В первый раз я приехал в пустыню с отцом. Он был инженером и строил дороги на юге Узбекистана.

Я думал, что пески непроходимы, что в них увязнешь по колени и не выберешься. Но сначала мы ехали цветущей степью. Потом показались барханы — бурые холмы, покрытые сухой травой.

В пустыне было пустынно. Только высоко в небе кружилась какая-то хищная птица. Называлась пустыня Кызылкумы, что значит «Красные пески». На рассвете и на закате в песках смутно отражалось солнце, и тогда они действительно становились красными.

Казалось, что вокруг нет ни души. Но это не так. Когда мы поднялись на бархан, то увидели множество тропинок. Они шли с разных сторон и в разные стороны, пересекая друг друга, сливаясь и раздваиваясь.

Потом, через много лет, я и сам работал на строительстве в этих местах. И всюду, где бы я ни был, впереди бежали бесконечные тропинки, указывая верную дорогу от селения к селению, от колодца к колодцу. Пустыня — это тысяча дорог.

Неподалёку от нефтяных промыслов стояли в песках деревянные башни. Это были старые, ещё не разобранные буровые вышки. Над ними тянулись белые облака.

Деревянная угловатая лесенка вела наверх, огибая башню с внешней стороны. Вокруг стояла такая тишина, что слышно было, как песчинки осыпаются с сандалий.

Серёжа поднялся на первую ступеньку, потом — на вторую, миновал один поворот, потом — другой. Чем выше он поднимался, тем медленнее становились его движения. Наконец он остановился.

Прошло несколько минут.

— Серёжа! — крикнул я.

Он не ответил.

Тогда я скинул на песок свой рюкзак и полез вслед за ним по лесенке. За пятым или шестым поворотом я услышал глухое поскрипывание досок.

Это ветер, гнавший облака высоко над землёй, задевал вершину башни и раскачивал её верхние площадки. Башня ожила. Она дышала, двигалась.

Серёжа вцепился в перила руками, смотрел на облака и не мог пошевельнуться. Так новички-матросы застывают на мачтах, которые раскачивает ветер.

— Ветер! — сказал я Серёже, добравшись до него.

Он кивнул мне радостно, глотнул воздух раскрытым ртом и ничего не ответил.

— Боишься? — спросил я.

Серёжа ответил с трудом:

— Нет! — и показал рукой наверх.

Он был храбрый мальчик. Мы поднялись на самую высокую площадку. Внизу плыла земля. Барханы были похожи на волны.

Там, внизу, был безветренный день.

А здесь, наверху, идут большие облака и никогда не утихает ветер.

В древнем городе Бухаре много аистов. Они живут на крышах домов, у водоёмов, на могучих деревьях, на каменных башнях-минаретах.

На зиму аисты улетают в тёплые страны. А весной возвращаются на старые места. Они летают над городом, раскинув свои бело-чёрные крылья. Или стоят в гнёздах, спрятав клюв в белых перьях на груди.

Гнёзда у аистов сложены из прутьев. Аист птица белая и любит высоту.

Однажды я увидел огромное гнездо, похожее на прочную корзину или на опрокинутый купол. Я удивился: когда это аист мог сплести столько веток?

Оказалось, что этому гнезду больше ста лет. Целый век, каждый год, сто лет подряд, аисты строили свой дом. И получился он высокий, славный и красивый, как Бухара.

Я думал: как садятся на верблюда? Ведь он такой большой! Лестницу к нему приставляют, что ли?

Вот мальчик на верблюде, высоко-высоко, в деревянном седле. Едет куда-то, покачивается, смотрит по сторонам. Далеко ему видно.

Оказалось, что на верблюда сесть легко.

Караванщик дёрнул верёвку и тихонько сказал:

— Шш…

И верблюд понял: он подогнул в коленях сначала передние, а потом задние ноги и опустился на землю. При этом он высоко поднял голову и посмотрел по сторонам равнодушными глазами.

Теперь нетрудно было сесть на верблюда.

Мы ехали в машине. И справа, и слева тянулись бурые однообразные холмы, заросшие мелкой жёсткой травой.

В пустыне была тишина. Всё живое спряталось от палящего солнца. Время от времени мы открывали фляжки и отпивали по глотку тёплой воды.

До ближайшего колодца было далеко.

Ровно гудел мотор машины, крутились колёса, но мы чувствовали, что над нами и вокруг нас только тишина и неподвижность.

