отключить рубильник. И отключим, если понадобится. — Он перевел взгляд с встревоженного лица Флеминга на стоящие на полу чемоданы. — Распакуйте-ка лучше все это.

При встрече Дауни и Флеминга воздух был насыщен электричеством, но ничего драматического не произошло. Флеминг был достаточно спокоен, а Дауни разговаривала с ним со снисходительной усмешкой.

— Добро пожаловать, блудный сын, — сказала она и повела его смотреть существо в баке. Существо мирно плавало в своей питательной ванне. Оно обнаружило смотровое окно и большую часть времени проводило, прильнув к нему единственным, лишенным век огромным глазом. Флеминг уставился на него, но так и не смог решить, осознает ли оно то, что видит.

— Оно способно к какому-нибудь общению?

— Мой милый, у нас не было времени узнать о нем хоть что-нибудь, — Дауни говорила так, словно ей приходилось объяснять студенту-юнцу очевидные истины.

— Есть у него голосовые связки или что-нибудь в этом роде?

— Нет.

— Хм! — Флеминг выпрямился и заглянул через верх бака. — Возможно, это слабая попытка создать человека.

— Человека? Что-то не похоже на человека. Флеминг прошел в машинный зал, где Кристин следила за индикаторной панелью.

— Что-нибудь печатается?

— Нет, ничего. — Кристин казалась озадаченной. — Но в ней что-то происходит — добавила она. Лампочки на индикаторной панели безостановочно мигали. Похоже было, что машина работает сама для себя, не выдавая результатов. Следующие два-три дня прошли без происшествий, а потом Флеминг соорудил большую магнитную катушку, обмотав провод вокруг бака и соединив его концы с машиной. Он не объяснил остальным, для чего это делает, да, говоря по правде, и не мог бы объяснить. Но сразу же индикаторная панель неистово замигала всеми своими лампочками. Из лаборатории прибежала Кристин.

— Циклоп страшно возбужден. Носится как угорелый в своем баке. И действительно, даже в соседней комнате были слышны глухие удары и плеск. Флеминг отсоединил катушку, и шум прекратился. Затем он снова подсоединил катушку. — и существо вновь заметалось; однако выходное устройство продолжало бездействовать. Пришел Рейнхарт справиться, как идут дела; в его присутствии Дауни и Флеминг еще раз проделали операцию с подключением, но так ничего и не смогли понять. На следующий день Флеминг снова созвал их.

— Я хочу произвести один эксперимент, — объявил он. Он подошел к индикаторной панели и встал спиной к ней между двумя таинственными стержнями, назначение которых по-прежнему не было известно. Постояв немного, он снял со стержней прозрачные предохранительные чехлы и снова встал между ними, но ничего не произошло.

— Пожалуйста, встаньте на минутку сюда, — попросил он Рейнхарта и отошел, уступая место профессору. — Осторожнее, не прикоснитесь к ним. Они находятся под напряжением в тысячу вольт, если не больше. Рейнхарт неподвижно стоял между стержнями, спиной к индикаторной панели.

— Что-нибудь чувствуете?

— Очень слабое… — Он помедлил. — Что-то вроде головокружения.

— Что-нибудь еще?

— Нет. Рейнхарт отошел от панели.

— Ну, как, прошло?

— Да, — ответил профессор, — сейчас ничего не ощущаю. Флеминг повторил эксперимент с Дауни, но та не почувствовала ничего.

— У разных людей уровень электрической активности мозга различен, — сказала Дауни. — У меня, очевидно, он низкий, так же как у Флеминга. У вас, Эрнест, он должен быть выше, так как вызывает утечку тока между стержнями. Попробуйте вы, Кристин. Лицо Кристин стало испуганным.

— Ну-ну, ничего, — подбодрил ее Флеминг. — Встаньте так, чтобы ваша голова была между этими штуками, но только не касайтесь их, а то поджаритесь! Кристин встала между стержнями. В первый момент, казалось, ничего не произошло, потом она вся напряглась, ее глаза закрылись; покачнувшись вперед, она упала без сознания. Ее подхватили и перенесли на стул; Дауни оттянула ей веки, чтобы посмотреть зрачки.

— Все в порядке. Это просто обморок.

— Что произошло? — спросил Рейнхарт. — Она дотронулась до стержня?

— Нет, — ответил Флеминг, — но на всякий случай я снова надену чехлы. — Сделав это, он погрузился в задумчивость, пока Дауни и Рейнхарт приводили в чувство Кристин, пригибая ей голову к коленям и смачивая лоб холодной водой.

— Если между этими стержнями существует постоянный электрический разряд и в него вводится электрическое поле работающего мозга…

— Погодите, — нетерпеливо оборвала его Дауни, — кажется, она приходит в себя.

— О, с ней ничего не случится. — Флеминг задумчиво глядел на панель и на два торчащих из нее, изолированных теперь контакта.

— Это поле будет изменять силу тока в разряде, модулировать ее, так сказать. Мозг тоже почувствует реакцию, и тогда может происходить своего рода восприятие; значит, работать это может и туда и сюда…

— Что это вы там бормочете? — спросил Рейнхарт.

— Да все то же! — Флеминг весь был охвачен возбуждением. — Мне кажется, теперь я знаю, для чего эти стержни. Они служат для общения с машиной — для передачи и восприятия. Дауни недоверчиво посмотрела на него.

— Просто Кристин склонна к истерии. Вероятно, легко поддается гипнозу.

— Может быть. Кристин пришла в себя и замигала.

— Хэлло, — сказала она со слабой улыбкой. — Я, кажется, упала в обморок?

— Так оно и было, — ответила Дауни. — В вас, должно быть, чертовски много электричества.

— Неужели? Рейнхарт подал Кристин стакан воды. Флеминг повернулся к ней и усмехнулся.

— Только что вы сослужили великую службу науке. Впредь держитесь от них подальше, — кивнул он в сторону стержней. Затем Флеминг снова повернулся к Рейнхарту.

— Вся штука в том, что при наличии подходящего мозга — не человеческого, а работающего так, как задано машиной, — с ней можно установить контакт. Ведь наш способ задавать вопросы, вводя обратно ответы, очень неудобен. Все эти печатающие устройства…

— Значит, вы хотите сказать, что она может читать мысли? — иронически спросила Дауни.

— Я хочу сказать, что два мозга могут поддерживать электрическую связь, если они одного и того же рода. Если вы возьмете вашего уродца и просунете его голову между этими стержнями…

— Не понимаю, как это можно осуществить.

— Но ведь именно это ему и нужно! Потому-то он и беспокоится… Вернее, оба они беспокоятся. Они хотят войти в контакт. Существо находится в электромагнитном поле, создаваемом машиной, и машина знает, что из этого логически следует. Вот над чем она работала все это время, не сообщая нам.

— Но Циклопа нельзя вытащить из его питательной ванны; он погибнет, — сказала Дауни.

— Значит, должен быть какой-то другой способ.

— Можно было бы соорудить своего рода электроэнцефалограф, — заметил Рейнхарт. — Вроде тех, которые применяются для анализа работы мозга. Надо прикрепить к голове Циклопа несколько электрических контактов, а для передачи информации подвести к стержням коаксиальный кабель. При этом придется подключить его через трансформатор, иначе Циклопа убьет током.

— И что это даст? — Дауни скептически посмотрела на него.

— Это свяжет машину с ее вспомогательным интеллектом, — осветил Флеминг.

— Для какой цели?

— Для ее собственных нужд. — Он отвернулся и стал расхаживать по залу. Дауни дожидалась, что скажет Рейнхарт, но старый ученый только хмурился, упорно разглядывая свои руки.

— Чувствуете себя лучше? — спросил он у Кристин.

— Да, спасибо.

— Как вы думаете, смогли бы вы соорудить что-нибудь вроде того, о чем сейчас говорили?

— Думаю, что да.

— Доктор Флеминг вам поможет. Правда, Джон? Флеминг стоял в дальнем конце зала; за его спиной высились ярусы аппаратуры.

— Если вы этого действительно хотите, — ответил он.

— В противном случае, — сказал Рейнхарт, обращаясь больше к себе и Дауни, чем к Флемингу, — нам придется собирать чемоданы и сдавать дела. Кажется, другого выбора у нас чет?

Джуди старалась встречаться с Флемингом как можно реже, но когда ей все же случалось видеть его, он обычно бывал с Кристин. Смерть Бриджера изменила все: даже наступившая было весенняя погода вскоре изменилась; серая, унылая пелена тумана окутала и городок, и ее душу. Терзания Джуди усилились, когда она поняла, что Кристин может занять в жизни Флеминга не только ее место, но, вероятно, и место Денниса Бриджера, помогая Флемингу работать и думать, чего она, Джуди, не способна была сделать. Сначала Джуди решила, что она не сможет этого вынести, и, действуя через голову Джирса, написала непосредственно в Уайтхолл, умоляя перевести ее в другое место. Единственным результатом была еще одна лекция, прочитанная ей Джирсом.

— Ваша работа здесь еще только началась, мисс Адамсон.

— Но с делом Бриджера покончено.

— С самим Бриджером — может быть, но не с делом. — Казалось, Джирс абсолютно не подозревает о ее горестях. — Сведения, полученные «Интелем», могли только раздразнить его, и сейчас, потеряв Бриджера, они примутся подыскивать себе кого-нибудь еще, — возможно, из числа его друзей.

— Вы думаете, что доктор Флеминг может им продаться? — язвительно спросила она.

— Кто угодно может, если мы ослабим бдительность. Однако на этот раз о новых происках «Интеля» сообщил Флеминг, а не Джуди. Он с Кристин и Дауни придумал способ укрепления контактных пластин энцефалографа на так называемой голове Циклопа, а Кристин помогла ему соединить пластины кабелем с высоковольтными стержнями на индикаторной панели машины, под которой они установили дополнительный трансформатор; теперь напряжение, достигающее Циклопа, не могло превысить напряжения батарейки карманного фонаря. Но все равно то, что произошло, насторожило всех. При первом же подключении существо словно окаменело, а лампочки на индикаторной панели машины замигали с такой скоростью, что отдельные вспышки перестали различаться. Однако вскоре и существо и машина, по-видимому, приспособились друг к другу; процесс прохождения информации непрерывно продолжался, хотя печатающее устройство ничего не выдавало. А Циклоп спокойно плавал в баке и смотрел в окно своим единственным глазом. Все это заняло несколько дней, а затем Кристин оставили присматривать за соединенным кабелем лабораторией и машинным залом, наказав вызвать Дауни или Флеминга, если что-нибудь произойдет. Вскоре Дауни ненадолго уехала в заработанный тяжким трудом отпуск, а Флеминг продолжал время от времени наведываться к счетной машине, чтобы проверить, все ли в порядке, и повидаться с Кристин. Он заметил, что девушка нервничает все больше и больше, а к концу недели она уже казалась взвинченной настолько, что он решил поговорить с ней.

— Послушайте, вы знаете, что меня все это очень пугает, но я не знал, что и вы боитесь.

— Я не боюсь, — ответила Кристин. Они разговаривали около пульта управления, следя, как на панели машины равномерно мигают огоньки. — Только у меня все время какое-то странное ощущение…

— Что такое?

— Ну, все из-за этого происшествия со стержнями и… — она заколебалась и беспокойно оглянулась на дверь в лабораторию. — Когда я там, я чувствую, что этот глаз все время следит за мной.

— Он же следит за всеми.

— Нет, за мной в особенности. Флеминг усмехнулся.

— Ну, я его не осуждаю. Я сам все время на вас смотрю.

— А я думала, вы заняты другим объектом.

— Так и было. — Он протянул к ней руку, но передумал и пошел к дверям. — Берегите себя. Флеминг спустился по тропинке с обрыва к самому берегу, где мог поразмыслить спокойно и в одиночестве. Пасмурный день клонился к вечеру, и побережье было пустынно. Начался отлив, и между гранитными выступами берега обнаружилась темно-серая полоса песка. Флеминг добрел до самой воды; опустив голову и засунув руки в карманы, он пытался воссоздать в своем воображении то, что происходило в недрах машины. Повернув, он медленно двинулся обратно к скалистому берегу, слишком погруженный в свои мысли, чтобы заметить приземистого лысого человека, который сидел на камне и курил маленькую сигару.

— Минуточку, сэр! — при звуке этого гортанного голоса Флеминг вздрогнул.

— Кто вы? Лысый человек вытащил из нагрудного кармана визитную карточку.

— Я неграмотный, — ответил Флеминг. Лысый улыбнулся.

— Ну конечно, вы доктор Флеминг.

— А вы?

— Это неважно. — Лысый дышал несколько учащенно.

— Как вы сюда попали?

— Обошел мыс. Это можно, когда отлив, но приходится немножко карабкаться. — Он вытащил серебряную коробочку с сигарами. — Курите? Флеминг не обратил внимания на его слова.

— Что вам здесь нужно?

— Я просто гуляю. — Он пожал плечами и спрятал коробочку обратно в карман. Казалось, он отдышался. — Вы сами часто ходите сюда.

— Здесь частное владение.

— Но не полоса прилива. В этой свободной стране полоса прилива… — Он снова пожал плечами. — Мое имя Кауфман. Вы его никогда не слышали?

— Нет.

— Ваш друг, гepp доктор Бриджер…

— Мой друг Бриджер умер.

— Я знаю. Я слышал. — Кауфман затянулся сигарой. — Очень печально!

— Вы знали Денниса Бриджера? — спросил ошеломленный Флеминг, который начал что-то подозревать.

— О да! Мы некоторое время сотрудничали.

— Так вы работаете на… — Флеминга вдруг осенило, но он тщетно пытался припомнить название.

— «Интель»? Да. — Кауфман улыбнулся и выпустил легкое колечко дыма. Флеминг вынул руки из карманов.

— Убирайтесь.

— Простите?

— Если вы не уберетесь с этой территории через пять минут, я вызову охрану.

— Ну, что вы! — у Кауфмана был огорченный вид. — Это такой счастливый случай — я познакомился с вами.

— Для Бриджера он тоже был счастливый?

— Я жалел его, как никто другой. Он был нам очень полезен…

— А теперь он мертв! — Флеминг взглянул на часы. — Чтобы подняться на обрыв, мне нужно пять минут. Когда я доберусь до верха, я сообщу охране. Он повернулся, но Кауфман окликнул его:

— Доктор Флеминг! У вас есть возможность намного выгоднее провести эти пять минут. Я не предлагаю вам ничего незаконного.

— Превосходно, а? — сказал Флеминг, не двинувшись с места.

— Мы думали, что вам, может быть, захочется перейти с государственной службы на почетную должность у нас. Мне кажется, что вам здесь не очень нравится.

— Давайте-ка лучше сразу все выясним, мой дорогой гepp друг, хорошо? — Флеминг вернулся и остановился, глядя на Кауфмана сверху вниз. — Может быть, я не одобряю правительство, может быть, мне здесь не нравится. Но даже если бы я ненавидел его всеми фибрами души и был при последнем издыхании и в целом мире больше не к кому было бы обратиться, я скорее бы сдох, чем пришел к вам! Он повернулся и не оглядываясь стал взбираться по тропе. Он прошел прямо в кабинет Джирса: директор диктовал на магнитофон свой отчет.

— Что же вы ему ответили? — спросил Джирс, выслушав его.

— А как по-вашему? — на лице Флеминга отразилось отвращение. — И так уж приходится из кожи вон лезть, чтобы дело не попало в руки младенцев и сосунков! Еще только не хватает кормить акул! Флеминг ушел из кабинета, недоумевая, зачем он вообще сюда приходил. Однако впоследствии этот поступок сочли одним из немногих, говорящих в его пользу. После этого случая начали патрулировать берег. Проволочные заграждения спускались теперь по склону и уходили в море. По приказу Кводринга служба безопасности прочесала окрестности, и разговоры об «Интеле» надолго затихли. Эксперимент в здании счетной машины продолжался без видимых результатов до возвращения Дауни, а затем как-то утром вдруг заработало печатающее устройство. Забрав материалы, Флеминг заперся в своем домике на четверо суток, а затем позвонил Рейнхарту. Насколько он мог разобраться, машина поставила совершенно новую серию вопросов, касавшихся внешнего вида, размеров и функций человеческого тела. Флеминг утверждал, что любой физический предмет можно описать в математических терминах, и, очевидно, машина требовала именно этого.

— Например, — сказал он Дауни и Рейнхарту, когда они собрались вместе для обсуждения результатов, — машина хочет знать, что такое слух. Много вопросов о звуковых частотах. И она, несомненно, спрашивает, как мы издаем звуки и как слышим их.

— Откуда она могла узнать о существовании речи? — заинтересовалась Дауни.

— Да ведь Циклоп видит, что мы используем рот для общения друг с другом, а уши для того, чтобы воспринимать звуки. Все эти вопросы — результат наблюдений вашего уродца. Возможно, он способен воспринимать и звуковые колебания, и теперь, когда мы подсоединили его к машине, он может передавать ей свои наблюдения.

— Это только предположения.

— А у вас есть другие объяснения?

— Не представляю, как можно проанализировать все строение человеческого организма — сказал Рейнхарт.

— Нам и не придется этого делать. Машина продолжает строить свои хитрые догадки, и нам остается только вводить в нее те из них, которые окажутся правильными. Старая игра. Не пойму, впрочем, почему машина до сих пор не нашла более быстрого способа. Не сомневаюсь, что она в состоянии это сделать. Может быть, искусственное существо не оправдало ее ожиданий?

— Хотите попробовать? — спросил Рейнхарт Дауни.

— Перепробую все, что возможно — ответила она. Так начался следующий этап разработки проекта. Кристин коротала дни около машины, принимая выходящие из нее данные и снова вводя результаты их обработки. По-видимому, все это время она находилась в состоянии нервного напряжения, но ничего не говорила об этом.

— Хотите куда-нибудь перейти отсюда? — спросил ее Флеминг однажды вечером, когда они остались вдвоем в машинном зале.

— Нет. Это меня увлекло. Флеминг взглянул на ее задумчивое красивое лицо. Теперь он не флиртовал с ней, как бывало, когда она не интересовала его и была просто сотрудницей лаборатории. Засунув руки в карманы, он повернулся и вышел. После его ухода Кристин пошла через зал к двери в лабораторное крыло. Ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы войти в помещение, где стоял бак, и она с напряженным лицом помедлила в дверях, преодолевая робость. В здании было тихо, только доносился ровный, мощный гул счетной машины. Но стоило Кристин появиться перед окном бака, как Циклоп беспокойно задвигался, толкаясь о стенки и выплескивая жидкость через верх.

