Неподалёку от нашего дома, на улице Южной, был зоосад. Я пропадал в нём целыми днями.

То, что я видел, казалось мне удивительным.

Орёл сидел на белом камне, надвинув на себя чёрные крылья, как бурку.

Волк ходил из угла в угол в своей сумрачной клетке, как будто он что-то забыл и никак не может вспомнить.

Пасть у бегемота открывалась, как саквояж. А губы у него были живые, розовые, нежные.

В научной библиотеке зоосада работал мой дядя, и меня к нему пускали в любое время. Хотя я ещё не умел читать как следует, я помогал ему расставлять на полках книги. Больше всего мне нравились басни с картинками.

Дома, просыпаясь, я слышал, как кричат павлины и обезьяны. Их голоса очень схожи.

А засыпая, слышал плач шакалов и рыканье льва — дикие звуки пустыни.

— Ты кто такой и зачем сюда ходишь каждый день? — спросил меня молодой нестрогий человек в светло-синем халате.

— Я здесь живу, рядом, — ответил я.

Он посмотрел на меня внимательно. Видно, ему хотелось поговорить с кем-нибудь не по делу, а просто так.

— Тебе что, нравится здесь? — спросил он.

— Нравится. Я привык.

— И я привыкаю…

Мы сели на скамейку возле бассейна с водоплавающей птицей. Здесь было прохладно, хотя и шумно. Утки-кряквы крякали, нырки ныряли…

Моего нового знакомого звали Сеня Зюкин. Он недавно вернулся из армии и собирался поступить в цирковое училище. А пока работал смотрителем у львов.

— Только фамилия у меня неподходящая, — сказал он. — Укротитель Сеня Зюкин! Смех… — Он посмотрел на меня своими спокойными зелёными глазами и спросил: — Вот твоя как фамилия, скажи?

Я сказал.

— Тоже не подходит, — задумчиво продолжал Сеня. — Я у всех спрашиваю. И всё не годится. Надо, чтобы звучало! Понимаешь? Это цирк!.. Про меня ещё, может быть, книжку напишут.

С тех пор я часто встречал Зюкина. Но не каждый день. Потому что он иногда болел. А болел он потому, что много закалялся и сильно простужался. Примет ледяной душ и заболеет. Поправится и говорит:

— Видно, надо повторить.

— Он упрямый, — говорила про него Зоя Пухова из медпункта.

Ледяной душ помог. Кожа на спине и на груди у Сени стала такая жёсткая, как на руках, и теперь ему не страшны были ни солнце, ни холод.

— Закаляйся и ты, — сказал мне Сеня Зюкин. — Ты что будешь делать, когда вырастешь?

— Я, может, книжку про вас напишу, — ответил я.

— Ну-ну, — протянул Сеня. — Посмотрим…

Читать я учился сам по табличкам на вольерах. Увидишь льва прочитаешь: лев; увидишь оленя — и прочитаешь: олень. Ещё лучше, чем по книге с картинками.

А Сеня Зюкин тем временем научился ходить на руках. Когда львица Дамаянти увидела, как он идёт по дорожке вверх ногами, она взяла своего львёнка за шиворот и утащила его в тёмный угол клетки и там спрятала за ящиками.

— Этого львёнка мы назовём Добряк! — сказал Сеня Зюкин.

Львёнок раскрыл пасть и попытался зарычать. Сеня сунул ему бутылку с молоком. Львёнок зажмурился и стал тянуть молоко через соску, цепляясь за горлышко и за рукав Сениного халата то одной, то другой лапой.

— Пей, пей, — говорил Сеня. — Расти большой и умный.

Добряк рос быстро.

Каждое утро Сеня водил его на прогулку по главной аллее. Иногда Добряк убегал вперёд.

Так было и на этот раз.

Я качался один на деревянных качелях. Время было раннее. В тени под деревьями дремала Ведьма, рыжая дворняжка. Днём она всё больше спала, а ночью ходила по всему зоосаду, за что её и прозвали Ведьмой.

Сеня Зюкин сидел на солнышке возле клетки Добряка, завтракал и читал учебник алгебры. Он готовился к экзаменам. Алгебра давалась ему нелегко. Гораздо легче было управляться со львами.

Добряк смотрел на Сеню и вздыхал. Сеня не обращал на него внимания. Тогда Добряк зарычал. Сеня удивлённо поднял глаза. Лев подошёл к решётке и подставил ему свою большую рыжую голову. Правое ухо у него слегка оттопыривалось.

— Не даёшь заниматься! — сказал Сеня и почесал ему за ухом карандашиком.

Добряк закрыл глаза от удовольствия: от Сени пахло хлебом и молоком.

Когда Сеня начал работать в зоосаду, он курил. Но привычку эту скоро бросил, потому что Добряк не выносил табачного запаха. Он отворачивался, закрывал глаза лапами и даже кашлял. От дыма у него кружилась голова. И вообще он не доверял человеку, у которого изо рта идёт дым.

— Добряк прав! Что я, в самом деле, дракон, что ли, чтобы дым изрыгать, — сказал однажды Сеня и решительно забросил пачку папирос в мусорный ящик.

Сеня внёс в клетку Добряка лестницу и влез на неё, чтобы вычистить верхние брусья. А свой учебник положил на нижнюю ступеньку.