И вдруг шофёр остановил машину.

— Смотрите! — сказал он.

На вершине холма стоял сторожевой джейран. Где-то за его спиной, на склонах, паслось стадо. Джейран был сильный и умный. Он заметил нас раньше, чем мы увидели его. Качнулись его рога, похожие на лиру. И в ту же секунду всё стадо, в семь или восемь голов, помчалось вдали по гребню бархана.

И пустыня наполнилась движением: джейраны, джейраны, лёгкие тени на бурой песчаной земле. Казалось, это сон.

Но вот они исчезли в знойной глубине песков. И снова вокруг ни движения, ни ветерка, ни звука. Это и есть пустыня.

— Поехали! — сказал шофёр, знавший пустыню как свой дом. — Спасибо джейранам! Без них здесь было бы скучно.

У меня был чёрный конь. Звали его Джинн. Я ездил на нём по делам.

Серёжа, мой друг, спрашивал меня:

— А что, если конь понесёт?

— Тогда держи поводья покрепче, — ответил я.

— А что, если он вырвет поводья?

— Ну, тогда протяни руки и схвати его за уши! — посоветовал я ему.

И вот однажды я возвращался домой верхом на Джинне. Время было вечернее. И вдруг из-за поворота сверкнул стёклами грузовик. Джинн испугался, вырвал у меня поводья из рук и поскакал.

Его грива коснулась моего лица. Ветер обжигал щёки. И вдруг я увидел, как поводья тянутся по шее Джинна вверх, к его голове, к ушам.

Сейчас поводья перелетят через голову и упадут к его ногам. Наступи Джинн в беге ногой на поводья — мы оба полетим на шоссе.

И вот тогда я сказал себе: «Протяни руки и схвати его за уши!»

Я встал на стременах, протянул руки — и поймал поводья!

— Спокойно, Джинн! Спокойно, — повторял я.

Джинн фыркнул и перешёл на ровную рысь.

Мы оба постепенно успокоились. И я увидел Серёжу, который с крыльца смотрел в бинокль на Джинна.

Ночь на бахче. Луна, да арбузы, да тёмные круглые тени на грядках. Вдруг собака заворчала, залаяла и с визгом вернулась в дом. Забилась в угол, держит лапами нос.

Что такое? Какая-то круглая тень, больше арбуза, покатилась между грядками. Катится, переваливается и странно шелестит.

Подошли поближе, смотрим: дикобраз! Поворачивается к нам спиной, иглами грозит. Притронуться к нему страшно. Наш пёс накололся, домой убежал.

Дикобраз любит арбузы. Вот он с трудом пролез через ограду и ушёл в свою нору под скалами, топорща и роняя иглы.

А иглы у дикобраза длинные, крепкие. Если такую иглу очинить, ею можно писать, как стальным пером. Можно, например, написать письмо о том, как дикобраз приходил ночью на бахчу, когда поспели арбузы.

Попугаю скучно было одному. Он сидел в кольце высокой клетки с проволочным куполом и прислушивался.

В коридоре послышался стук когтей по паркету.

— Крак! — крикнул попугай. — Крак!

В дверях появился Крак — большой серый дог.

Он внимательно оглядел комнату, стараясь не смотреть на попугая, от которого у него рябило в глазах.

— Крак!

Тело дога вытянулось, как от удара.

— Крак! Крак! — повторял попугай и шумно хлопал крыльями.

Крак думал: его имя мог называть хозяин — он добр; хозяйка — она ласкова; сын хозяина — он мал. Но птица? Нет!

Крак повернулся и вышел из комнаты.

— Крак! Крак! — звал его попугай.

Но дог больше не показывался.

Когда я был маленький, в Гиссарских предгорьях было много джейранов.

Однажды я ушёл далеко от дома и играл один у ручья. Я надел на голову целую шапку зелёных листьев, обвязал себя длинной травой, срезал тростинку, прочистил её и стал в неё дуть, как в дудочку.

Гульчехра, маленькая дочка пастуха Камила, заболела летом в горах. Об этом сообщили по радио в город. И на пастбище прилетел вертолёт. Он опустился рядом с юртой. Лошади отошли подальше в луга и смотрели издали на странную птицу, у которой сверкающие перья крутятся на спине вместо крыльев.