— Успокойся! — громко сказала Кристин. — Тише! Она машинально наклонилась и заглянула в окно. Глаз не отрываясь смотрел на нее, а существо неистовствовало все больше и больше, било о стенки бака краями своего студнеобразного тела. Кристин провела рукой по лбу; у нее слегка закружилась голова оттого, что она стояла нагнувшись, но, словно загипнотизированная, она не могла оторвать взор от этого глаза. Так она простояла целую долгую минуту, затем другую, теряя способность мыслить. Медленно, будто по собственной воле, ее правая рука двинулась вверх по стенке бака, и пальцы нащупали провод, ведущий к кабелю энцефалографа. Пальцы коснулись провода и дрогнули, почувствовав слабый удар тока. Едва Кристин дотронулась до провода, Циклоп успокоился. Он продолжал не отрываясь смотреть на девушку, но метаться перестал. Теперь лишь гудение машины нарушало тишину, царившую в безлюдном здании. Кристин медленно, как в трансе, выпрямилась, продолжая держаться за провод. Ее пальцы скользнули вдоль провода, коснулись оболочки кабеля и сомкнулись вокруг него. Кабель был подвешен свободно. От бака он тянулся к стене лаборатории, а дальше шел по ней, подвязанный кусочками изоляционной ленты к гвоздям, вбитым через несколько метров друг от друга. Рука Кристин нащупывала кабель, и девушка, словно в трансе, пошла за ним — сначала через комнату к стене, затем вдоль стены — к двери в машинный зал. Глаза ее были открыты, но неподвижны и невидящи. Кабель исчезал в отверстии, просверленном в деревянном косяке двери, и Кристин, утратив возможность следовать за ним дальше, словно растерялась. Затем она подняла другую руку и обхватила кабель по ту сторону двери. Правая рука опустилась, и девушка вошла в зал, держась за кабель левой рукой. Она медленно и с усилием продвигалась вдоль стены к стойкам контрольных блоков; ее дыхание было глубоким, но затрудненным, как у спящего, который видит дурной сон. В центре металлической стены контрольных стоек кабель подходил к трансформатору, установленному под индикаторной панелью. Огоньки на панели равномерно мигали в каком-то гипнотическом ритме, и теперь взгляд Кристин был устремлен на них, как до этого — на глаз Циклопа. Она немного помедлила перед панелью, как будто не собираясь идти дальше. Затем ее левая рука медленно отпустила кабель, а правая вновь поднялась и пальцы обеих рук сжали провода высокого напряжения, которые уходили от трансформатора вверх к двум стержням у ее головы. Провода были в изоляции, и только под самыми стержнями их жилы были оголены и зажимались выступающими клеммами. Руки Кристин медленно, дюйм за дюймом, ползли по проводам вверх. Ее лицо побелело и стало изможденным; вдруг она зашаталась, как тогда, когда Флеминг заставил ее встать между стержнями. Но она крепко сжимала провода, а ее пальцы по-прежнему медленно двигались вверх. И вот они коснулись оголенных жил. Все остальное произошло мгновенно. Ее тело изогнулось, пронзенное разрядом. Раздался пронзительный крик, ноги Кристин подкосились, голова запрокинулась, и она повисла на руках, словно распятая. Лампочки на индикаторной панели вспыхнули, освещая ее искаженное лицо; в соседней комнате раздались настойчивые гулкие удары. Так продолжалось секунд десять. Затем крик оборвался, на предохранительном щитке над головой Кристин раздался громкий взрыв, лампочки на индикаторной панели потухли, ее сведенные судорогой пальцы отпустили оголенные провода, и она тяжело, бесформенной грудой, рухнула на пол. На мгновение наступила тишина. Циклоп перестал биться, гул машины затих, словно обрезанный ножом. Затем зазвонил аварийный колокол. Первой в зал вбежала Джуди, которая проходила мимо здания, когда на стене, над входом, ожил аварийный звонок. Распахнув дверь, она сломя голову бросилась по коридору в помещение пульта управления. Сначала она ничего не увидела. Трубки люминесцентных ламп под потолком продолжали сиять, но пульт закрывал от Джуди пол у индикаторной панели. Потом она увидела тело Кристин и, бросившись вперед, упала на колени.

— Кристин! Джуди повернула тело на спину. Глаза Кристин смотрели невидящим взглядом, руки безвольно упали на пол. Ладони почернели и местами обгорели до кости. Джуди послушала сердце, но оно не билось. «Господи! — подумала она. — Почему я всегда застаю только смерть?» Рейнхарт узнал о случившемся в Лондоне. Он сообщил об этом Осборну, но тот отнесся к смерти Кристин иначе, чем ожидал профессор. Осборн, несомненно, встревожился, но, по-видимому, его занимало что-то другое, и печальная новость была воспринята им просто как еще один удар из многих. Рейнхарт был огорчен и недоумевал: не только Осборна, но и всех, кого он ни встречал, странствуя по кабинетам Уайтхолла, казалось, угнетали какие-то мрачные мысли. Пытаясь вырваться из этой тягостной атмосферы, Рейнхарт решил наведаться в Болдершоу-Фелл, где он давно не был, но тут же выяснилось, что радиотелескоп передан министерству обороны и основательно засекречен. Это произошло без всякого предупреждения на прошлой неделе, пока он был в Торнессе. Рейнхарт, вне себя от бешенства из-за того, что с ним даже не поговорили, отправился к Осборну, но тот был слишком занят, чтобы принимать посетителей. Через несколько дней пришло заключение о смерти Кристин и протокол вскрытия. Профессор был по крайней мере избавлен от тяжкой обязанности объясняться с ее близкими, так как родители Кристин уже умерли, а других родственников в Англии у нее не было. Флеминг прислал ему короткое мрачное письмо, сообщая, что серьезных повреждений в машине не оказалось и что у него есть своя теория насчет смерти Кристин. Затем пришло письмо подлиннее, где говорилось, что перегоревшая цепь исправлена и машина снова работает полным ходом, передавая в запоминающее устройство фантастические количества информации. Правда, что это за информация, Флеминг не написал. Дня через два после этого профессору позвонила Дауни и сообщила, что машина начала печатать и извергает целые каскады цифр, причем, насколько они с Флемингом могут судить, это уже не вопросы, а информация.

— Там тьма-тьмущая новых формул для биосинтеза, — сказала Дауни. — Флеминг считает, что машина требует нового эксперимента, и думаю, что он прав.

— Еще каких-нибудь чудищ? — спросил Рейнхарт, говоривший по телефону.

— Возможно. Но на этот раз все гораздо сложнее. Работа предстоит колоссальная. Боюсь, что нам понадобится масса дополнительного оборудования и, конечно, деньги.

Рейнхарт еще раз попытался увидеть Осборна и, к своему удивлению, был вызван в министерство обороны. Когда он явился, Осборн ждал его в кабинете Ванденберга. Там же присутствовали хозяин кабинета и Джирс: по-видимому, они разговаривали уже давно. На столе лежал раскрытый портфель Джирса, из него вытряхнули целую груду бумаг; очевидно, их только что просматривали. Атмосфера в комнате была напряженная и враждебная; профессор насторожился.

— Присаживайтесь, в ногах правды нет, — машинально, без улыбки сказал Ванденберг. Последовала короткая тягостная пауза: каждый ожидал, что заговорит другой, и наконец Ванденберг добавил:

— Я слыхал, что у вас еще кто-то отправился на тот свет?

— Это был несчастный случай, — ответил Рейнхарт.

— Конечно, конечно. Два несчастных случая.

— Результаты расследования переданы кабинету, — сказал Осборн, глядя на ковер. Джирс нервно кашлянул и начал собирать бумаги.

— Так чем могу? — Рейнхарт выжидательно смотрел на генерала.

— Крайне сожалею, профессор, — сказал Ванденберг.

— О чем? В первый раз Осборн поднял на него глаза.

— Нам пришлось согласиться на то, чтобы сменить подчинение и засекретить все, что можно.

— Почему?

— Люди начинают задавать вопросы. Скоро они дознаются, что вы создали живое существо и экспериментируете над ним.

— Вы имеете в виду Общество защиты животных? Но ведь это не животное, а всего лишь скопление молекул, которые мы сами же и соединили.

— От этого никому не легче.

— Мы не можем остановиться на полпути… — Рейнхарт переводил взгляд с одного на другого, пытаясь проникнуть в их намерения. — Дауни и Флеминг только начинают разрабатывать новое направление!

— Нам это известно, — сказал Джирс, утрясая пачку с документами и убирая их обратно в портфель.

— И что же?..

— Я крайне сожалею, — снова сказал Ванденберг. — Однако здесь ваш путь кончается.

— Не понимаю. Осборн смущенно заерзал в кресле.

— Я сделал все, что мог. Мы дрались изо всех сил.

— С кем?

— Решение кабинета окончательно. — Осборн явно старался избегать подробностей. — Наше дело проиграно, Эрнест. За него сражались на самом высоком уровне и проиграли.

— А сейчас к тому же у вас снова кто-то отправился на тот свет, — вставил Ванденберг.

— Но ведь это же только предлог! — Рейнхарт встал и очутился лицом к лицу с Ванденбергом, восседавшим по ту сторону стола. — Вы хотите нас убрать, потому что вам нужно наше оборудование. Вы готовы раздуть любой пустяк!.. Ванденберг вздохнул.

— Такова жизнь! Я и не ожидал, что вы поймете нашу точку зрения.

— Ну, вы мне в этом и не помогли! Джирс щелкнул замками портфеля и внезапно расплылся в улыбочке.

— По правде говоря, Рейнхарт, кое-кто хотел бы, чтобы вы вернулись в Болдершоу-Фелл. Рейнхарт с неприязнью покосился на него.

— В Болдершоу-Фелл? Меня туда даже не впустили! Джирс вопросительно взглянул на генерала, который кивком головы разрешил ему продолжать.

— Кабинет облек нас доверием, — сказал он с важным видом.

— Разумеется, все это под строгим секретами — заметил Ванденберг.

— Так, может быть, вам лучше не ставить меня в известность? — Рейнхарт держался с отвагой загнанного в угол зверька.

— Вам необходимо это знать, — сказал Джирс — Вы тоже будете участвовать. Правительство подает сигнал бедствия, так сказать. Оно хочет, чтобы мы все начали работать на оборону.

— Безотносительно к тому, чем мы занимаемся?

— Так решил кабинет, — объявил Осборн, глядя на ковер. — Мы сделали все, что в наших силах. Ванденберг поднялся и подошел к карте на стене.

— Западные державы глубоко обеспокоены. — Он тоже избегал смотреть на Рейнхарта.

— Обеспокоены из-за кое-каких искусственных спутников, которые мы обнаружили за последнее время.

— Каких еще спутников?

— Тех, которые наблюдаются в ваш же собственный радиотелескоп. Только он и оказался достаточно мощным. При его помощи мы обнаружили массу спутников и ракет на их орбитах.

— Земного происхождения? — Рейнхарт поглядел на проложенные на карте траектории.

— Значит, вот что так тревожит вас всех?

— Ну да. Кто-то по ту сторону шарика забрасывает их один за другим, и они оказываются вне зоны действия нашей системы дальнего обнаружения. Агентство по космическим исследованиям при ООН ничего о них и слыхом не слыхало, как и все западное содружество. Словом, все не в курсе.

— Так вот, высказывают пожелание, чтобы этим занимались вы, — закончил за него Джирс.

— Это не моя специальность. — Рейнхарт, выпрямившись, стоял перед столом. — Я — астроном!

— А то, чем вы занимаетесь сейчас, разве по вашей специальности? — спросил Ванденберг.

— Все это началось с астрономии. Никто ему не ответил.

— Во всяком случае, таково желание кабинета — наконец сказал Осборн.

— А работа в Торнессе?

— Ваша группа, то есть то, что от нее осталось, будет подчиняться доктору Джирсу, — ответил Ванденберг.

— Джирсу?!

— Все-таки я — директор Центра?

— Но вы даже не знаете. — Рейнхарт сдержался, взяв себя в руки.

— Все-таки я физик, — сказал Джирс. — По крайней мере был. И думаю, что смогу быстро войти в курс. Рейнхарт с презрением поглядел на него.

— Вам ведь давно этого хотелось, правда?

— Я не сам выбирал! — огрызнулся тот.

— Господа! — укоризненно воззвал Осборн. Тяжело ступая, Ванденберг вернулся к столу.

— Давайте не будем переходить на личности.

— А Дауни и Флеминг? Как с их работой? — спросил Рейнхарт.

— Я не собираюсь их выгонять, — сказал Джирс. — Нам понадобится определенное время для работы с машиной, но все это можно организовать.

— Если вы выгоните меня…

— Эрнест, это не бросает на вас ни малейшей тени, — взмолился Осборн. — Вы сами убедитесь в этом после опубликования очередного списка наград.

— К черту награды! — пальчики Рейнхарта впились в ладошки. — Дауни и Флеминг заняты исследованиями, важнее которых не было за всю историю Англии! Только это меня и заботит! Джирс взглянул на него сквозь блеснувшие очки.

— Мы сделаем для них все, что сможем, конечно если они будут вести себя прилично.

— У нас готовятся некоторые перемены, мисс Адамсон. Джуди находилась в кабинете Джирса и смотрела на доктора Хантера, начальника медицинской службы Центра. Это был высокий, костлявый человек, больше похожий на военного, чем на врача.

— Профессор Дауни готовится начать новый эксперимент, но не под руководством профессора Рейнхарта. Рейнхарт больше в этом не участвует.

— Тогда кто же? — Джуди не закончила фразы. Хантер ей не нравился, и она не собиралась быть с ним откровенной.

— Отвечать за административную часть буду я.

— Вы? Хантер, по-видимому, уже привык к такого рода щелчкам; во всяком случае, теперь на его широком и не слишком одухотворенном лице появилась лишь легкая усмешка.

— Конечно, я только скромный врач. Основное руководство принадлежит доктору Джирсу.

— А если профессор Дауни станет возражать?

— Она уже согласилась. Ее же не интересует, как это будет организовано. От нас требуется только обеспечивать ее всем необходимым. Доктор Джирс берет на себя контроль над счетной машиной, а я буду помогать ему в биологическом эксперименте. Ну, а вы… — он взял с директорского стола какую-то бумагу, — вы были прикомандированы к министерству науки. Можете об этом теперь забыть. Вы снова у нас. Вы мне понадобитесь для обеспечения секретности нашей части работы.

Как и предсказывал Джирс, к концу четвертого месяца девочка выросла. Большую часть времени она еще проводила в кислородной палатке, хотя ее приучали все дольше дышать естественным образом. К концу первого месяца ее сняли с внутривенного питания и стали кормить из соски. Однако никаких попыток стимулировать ее умственное развитие не предпринималось; она все время лежала спокойно, словно младенец, и смотрела в потолок. Джирса уже начало беспокоить то, что она непрерывно растет, но на пяти футах семи дюймах рост прекратился. К этому времени девочка была уже сложена, как взрослая женщина.

— И очень красивая женщина, — сказал Хантер, причмокнув. Видеть ее Джирс разрешал только Хантеру. Дауни и ее ассистентам. Он ежедневно посылал секретные раппорты министру обороны, его дважды навешал генеральный директор управления научных исследований, с которым они разработали план, связанный с ее будущим. Чтобы скрыть существование девушки, были приняты чрезвычайные меры. День и ночь у здания счетной машины и лаборатории стояли часовые; у всех, кому об этом было известно, взяли подписку о неразглашении. О ее существовании, кроме торнесской группы, знал только Рейнхарт, которому неофициально рассказал Осборн, да горсточка видных чиновников и политических деятелей в Лондоне. По мнению Джирса, наиболее ненадежным из всех был Флеминг, и Джуди получила специальное указание следить за ним. С прошлой весны они буквально не обмолвились двумя словами. Один раз он угрюмо и неохотно попытался извиниться, но она оборвала его, и с тех пор при встречах в городке они не замечали друг друга. Во всяком случае, решила Джуди, она больше за ним не шпионит: он отказался участвовать в эксперименте Дауни, к которому она была приставлена после гибели Бриджера, а значит, в ее обязанности не входит следить за ним. Ею овладела отупляющая апатия, приглушавшая угрызения совести, связанные с ее прошлым. Однако теперь положение изменилось. Собрав всю свою решимость, Джуди пошла в здание счетной машины разыскивать Флеминга, чувствуя, что ноги как-то странно подгибаются. Она протянула ему письма с полученными ею инструкциями.

— Прочти это, — сказала Джуди без всякого предисловия. Он взглянул на письмо и отдал его обратно.

— Бумага с грифом министерства обороны — читай сама. А я брезглив.

— Это связано с обеспечением безопасности нового существа, — сказала Джуди сдержанно, обескураженная его новым выпадом. Флеминг засмеялся.

— Тебе смешно? — сказала Джуди. — Но отвечать за его безопасность буду я.

— А кто будет отвечать за твою?

— Джон! — лицо Джуди залила краска. — Мы так и останемся по разные стороны барьера?

— Похоже, что так. — Он сказал это безразлично, хотя и с оттенком сочувствия. — А твое драгоценное существо, надеюсь, не имеет ко мне никакого отношения?

— Оно не мое. Я делаю свое дело. Я тебе не враг.

— Конечно. Ты просто из той категории девиц, которые подчиняются распоряжениям.

— Он беспомощно осмотрелся. — Но все это я уже говорил. Джуди сделала последнюю попытку разрушить стену между ними.

— Кажется, мы ходили под парусами так давно…

— Это и было давно.

— Но мы ведь остались теми же.

— Мир изменился, — он сделал движение, точно собирался уходить.

— Мир тот же самый, Джон!

— 0'кей! Так им и скажи. Мимо прошел Хантер.

— Мы собираемся выпустить ее. Флеминг с облегчением отвернулся от Джуди.

— Кого?

— Нашу малышку из ее палатки.

— Нам можно присутствовать? — спросила Джуди.

— Ну, это особый случай — выход в свет. Хантер по привычке улыбнулся ей своей сальной улыбкой и скрылся в другой комнате. Флеминг угрюмо посмотрел ему вслед.

— И к каждому подарку прилагается живое чудовище в натуральную величину. Джуди засмеялась и сама удивилась этому. Она почувствовала, что они с Флемингом вдруг стали на целую милю ближе друг к другу.

— Не выношу этого человека! Он всегда так важничает.

— Надеюсь, он ее убьет, — сказал Флеминг. — Надо думать, он достаточно скверный врач. Они вместе пошли в лабораторию. Под наблюдением Дауни Хантер потребовал, чтобы раскрыли заднюю стенку кислородной палатки. В палатке стояла узкая кровать-каталка; два ассистента плавно потянули ее наружу. Остальные смотрели, как медленно заскользила из-под полога кровать с искусственным существом — взрослой девушкой. Сначала появились закрытые простыней ноги, затем и все тело, также укрытое. Она лежала на спине, и, когда показалось ее лицо, у Джуди перехватило дыхание. Это было сильное и красивое лицо, немного скуластое, с крупными балтийскими чертами. Длинные светло-золотистые волосы рассыпались по подушке, глаза были закрыты, и она дышала спокойно, словно спала, — облагороженная белокурая копия Кристин.

— Это Кристин! — прошептала Джуди. — Кристин!

— Исключено! — резко сказал Хантер.

— Внешнее сходство есть, — признала Дауни. Хантер прервал ее:

— Мы делали вскрытие. К тому же она была брюнетка. Джуди обернулась к Флемингу.

— Это какая-нибудь чудовищная мистификация? Он покачал головой.

— Кристин умерла. Она послужила только рабочим чертежом. Никто не ответил; Дауни, пощупав пульс девушки, наклонилась, чтобы взглянуть ей в лицо. Глаза девушки открылись и уставились в потолок.

— Но что все это значит? — спросила Джуди. Она помнила, что видела Кристин мертвой, и все же перед ней была копия живой Кристин.

— Это значит, — сказал Флеминг, словно отвечая сразу всем, — что машина взяла за образец человека и сделала копию. В некоторых деталях она ошиблась, в цвете волос например, но в целом справилась вполне прилично. Строение человека можно выразить в цифрах. Так и было сделано; затем машина заставила нас «оживить» цифры. Хантер посмотрел на Дауни и подал ассистентам знак везти каталку в соседнее помещение.

— Так или иначе, машина дала нам то, что мы хотели, — заметила Дауни.

— То ли самое? Здесь важен только мозг, а тело не имеет значения. Машина создала вовсе не человека, а чуждый нам разум в человеческой оболочке.

— Доктор Джирс познакомил нас с вашими теориями, — сказал Хантер, следуя за каталкой. Дауни чуть помедлила, прежде чем пойти за ними.

— Может быть, вы и правы, — сказала она. — Но тогда все становится еще более интересным. Флеминг с трудом сдерживался.

— Что вы собираетесь с этим делать?

— Собираемся учить его, то есть ее. Флеминг повернулся и вышел из лаборатории; Джуди последовала за ним в машинный зал.

— Что в этом плохого? — спросила она. — Ведь все остальные… Он обернулся к ней.

— Всегда, когда высший интеллект встречается с низшим, он уничтожает его. Вот что плохо. Люди железного века уничтожили каменный век; бледнолицые взяли верх над индейцами. Что стало с Карфагеном, когда туда пришли римляне?

— Но в конечном счете так ли уж это плохо?

— Для нас — плохо.

— Но почему же?

— Сильные всегда безжалостны к слабым. Она осторожно дотронулась до его рукава.

— Тогда слабым лучше держаться вместе…

— Надо было думать об этом раньше, — ответил он. Джуди знала, что уговаривать его бесполезно, и вернулась к своим обязанностям и своей жизни, оставив Флеминга во власти забот и сомнений. Весна в тот год выдалась поздняя. Пасмурная погода держалась до самого конца апреля и вполне соответствовала унылому настроению, царившему в городке за колючей проволокой. Кроме эксперимента Дауни, решительно ничего не ладилось. Штат Джирса и группы специалистов по ракетам трудились не покладая рук, но без особого успеха. Запуски производились чаще, чем когда-либо, но не давали хоть сколько-нибудь удовлетворительных результатов. После очередной неудачи серые клочья атлантических туч вновь наползали на мыс, как бы показывая, что ни перемен, ни улучшений быть не может. И только девушка, созданная Дауни, цвела, словно экзотическое растение в оранжерее. В одном крыле лаборатории было устроено что-то вроде больничного стационара с жилым помещением для девушки. Здесь ее опекали и готовили к будущей роли, как принцессу из волшебной сказки. В честь далекого созвездия ее назвали Андромедой, учили есть и пить, сидеть и двигаться. На первых порах искусство владения собственным телом давалось ей с трудом: как и предполагала Дауни, она не обладала ни одним из свойственных обычному ребенку инстинктов. Однако скоро стало ясно, что она способна воспринимать знания с невероятной быстротой. Один и тот же факт ей никогда не приходилось сообщать дважды. Стоило Андромеде понять возможности, заложенные в каком-либо действии или предмете, как она начинала пользоваться ими без колебаний или усилий. Так же было и с речью. Вначале девушка, казалось, не понимала, что это такое; она никогда не кричала, как кричат дети, и ее пришлось учить, точно глухого ребенка, чтобы она осознала, как колеблются голосовые связки и что из этого получается. Однако, как только она все это поняла, достаточно было один раз произнести слово в ее присутствии, и она уже его знала. За несколько недель она научилась говорить, читать и писать. За те же несколько недель она научилась двигаться, как двигаются люди, однако немного скованно, как будто ее тело действовало согласно инструкции, а не по собственной воле. Но вместе с тем ее движения были грациозны и лишены какой-либо неуклюжести. Большую часть времени она проводила в отведенных ей комнатах, но ежедневно, если только не было дождя, ее вывозили в закрытой машине на вересковые холмы, и она гуляла на свежем воздухе, окруженная охраной, вдали от посторонних взоров. Что бы с ней ни делали, она никогда не жаловалась. Она относилась к медицинскому осмотру, обучению, постоянному надзору так, словно у нее не было ни воли, ни собственных желаний. Собственно говоря, она, казалось, не испытывала никаких чувств, кроме голода перед едой и усталости к концу дня, причем усталости только физической и никогда — умственной. Она была неизменно тихая, неизменно покорная и очень красивая. Можно было подумать, что она живет во сне. Джирс и Дауни организовали обучение девушки такими темпами, что в кратчайший курс была втиснута целая университетская программа. Как только Андромеда усвоила основы десятичного счета, одолеть всю математику для нее не составило труда. Она ничем не уступала вычислительной машине: одолевала частоколы цифр со стремительной логикой математических таблиц и никогда не ошибалась; без малейшего напряжения удерживала в памяти самые сложные прогрессии. В остальном ее нашпиговывали фактами, точно энциклопедию. Джирс и высокоученые преподаватели, поочередно приезжавшие в Торнесс, чтобы инструктировать учителей Андромеды (ради сохранения тайны к ней самой их не допускали), дали ей прочные знания по общеобразовательным предметам. Таким образом, к концу лета она теоретически знала о мире столько же, сколько одаренный и восприимчивый выпускник университета. Ей не хватало только житейского опыта и интереса к жизни. Хотя она неизменно была внимательна и достаточно общительна, все же казалось, будто и ходит и говорит она во сне.

— Вы правы, — призналась Дауни Флемингу. — У нее не мозг, а вычислительная машина.

— Разве это не одно и то же — Он посмотрел на стройную белокурую девушку, которая читала, сидя за столом в отведенном ей помещении. Флеминг зашел сюда, что бывало очень редко. Из лаборатории было убрано оборудование, и теперь комнаты напоминали иллюстрации в рекламном проспекте какой-нибудь строительной фирмы, а девушка была как бы одной из деталей интерьера.

— Она непогрешима, — продолжала Дауни. — Она не забывает. Она никогда не делает ошибок. Ее знания обширнее, чем у большинства людей. Флеминг нахмурился.

— И вы собираетесь и дальше начинять ее информацией, пока она не будет знать больше вашего?

— Возможно. Наше начальство имеет на нее виды. План Джирса был совершенно ясен. Неотложные вопросы оборонной техники оставались нерешенными, несмотря на использование новой счетной машины. Беда была в том, что никто не знал, как именно следует ее использовать. Каждый день машину отбирали у Флеминга на несколько часов. С ее помощью удавалось очень быстро производить значительный объем вычислений, однако никто не знал способа реализовать ее действительные возможности или использовать ее гигантский интеллект для решения проблем, не выраженных в виде чисел. Если, как предполагал Флеминг, созданные при помощи машины существа обладали определенным сродством с ней, то можно было бы использовать одно из них в качестве посредника. Чудище, созданное первым, явно не было способно передать машине какие бы то ни было человеческие требования. Другое дело — девушка. Если бы в качестве посредника удалось использовать ее, то могли бы открыться поистине захватывающие перспективы. Министр обороны считал эту идею вполне разумной, и, хотя Флеминг предупреждал Осборна, как в свое время и Джирса, но он был слишком мелкой сошкой, и к его голосу никто не прислушивался. Флемингу оставалось только смотреть, как люди, глухие к его предупреждениям, невольно выполняют намерения машины. Сам он мог полагаться лишь на извилистую нить логических построений. Если он ошибался, то ошибался с самого начала и весь ход событий был не таким, как он его представлял. Но если он был прав, то все шло к беде. Случилось так, что Флеминг был в машинном зале, когда Джирс и Дауни впервые привели туда девушку.

— Бога ради! — он перевел молящий взгляд с Джирса на Дауни.

— Все мы уже слышали, что вы думаете, Флеминг, — сказал Джирс.

— Так не впускайте ее сюда!

— Если хотите жаловаться, жалуйтесь в министерство, — и Джирс повернулся к двери. Дауни пожала плечами: ей казалось, что Флеминг устраивает слишком много шума из-за пустяков. Джирс придерживал дверь, пока в нее входила Андромеда в сопровождении Хантера; тот шел сбоку от нее и чуть позади, словно они были персонажами Джейн Остин. Андромеда двигалась скованно, но была вся внимание; лицо ее дышало спокойствием, а глаза впитывали в себя окружающее. Во всем этом была какая-то нереальная торжественность, словно вот-вот должен был начаться менуэт.

— Здесь расположен пульт управления счетной машины, — сказал Джирс, когда девушка остановилась, оглядываясь по сторонам. Джирс говорил приветливым, но твердым родительским тоном. — Помните, я рассказывал вам об этом?

— Почему я должна была забыть? Хотя говорила она несколько медленно и торжественно, ее голос под стать лицу был сильным и красивым. Джирс повел ее через зал.

— Вот входное устройство. Единственный способ для ввода информации в машину, которым мы располагаем, заключается в том, что данные набираются на этой клавиатуре. Это отнимает много времени.

— Это должно быть так. — Она спокойна, с интересом осмотрела клавиатуру.

— Если мы хотим вести переговоры с машиной, — продолжал Джирс, — то нам приходится отбирать материал у выхода и снова вводить в нее.

— Это очень громоздко, — медленно проговорила девушка. Дауни подошла и стала с другой стороны.

— Циклоп в соседней комнате может вводить информацию прямо в машину по этому коаксиальному кабелю.

— Вы хотите, чтобы это делала я?

— Мы хотим выяснить, — сказал Джирс. Девушка подняла глаза и встретила пристальный взгляд Флеминга. Она не заметила его раньше и теперь посмотрела на него так же пристально, но бесстрастно.

— Кто это?

— Доктор Флеминг, — сказала Дауни. — Он сконструировал машину. Держась очень прямо, девушка направилась к нему и протянула руку.

— Здравствуйте. Как поживаете? — произнесла она, точно повторяя урок. Флеминг не обратил внимания на протянутую руку и продолжал пристально разглядывать девушку. Она в свою очередь не моргая смотрела на него и через несколько секунд опустила руку.

— Вы, должно быть, очень умный человек — сказала она без выражения. Флеминг рассмеялся. — Почему вы делаете так?

— Как?

— Смеетесь. Это правильное слово? Флеминг пожал плечами.

— Люди смеются, когда они счастливы, и плачут, когда им грустно. Иногда мы смеемся и тогда, когда несчастливы.

— Почему? — она продолжала внимательно смотреть ему в лицо. — Что такое счастье и грусть?

— Это чувства.

— Я их не испытываю.

— Да. Вы и не должны.

— Почему у вас они есть?

— Потому что мы несовершенны. — Флеминг выдержал ее пристальный взгляд, будто это был вызов. Джирс засуетился от нетерпения.

— Все ли в порядке, Флеминг? На индикаторной панели ничего нет.

— Которая панель — индикаторная? — спросила девушка, отворачиваясь. Джирс показал, и она смотрела на ряды темных лампочек, пока Джирс и Дауни объясняли ей, что это такое и для чего служат металлические стержни.

— Будьте добры встать между ними, — закончил Джирс. Девушка осторожно направилась к панели; при ее приближении лампочки вдруг замигали. Она остановилась.

— Ничего. Все хорошо, — сказала Дауни. Джирс снял со стержней предохранительные футляры и попросил девушку подойти. Флеминг напряженно наблюдал за происходящим, но молчал. Девушка шла неохотно, ее лицо напряглось и застыло. Наконец она остановилась перед панелью. Ее голова оказалась в нескольких дюймах от стержней. Лампочки начали вспыхивать быстрее. Гул машины наполнил помещение. Девушка медленно подняла руки к стержням, хотя никто ничего не говорил ей об этом.

— Вы уверены, что они не под напряжением? — Джирс с тревогой взглянул на Флеминга.

— Машина сама сняла напряжение. Когда руки девушки коснулись металлических пластин, она содрогнулась, замерла, лицо ее застыло, словно в трансе, потом она опустила руки и зашаталась. Дауни и Джирс подхватили ее и помогли добраться до стула.

— С ней ничего не случилось? — спросил Джирс. Дауни дала понять, что все в порядке.

— Но посмотрите туда!

Все огни на панели вспыхнули, а гул машины сделался громче прежнего.

— Что случилось?

— Она говорит со мной, — сказала девушка. — Она знает обо мне.

— Что сказала машина? — спросила Дауни. — Что она о вас знает? Как говорит?

— Мы… мы осуществляем связь.

— Как, посредством цифр? — Джирс был сбит с толку, и это ему не нравилось.

— Это можно выразить и в цифрах, — ответила девушка, глядя перед собой широко открытыми невидящими глазами. — Нужно очень много времени, чтобы объяснить.

— А вы можете осуществлять связь… — громкий взрыв в соседней комнате прервал Дауни. Индикаторная панель погасла, гул прекратился.

— Что случилось? — спросил Джирс. Флеминг повернулся и, не отвечая, торопливо пошел в старое лабораторное крыло туда, где находился бак с Циклопом. От проводов, свисавших над баком, поднимался дым. Флеминг вытянул их: концы совсем почернели, и с них свисали клочья обуглившейся ткани. Он заглянул в бак сверху, и его губы сжались в тонкую линию.

— Что с ним случилось? — в помещение вбежала Дауни, за ней Джирс.

— Убит током. — Флеминг покачал перед ней остатком провода. — Снова произошло замыкание, а он был убит. Джирс заглянул в бак и с отвращением отпрянул.

— Что вы там натворили? — грозно спросил он. Флеминг отбросил обугленные остатки проводов.

— Ничего. Машина сама знает, как регулировать напряжение… знает, как жечь ткани, как убивать…

— Но зачем ей это? — недоумевал Джирс. Невольно они посмотрели на двери, ведущие в машинный зал. Там стояла девушка.

— Затем, что теперь есть она! — Флеминг пошел на нее, угрожающе выставив подбородок. — Вы ведь только что сказали ей об этом, так? Машина знает, что теперь у нее есть раб получше. Ей больше ни к чему бедный уродец. Она ведь так сказала, верно? Девушка спокойно выдержала его взгляд.

— Да.

— Вот видите! — Флеминг повернулся к Джирсу. — Вы теперь имеете дело с убийцей. История с Бриджером могла быть случайностью. Так же как и с Кристин, хотя я бы назвал это непредумышленным убийством. Но теперь-то уж это, несомненно, заранее обдуманное убийство!

— Но ведь этот Циклоп — примитивная тварь, — заметил Джирс.

— И она была лишней! — Он снова повернулся к девушке. — Так?

— Она мешала, — ответила девушка.

— А в другой раз помешать можете вы, или я, или еще кто-нибудь, или все мы! Девушка ответила по-прежнему без всякого выражения:

— Мы только удаляем ненужный материал.

— Мы?

— Счетная машина и я. — Она дотронулась пальцами до головы. Глаза Флеминга сузились.

— Вы с ней одно и то же? Единый разум, да?

— Да, — ответила она ровным тоном. — Я понимаю…

— Тогда поймите вот что! — голос Флеминга зазвенел от возбуждения, и он вплотную приблизился к ней. — Вот вам немного информации: убивать — плохо!

— Плохо? Что такое «плохо»?

— А ведь совсем недавно именно вы хотели убить, — сказал Джирс.

— О господи! — в исступлении вырвалось у Флеминга. — Да есть здесь хоть кто-нибудь в своем уме? Он помедлил мгновение, пристально всматриваясь в Андромеду, а затем вышел, почти выбежал из комнаты. Болдершоу-Фелл почти не изменился с тех пор, как Рейнхарт показывал его Джуди. Шрамы, оставленные строителями на вершине холма, заросли травой и вереском, на стенах построек появились темные полосы — в местах, где протекали водосточные трубы, не выдержавшие зимних бурь. Но тройная арка все так же высилась над огромной чашей, а за стенами главного здания обсерватории приборы и люди продолжали спокойную, методичную работу. Харви по-прежнему хозяйничал за пультом управления, а по обе стороны от него, обрамляя широкое окно, по-прежнему высились стойки аппаратуры наведения и пересчета координат; на стенах все так же висели фотографии звездного неба, хотя уже не такие новые и свежие, как раньше. Единственным признаком того, что теперь все здесь стали служить зловещему делу, была огромная — во всю стену — закрытая прозрачной пластмассой карта мира, на которой тушью были нанесены траектории орбитальных ракет. Карта выдавала скрытую за внешним спокойствием окружающего мучительную тревогу и беспокойство, с которым здесь наблюдали за тем, как в небе над головой неотвратимо растет и растет угроза. Рейнхарт прозвал карту «письменами огненными»; вместе с сотрудниками лаборатории он работал дни и ночи напролет, вычерчивая на ней каждую новую траекторию и посылая в Уайтхолл все более срочные и тревожные донесения. За последние месяцы было прослежено около сотни зловещих неизвестных ракет; их запускали, как это удалось определить, из области, лежащей почти в центре Тихого океана. Все соседние страны заявили, что не имеют к этим ракетам никакого отношения. По словам Ванденберга, ракеты могли принадлежать любому из государств, таких же членов ООН, как и Англия. Ванденберг частенько наведывался в обсерваторию и долго, но бесплодно совещался с Рейнхартом. Им удалось определить только, что это были ракетные снаряды, запускавшиеся из точки с координатами примерно десять градусов северной широты и сто тридцать — сто пятьдесят градусов западной долготы, и что эти снаряды проходили над Россией, Западной Европой и Британскими островами со скоростью около шестнадцати тысяч миль в час на высоте от трехсот пятидесяти до четырехсот миль. Пройдя над Англией, они в большинстве случаев пересекали Северную Атлантику, Гренландию, полярные области Канады и, по-видимому, выходили на стационарную орбиту над Восточно-Китайским морем. Каков бы ни был путь этих ракет, они отклонялись, чтобы пройти над Англией или Шотландией: очевидно, они были управляемыми и, очевидно, вполне умышленно наводились на эту маленькую мишень. Хотя об их размерах и форме не было известно ничего определенного, но они передавали сигнал слежения и, по-видимому, были достаточно велики, для того чтобы нести ядерный заряд.

— Не знаю, для чего их запускают, — признался Рейнхарт. Эти неизвестные ракеты теперь всецело занимали его. Как ни огорчил его оборот дела в Торнессе, сейчас он думал только об этой новой угрозе. Ванденберг мог предложить довольно логичное и убедительное объяснение: они означают, что кому-то на Востоке хочется показать нам, насколько они нас обогнали. Они гордо размахивают этими штуками у нас над головами, желая показать миру, что мы не в состоянии дать сдачи. Новая форма бряцания оружием.

— Но почему всегда над нашей страной? Ванденберг с некоторым сожалением посмотрел на профессора.

— Потому что вы достаточно малы и достаточно важны, чтобы служить, так сказать, заложниками. Этот остров всегда был хорошей мишенью.

— Но ведь у вас есть доказательства, — сказал Рейнхарт, кивнув в сторону карты на стене. — Разве Запад не собирается представить их в Совет Безопасности? Ванденберг покачал головой.

— Только когда сможем вести переговоры с позиции силы. Они лишь обрадуются, если мы побежим ябедничать в ООН и признаем свою слабость. Тогда мы окажемся в их власти. Нет, прежде нам нужно найти какое-нибудь оборонительное средство. Рейнхарт скептически посмотрел на генерала.

— Что же вы предприняли для этого?

— Работы идут полным ходом. Джирс считает…

— Ах, Джирс!

— …Джирс считает, — Ванденберг не соизволил заметить, что его перебили, — что можно добиться поразительных результатов, как-то объединив эту искусственную девицу с вашей счетной машиной.

— С бывшей моей машиной, — раздраженно сказал Рейнхарт. — Желаю удачи. Вечером после отъезда Ванденберга объявился Флеминг. Рейнхарт еще сидел за работой, пытаясь установить происхождение сигналов, заставлявших спутники менять орбиты, когда снаружи заурчал автомобиль. Флемингу вдруг показалось, что он возвращается домой: знакомая комната, Харви за пультом управления, аккуратная фигурка поджидающего его профессора, в котором чудилось что-то отеческое. Из них троих Флеминг выглядел самым изможденным.

— Здесь все кажется таким нормальным и разумным. — Флеминг обвел взглядом большую комнату, где царил строгий порядок. — Спокойным и чистым. Рейнхарт улыбнулся.

— Не слишком-то оно сейчас нормально и разумно.

— Мы можем поговорить? Рейнхарт повел его в один из дальних уголков, где стояли два глубоких кресла и маленький столик, предназначенные специально для гостей.

— Я уже говорил вам по телефону, Джон, что я решительно ничего не могу поделать. Они собираются использовать это существо в помощь машине для ракетных разработок Джирса.

— Именно этого и хочет машина. Рейнхарт пожал плечами.

— Я больше в этом не участвую.

— Как и все мы. Я вишу на волоске. И у нас уже нет возможности выключить рубильник — разве не так? — Флеминг нервно вертел в пальцах спичечный коробок, который вынул, чтобы зажечь сигарету. — Сейчас она сама себя контролирует. Обзавелась всякими защитниками, союзниками. Если бы эта тварь в образе женщины прилетела сюда на космическом корабле, ее бы уже давно уничтожили. Поняли бы, для чего она служит. Но ее заслали сюда гораздо более хитрым способом, облекли в человеческие формы, и никто, кроме форм, ничего не желает видеть. А формы очень милы. Бессмысленно взывать к Джирсу и к прочей публике: я пытался. Знаете, профессор, мне страшно!

— Всем нам страшно, — сказал Рейнхарт. — Чем больше мы узнаем о Вселенной, тем больше она нас пугает.