Когда Гульчехра выздоровела, Камил повёз дочку домой, в горы. Он шёл по дороге пешком и вёл за собой белую лошадь. На лошади в кожаном мягком седле сидела похудевшая Гульчехра и улыбалась встречным людям.

— Вот, — говорил Камил, — туда летели по воздуху, а обратно идём по земле.

У лётчика Сафара есть компас. Он никогда с ним не расстаётся. Компас в чёрном металлическом корпусе на кожаном ремешке.

Сафар привёз этот компас с войны. И всегда берёт его с собой, когда улетает на вертолёте. По компасу он находит в небе прямую дорогу домой.

— Всё изменяется вокруг, — говорит Сафар. — Я сверху вижу: там новый город появился, там канал. А мой компас указывает мне всегда один и тот же путь.

В начале марта Сафар летел над Белым перевалом. В горах ещё держался снег. Но весна была в разгаре. Сафару казалось, что шум мотора сливается с шумом воды. И вдруг он увидел, как, обгоняя его, чуть выше машины летят птичьи стаи. Они летели как будто по компасу той же верной дорогой в родные города и селения.

Камил шёл по узкой, высокой дамбе. Справа, под насыпью, сверкал на солнце канал, слева расстилались затопленные водой рисовые поля. Он прошёл уже половину пути от лесного хозяйства к предгорью, когда увидел издали, что ему навстречу быстро движется какое-то странное животное с большой головой.

«Кабан!» — подумал Камил.

Поворачивать назад было поздно: кабан летит, как торпеда. Глаза маленькие, подслеповатые. Широкие уши ловят каждый шорох. Жёлтые клыки торчат. Всё, что встречается ему на пути, он готов растоптать, пропороть, сбить с ног.

В руках у Камила была тоненькая кизиловая палочка. Зверь давно почуял, что кто-то идёт ему навстречу. Он хрипло и зло хрюкал. Уже был виден его бурый загривок.

Камил знал, что разъярённый кабан страшен. Но он знал также, что кабан неповоротлив и слеп в своей ярости.

Камил остановился. Зверь приблизился к нему на такое расстояние, что стало слышно его сопение. В шерсти кабана застряли сухие листья, с клыков обрывалась на бегу жёлтая пена. Вот-вот он бросится на человека. И тогда Камил сделал шаг в сторону и ступил на склон дамбы. Кабан пронёсся мимо, как паровоз по рельсам.

Всё это произошло в одну секунду. Но Камил всё же успел хлопнуть кабана по хвостику своей кизиловой палочкой. Кабан взвизгнул от обиды, но ни остановиться, ни повернуться не мог. Так и бежал сломя голову до самого лесного хозяйства. А Камил поднялся на дамбу и пошёл по дороге в предгорье.

В густой белой пыли целый год трудились экскаваторщики, шофёры, каменщики, инженеры. Вырыли в горячей степи огромный котлован и подвели к нему бетонную ниточку канала.

И потекла вода, серенькая, мелкая, тихая, по узкому руслу в огромную пересохшую чашу. Казалось, что эту чашу наполнить нельзя. Но вода об этом не думала. Она трудилась и утром, и днём, и вечером, и ночью.

Сначала на дне котлована капли свёртывались в пыльные шарики, но потом пыль опустилась на дно, а тысячи и тысячи капель соединились вместе. Вода постепенно заполняла котлован.

Экскаваторщики и шофёры уехали на другую стройку. А в белом домике на краю котлована остался смотритель воды. Он каждое утро измерял длинной белой рейкой с красными цифрами высоту воды и записывал числа в тетрадку.

— Скоро здесь будет море, — говорил он. — И тогда сюда вернутся люди. Они построят рыбный совхоз. Ко мне приедут мои дети, и все мы будем жить вместе.

А вокруг была пыльная горячая степь. И ничего похожего на море. Только вода в котловане всё прибывала и, странное дело, меняла свой цвет. То она была цвета дна — серая, жёлтая, сухая. А теперь в ней стал пробиваться цвет неба.

Весной из города в стеклянных аквариумах привезли и выпустили в водохранилище рыбную молодь.

Но самое удивительное и важное событие произошло осенью. Смотритель выглянул из окна белого домика и увидел в небе чайку.

Как она попала сюда, он не знал. Но чайка летела над синей водой, спускаясь к волнам, поднимаясь к тучам, как будто кто-то махал смотрителю белым платком.

Он выбежал на берег, поднял руки и закричал:

— Море! Теперь это настоящее море!