— Послушайте! — Флеминг подался впереди — Давайте пораскинем собственным умом. Эта машина — порождение чуждого нам разума — разделалась с одноглазым уродом. Она разделалась с Кристин. И разделается со мной, если я окажусь у нее на пути.

— Так уйдите с ее пути, — устало проговорил Рейнхарт. — Если вам грозит опасность, возьмите и уйдите прямо сейчас.

— Опасность! — угрюмо фыркнул Флеминг. — Неужели вы думаете, что мне хочется умереть какой-нибудь гнусной смертью, как Деннис Бриджер, например, ради правительства или ради «Интеля»? Но просто я следующий в списке. Если меня выставят или убьют, что будет потом?

— Весь вопрос в том, что произойдет раньше. — Рейнхарт проговорил это тоном врача, знающего, что спасти больного невозможно. — Я бессилен помочь вам, Джон.

— А Осборн?

— Бразды правления теперь не в его руках.

— Он мог бы устроить так, чтобы его министр пошел к премьер-министру.

— К премьер-министру?

— Ведь Осборн на государственной службе, правда? Рейнхарт покачал головой.

— У вас нет никаких доказательств, Джон.

— У меня есть аргументы.

— Сомневаюсь, будет ли кто-нибудь из них выслушивать аргументы. — Рейнхарт указал на карту. — Вот что нас теперь тревожит.

— А что это? Рейнхарт объяснил. Флеминг сидел и слушал, напряженно и грустно, сдавливая пальцами спичечный коробок.

— Мы же не можем всегда быть впереди, правда? — И, отмахнувшись от объяснений профессора, закончил: — По крайней мере это люди, и с ними можно договориться.

— На каких условиях? — спросил Рейнхарт.

— Это не важно по сравнению с тем, что, может быть, надвигается на нас. Бомба — это быстрая смерть цивилизации, но медленное порабощение планеты… — Он не договорил. Премьер-министр находился в своем отделанном дубом кабинете в палате общин. Это был спортивного вида пожилой джентльмен с насмешливыми голубыми глазами. Он сидел за большим столом, занимающим добрую половину комнаты, и слушал министра обороны. Солнечный свет мягко струился сквозь частый переплет старинных окон. В дверь постучали, и военный министр нахмурился: это был самолюбивый молодой человек, не привыкший, чтобы его перебивали.

— А, вот и наука тут как тут. — Премьер-министр приветливо улыбнулся, когда в комнату вошли Рэтклифф и Осборн. — Вы ведь не знакомы с Осборном, Бэрдетт? Министр обороны поднялся и небрежно пожал вошедшим руки. Премьер-министр жестом пригласил их сесть.

— Прекрасная погода, не правда ли, господа? Помню, такая же была в дни Дюнкерка. Кажется, солнце всегда улыбается нашим национальным бедам. — Он повернулся к Бэрдетту. — Может быть, изложите наши требования, мой милый?

— Речь идет о Торнессе, — сказал Бэрдетт Рэтклиффу. — Мы намерены полностью забрать счетную машину и все, что к ней относится. Ведь в принципе это было давно решено, не так ли? И премьер и я считаем, что время пришло. Рэтклифф неприязненно посмотрел на него.

— Вы ведь ею уже пользуетесь.

— Сейчас нам этого недостаточно, правда, сэр? — воззвал Бэрдетт к премьер-министру.

— Нам нужен новый перехватчик, господа, и как можно быстрее! — Под благодушной, ленивой и несколько старомодной манерой держаться скрывалась железная твердость и деловая хватка. — В девятьсот сороковом у нас были «Спитфайры», но в данный момент ни у нас, ни у наших союзников нет ничего, что можно противопоставить их новинкам.

— И никакой надежды найти что-нибудь подходящее, — вставил Бэрдетт. — Во всяком случае, обычным путем.

— Мы могли бы сотрудничать, совместно разработать подходящий проект, — обратился Рэтклифф к Осборну. Но Бэрдетт не любил тратить время попусту.

— Мы справимся сами, если получим ваше оборудование в Торнессе и эту девушку.

— Искусственное существо? — Осборн поднял вышколенную бровь, но премьер-министр ободряюще улыбнулся ему.

— Доктор Джирс полагает, что, используя эту столь странным образом появившуюся на свет девицу для изложения наших требований счетной машине и обратного перевода вычислений, мы можем очень быстро разрешить множество проблем.

— Если верить в ее благие намерения. Премьер-министр, казалось, заинтересовался:

Премьер-министр снова повернулся к Бэрдетту.

— Флеминг, вероятно, будет полезен? Бэрдетт нахмурился.

— Нам нужен полный контроль и полная секретность. Рэтклифф пустил в ход последний козырь.

— Вы думаете, что она, эта девушка, способна выполнить ваши требования?

— Я собираюсь спросить об этом у нее самой, — невозмутимо ответил премьер-министр. Он нажал кнопку звонка на столе, и в дверях немедленно вырос лощеный молодой человек. — Будьте добры, попросите доктора Джирса привести сюда его спутницу.

— Как, она здесь? — Рэтклифф укоризненно посмотрел на Осборна, словно это была его вина.

— Да, голубчик. — Премьер-министр в свою очередь вопрошающе посмотрел на Осборна. — А она, э-э…

— Она выглядит вполне нормально. Премьер-министр испустил легкий вздох облегчения и приподнялся, когда дверь снова открылась, чтобы пропустить Джирса и Андромеду.

— Входите, входите, доктор Джирс! Входите, моя дорогая! Андромеде он предложил кресло напротив своего. Она спокойно села, слегка наклонив голову и сложив руки на коленях, как будто приготовилась записывать интервью.

— Вы, должно быть, находите все это довольно странным, — сказал премьер-министр успокаивающим тоном. Девушка ответила медленно, строя фразу по всем правилам грамматики:

— Доктор Джирс мне все объяснил.

— Объяснил ли он, почему мы привезли вас сюда?

— Нет.

— Бэрдетт, вы?.. — сказал премьер-министр, поручая остальное министру обороны. Рэтклифф сердито наблюдал, как Бэрдетт подвинулся вперед, на краешек стула, утвердил локти на столе, сцепил пальцы и строго воззрился на Андромеду.

— Наша страна — вы знаете, что это такое?

— Да.

— Нашей стране угрожают орбитальные ракеты.

— Мы знаем об орбитальных ракетах.

— Кто — мы? — Бэрдетт посмотрел на нее еще строже. Однако лицо девушки по-прежнему ничего не выражало.

— Счетная машина и я, — последовал ответ.

— Откуда это известно счетной машине?

— Мы делимся нашей информацией.

— На это мы и надеялись, — сказал премьер-министр. Бэрдетт продолжал:

— У нас есть ракеты-перехватчики — ракетные снаряды различных систем, — но ни одна из них не обладает одновременно достаточной скоростью, дальностью и точностью, чтобы, э-э… — он замялся, подыскивая подходящее выражение.

— Чтобы поразить их? — просто спросила она.

— Совершенно верно. Мы можем предоставить вам все необходимые данные, касающиеся скорости, высоты и курса, и еще многое другое, а нам нужны конкретные расчеты, позволяющие построить соответствующий снаряд.

— Это трудно?

— Для нас — да. Нам требуется чрезвычайно сложное оружие для перехвата, способное принимать собственные мгновенные решения.

— Я понимаю.

— Нам хотелось бы, чтобы вы работали над этим вместе с нами. — Премьер-министр говорил мягко, словно уговаривая ребенка. — Доктор Джирс объяснит вам, что именно нам нужно, и предоставит в ваше распоряжение все необходимое.

— А доктор Флеминг, — добавил Рэтклифф, — может помочь вам в работе со счетной машиной. Андромеда в первый раз подняла глаза.

— Доктор Флеминг нам не потребуется, — сказала она, и в ее спокойном, размеренном голосе послышалась холодная металлическая нотка. После возвращения из Лондона Андромеда проводила большую часть времени в конструкторском бюро, расположенном в стороне от здания счетной машины. Она подготавливала данные и затем пересылала их на машину для расчетов. Иногда она приходила сама и работала с машиной. Тогда из печатающего устройства извергались длинные и сложные ряды чисел, которые Андромеда уносила, чтобы перевести на язык техники. Результаты превзошли все ожидания Джирса. На чертежном столе возникли новая система наведения и новые баллистические формулы, а проверка подтвердила их полное соответствие начальным требованиям. Машина и девушка вместе за сутки делали то, на что в обычных условиях потребовался бы год. Полученные решения были не только изящны, но и весьма эффективны. Было ясно, что в самое ближайшее время можно будет создать совершенно новый тип ракеты-перехватчика. В рабочее время Андромеда могла свободно расхаживать по территории, и, хотя после работы ее под охраной уводили в отведенные ей комнаты, скоро в городке уже все знали ее. Джуди объясняла, что Андромеда — научный руководитель работ, прикомандированный министерством обороны. Через неделю на Даунинг-стрит, 10, опубликовали следующее коммюнике: «Правительство Ее Величества располагает сведениями о запуске в воздушное пространство над Британскими островами орбитальных ракет, возможно военного назначения. Эти ракеты неизвестного, но земного происхождения движутся с большой скоростью и на значительной высоте; однако непосредственных причин для тревоги пока нет. Правительство Ее Величества вместе с тем указывает, что запуск этих ракет свидетельствует о преднамеренном нарушении наших воздушных границ; в связи с этим приняты соответствующие меры для их перехвата и опознавания». Флеминг слушал это коммюнике, сидя перед портативным телевизором в своем торнесском домике. Он больше не отвечал за работу счетной машины, и Джирс высказал предположение, что, может быть, вдали от нее он почувствует себя счастливее. Однако Флеминг остался, отчасти из упрямства, а отчасти из-за предчувствия надвигающейся беды; теперь он следил за успехами Андромеды и двух молодых операторов, помогавших ей в работе с машиной. Однако держался он в стороне и от нее, и от Джуди, которая все еще околачивалась в городке, наблюдая неизвестно за кем, и была посредницей между Андромедой и начальством. После передачи коммюнике Флеминг побрел в здание машины, смутно ощущая, что необходимо что-то предпринять. Джуди, войдя в помещение, увидела, что Флеминг сидит в задумчивости на вращающемся стуле у пульта управления. Она ни разу не разговаривала с ним со времени его последнего взрыва, но следила за ним с тревогой и скрытой нежностью, не покидавшей ее. Она подошла к пульту и остановилась перед Флемингом.

— Почему ты не бросишь все это, Джон?

— Тебе бы это, конечно, доставило удовольствие?

— Нет. Но ты бессилен что-либо изменить здесь и только мучаешься.

— Зато какой занятный треугольник, а? — он насмешливо взглянул на нее. — Я слежу за ней, ты следишь за мной…

— Ты ничего не добьешься!

— Ревнуешь? — спросил он. Она нетерпеливо тряхнула головой.

— Не говори чепухи!

— Они все так чертовски уверены! — Флеминг задумчиво смотрел на стойки контрольных блоков. — Может быть, я чего-то не понимаю тут… или в ней… Андромеда вошла в машинный зал, когда Джуди и Флеминг еще разговаривали. Она стояла у двери с пачкой бумаг в руке и ждала, когда они кончат. Андромеда была всегда спокойна, но в излишней скромности ее никак нельзя было обвинить. С Джуди и с другими своими коллегами она говорила безапелляционным тоном непререкаемого авторитета. Она не делала исключения даже для Джирса и, оставаясь безупречно вежливой, обходилась со всеми ними как с умственно неполноценными особями.

— Мне нужно поговорить с доктором Джирсом, — заявила она с порога. — Будьте так добры, займитесь этим.

— Сейчас? — Джуди попыталась ответить ей еще более спокойно и пренебрежительно.

— Сейчас.

— Я узнаю, свободен ли он, — сказала Джуди и вышла. Андромеда медленно пошла к индикаторной панели, не обращая на Флеминга ни малейшего внимания, но он вдруг заговорил с ней сам, не зная почему.

— Вам нравится ваша работа? Она повернулась и молча посмотрела на него. Флеминг, насторожившись, откинулся на спинку стула.

— А ведь вы становитесь незаменимой, а? — спросил он ее тем тоном, каким обычно разговаривал с Джуди. Андромеда с величавым видом смотрела на него. Правильное лицо, длинные волосы, свободно опущенные руки, простое неяркое платье делали ее похожей на статую.

— Пожалуйста, говорите осторожнее.

— Это угроза?

— Да. — Она говорила спокойно, точно устанавливая факт. Флеминг встал.

— Черт побери, я не позволю… — он умолк и неожиданно улыбнулся. — Пожалуй, я и впрямь кое-что упустил. Она не осознала смысла этих слов и повернулась, чтобы уйти.

— Погодите!

— Я занята. — Однако она обернулась к нему и остановилась в ожидании. Флеминг медленно подошел и, словно поддразнивая, оглядел ее с ног до головы.

— Вам надо заняться собой, если вы хотите подчинить себе людей. — Она стояла неподвижно. Подняв руку, он отвел прядь, закрывавшую часть ее лица. — Зачесывайте волосы назад, чтобы мы могли видеть, как вы выглядите. Так. Очень мило! Андромеда отступила, и его рука соскользнула вниз, но девушка продолжала смотреть на него во все глаза, озадаченная и заинтересованная.

— И можно употреблять духи, — продолжал он. — Как Джуди.

— Это то, что так пахнет? Он кивнул.

— Не очень экзотические. Так, лавандовая вода или что-нибудь вроде этого. Но приятные.

— Я вас не понимаю. — Легкая складка рассекла гладкую кожу ее лба. — Приятно — неприятно, хорошо — плохо. Здесь нет логического различия.

— Подойдите, — позвал он, продолжая улыбаться. Андромеда заколебалась, но все же шагнула в его сторону. Спокойно и хладнокровно он ущипнул ее за руку.

— Ой! — Она отступила назад с внезапным испугом в глазах и потерла больное место.

— Приятно или неприятно? — осведомился он.

— Неприятно.

— Это потому, что вы созданы так, чтобы ощущать боль. — Он снова поднял руку, и она отстранилась. — Сейчас я не стану делать вам больно. Он легонько провел рукой по ее лбу, а она стояла, напрягшись всем телом, как ручной олень, которого гладит ребенок, — покорный, но готовый сорваться с места. Его пальцы скользнули с ее щеки на обнаженную шею.

— Неприятно или приятно?

— Приятно. — Она внимательно следила за ним, чтобы понять, что он сделает в следующий момент.

— Вы созданы так, что ощущаете удовольствие. Вам это было известно? — Он осторожно отвел руку и отошел от девушки. — Вряд ли это было сделано намеренно, но, коли уж вас наградили человеческим телом… Ведь люди живут не по законам логики.

— Это я заметила! — Она держалась теперь так же уверенно, как до начала их разговора, но продолжала смотреть на Флеминга с глубоким вниманием.

— Мы живем нашими чувствами. И они определяют наше стремление к хорошему и плохому, наши эстетические и моральные принципы. Без них мы, наверное, уже давно истребили бы друг друга.

— Но разве вы всеми силами не стремитесь именно к этому? — С высокомерной улыбкой Андромеда посмотрела на свои бумаги. — Вы с вашими бомбами и ракетами — как дети.

— Не причисляйте меня ко всем этим…

— Нет, я не причисляю. — Она задумчиво рассматривала Флеминга. — Тем не менее я собираюсь спасти всех вас. Это же совсем просто. — И небрежным кивком она указала на свои бумаги. Вошла Джуди и остановилась в дверях, как раньше Андромеда.

— Доктор Джирс может принять вас. Пожалуйста!

— Спасибо. Роли переменились. Взаимоотношения всех троих стали теперь иными. Хотя Флеминг продолжал наблюдать за Андромедой, ее взгляд стал другим.

— От меня неприятно пахнет? — спросила она. Он пожал плечами.

— Это вам придется выяснить самой. Андромеда вместе с Джуди пошли по бетонной дорожке к приемной Джирса. Им нечего было сказать друг другу, и их ничто не объединяло, кроме чувства настороженного безразличия. Джуди проводила Андромеду в кабинет Джирса и вышла — Директор, сидя за столом, разговаривал по телефону.

— Да — да, мы двигаемся вперед, просто замечательно! — говорил он. — Еще одна проверка, и мы сможем приступить к изготовлению. Он положил трубку, и Андромеда протянула ему бумаги — так небрежно, словно это была чашка чаю.

— Вот все, что вам нужно, доктор Джирс, — сказала она.

Новая ракета была построена и прошла испытания в Торнессе. После того как ее запустили, вернули на Землю и размножили, премьер-министр послал Бэрдетта к Ванденбергу. Торнесский проект очень тревожил генерала. Ему казалось, что для солидного дела все идет слишком быстро. Хотя его начальство требовало именно быстрых действий, генерал не слишком доверял этому детищу заграничной науки и техники и настаивал, чтобы ракету отправили для испытаний в США. Однако правительство Ее Величества вдруг заупрямилось. Бэрдетт спорил с генералом в его подземном командном пункте.

— В кои-то веки мы имеем возможность обойтись своими силами. — Молодой министр выглядел очень независимым, щеголеватым и энергичным в синем с иголочки костюме и галстуке цветов школы, в которой он учился. — Конечно, мы с вами будем работать сообща, когда примемся за дело. Ванденберг хмыкнул.

— А нельзя ли нам узнать, как именно вы приметесь за дело?

— Осуществим перехват.

— Ну, а как?

— Рейнхарт из Болдершоу будет давать нам информацию о движении цели, а подразделение Джирса станет запускать ракеты.

— А если ничего не выйдет?

— Не может не выйти. Двое мужчин упорно глядели друг на друга: Бэрдетт — изящный и улыбающийся, Ванденберг — массивный и насупившийся. Наконец генерал небрежно пожал плечами.

— Ни с того ни с сего это вдруг стало внутренним делом! На том они и разошлись; Бэрдетт дал указание Джирсу и Рейнхарту продолжать работу. А в Болдершоу-Фелл почти каждый день регистрировали новые трассы. Харви сидел перед большим окном, выходившим на плоскую вершину холма, и заносил в журнал моменты прохождения. «…12 августа, 03 часа 50 мин, по ср. Грина. врем. Баллистический снаряд номер один-один-семь прошел над пунктом курсом 2697/451. Высота 400 миль. Скорость ок. 17500 миль/час…» Огромная чаша внизу казалась пустой и тихой под сенью возвышавшихся над ней конструкций, но тем не менее жила, наполненная отражениями сигналов. Каждый проносившийся снаряд передавал свои позывные, и можно было слышать, как он приближается с другой стороны земного шара. В обсерватории имелась специальная аппаратура, с помощью которой движение целей отмечалось на экране катодно-лучевой трубки, а системы автоматического определения угловых координат и дальности были соединены наземной линией с Торнессом. А в Торнессе над береговой кручей выстроилась шеренга ракет — «первый бросок», по местной терминологии, — и две запасные. Три снаряда, похожих на заточенные карандаши, с заостренными носами и хвостовым оперением, стояли в ряд на пусковых столах, отливая серебром в холодном сером свете. Ракеты были на удивление невелики, очень тонки и довольно красивы. Они напоминали стрелы на натянутой тетиве и были готовы в любую минуту рвануться из тяжелой и сложной сбруи пусковых приспособлений. Каждая ракета, заправленная топливом, до отказа начиненная точными приборами, несла в острой головке небольшой ядерный заряд. Наземное наведение осуществлялось через машину, работу которой в свою очередь направляли Андромеда и ее помощники. Передаваемая в Болдершоу информация о движении цели поступала на пульт управления машины, мгновенно расшифровывалась, преобразовывалась и синхронно передавалась перехватчику. Ход перехвата можно было корректировать с точностью до миллиметра. Доступ в машинный зал был теперь разрешен только Джирсу и сотрудникам, имеющим непосредственное отношение к работе. Флемингу и Дауни в виде любезности разрешили следить за ходом событий по телевизору из другого здания. Андромеда невозмутимо заняла свой пост у машины, а Джирс с озабоченным, но важным видом сновал между стартовой площадкой, зданием счетной машины и пусковым командным пунктом. Последний представлял собой небольшой оперативный центр, откуда осуществлялся надзор за процедурой запуска. Прямой телефон соединял Джирса с министерством обороны. Теперь Джуди была постоянно занята — майор поручил ей проверять и перепроверять всех, кто приезжал или уезжал. В последний день октября Бэрдетт после совещания с премьер-министром позвонил Джирсу и Рейнхарту.

— Следующую, — приказал он. Рейнхарт и Харви провели на ногах тридцать шесть часов кряду, прежде чем обнаружили новую трассу. Но вот на рассвете они наконец приняли первый слабый сигнал и была запущена автоматика. В Торнессе измученный боевой расчет встряхнулся и взялся за дело, а Андромеда, которая совсем не казалась усталой, следила, как проверяют прохождение данных через машину. Машина немедленно выдала оптимальный момент запуска; его передали на пусковой командный пункт, и начался отсчет времени. Очень скоро движущаяся цель появилась на радиолокационных экранах. Один экран был установлен в машинном зале для Андромеды, другой — на пусковом командном пункте для Джирса, третий — в оперативном центре министерства обороны в Лондоне; перед главным контрольным экраном в Болдершоу сидел Рейнхарт. Там можно было слышать и сигнал спутника — равномерное «блип-блип-блип», передаваемое громкоговорителями и усиленное до такой степени, что звук заполнял обсерваторию. В Торнессе громкоговорители непрерывно передавали счет времени, и у подножия ракет над обрывом проворно работали стартовые команды. В момент «нуль» следовало сделать «первый бросок», а при неудаче запустить вторую и, если необходимо, третью ракету; баллистические расчеты в этих случаях пришлось бы делать заново, с учетом изменившегося времени запуска. Андромеда утверждала, что во всем этом нет никакой необходимости, но остальным была слишком хорошо известна человеческая склонность к ошибкам. Ни Джирс, ни его начальники не могли допустить неудачи. Счет времени прошел однозначные цифры и достиг нуля. В сером утреннем свете над мысом вдруг расцвели красным цветком сигнальные ракеты первого запуска. Воздух наполнился ревом, земля дрогнула, и высокий тонкий карандаш скользнул в небо. Через несколько секунд он был уже за облаками. У пультов управления, в оперативном центре, в обсерватории взволнованные лица следили за его трассой, возникшей на экранах катодно-лучевых трубок. Одна лишь Андромеда казалась равнодушной и уверенной в себе. В Болдершоу Рейнхарт, Харви и их группа следили, как медленно сходились трассы спутника и перехватчика, и «блип-блип-блип» звенело в их ушах все громче и яснее по мере приближения спутника. Но вот трассы встретились — и в тот же момент звук оборвался. Рейнхарт порывисто повернулся к Харви и хлопнул его по спине, что было совсем не свойственно маленькому профессору.

— Наша взяла!..

— …Цель поражена! — Джирс схватил трубку лондонского телефона. В помещении пульта управления машины Андромеда отвернулась от экрана, словно закончила незначительный эксперимент. А в Лондоне, в оперативном центре, повернулся к своим английским коллегам Ванденберг.

— Ну, знаете… — только и сказал он. В тот же вечер было сделано официальное сообщение для печати: «Министерство обороны заявило, что над территорией страны, на высоте трехсот семидесяти миль, некий орбитальный спутник был перехвачен новой английской ракетой. Остатки спутника, принадлежность которого неизвестна, так же как и остатки перехватчика, сгорели, войдя в плотные слои земной атмосферы. Ход перехвата прослеживался с помощью автоматической радиолокационной системы и может быть подтвержден вплоть до мельчайших деталей». Из-за стен Уайтхолла донесся всеобщий вздох облегчения, и они словно засветились изнутри от самодовольства. Кабинет провел на редкость удачное совещание, и не прошло и недели, как премьер-министр снова прислал за Бэрдеттом. Министр обороны явился элегантный и улыбающийся, источающий самоуверенность и запах лосьона «После бритья».

— Есть ли новые трассы? — спросил премьер-министр.

— Ни одной!

— И ничего на орбите?

— Ничего, что проходило бы над нашей страной, сэр, — с самого момента перехвата.

Но он вдруг изменил свое намерение и перевел взгляд с Джуди на индикаторную панель.

— Есть одна идея.

— Доступная даже мне?

— Посмотри, как она прекрасно работает — ровно, ритмично. — Машина мягко гудела, лампочки равномерно мигали. — Ишь, мурлыкает, чувствует, что мы у нее в брюхе. Ну, а что, если я выключу рубильник?

— Тебе не позволят это сделать.

— Или притащу лом и разобью ее вдребезги?

— Все равно охрана тебе помешает, а машину восстановят. Из ящика в пульте управления Флеминг достал блокнот и какие-то бумаги.

— Ну, тогда придется сделать ей интеллектуальную встряску, а? Барышню-то я уже тряхнул. Ну, а теперь, пожалуй, примемся за машину. — Флеминг заметил, что Джуди глядит на него с сомнением. — Успокойся, тебе не придется свистеть в твой свисток. Назад они пойдут этой же дорогой?

— Нет. Выйдут из лаборатории прямо на улицу.

— Хорошо. — Он принялся переписывать цифры с бумажной ленты в блокнот.

— Что это?

— Сокращенная формула искусственного существа.

— Андромеды?

— Называй ее как тебе угодно, — он продолжал писать. — Это то, как зовет ее машина. Даже не формула — кодовый ярлычок.

— Что ты собираешься с ней сделать?

— Немного преобразую.

— Но ты ничего не повредишь? Он только усмехнулся.

— Иди-ка лучше со своей экскурсией; это дело долгое.

— Я предупрежу охрану.

— Предупреждай кого угодно. Она заколебалась, но затем сдалась и пошла в лабораторию. После ее ухода Флеминг проверил цифры и, забрав блокнот, подошел к входному устройству.

— Ну и задам же я тебе задачку! — сказал он вслух, обращаясь к машине, и, усевшись, принялся печатать на входном телетайпе. Едва он кончил, как вернулась Андромеда.

— Я думал, вы пошли смотреть ракеты. Она пожала плечами.

— Это не интересно. Лампочки на индикаторной панели замигали быстрее, и вдруг раздался немыслимый треск — это неистово заработало печатающее устройство. Андромеда удивленно оглянулась.

— Что случилось? Флеминг быстро подошел к печатающему устройству и стал читать цифры, выбиваемые на бумажной ленте. Он улыбнулся.

— Ваша приятельница как будто сердится. Она подошла и поглядела через его плечо.

— Это не имеет смысла!

— Вот именно. Треск оборвался так же неожиданно, как и начался.

— Что вы сделали? — спросила девушка. Она в недоумении просмотрела цифры. — Это не имеет никакого смысла. Флеминг насмешливо улыбнулся.

— Конечно. Она немного запуталась. Я думаю, что у нее психическое расстройство.

— Что вы сделали с машиной? — Она шагнула к стержням, но он задержал ее.

— Стойте тут. Она заколебалась, оставаясь в нерешительности.

— Что вы сделали?

— Только ввел кое-какую информацию. Оглянувшись, девушка увидела блокнот на клавишах входного телетайпа. Она медленно подошла к нему и прочла написанное.

— Это мое кодовое обозначение — обращенное!

— С отрицательным знаком, — подтвердил Флеминг.

— Машина думает, что я умерла!

— Как раз этого я и добивался! Андромеда в замешательстве посмотрела на него.

— Почему?

— Я дал ей понять, что она не может делать все по-своему.

— Но это было очень неумно.

— Кажется, она вас высоко ценит, — насмешливо сказал Флеминг. Она повернулась к стержням.

— Я должна сказать машине, что я жива. Он схватил ее за плечи.

— Нет!

— Я должна. Она думает, что я умерла, и я должна сказать, что это не так.

— А я скажу, что так. Я могу играть в эту игру до тех пор, пока машина совсем не запутается. Он отпустил одно плечо девушки и взял с клавиатуры блокнот.

— Отдайте мне! — Андромеда вырвалась. — Вы ведь все равно не сможете победить! — Она снова повернулась к стержням и, когда Флеминг сделал движение, чтобы ее остановить, вдруг закричала: — Оставьте меня одну! Уходите! Выйдите отсюда! Они стояли лицом к лицу, дрожа, не в силах сдвинуться с места. Вдруг Флеминг крепко обхватил ее обеими руками и привлек к себе. Удивленно втянул воздух.

— Вы надушились?!

— Отпустите меня! Я позову охрану! Флеминг рассмеялся.

— В таком случае раскройте рот! Она разжала губы, и он ее крепко поцеловал. Затем, не отпуская, чуть-чуть отодвинул и внимательно посмотрел ей в глаза.

— Приятно или противно?

— Пожалуйста, оставьте меня одну. — В ее голосе звучала неуверенность. Она растерянно взглянула на него и опустила глаза, но Флеминг продолжал ее держать.

— Кому же вы принадлежите?

— Я принадлежу тому, на кого указывает мой мозг.

— Тогда сообщите ему вот это… — Он снова поцеловал ее чувственным, но, в сущности, бесстрастным поцелуем.

— Не надо, — умоляюще сказала она и отвернулась. Прижав ее к себе, он ласково заговорил:

— Разве вам не нравится прикосновение губ? Вкус пищи, аромат и сладость свежего воздуха, холмы, там за проволокой, и солнце, и тени на них? Не нравится пение жаворонка? И общество человеческих существ? Она медленно покачала головой.

— Они не имеют значения.

— Не имеют? — Он говорил, и его губы почти касались ее. — Этого не принял во внимание какой-то бесплотный разум там, наверху, разум, которому вы подчиняетесь, но для органической жизни это важно, вы еще поймете.

— Все можно учесть.

— Но этого же не было в расчетах!

— Не было, так можно ввести. — Она снова посмотрела на него. — Вы не сможете победить нас, доктор Флеминг. Прекратите эти попытки, пока они не принесли вам вреда. Он отпустил ее.

— А мне собираются причинить вред?

— Да.

— Почему же вы меня предупреждаете?

— Потому что вы мне нравитесь, — ответила Андромеда, и он улыбнулся ей краешком губ.

— Вот вы и заговорили как человеческое существо.

— Тогда мне нужно остановиться. Теперь, пожалуйста, уходите. Он упрямо не трогался с места, но ее голос звучал умоляюще, чего прежде никогда не случалось, а лицо сделалось несчастным.

— Пожалуйста… Вы хотите, чтобы я была наказана?

— Кем?

— Кем вы думаете? — Она бросила быстрый взгляд на стойки контрольных блоков машины. Флеминг был захвачен врасплох: ничего подобного ему в голову не приходило.

— Наказаны? Вот новость! — Он сунул блокнот в карман и пошел к двери. На пороге он обернулся, чтобы нанести последний удар.

— Так кому же вы все-таки принадлежите? Она следила, как Флеминг уходил. Затем, сделав над собой усилие, повернулась к индикаторной панели и медленно, словно против воли, пошла к ней. Она подняла руки, чтобы прикоснуться к стержням, но заколебалась. Ее лицо исказилось от напряжения, но она снова подняла их и дотронулась до пластин. В первое мгновение ничего не произошло и только огоньки замигали быстрее, пока машина усваивала информацию, которую давала ей девушка. Затем стрелка вольтметра над панелью неожиданно подскочила. Андромеда вскрикнула от боли и попыталась оторвать руки от пластин, но напряжение цепко держало их. Тонкая стрелка прибора опустилась, но лишь затем, чтобы опять взвиться, и девушка снова вскрикнула… И в третий раз, и в четвертый, и еще, и еще… Обнаружила ее опять Джуди. Она вошла в комнату через несколько минут, разыскивая Флеминга, и к ужасу своему увидела, что девушка, скорчившись, лежит на полу, на том же месте, где когда-то лежала Кристин.

— Нет! — судорожно вырвалось у Джуди, и, бросившись вперед, она повернула тело на спину. Андромеда была жива. Когда Джуди дотронулась до нее, она застонала и отодвинулась, съежившись и осторожно сложив ладони вместе. Джуди тихонько положила к себе на колени ее светловолосую голову и бережно развела руки девушки. Ладони почернели от ожога, а кое-где красная плоть была прожжена до самых костей. Джуди нежно опустила ее руки.

— Как это случилось? Андромеда снова застонала и открыла глаза.

— Ваши руки, — пояснила Джуди.

— Их можно легко восстановить, — голос девушки был еле слышен.

— Что случилось?

— Некоторые неполадки, только и всего. Джуди оставила ее и пошла звонить доктору Хантеру. С этой минуты события развивались почти с катастрофической скоростью. Хантер наложил на руки Андромеды временные повязки и уговаривал ее пойти в местный лазарет. Однако та отказывалась отойти от машины, не повидавшись с Мадлен Дауни.

Случись этакое год или два назад, Флеминг запил бы, но теперь даже алкоголь его не привлекал. То же, что удерживало его около счетной машины, теперь приковало его к городку. Хотя Флеминг уже не мог участвовать в работах, он остался в Центре. В полном одиночестве, не зная, что предпринять, он проводил время, совершая дальние прогулки или валяясь на постели. Была середина зимы, но погода стояла тихая и пасмурная, как будто природа застыла в ожидании чего-то драматического. Примерно через неделю после несчастного случая — Флеминг мысленно называл его наказанием — он возвращался с прогулки по окрестным вересковым холмам, когда увидел огромный, сверх всякой меры ослепительный автомобиль, стоявший перед зданием, где находилась резиденция Джирса. Когда Флеминг проходил мимо, из автомобиля вылез приземистый толстяк с лысой головой.

— Доктор Флеминг! — Лысый человечек поднял руку, чтобы остановить Флеминга и одновременно в знак приветствия.

— Что вы здесь делаете?

— Надеюсь, не возражаете? — сказал Кауфман. Флеминг посмотрел по сторонам.

— Убирайтесь! — резко бросил он.

— О, гepp доктор, не беспокойтесь, — улыбнулся Кауфман. — Я здесь совсем официально. Как стеклышко. Я не брошу на вас тени.

— Может быть, вы и на Бриджера не бросили тени? — И Флеминг резким кивком головы показал на главные ворота. — Вон выход! Кауфман снова улыбнулся и вытащил свои сигары.

— Курите?

— Слегка, — ответил Флеминг, — с краешку. Ваш товар меня не интересует. Постучите в следующую дверь.

— Так я и делаю. — Кауфман засмеялся и зажал сигару в зубах. — Я делаю как раз так. Я задержал вас, гepp доктор, чтобы сказать, что больше не буду беспокоить вас. У меня есть другие способы, они намного лучше, намного честнее. Он улыбнулся еще раз, закурил и уверенно вошел в вестибюль резиденции Джирса. Флеминг бросился в здание службы безопасности, но ни Кводринга, ни Джуди не было на месте. В конце концов ему удалось поймать Джуди по телефону, но, когда она подошла к административному зданию, Кауфмана уже провожал Джирс. Оба держались дружески, и Джирс курил сигару.

— По-деловому, — говорил Кауфман. Процесс для нас не важен. Мы не любопытны. Только результат, да?

— Мы здесь предлагаем только результаты. — На физиономии Джирса была включена улыбка номер один. Он протянул руку: — Ауф видерзеен! Джуди смотрела, как Кауфман пожал Джирсу руку и пошел к своей машине. Когда директор повернулся, чтобы войти в двери, она сказала:

— Можно мне поговорить с вами? Джирс погасил улыбку.

— Я весьма занят.

— Но это важно. Вы знаете, кто он?

— Его фамилия Кауфман.

— «Интель»!

— Совершенно верно. — Пальцы Джирса нетерпеливо нащупывали ручку двери.

— Это тот Кауфман, которому доктор Бриджер продавал… — начала Джуди, но Джирс оборвал ее:

— Дело Бриджера мне известно во всех подробностях. Пока он говорил, Джуди услышала, как отъезжает автомобиль. Это как-то подхлестнуло ее; дело представилось ей страшно спешным, и она попыталась втолковать Джирсу его смысл:

— Это же был человек из «Интеля». Они выведывали секреты… Джирс уже стоял на пороге.

— У меня они ничего не выведывали, — высокомерно объявил он.

— Но… — Она без приглашения последовала за ним в кабинет и увидела, что там находится Дауни. Джуди растерялась и неловко извинилась перед ней.

— Не обращайте на меня внимания, милая, — с безразличным видом сказала Дауни и не торопясь отошла в дальний угол комнаты. Джирс уселся за свой стол и посмотрел на Джуди с видом занятого человека, которого отрывают от работы.

— Мы заключаем торговое соглашение.

— С «Интелем»?! Она вдруг как-то разом постигла всю ужасающую нелепость происходящего, этого нагромождения безумия, которым они жили прошедшие месяцы и целые годы. Она уставилась на Джирса, не находя слов.

— Меня назначили на эту работу потому, что мы не доверяли этим людям. Доктора Бриджера затравили до смерти — и я в числе других — потому что он…

— Климат переменился. Она взглянула в его самодовольное, чопорное лицо и окончательно вышла из себя:

— Почему-то погода всегда благоприятствует политиканам.

— Довольно! — резко сказал Джирс. Дауни тихо зашуршала в своем углу.

— А знаете, девочка права: и нам, ученым, тоже время от времени тошно становится. Мы ведь во власти законов природы. И мы не можем плутовать.

— Я тоже ученый, — обиженно сказал Джирс.

— Были! — Это вырвалось прежде, чем Джуди смогла удержаться. Она ждала взрыва, но Джирс сохранил самообладание. Ледяным тоном он продолжал:

— Строго говоря, все это не ваше дело. Мировой рынок — вот что сейчас нужно правительству. Когда эта девушка, Андромеда, обожгла себе руки, она разработала схему синтеза для профессора Дауни и ее сотрудников. Вы видели ее руки?

— Я видела их обожженными.

— Сейчас на них не осталось даже следа ожогов. Ни шрамов, ничего. За одну ночь.

— Так вот что вы продаете «Интелю»?

— Через «Интель». Всем, кому это нужно. Она попыталась понять, что именно здесь не так. Наконец ей это удалось.

— А почему не через Всемирную организацию здравоохранения?

— Нас не интересует оптовая благотворительность. Нас интересует приличный торговый баланс.

— Значит, вам все равно, кому вы пожимаете руку? — спросила она с отвращением и, ощущая прилив безудержной отваги, повернулась к Дауни. — А вы тоже участвуете в этом? Дауни ответила не сразу.

— Фермент пока еще не готов к продаже. Нам необходимо уточнить формулу. Андре — эта девушка — подготавливает данные для расчета. — Они уже давно называли ее между собой Андре.

— Так, значит, весь Центр работает на «Интель»?

— Надеюсь, что нет, — сказала Дауни так, словно она была на стороне Джуди. Но тут вмешался Джирс.

— Ну, Мадлен, этого довольно!

— Что ж, тогда я не буду отнимать у вас времени, — Джуди шагнула к двери. — Только я в этом не участвую, так же как и доктор Флеминг.

— Позиция Флеминга нам известна — саркастически сказал Джирс.

— А теперь вам известна и моя позиция, — заявила Джуди и хлопнула дверью.

Ей хотелось пойти прямо к Флемингу, но она боялась, что не вынесет новых оскорблений. И получилось так, что поговорить с ним зашла Дауни, когда в конце дня возвращалась из административного корпуса в здание счетной машины. Она застала Флеминга в его домике, где он смотрел по телевизору выступление премьер-министра.

— Заходите, — сказал он сухо и расчистил для нее место в ногах кровати. Она смотрела на мерцающий голубой экран и попыталась проникнуться доверием к уверенному, немолодому, интеллигентному лицу и медленной, проникновенной речи премьер-министра. Флеминг смотрел и слушал вместе с ней.

— Впервые после безмятежных лет правления королевы Виктории, — вещало бестелесное лицо, — наша страна вновь обрела бесспорное первенство в области промышленности, технологии и — что самое главное — обороны… Дауни утратила интерес к речи.

— Извините, если я помешала…

— А вы не помешали. — Он скорчил телевизору гримасу. — Заткните глотку этому старому идиоту! Поднявшись, он сам выключил телевизор, а затем приготовил ей коктейль.

— Визит вежливости?

— Я шла в лабораторию и увидела свет у вас в окне. Спасибо. — Она взяла у него стакан.

— Работаете сверхурочно? — спросил он. Дауни подняла стакан на уровень глаз и посмотрела поверх него на Флеминга.

— Доктор Флеминг, в прошлом я отзывалась о вас не слишком лестно…

— О, не вы одна.

— Из-за позиции, которую вы заняли.

— Но ведь я ошибался, не правда ли? Премьер-министр говорит, что так. Ошибался и изгнан. — Он сказал это скорее с горечью, чем со злобой, и налил себе немного виски.

— Я вот никак не пойму, — сказала Дауни. — Начинаю сомневаться. Флеминг не ответил, и она добавила:

— И Джуди Адамсон тоже начинает сомневаться.

— Ну, от этого всем станет намного легче, — фыркнул он.

— Сегодня днем она устроила настоящую баталию с Джирсом. Признаюсь, это заставило меня задуматься. — Она отхлебнула коктейль и медленно проглотила, продолжая неподвижно глядеть поверх стакана, погруженная в размышления. — С одной стороны, кажется вполне разумным, если мы используем то, что у нас есть, вернее, то, что дали нам вы.

— Не сыпьте соль на раны.

— И все же я не знаю. В могуществе такого рода есть что-то развращающее. Вы видите, как это действует на здешних, да и на правительство. — Она кивнула в сторону телевизора. — Как будто совсем обыкновенные, вполне разумные люди вдруг оказались во власти чуждых им устремлений. Я думаю, что мы оба ощущаем это. И все же это кажется довольно безобидным.

— Так ли? Она рассказала Флемингу о получении фермента.

— Его действие поистине благотворно. Он просто восстанавливает клетки. Он должен давать эффект всюду — от пересадки кожи до процессов старения. Это может стать крупнейшим вкладом в медицину после антибиотиков.

— Ну да, божий дар миллионам. Когда Дауни рассказала о предложении «Интеля», Флеминг остался равнодушным.

— Куда все это заведет нас? — наконец спросила она, не ожидая ответа, но получила его.

— Всего год назад машина не имела никакой власти за пределами своего здания, но даже и тогда она нас контролировала. — Флеминг говорил бесстрастно, словно повторял старые истины. — Сейчас от нее зависит вся страна. Что произойдет потом? Вы ведь слышали? Мы будем продолжать в том же духе, снова выйдем на первое место в мире, а кто же будет дергать за веревочки? Флеминг показал на телевизор, совсем как до него Дауни, а потом, словно устав от этого разговора, медленно подошел к проигрывателю и включил его.

— А сумели бы вы держать ее под контролем? — Дауни настойчиво возвращалась все к той же теме.

— В последнее время — вряд ли.

— Так что же вы стали бы делать?

— Сбил бы ее с толку, насколько возможно. — Он принялся рыться в груде долгоиграющих пластинок. — Она знает это, она обзавелась этим созданием, чтобы шпионить за мной. Вот почему машина и устроила так, чтобы меня выставили. «Вы не можете победить», — сказала мне эта девица.

— Так и сказала? Флеминг кивнул, а Дауни, нахмурившись, посмотрела на дно своего полупустого стакана.

— Не знаю. Может быть, это неизбежно. Может быть, это эволюция.

— Послушайте! — Флеминг положил пластинку и резко повернулся к Дауни. — Я могу предвидеть, что настанет время, когда мы создадим высшую форму разумной жизни, которая в конечном счете будет нашей преемницей. И, возможно, это будет неорганическая форма, вроде вот этой. Но мы создадим ее сами, для собственного блага, то есть для блага в том смысле, как мы его понимаем. В этой машине не запрограммировано условие нашего блага, или, если такое условие и было, с ним что-то не задалось. Дауни допила коктейль. Да, то, что он говорил, звучало правдоподобно, более чем правдоподобно: здесь был какой-то здравый смысл, которого ей в последнее время так не хватало. Она была ученым-экспериментатором и сразу же почувствовала, что должен существовать какой-то способ проверки его выводов.

— Может кто-нибудь разобраться в этом, кроме вас? — спросила она. Флеминг покачал головой.

— Из всех этих — никто.

— А я?

— Вы?

— Я же имею доступ к машине. Флеминг немедленно утратил интерес к пластинке. Его лицо осветилось, будто слова Дауни замкнули в нем какие-то контакты.

— Почему бы и нет? Мы можем попробовать один экспериментик. — Он взял со стола блокнот с записанным в нем обращенным кодовым наименованием. — Кто-нибудь там сможет ввести это в машину?

— Андре?

— Нет. Только не она. Что бы вы ни делали, ей не доверяйте. Дауни вспомнила об операторе. Она взяла блокнот, и Флеминг показал ей раздел, который нужно было ввести.

— Ну, в этом я, признаться, ничего не понимают — сказала она. Затем поставила стакан и ушла. Пока она шла по территории, из домика Флеминга до нее доносилось начало какого-то пост-Шенбергианского произведения. Затем она оказалась в здании счетной машины и уже ничего не слышала, кроме гудения аппаратуры. В помещении пульта управления находились Андре и молодой оператор. Со времени происшествия с руками Андре еще более замкнулась. Она блуждала по зданию, как бледная тень, и редко покидала его, ни с кем не разговаривала и держалась хоть и не враждебно, но отчужденно. На вошедшую Дауни она взглянула с легким интересом.

— Ну, как идут дела? — спросила та.

— Мы ввели все данные, — сказала Андре. — Скоро вы должны получить формулу. Дауни отошла и встала рядом с оператором, сидевшим у входного устройства. Это был молодой человек, новоиспеченный выпускник университета, который делал все, что ему говорили, не задавая никаких вопросов.

— Введите и это тоже, хорошо? — Дауни передала ему блокнот. Он укрепил его над клавиатурой и начал печатать.

— Что это? — спросила Андре, услышав стук телетайпа.

— Мне нужно кое-что посчитать, — Дауни не давала ей приблизиться, как вдруг лампочки на индикаторной панели принялись неистово мигать.

— Что вы ввели в нее? — Андре схватила блокнот и прочла то, что в нем было. — Где вы это взяли?

— Это мое дело, — ответила Дауни.

— Зачем вы вмешиваетесь?

— Вам, пожалуй, лучше будет уйти, — сказала Дауни оператору. Тот поднялся и покорно побрел к выходу. Андре дождалась его ухода.

— Я не хочу вам зла, — сказала она тогда, и в ее голосе Дауни почудился не гнев, а какая-то огромная сила. — Зачем вы вмешиваетесь?

— Как вы смеете так разговаривать со мной? — Дауни понимала, что ее слова звучат слабо и смешно, но ничего изменить не могла. — Я создала вас… я сделала вас!

— Вы — сделали меня? — Андре с презрением взглянула на нее, затем подошла к индикаторной панели и положила руки на стержни. Сигнальные лампочки немедленно повели себя спокойнее, но продолжали мигать все время, пока девушка стояла там, сильная и уверенная в себе, как юное божество. Минуту спустя она отошла и остановилась, глядя на Дауни. — Мы устали от этих… этих шуточек, — сказала она спокойно, словно передавая поручение. — Ни вам, ни доктору Флемингу, ни еще кому-нибудь не удастся встать между нами.

— Если вы пытаетесь запугать меня…

— Я не знаю, какие последствия может иметь ваш поступок, и не могу за это отвечать. — Казалось, Андромеда смотрела сквозь Дауни. С шумом заработало выходное устройство, и Дауни вздрогнула. Следом за Андре она направилась к нему, а, когда подошла, все уже было напечатано. Андре внимательно просмотрела бумажную ленту, а затем оторвала ее и отдала Дауни.

— Ваша формула фермента.

— И все? — Дауни почувствовала облегчение.

— Вам этого недостаточно? — спросила Андре и проводила ее неподвижным, враждебным взглядом. С Дауни работало три ассистента: старший научный сотрудник и двое аспирантов, юноша и девушка. Они и принялись вместе за осуществление химического синтеза на основе новой формулы. Приходилось много возиться в лаборатории, работать руками, но никто из них не тревожился, так как никакого вредного воздействия на кожу это не оказывало. Но дня через два все они почувствовали признаки утомления и нарастающую слабость. Не обращая на это внимания, они продолжали работать, пока к вечеру третьего дня девушка не слегла, а на следующее утро то же произошло с Дауни и старшим научным сотрудником. Хантер отправил их в лазарет, где вскоре к ним присоединился и молодой человек. Неизвестная болезнь быстро прогрессировала; она не сопровождалась ни жаром, ни воспалением — просто жизнь угасала. Клетки умирали, жизненные процессы замедлялись или останавливались вовсе, и один за другим эти четверо, ослабев, впали в беспамятство. Хантер был в отчаянии и обратился к Джирсу, который окружил все случившееся стеной молчания. Флеминг узнал подробности только на четвертый день, когда Джуди, нарушив правила секретности, все ему рассказала. Он немедленно позвонил Рейнхарту, попросив его приехать из Болдершоу, и уговорил Джуди разыскать для него у Дауни документацию эксперимента. Когда она принесла ему требуемое, он на всю ночь заперся в своей комнате, а утром вышел мрачный, но довольный. К этому времени ассистентка была уже мертва.

Ей только что закрыли лицо, когда в лазарете появился Флеминг. Остальные трое лежали в постелях молча и неподвижно, их осунувшиеся лица были белее подушек. Жизнь Дауни удавалось поддерживать только с помощью постоянных переливаний крови. Она лежала мраморно-застывшая и напоминала изображение древнего воина на надгробии. Флеминг стоял и смотрел на нее, пока к нему не подошел Хантер.

— Что вам нужно? — Хантер был совсем измучен и издерган. Он даже и не пытался сохранять вежливый тон.

— Это по моей вине, — произнес Флеминг, глядя на бледное лицо на подушке. Хантер криво усмехнулся.

— Смирение — новая для вас черта!

— Ну ладно, пусть так! — Флеминг резко повернулся к нему и выхватил из кармана сжатые скрепкой бумаги. — Но я пришел, чтобы отдать вам это! Хантер с подозрительным видом взял бумаги.

— Что это?

— Формула фермента.

— Как вы ее заполучили, черт побери?! Флеминг вздохнул.

— Незаконным путем. Так же как мне приходится делать все.

— С вашего разрешения, я оставлю ее у себя, — сказал Хантер и опять поглядел в бумаги. — А почему она перечеркнута?

— Потому что неверна. — Флеминг откинул верхний лист, чтобы показать лежащий под ним. — Вот правильная формула. Постарайтесь изготовить фермент как можно быстрее.

— Правильная формула? — Хантер слегка растерялся.

— Машина дала Дауни противоположное тому, что ей было нужно. Так сказать, заменила плюс на минус, чтобы отплатить Дауни за одну небольшую игру, на которую я ее подбил.

— Какую игру?

— Вместо фермента машина дала антифермент. Вместо восстановителя клеток — их разрушитель. По-видимому, он проникает в организм через кожу; клетки были поражены во время работы. — Он приподнял одну из рук Дауни, бессильно лежащих на простыне. — Вы ничего не сможете сделать, если не сумеете вовремя приготовить нужный фермент. Вот почему я и принес вам исправленную формулу.

— Вы действительно считаете? — Хантер скептически посмотрел на пачку бумаг, и Флеминг, оторвав взгляд от руки Дауни, которую он все еще не отпускал, неприязненно посмотрел на него.

— Неужели вы не хотите создать себе репутацию?

— Я хочу спасти жизнь больных, — сказал Хантер.

— Тогда возьмите правильную формулу. Этот фермент должен действовать как противоядие. И если это так, то он может вызвать обратный процесс. Во всяком случае, вы можете попробовать, а если нет…

— Он лежал плечами и опустил исхудалую руку на простыню. — Эта машина будет делать любую грязную работу, пока ее это устраивает. Хантер насмешливо фыркнул.

— Если машина так чертовски умна, как же она могла сделать ошибку, о которой вы говорите?

— Это была не ошибка. Она просчиталась только в одном, поразив не того человека, вернее, людей. Она старалась уничтожить меня, и ее абсолютно не беспокоило, сколько людей придется списать по ходу дела. Только одно из ваших торговых соглашений с «Интелем», и пришлось бы списать полмира! Флеминг ушел, а Хантер остался рассматривать формулу: он понял, что обязан ее испробовать. К вечеру умер старший сотрудник, но новый фермент был приготовлен и введен двоим еще оставшимся в живых. Сначала это не дало никакого эффекта, но к ночи стало ясно, что состояние больных больше не ухудшается. Джуди заглянула в лазарет после ужина, а затем отправилась к главным воротам, чтобы встретить Рейнхарта, который должен был приехать с последним поездом. Проходя мимо здания счетной машины, она вдруг решила зайти туда, повинуясь неожиданному порыву. Андре в полном одиночестве сидела за пультом, неподвижно глядя прямо перед собой. Ненависть, зревшая месяцами, разочарование, накопившееся за годы, вдруг заклокотали в сердце Джуди.

— Еще один умер, — жестко сказала она. Андре пожала плечами, и Джуди ощутила непреодолимое желание ударить ее. — Профессор Дауни еще борется за жизнь. И мальчик.

— Тогда у них есть шанс, — ровным голосом сказала девушка.

— Благодаря доктору Флемингу. Не вам.

— Это меня не касается.

— Вы дали профессору Дауни эту формулу.

— Ее дала машина.

— Вы дали ее вместе! Андре снова пожала плечами.

— У доктора Флеминга есть противоядие. Он умен, он может спасти их.

— А вам все равно? — Горячие, сухие глаза Джуди с ненавистью смотрели на девушку.

— Почему мне должно быть не все равно?

— Я вас ненавижу! — Джуди почувствовала, что в горле у нее пересохло и ей трудно говорить. Ей захотелось одного: схватить что-нибудь увесистое и проломить этой девушке голову. Но тут зазвонил телефон, я пришлось идти к главным воротам встречать Рейнхарта. Джуди давно ушла, а девушка все еще сидела совершенно неподвижно и не отрываясь смотрела на индикаторную панель. И слезы, настоящие человеческие слезы — медленно катились по ее щекам. Джуди проводила Рейнхарта прямо в домик Флеминга, и они рассказали ему о последних событиях.

— А Мадлен? — спросил старик. Вид у него был усталый и растерянный.

— Все еще жива, слава богу, — ответил Флеминг. — Может быть, нам удастся спасти их. Рейнхарт как будто успокоился и даже чуть ободрился. Они взяли у него пальто, усадили его у электрического камина и налили виски. Джуди показалось, что он очень постарел и стал немного жалким. Теперь он именовался сэр Эрнест, и было похоже, что церемония возведения в дворянство окончательно состарила его. Джуди представляла, какими далекими кажутся ему дни их дружбы с Дауни, и чувствовала, что эта жизнь дорога ему так, как будто она неразрывно связана с его собственной. Он взял стакан и сказал, чтобы не молчать:

— Джирсу вы еще не говорили?

— Ну, а что бы здесь сделал Джирс? — спросил Флеминг. — Только пожалел бы, что это случилось не со мной. Он вышвырнул бы меня с территории, даже из страны, если б мог. Я твердил Бог знает сколько времени, что машина опасна, но ведь им как раз это и нравится! Какие еще нужны доказательства, для того чтобы хоть кого-нибудь в этом убедить?

— Мне больше доказывать не нужно, Джон, — устало произнес Рейнхарт.

— Что ж, это уже кое-что.

— И мне тоже, — сказала Джуди.

— О, чудесно, чудесно. Теперь нас трое против всей оравы.

— Что, по-вашему, могу сделать я? — спросил Рейнхарт.

— Не знаю. Вы возглавляли добрую половину отечественной науки на протяжении едва ли не поколения, причем лучшую ее половину. Вас наверняка кто-нибудь послушает.

— Может быть, Осборн?

— Если только не побоится запачкать свои манжеты. — Флеминг на миг задумался. — А не мог бы он снова устроить мне доступ к машине?

— Подумайте сами, Джон. Он же подчинен правительству.

— А не могли бы вы затащить его сюда?

— Попробую. А что вы задумали?

— Эту графу можно будет заполнить позже, — сказал Флеминг. Рейнхарт вытащил из кармана расписание движения поездов и самолетов.

— Если я поеду в Лондон завтра…

— А сегодня ночью вы не можете?

— Сэр Эрнест устал, — сказала Джуди. Рейнхарт улыбнулся ей.

— Можете приберечь «сэра Эрнеста» для официальных приемов. Я полечу ночным рейсом.

— Разве нельзя подождать несколько часов? — спросила Джуди.

— Я уже не молод, мисс Адамсон, но и не такой уж дряхлый старик. — Он поднялся на ноги. — Передайте Мадлен мой самый теплый привет, если она…

— Разумеется, — сказал Флеминг, подавая старику пальто. Рейнхарт направился к двери, застегивая на ходу пуговицы, но вдруг сказал, словно только что вспомнил:

Стоя в темном проеме двери, она казалась очень бледной и очень красивой, а в ее словах не было ни гнева, ни злорадства. Флеминг угрюмо взглянул на нее. — Ну что ж, карты раскрыты, — сказал он. Рядом с торнесской железнодорожной станцией было небольшое кафе; Джуди оставила Флеминга там, а сама отправилась встречать поезд из Абердина. Дело происходило на следующий день. Рейнхарт действовал быстро. Флеминг прошел в оставленную для них заднюю комнатку и стал ждать. Комнатка была унылая и неприглядная; почти всю ее занимал старый деревенский стол и стулья; стены, обшитые тесом, были плохо выкрашены; на них висели выцветшие рекламы кока-колы и минеральной воды. Флеминг подкрепился глотком из карманной фляжки. Он слышал, как снаружи стонал подымающийся ветер, а потом с юга донесся нарастающий шум поезда. Вскоре он остановился у станции. Через минуту-две раздался свисток, вскрик сирены и локомотив медленно отошел, оставив за собой тишину, из которой опять возник гул ветра и шаги на гравии перед входом в кафе. Джуди ввела в комнату Осборна и Рейнхарта, закутанных, в зимних пальто. Осборн нес большой чемодан.

— По-моему, начинается метель, — сказал он, ставя чемодан. Вид у него был очень несчастный и растерянный. — Тут можно говорить свободно?

— Нам никто не помешает, — сказала Джуди. — Я предупредила хозяина.

— А дежурный оператор? — спросил Рейнхарт.

— Я договорилась и с ним. Он знает, что делать, и будет ради нас держать язык за зубами. Рейнхарт повернулся к Флемингу.

— Как Мадлен Дауни?

— Выкарабкается. И мальчик тоже. Фермент действует как надо.

— Ну, слава богу! — Рейнхарт расстегнул пальто. Путешествие его не только не утомило, но, казалось, приободрило. Больше всех был удручен Осборн.

— Что вы намерены сделать со счетной машиной? — спросил он Флеминга.

— Попробую раскусить ее или…

— Или — что?

— Как раз это нам и нужно выяснить. Или машина сознательно творит зло, или в ней что-то напутано. Либо она именно так и запрограммирована, либо испорчена. Я думаю, что вернее первое. И с самого начала так считал.

— Но вам не удалось доказать этого.

— А болезнь Дауни?

— Нам нужно что-нибудь более осязаемое.

— Осборн обратится к министру, — вмешался Рейнхарт, — и к премьер-министру, если нужно. Правда?

— Если у меня будут доказательства, — сказал Осборн.

— Я дам доказательства! Вчера ночью машина снова пыталась убить меня.

— Как? Флеминг рассказал.

— В конце концов я заставил ее сказать правду. Попробуйте сделать то же и вы, тогда сразу поверите.

— Нужно что-то более научное.

— Тогда дайте мне несколько часов поработать с машиной. — Он посмотрел на Джуди.

— Ты принесла мне пропуск? Джуди извлекла из сумочки три пропуска и вручила каждому. Флеминг прочитал свой и усмехнулся.

— Значит, я — чиновник из министерства? Ну и денек!

— Я поставил на карту свою репутацию, — уныло сказал Осборн. — Это только для обследования. Никаких прямых акций. Флеминг перестал смеяться.

— Вы что, хотите связать мне руки за спиной?

— Но вы осознаете, на какой риск я иду? — сказал Осборн.

— Риск! Были бы вы на моем месте прошлой ночью!

— Во всяком случае, тогда я смог бы занять более определенную позицию. Вся наша страна, молодой человек, зависит сейчас от этой машины…

— Которую сделал я.

— Потенциально она значит для нас больше, чем паровой двигатель, чем атомная энергия, чем что бы то ни было.

— Тогда тем более важно… — начал Флеминг.

— Да я знаю! Не проповедуйте. Неужели вы думаете, что я был бы сейчас здесь, если бы не верил, что это важно, и если бы не ценил так высоко ваше мнение? Но есть способы и способы.

— Вы знаете лучший путь?

— Для того чтобы проверить — нет. Но это предел. Человек в моем положении…

— А что у вас за положение? — осведомился Флеминг. — Самый благородный римлянин из всех? Осборн вздохнул.

— У вас же есть пропуск.

— Вы получили то, что просили, Джон, — сказал Рейнхарт. Флеминг поднял чемодан и поставил его на стол. Открыв его, он вытащил темное пальто из гладкой ткани, черную фетровую шляпу, портфель и начал переодеваться. Новый костюм подходил для темной ночи, но Флемингу не шел.

— Вы больше смахиваете на воронье пугало, чем на государственного служащего, — улыбаясь, сказал Рейнхарт. Джуди едва сдержала смех.

— Ну, вас всех не будут слишком придирчиво рассматривать, коли уж вы со мной.

— А ведь тебя за это могут расстрелять, — нежно сказал Флеминг.

— По крайней мере не раньше, чем нас разоблачат. Осборну эти шутки были неприятны; остальные прятали за ними тревогу и волнение, но сам он испытывал слишком большое нервное напряжение, чтобы понять это.

— Давайте поскорее все закончим. — Он отогнул рукав пальто и посмотрел на часы.

— Нам нужно дождаться, когда стемнеет и уйдет дневная смена, — сказала Джуди. Флеминг порылся в карманах и вытащил фляжку.

— Может быть, выпьем по одной перед налетом? К тому времени, как они добрались до городка, пошел снег — не ласковые, беззвучные снежинки, а неистово жалящая лицо ледяная крупа, гонимая северным ветром. Двое часовых перед зданием счетной машины подняли воротники шинелей, хотя и укрывались в проеме подъезда. Сквозь белизну, переходящую в мрак, они всматривались в четыре приближающиеся фигуры. Джуди вышла вперед и предъявила пропуска, а ее спутники ждали поодаль.

— Добрый вечер. Это группа из министерства.

— Прошу, мисс. — Один из караульных с капральской нашивкой на рукаве шинели взял под козырек и просмотрел пропуска.

— Порядок! — сказал он, отдавая их Джуди.

— Есть там кто-нибудь? — спросила она.

— Только дежурный оператор.

— Мы всего на несколько минут, — сказал Рейнхарт, проходя вперед. Часовые, открыв дверь, посторонились; Джуди с Рейнхартом и Осборном, между которыми шел Флеминг, проникли в здание.

— А девушка? — спросил Рейнхарт, когда они были уже в коридоре.

— Сегодня вечером она сюда не придет, — ответила Джуди. — Мы об этом позаботились. Коридор был длинный, с двумя поворотами под прямым углом, и двери в машинный зал находились в самом его конце, так что от главного входа их не было видно и никакие звуки туда не долетали. Джуди открыла одну из дверей; они вошли и увидели, что помещение пульта управления ярко освещено, но пусто, если не считать молодого человека, который сидел за столом с книгой. Когда они вошли, молодой человек встал.

— Здравствуйте, — сказал он Джуди. — Все прошло хорошо? Он был очень молод, этот оператор, и ситуация, очевидно, страшно ему нравилась.

— Пожалуй, лучше возьмите-ка свои пропуска. — Джуди вернула пропуска Рейнхарту и Осборну, а флеминговский передала оператору. Флеминг снял шляпу и нахлобучил ее юноше на голову.

— Вот что носят вышестоящие!

— Не к чему устраивать представление, — сказал Осборн, беспокойно поглядывая на дверь, пока оператор надевал пальто Флеминга и брал его портфель. Даже с поднятым воротником он явно отличался от человека, который вошел в здание, но, по словам Джуди, в такую ночь трудно что-нибудь разглядеть, а в ее присутствии часовые, вероятно, удовлетворятся тем, что просто пересчитают выходящих. Едва молодой человек кончил застегивать пальто, как Осборн отворил дверь.

— Мы рассчитываем, что вы поступите правильно, — сказал он Флемингу. — Итак, вы проводите проверочное исследование?.. Флеминг вытащил из кармана знакомый блокнот и остановился, ожидая их ухода.

— Я вернусь, — сказала Джуди. — Только проведу их мимо часовых. Флеминг, казалось, удивился.

— Да нет, не нужно.

— Извините, — сказал Осборн, — но это одно из условий.

— Я не хочу, чтобы кто-нибудь…

— Не валяйте дурака, Джон, — сказал Рейнхарт, и они ушли. Флеминг подошел к контрольным стойкам и зло впился в них глазами, чуть посмеиваясь над собой — нервы у него были натянуты как струна. Затем он уселся за клавиатуру входного устройства и стал перепечатывать цифры из принесенного блокнота. Джуди пришла, когда он уже кончал.

— Что ты делаешь? — спросила Джуди. Она тоже нервничала, хотя и почувствовала некоторое облегчение, благополучно проведя оператора мимо часовых.

— Пробую подурачить ее. — Он допечатал последнюю группу. — Для начала сойдет та же старая шуточка с кодовым наименованием. Прошло несколько секунд, прежде чем машина начала реагировать. Но вот лампочки индикаторной панели неистово замигали. Флеминг и Джуди ждали, думая услышать треск печатающего устройства, но вместо этого в коридоре раздался звук приближающихся шагов. Джуди окаменела, но Флеминг схватил ее за руку и втащил в темный коридор, ведущий в старое лабораторное крыло, откуда они могли осматривать зал через полуоткрытую дверь, оставаясь невидимыми. Шаги оборвались у дальнего входа в зал. Они увидели, как повернулась ручка одной из двухстворчатых дверей, затем дверь отворилась и в нее из коридора шагнула Андре.

Когда они добрались до кафе, было уже очень поздно. У северной стены домика буран намел большой сугроб. В задней комнатке Рейнхарт и Осборн, кутаясь в пальто, расставили карманные шахматы и играли — рассеянно и плохо. Флеминг был слишком подавлен и оглушен, чтобы доказывать свою правоту. Он предоставил объяснения Джуди, а сам сидел, ссутулившись, на жестком стуле, пока Рейнхарт задавал вопросы, а Осборн произносил тирады, полные горьких упреков.

— Как вы посмели так обмануть меня? — Осборн утратил обычную изысканность. От его дипломатической выдержки и невозмутимости не осталось и следа: он был слишком потрясен. — Я дал согласие участвовать в этом только потому, что рассчитывал получить веские доказательства для министра. Но это положит конец его карьере, да и моей тоже!

— И моей, — вздохнул Рейнхарт. — Впрочем, пожалуй, я согласен пожертвовать ею ради уничтожения машины.

— Но ведь она не уничтожена! — возразил Осборн. — Он даже с этим не сумел справиться. Если уж уцелел оригинал передачи, машину можно построить вновь.

— Моя оплошность, — выговорил Флеминг. — Готов взять на себя вину. Осборн презрительно фыркнул.

— Ну, это не спасет нас от тюрьмы!

— Так вот из-за чего вы волнуетесь! А вас не тревожит восстановленная машина и новое существо с такой хваткой, от которой уже больше никогда не избавиться?

— Но, может быть, еще можно что-то сделать? — спросила Джуди. Все посмотрели на Рейнхарта. С их помощью он принялся тщательно взвешивать все возможности, словно проверяя вычисления, но так и не нашел выхода. Не было ни малейшего шанса раздобыть ключ до наступления утра, а к тому времени Джирс уже узнает и все начнется сначала. Сами они были твердо убеждены в правоте Флеминга.

— Беда заключалась в том, что он не сумел довести дело до конца.

— Остается только одно, — сказал Рейнхарт. — Осборн должен вернуться в Лондон с первым же поездом и сделать удивленный вид, когда все это станет известно.

— А куда же я, по-вашему, уезжал — осведомился Осборн.

— Вы побывали здесь и после краткого осмотра уехали. Остальное случилось после вашего отъезда — чистая правда, между прочим. И знать об этом вы не могли.

— А «чиновник», который был со мной? Он уехал с вами.

— А кто же был этот «он»?

— Любой, кому вы можете доверять. Застращайте кого-нибудь или дайте взятку, лишь бы он сказал, что приезжал сюда с вами из Лондона и с вами же уехал. Вы должны обелить себя и сохранить ваше влияние. Мы все должны как-нибудь вывернуться. Джон прав: они снова построят машину, и следует сохранить хоть одного из нас, к чьим советам могли бы прислушаться.

— Ну, а кто же разбил машину? — спросил Флеминг. Профессор слегка улыбнулся.

— Девушка. Может быть, они придут к выводу, что она помешалась и восстала против машины и либо была убита током, либо умерла от шока, из-за отчаяния, в которое наказание ввергло ее. Впрочем, пусть сами подыскивают объяснения. Как бы то ни было, она мертва и ничего не сможет отрицать.

— А вы уверены, что она действительно мертва? — спросил Осборн у Флеминга.

— Хотите осмотреть труп?

— Спросите лучше у меня, — сказала Джуди с горечью. — Я видела мертвыми их всех.

— Ладно! — Флеминг встряхнулся и обратился к Рейнхарту: — А что делали Джуди и я? Профессор сразу ответил:

— Вас там не было. Известно только, что после нас в здании оставались оператор и мисс Адамсон. Они ушли вместе, а все это случилось потом.

— Не выйдет, — сказал Осборн. — Будет черт-те какое расследование.

— Ничего другого нам не остается. — Рейнхарт слегка поежился. — Как ни посмотреть — дело скверное. Они сидели в пальто вокруг стола, ожидая, чтобы кончилась ночь и прекратился снегопад.

— А движение поездов не прекратится из-за заносов? — спросил Осборн немного спустя. Рейнхарт склонил голову набок, вслушиваясь в удары ветра по крыше.

— Вряд ли. Метель, кажется, стихает. — Он посмотрел на Флеминга. — А как вы, Джон?

— Мы с Джуди вернемся в городок на машине. Когда мы ехали сюда, дорога была вполне приличная.

— Тогда лучше отправляйтесь сейчас же, — сказал Рейнхарт. — Сделайте вид, что просто развлекались, и сразу возвращайтесь к себе. Вы ничего и никого не видели.

— Ну и ночка для увеселительных поездок! — Флеминг устало поднялся и обвел всех взглядом. — Мне так жаль. Правда, очень жаль! Он вел машину почти вслепую сквозь снег, и Джуди чуть ли не каждую минуту протирала ветровое стекло; впрочем, буря слабела, Флеминг высадил Джуди у ее домика и свернул к своему. Он настолько устал, что ему не хотелось выходить из машины. Было около часа ночи, и городок замер под белым саваном. Когда Флеминг открыл дверь, то по контрасту с заснеженной землей темнота в его комнатушке показалась ему непроницаемой. Он стал шарить по стене в поисках выключателя и только нащупал его, как чья-то чужая, замотанная бинтами рука легла на его руку. На мгновение его охватил дикий страх, но он тут же стряхнул руку и включил свет.

Перед ним стояла Андре, поддерживая одной забинтованной рукой другую. Она стонала, была смертельно бледна и измучена, но она была жива! Несколько секунд он, окаменев, смотрел на нее, а потом закрыл дверь и, подойдя к окну, задернул занавески.

— Садись и протяни руки. — Он достал из шкафа бинты и тюбик с мазью и начал нежно а осторожно разматывать грубые повязки.

— Я был уверен, что ты погибла, — сказал он, продолжая снимать бинты. — Я видел, какое было напряжение.

— Видели? — Она сидела на койке, протянув ему руки.

— Да, видел.

— Значит, это были вы…

— Я. И еще топор. — Он посмотрел в ее словно выцветшее лицо. — Если бы я только мог представить, что в тебе теплится жизнь…

— Вы бы покончили и со мной. — Она произнесла это без злобы, просто констатируя факт. Затем она на мгновение зажмурилась от боли. — У меня сердце сильнее, чем… чем у людей. Нужно сделать очень много, чтобы вывести меня из строя.

— Кто перевязал тебе руки?

— Я сама.

— Ты кому-нибудь сказала?

— Никому.

— Кто-нибудь знает, что произошло с машиной?

— Не думаю.

— Почему же ты им не сказала? — Он изумлялся все больше и больше. — Почему ты пришла сюда?

— Я не знала, что должно произойти… что произошло. Когда я пришла в себя, то скачала не могла ни о чем думать, кроме боли в руках. Потом я огляделась и увидела, что машина разбита.

— Ты могла бы позвать охрану.

— Я не знала, что делать. Меня больше никто не направлял. Без машины я совсем растерялась. Вы знаете, что она полностью выведена из строя?

— Да, знаю. На бледном лице девушки горели глаза.

— Я думала только о том, как найти вас. И о моих руках. Я завязала их и пришла сюда. Я ничего не сказала часовым. Вас тут не оказалось, и я стала ждать. Что же будет теперь?

— Они восстановят ее.

— Нет!

— Ты не хочешь? — с удивлением спросил он. — А как же насчет «высшей цели» — насчет вашей высшей формы жизни? Она не ответила. Когда он завязывал бинты, ее глаза опять закрылись от боли, и Флеминг увидел, что она вся дрожит.

— Ты же совсем замерзла, — сказал он, щупая ее лоб. Он стянул с постели стеганое одеяло и набросил на нее. — Закутайся получше.

— Вы думаете, они опять ее построят?

— Конечно. — Он разыскал бутылку с виски и наполнил два стакана. — А ну-ка, выпей. От меня им помощи ждать нечего, но у них есть ты.

— Они заставят меня сделать это? — Андре отпила виски и посмотрела на него горящими, тревожными глазами.

— А тебя нужно заставлять? Она почти рассмеялась.

— Когда я увидела, что машина вся разбита, я так обрадовалась.

— Что? — спросил он, переставая пить.

— Я почувствовала себя свободной. Я почувствовала себя…

— Как Андромеда древних греков, когда Персей разбил ее оковы? Этого она не знала. Она отдала ему свой стакан.

— Когда машина работала, я ненавидела ее!

— Ну, нет. Это ты ненавидела нас. Она покачала головой.

— Я ненавидела машину и все, что имело к ней отношение.

— Так почему же ты?..

— Почему люди ведут себя так, а не иначе? Потому что они действуют по принуждению! Потому что связаны тем, что считают логической необходимостью, — привязаны к своей работе, или своим семьям, или своей стране. Вы думаете, эти связи определяются чувствами? Логика, которую не можешь опровергнуть, — вот крепчайшая связующая сила. Я знаю это! — Ее голос дрогнул и стал неуверенным. — Я делала то, что должна была делать, а теперь логика исчезла и я не знаю, что теперь… Я не знаю. Флеминг сел рядом с ней.

— Ты могла бы сказать об этом прежде.

— Я сказала сейчас. — Она заглянула в его глаза. — Я пришла к вам.

— Слишком поздно. — Флеминг посмотрел вниз — на вату и бинты на ее руках, думая о следах, которые оставила в ее сознании воля машины. — Ничто на свете не помешает им восстановить ее, — повторил он.

— Но для этого нужна кодированная схема машины.

— Она все еще существует.

— Неужели вы?.. Если у него и оставались какие-нибудь сомнения в ее искренности, ужас в ее голосе и глазах сразу рассеял их.

— Я не смог взломать сейф, а единственный ключ у Кводринга. Она пошарила в кармане своей куртки.

— У меня тоже есть ключ.

— Но мне сказали, что другого нет! Девушка вынула ключ, вздрагивая от боли, когда бинты задевали за клапан кармана.

— У меня был второй, но этого здесь никто не знал. — Она отдала ему ключ. — Вы можете пойти и докончить дело. Это было так просто — и так невозможно. Вещь, в которой он нуждался больше всего, была у него в руках, но проникнуть в здание, чтобы воспользоваться ею, он не мог.

— Пойти придется тебе, — сказал он. Она сжалась в комочек под одеялом, но Флеминг отбросил его и взял девушку за плечи. — Если ты действительно ненавидишь машину, если действительно хочешь стать свободной, то нужно просто пойти туда, отпереть сейф в стене и взять запись передачи — она на магнитной ленте, — бумаги с моими расчетами и перфокарты с программой. Затем поджечь и, когда они хорошенько разгорятся, бросить в огонь магнитные катушки. Этого будет достаточно. А потом быстро выбирайся наружу.

— Hе могу. Он встряхнул ее, и она слегка застонала от боли.

— Ты должна. Он сгорал от возбуждения, не переставая думать — не о последствиях для себя или для нее и не об участи их всех теперь, когда оказалось, что девушка жива, но лишь об одном, главном, неотложном.

— Ты сможешь свободно пройти мимо часовых. Вот, надень, чтобы скрыть бинты. — Он достал из ящика стола пару огромных автомобильных перчаток и принялся натягивать их ей на руки.

— Не надо… нет! — Она дернулась, когда перчатки коснулись ее повязок, но он все-таки натянул их — медленно и осторожно.

— Жечь бумаги можно прямо на полу. Я дам тебе спички.

— Не посылайте меня. Пожалуйста, не посылайте меня туда. — В ее глазах светился страх, и лицо, несмотря на выпитое виски, оставалось бледным. — Я не могу этого сделать.

— Можешь! — Флеминг сунул ей в карман спички и мягко подтолкнул к выходу. Он открыл дверь, и они увидели белую землю и черную ночь. Снег уже не падал, и ветер стих. Фонари городка всю ночь светили сквозь морозную дымку, и можно было различить очертания зданий, темных на фоне земли, с запорошенными белыми крышами. Флеминг повторил: — Ты можешь сделать это. Андре остановилась в нерешительности, и Флеминг взял ее, за локоть. Через секунду она уже шла по снегу к зданию счетной машины. Флеминг шел с ней до тех пор, пока было можно. Когда они оказались уже почти на виду у часовых, он легонько похлопал ее по плечу.

— Желаю удачи, — сказал он и неохотно повернул обратно к своему домику. Температура упала; стоял леденящий холод. Флеминг вдруг почувствовал, что дрожит, затворил дверь, подошел к окошку и, отдернув занавески, стал наблюдать за происходящим. До этого момента он не ощущал напряжения последних часов, но теперь оно обрушилось на него всесокрушающей волной усталости. Ему хотелось лечь и уснуть, а проснувшись, узнать, что все позади. Он попытался представить себе, что сейчас делает Андре, пытался обдумать возможные варианты того, что могло произойти, и наиболее вероятные результаты, однако его мысли упорно возвращались к событиям вечера, и он снова видел хрупкую светлую фигуру девушки, которая уходила от него по снегу. Согреться ему тоже не удавалось. Он включил электрический камин и налил себе еще виски. Сейчас он пожалел, что так злоупотреблял им в прошлом, — теперь оно почти не действовало на него. Мысленно Флеминг принимал различные решения относительно себя и Джуди, если все окончится благополучно. Опершись на подоконник, он ждал, вслушиваясь в никем не нарушаемую тишину ночи, и ему казалось, что время остановилось. Около трех часов снова пошел снег, но на этот раз вьюги не было, и фонари, горевшие всю ночь в различных местах городка, превратились в расплывчатые пятна света за белой завесой из падающих хлопьев. Некоторое время Флеминг не мог разобрать, действительно ли фонарь у здания счетной машины окутан дымом или это были просто снежинки. Затем он услышал звон аварийного колокола и возбужденные крики часовых. Подняв воротник пальто, он открыл окно и сразу же стал и видеть и слышать яснее. Да, это был дым. Первым его порывом было выбежать из дому, самому посмотреть, что произошло, разыскать девушку и помешать охране потушить пожар, но он сознавал свое бессилие, и ему оставалось только рассчитывать на то, что всеобщая растерянность и темнота позволят девушке спастись, а огню разгореться. Если уж на улице так много дыма, то машинный зал, вероятно, превратился в сущий ад, где ничто не уцелеет, быть может и сама Андре. Его вдруг охватили противоречивые чувства. Ведь он хотел, чтобы она погибла, ушла прочь с дороги, но все же мысль о том, чтобы послать ее на смерть, никогда не приходила ему в голову. И в то же время он хотел, чтобы она жила, почувствовал ответственность за ее судьбу. На три четверти она была существом, понятным ему, существом, обладавшим чувствами, страхами, эмоциями. Он же сам помог им возникнуть, и вот теперь, когда связь между ней и руководившим ею интеллектом порвалась, все о ней забыли и, может быть, только он один мог спасти ее, если, конечно, она уже не умерла. Вдруг завыла сирена общей тревоги, мрачно и зловеще, и ему показалось, что на территории разом вспыхнули и призрачно затанцевали за снежными хлопьями все городские огни. За воем сирены он расслышал звук запускаемых моторов, над зданием охраны вспыхнул прожектор и начал медленно обшаривать окрестности. Флеминг представил себе, как по городку несется, нарастая, волна тревоги и команд: часовой звонит в здание охраны, начальник охраны — Кводрингу, дежурный по части — патрулям службы безопасности, в пожарную команду и внешнюю охрану, Кводринг звонит Джирсу, а Джирс, в пижаме, выбравшись из постели к телефону, возможно, звонит в Лондон спящему министру и командующему округом, чтобы были приняты все запланированные меры против диверсии. Он напрягал зрение, стараясь разглядеть, что происходит за летучей завесой снега, и проклинал сирену, заглушавшую все остальные звуки. Мимо его домика с ревом и лязгом пронеслась пожарная машина, а в свете ее фар и в луче прожектора возникали силуэты бегущих людей, застегивающих на ходу пальто, и солдат с автоматами. Проехала еще одна машина, на крыше которой вращалась антенна радиолокатора. Затем огни удалились, сирена стихла — осталась лишь неразбериха звуков и скрытое за снегом движение в темноте. Через мгновение зажегся еще один сторожевой прожектор, затопив светом открытое пространство между жилыми домами и территорией, где находилось здание счетной машины; в этот свет быстро въехала еще одна машина. Это был открытый джип, и Флеминг отчетливо различил Кводринга, сидевшего рядом с водителем и что-то кричавшего в радиотелефон. К джипу бросилась какая-то фигура, и Флемингу показалось, что это Андре. Потом он узнал Джуди: ее темные волосы были растрепаны, пальто кое-как наброшено на плечи. Джип остановился, и Кводринг что-то коротко бросил ей, а затем джип снова рванул вперед, а Джуди побежала к домику Флеминга. Она без стука ворвалась в комнату и несколько секунд обводила безумным взглядом все вокруг, пока не увидела его.

— Что случилось? — задыхаясь, выпалила она. Флеминг не оборачиваясь сказал:

— Она сделала это, Андре. Это горят записи.

— Андре?! — Ничего не понимая, Джуди подошла к нему. — Но она же умерла. Времени для длинных объяснений не было, и Флеминг в двух словах рассказал ей, что произошло, пока она неподвижно стояла рядом, глядя в окно.

— Я думала, это ты, — сказала она, осознав лишь часть того, что он ей говорил. — Все равно, слава богу, что это не так.

— Что сказал Кводринг? — спросил он.

— Только чтобы я ждала его здесь.

— Он нашел ее?

— Не знаю. По-моему, он ничего не подозревает. Он отдавал патрулям приказы прочесать территорию, а если кто-нибудь окажет сопротивление — стрелять без предупреждения. Крики я шум машин становились все более приглушенными, если что-нибудь и происходило, то это было далеко от домика Флеминга. Столб дыма над зданием счетной машины разбухал, становился все толще, и в центре его пробился язык пламени, отчетливо видимый между белыми лучами прожекторов. Флеминг и Джуди молча смотрели и слушали, но вот из всей этой сумятицы выделился резкий треск выстрелов. Флеминг весь напрягся.

— Значит, они ее нашли? — спросила Джуди. Он не ответил. Теперь пространство перед домиком опустело. Его наискось прорезал луч прожектора, но сначала в этом луче не двигалось ничего, кроме снежных хлопьев. И вот на эту «ничейную землю» нерешительно вступила маленькая светлая фигурка, возникшая из тени между двумя строениями.

— Андре! — прошептала Джуди. Девушка бежала пошатываясь, словно сама не знала куда. Она попала в луч света, на мгновение замерла, ослепленная, затем повернула обратно. Прожектористы, по-видимому, не заметили ее, но где-то поблизости грохнул еще один выстрел и между зданиями просвистела пуля. Пальцы Джуди впились в руку Флеминга.

— Они ее убьют! Флеминг оттолкнул ее и кинулся к дверям.

— Джон! Не выходи!

— Это я ее послал! — Флеминг схватил лежавший на тумбочке электрический фонарик и выбежал не оглянувшись. Джуди бросилась к двери, но Флеминг уже исчез в снежном мраке между домиками. Он прятался за ними до тех пор, пока это было возможно, а затем метнулся через световой луч в простирающуюся за ним темноту. На этот раз прожектористы были на чеку. Белый луч качнулся вместе с ним и ослепительно вспыхнул на стене ближайшего здания, но это только помогло Флемингу. Он успел разглядеть, что девушка прижалась к стене недалеко от него. Снег затруднял движения, но Флеминг продолжал бежать, а оказавшись возле Андре, потащил ее за угол, в спасительную темноту. Тяжело дыша, они прислонились друг к другу. Андре не узнавала его. Флеминг поддерживал ее одной рукой.

— Это я, — сказал он и, вспомнив о фляжке в кармане, вытащил ее и силой влил остатки виски ей в рот. Андре поперхнулась, судорожно проглотила виски, а затем с усилием выпрямилась и перестала опираться на Флеминга.

— Я сделала это, — сказала она, и, хотя было очень темно, Флеминг почувствовал, что она улыбается.

— Как ты оттуда выбралась?

— Через заднее окно.

— Тсс! — Он прижал палец к ее губам и притянул ее к себе. По открытому пространству, которое он только что пересек, мотался взад и вперед луч прожектора; внимательно всматриваясь в темноту, мимо них быстро прошел патруль, держа наготове автоматы. Флеминг стал думать, что делать дальше. Возвратиться назад в домик было невозможно, а попытка спрятаться еще где-нибудь на территории означала лишь, что патруль их может захватить врасплох и обстрелять, даже не сообразив, что, собственно, происходит. Попытка сдаться в темноте и суматохе этой ночи тоже могла кончиться для них смертью. Флеминг решил, что они могут спастись, только если сумеют спрятаться где-нибудь до рассвета, когда поиски станут менее истеричными и беспорядочными. С того места, где они стояли, они могли бы достигнуть внешней ограды, не попав под лучи прожекторов, только по тропе над обрывом, которая вела к пристани. Воспоминание, очень давнее воспоминание, всплыло в памяти Флеминга, и все его мысли сразу сосредоточились на причале и лодке. Он крепко обнял Андре за талию, чтобы поддержать ее.

— Пошли, — сказал он и почти понес ее по заснеженным прогалинам между зданиями, прячась в их тени и сворачивая в сторону в поисках другого пути, едва впереди раздавались голоса. Казалось, их не могли не обнаружить в течение первых же нескольких минут, но снежная завеса скрывала их, снег заглушал шаги. Андре часто и неглубоко дышала, и было ясно, что ее сил хватит ненадолго. Тут Флеминг вспомнил, что, выйдя к береговому обрыву, они окажутся перед оградой, протянутой в море после смерти Бриджера, а у ближайших ворот, несомненно, стоят часовые. Их положение казалось безнадежным, но какая-то смутная подсознательная мысль гнала Флеминга туда, и он упрямо брел вперед, почти ослепленный снегом, и волочил повисшую на нем девушку. И тут он вспомнил, что именно искал. Весь день у конца ограды над обрывом трудились рабочие, расчищая грунт для нового здания, к тут же стоял бульдозер, который они, окончив работу, оставили здесь. Возможно, мотор слишком остыл и не заведется, но, с другой стороны, ведь рассчитывал же водитель завести его утром. Стоило попробовать, если только они сумеют добраться до бульдозера. Когда они достигли последнего здания, Флеминг тоже задыхался, а от темного пятна бульдозера их отделяло добрых пятьдесят ярдов открытого пространства. Они прислонились к стене, обращенной к морю, и Флеминг стал жадно, большими глотками вбирать в себя холодный воздух. У него жгло в груди. Он не пытался заговорить с Андре, да она, казалось, и не ждала этого. Либо она безоговорочно верила ему, либо была слишком измучена, чтобы думать, а может быть, и то и другое вместе. Между ними и проволокой проехал патрульный грузовик с прожектором на кабине — в кузове темнели смутные силуэты солдат, и снова все вокруг стало тихо и спокойно.

— Ну! — бросил он, указывая на бульдозер, и, подхватив Андре, побежал по покрытой снегом траве. Не пройдя и половины пути, она дважды споткнулась, а последние двадцать ярдов Флеминг нес ее на руках. К тому времени, когда они достигли бульдозера, его голова и грудь, казалось, разрывались; он поставил Андре на ноги, и она со стоном опустилась на землю. Флеминг залез в кабину бульдозера и осмотрелся. По-видимому, их никто не заметил, и ему оставалось только надеяться, что если мотор и заведется, то его по ошибке примут за шум мотора какой-нибудь из машин охраны. Мотор завелся с первого же оборота стартера, и через несколько секунд Флеминг оставил его тяжело урчать на холостом ходу, а сам слез, чтобы помочь девушке взобраться в машину. Сначала она не пошевелилась.

— Ну, давай, — задыхаясь, сказал он. — Скорее! Все идет хорошо! Андре слабым голосом ответила:

— Оставьте меня. Не беспокойтесь обо мне. Флеминг поднял ее на руки и, не совсем понимая, как ему это удалось, посадил на ящик рядом с сиденьем водителя.

— Ну, держись крепче, — сказал он и притянул ее к себе. К этому времени патрульный грузовик, наверное, уже заканчивал объезд и возвращался к ним. К этому времени Кводринг, наверное, уже побывал в его домике и узнал от Джуди, что они с Андромедой прячутся где-то на территории городка. К этому времени помещение счетной машины, наверное, превратилось уже в мокрую, дымящуюся массу пепла и головешек и послание, пришедшее откуда-то из-за тысячи миллионов миллионов миль, и все, что из этого вышло, исчезло навсегда. И теперь оставалось только как-то спасти девушку, спрятаться и остаться в живых. Он выпрямился, нажал на сцепление и включил передачу. Когда он отпустил сцепление, бульдозер рванулся вперед и мотор чуть было не заглох, но Флеминг резко прибавил газу и рывком развернул тяжелую машину к ограде. Через плечо он увидел приближающийся свет фар, но останавливаться было уже поздно. Он отжал акселератор до самого металлического пола и держал до тех пор, пока передняя кромка ножа не вгрызлась в проволоку. Проволочные звенья лопались, рвались, гусеницы подминали их — и вот бульдозер оказался внутри разрушенной ограды. Флеминг выключил мотор и, сойдя на землю, стянул с ящика девушку. Тяжелая громада машины затыкала разрыв в ограде, словно пробка, а они с Андре стояли в снегу снаружи. Флеминг осторожно подвел ее к краю обрыва и, согнувшись вдвое, перебежал, чтобы укрыться за кустами, заслонявшими верхний конец тропинки, которая вела к причалу. Фары приближающегося грузовика становились все ярче, и из-за кустов было видно, как они осветили бульдозер. Флеминг был слишком ослеплен светом и снегом, чтобы разглядеть грузовик, — он боялся, что это патрульная машина, полная солдат. Затем фары повернули, снег на мгновение поредел, и Флеминг увидел фургон с радиолокатором, который беспомощно полз вдоль ограды, а его антенна продолжала бесцельно вращаться. Взяв Андре за локоть, Флеминг повел ее вниз с обрыва. За вторым поворотом он включил свой фонарик и замедлил шаги, чтобы Андре могла сама поспевать за ним. Она собрала последние силы и, крепко держась за его руку, не отставала. У нижнего конца тропинки не было охраны, а на причале стояла мертвая тишина; только волны негромко плескались о сваи. Казалось, тысячи миль отделяли Андре и Флеминга от хаоса, царившего над их головами, и это создавало обманчивое ощущение безопасности. На зиму все маленькие суда вытаскивали на берег и консервировали. На плаву оставалась лишь небольшая моторная шлюпка — сейчас она терлась и толкалась о край причала. Флемингу и раньше случалось пользоваться ею, когда летом хотелось побыть одному, и он испытывал к ней своеобразную смесь любви и ненависти, какую может питать жокей к норовистой и упрямой старой лошади. Он погрузил Андре в шлюпку, отвязал веревку и пошарил лучом фонарика в поисках заводной ручки. Завести этот мотор было не так легко, как бульдозер. Флеминг крутил ручку, пока по его лицу не побежал пот, смешиваясь со снегом; он уже потерял надежду на то, что мотор когда-нибудь оживет. Андре скорчилась у борта, а снег все падал на них, и таял, и смешивался с водой, плескавшейся у них под ногами. Она ни о чем не спрашивала, пока он, задыхаясь и бормоча проклятия, крутил ржавую рукоятку, и лишь время от времени негромко стонала. Флеминг тоже ничего не говорил я крутил, крутил — до тех пор, пока, чихнув несколько раз, мотор не завелся. Флеминг дал ему немного поработать вхолостую; шлюпка вибрировала, а над самой водой раздавались негромкие хлопки глушителя; затем он включил сцепление, открыл дроссель. Причал сразу же исчез из виду, и они остались одни среди пустынной черноты водного пространства. Флемингу никогда не случалось выходить в море при снегопаде. Море было удивительно спокойно. Вокруг них крутились, опускаясь, снежинки и таяли, едва коснувшись воды. Пока шлюпка шла в закрытой бухте, казалось, что на воде даже теплее, чем на суше. Перед штурвалом, похожим на рулевое колесо допотопного автомобиля, был укреплен небольшой компас, и Флеминг управлял одной рукой, а другой освещал фонариком картушку. Ему не пришлось долго вспоминать хорошо известный пеленг островка; знал он и приблизительную поправку на снос течением. Спокойное море позволяло оценить скорость шлюпки, и, справляясь каждые несколько минут с часами, он мог приблизительно подсчитать расстояние. Он так часто плавал здесь прежде, что рассчитывал благополучно подойти к берегу вслепую. Флеминг надеялся, что сможет услышать плеск разбивающихся о скалы волн с достаточного расстояния. Он окликнул Андре и попросил ее пройти на нос и смотреть вперед, но сначала она даже не ответила. Он же не решался ни на минуту оставить штурвал и компас.

— Если можешь, пройди вперед, — повторил Флеминг. Он Увидел, что Андре начала медленно пробираться к носу.

— Теперь уже недолго, — сказал он, чтобы ободрить ее, хотя сам не был в этом уверен. Шлюпка равномерно продвигалась вперед уже десять, пятнадцать, тридцать минут. Отойдя подальше от берега, они попили в слабую зыбь, и шлюпка стала слегка зарываться носом и покачиваться. Но снег прекратился и ночь стала чуть менее тельной. Флеминг думал о том, не попала ли она на экран какого-нибудь радиолокатора, и о том, что происходит за их спиной, в городке, и о том, что их ожидает в непроглядном мраке впереди. У него болели глаза, голова, спина — ныло все тело, и, чтобы совсем не расклеиться, он все время думал о том, как болят обожженные руки девушки. Минут через сорок Андре окликнула его. Он сбросил газ и предоставил шлюпке скользить по инерции к чернеющему впереди во мраке острову. Затем повернул штурвал, и они пошли вдоль скалистого берега. Они шли очень медленно, почти ощупью и вслушивались, не раздастся ли впереди шум бурунов. Так продолжалось до тех пор, пока минут через десять каменная стена постепенно не отодвинулась в сторону и не стали слышны мягкие всплески волн, шуршащих по песку. Флеминг подвел шлюпку к берегу и побрел по ледяной воде, неся девушку на руках. Небо заметно посветлело, — возможно, всходила луна, — и он узнал эту укромную бухточку, на которую они с Джуди наткнулись в тот давний весенний день, когда отыскали бумаги Бриджера. Это было печальное, но в то же время сладкое воспоминание: почему-то Флемингу показалось, что здесь он сможет постоять за себя. Он огляделся в поисках какого-нибудь пристанища. Было слишком холодно, чтобы пойти на риск и спать под открытым небом, даже если бы им удалось уснуть. Флеминг первым вошел в отверстие пещеры и двинулся по коридору, который когда-то исследовал вместе с Джуди. Теперь он не мог держать Андре за руку, но он продвигался вперед медленно и разговаривал с ней, обернувшись через плечо, чтобы ее подбодрить.

— Я чувствую себя Орфеем, — говорил он сам с собой. — Хотя, кажется, я что-то напутал в мифологии — вроде бы это был Персей. От утомления у Флеминга кружилась голова, а мысли путались, и он дважды неверно выбирал дорогу в темных переходах. Он разыскивал высокий зал, где они тогда обнаружили озерцо, так как помнил, что пол там песчаный и на нем можно отдохнуть. Однако вскоре он сообразил, что пошел неправильно. Он обернулся, чтобы сказать об этом Андре, и осветил проход сзади, но ее там не было. В панике он, спотыкаясь, побежал назад, выкликая ее имя и лихорадочно шаря лучом фонарика по стенам туннеля. Его голос отдавался жутким эхом, и это был единственный звук в пещере, кроме стука его каблуков о камни. У выхода он остановился и снова повернул обратно. Он говорил себе, что его тревога нелепа, так как они прошли по коридору совсем немного. В первый раз он почувствовал злость на девушку, что было совсем уж нелогично, но ему было не до логики. Он пошел назад по проходу и вдруг заметил больше ответвлений, чем ему запомнилось. Словно играя с ним в какую-то лукавую игру, черные проходы бесшумно множились в темноте. Флеминг сворачивал в них, но каждый раз они оказывались тупиками. И вдруг он увидел, что находится в том самом высоком зале, который не сумел найти в первый раз. Флеминг остановился и снова позвал, медленно скользя лучом фонарика по сторонам. Он не сомневался, что Андре была тут. Ведь она совсем обессилела и не могла уйти в темноте далеко. Он осветил лучом фонарика песчаный пол и увидел ее следы. Они вели к озерцу посреди зала, и там Флеминг остановился как вкопанный, чувствуя, как по его телу пробежала дрожь ужаса. Последний след виднелся на скользкой поверхности камня у края озерца, а в воде плавала его автомобильная перчатка. И больше ничего. Он так ничего и не нашел. Ее научили стольким вещам, подумал он мрачно, но не научили плавать. Его охватил приступ невыразимого горя и раскаяния, и еще целый час он упрямо и безнадежно обследовал пещеру, а затем уныло вернулся на берег. Там он забился в щель между двумя скалами и стал ждать рассвета. Уснуть он не боялся. Им владел другой бредовый страх: он ждал, что из пасти пещеры вот-вот возникнет нечто невообразимое, не поддающееся уничтожению, присланное оттуда, из-за тысячи миллионов миллионов миль, — нечто говорившее с ним впервые в такую же, как эта, темную ночь. Однако ничего так и не появилось, а примерно через час после рассвета из-за мыска вышел военный катер. Флеминг не пошевельнулся, даже когда катер подошел к берегу, и команда увидела, что он широко открытыми глазами смотрит на вечно меняющийся лик океана.