Добряк попробовал лапами, крепкая ли это лестница.

— Ничего, — сказал Сеня, — лестница крепкая, выдержит!

Добряк поднялся на одну ступеньку, потом — на вторую…

И вот Сеня Зюкин стоит на верху лестницы, а Добряк карабкается к нему по ступенькам. В зубах он держит учебник алгебры.

Повадилась Ведьма ходить на виноградник.

Вся морда у неё, и грудь, и лапы перепачканы виноградным соком.

— Ах, Ведьма, — говорит Сеня Зюкин, — опять ночью на виноградник летала?

А Ведьма возле него прыгает, скачет. Весёлая такая Ведьма!

И вдруг она загрустила, перестала есть, пить. Целый день только скулит и лает. Задремлет — и залает, проснётся — и заскулит. Никто не мог понять, что с ней случилось.

Сеня привёл доктора Тарантьева.

— Зверя надо понимать, — объяснял мне Сеня. — Он ведь сам сказать ничего не может. А Тарантьев понимает. Он, может быть, и есть самый лучший укротитель. Давеча у слона из хобота занозу вытащил. И слон стоял перед ним как миленький. Вот у кого учиться надо.

Тарантьев посмотрел на собаку, на то, как она щёку на лапу укладывает, и сказал:

— Это у неё зуб болит. Ну-ка, Ведьма, раскрой пасть!

Он взял Ведьмину голову, заглянул ей в пасть и добавил:

— Так и есть. Поранила десну какой-то колючкой. Всё виноград не даёт ей покоя. Пойдём, Ведьма!

Ведьма вздохнула и поплелась за доктором Тарантьевым. У него в зоосаду была своя лечебница для зверей.

Рану залечили. Но на виноградник Ведьма больше не летала: боялась колючек.

— Ой, Сенечка! Говорят, кабан из вольера убежал! — крикнула Зоя Пухова.

— Как это убежал? — удивился Сеня. — Этого не может быть.

— Говорят, убежал. В орешнике хрюкает.

— Показалось, — сказал Сеня.

Но всё же он побежал к кабаньему вольеру. И мы с Зоей бросились за ним.

Чёрный кабан с продольными полосами на спине преспокойно лежал в тени возле кормушки в своём загоне.

— Ну вот! — сказал Сеня. — Что я говорил?

В это время у нас за спиной раздалось хриплое кабанье хрюканье.

— Слышишь? — сказала Зоя Пухова и вцепилась в Сенин рукав.

— Слышу, — ответил Сеня и поднял голову.

Хрюканье раздавалось откуда-то сверху.

— Ты когда-нибудь слышала, чтобы кабан на дереве хрюкал? — спросил Сеня.

— Нет, — ответила Зоя.

— Послушай.

Хрюканье перелетало с места на место. Мы смотрели на деревья и вдруг увидели, что прямо перед нами на ветке сидит большой скворец.

Сеня Зюкин умел играть на губной гармошке.

У него была песенка про Добряка, и он её пел на свой лад, подбирая по слуху мелодию.

Это была целая история в стихах и с музыкой, целый номер для циркового представления.

Начиналось всё с того, что лев будто бы убежал из цирка.

Тут, конечно, все вспоминают про укротителя и призывают его скорее:

И приходит добродушный укротитель, внимательный ко всем.

Сеня Зюкин замечательно изображал укротителя в новеньком костюме с платочком в верхнем кармане пиджака.

Все вокруг волнуются, кричат про льва, которого нет в клетке.

Но это всё были напрасные страхи.

Сеня Зюкин готовил песенку про Укротителя и верного льва к приёмному экзамену в цирковое училище. И мы с Зоей Пуховой были её первыми слушателями.

Прошло много лет. Я учился в университете. Но жил по-прежнему на улице Южной.

Как-то я встретил Зою Пухову. Она сказала мне, что в зоосаду, как всегда летом, обновляют таблички на вольерах и на клетках, что работы много и нужны помощники.

У меня только что начались каникулы. Было много свободного времени, и я взялся писать таблички — какие звери где живут и чем питаются.

В зоосаду многое переменилось. Ведьмы уже никто не помнил. Качели давно убрали. Добряка взяли в другой город, откуда, говорят, он лопал в цирк. В библиотеке, где когда-то работал мой дядя, я видел вырезку из вечерней газеты, где было напечатано несколько строчек о Добряке.

Зоя Пухова всё вспоминала Сеню Зюкина.

— Он цирковое училище окончил, — говорила она. — Добился своего. Может, ты его где увидишь или узнаешь что о нём, тогда скажи мне, не забудь. Я за него порадуюсь. Он-то, наверное, забыл меня.

Работал я в мастерской с художником. Он рисовал фигурку животного, а я писал печатными буквами текст. Два раза в день к нам приходил молодой научный работник Брагин. Он приносил тексты, напечатанные на пишущей машинке, и строго проверял нашу работу.

Однажды писали мы табличку для клетки с мартышкой. Художник нарисовал обезьянку и вышел покурить на свежем воздухе. А я стал писать текст, букву за буквой, строчку за строчкой. Написал и задумался.

Чего-то не хватало на табличке. Как-то она скучно выглядела.

Тогда я взял кисточку и нарисовал, как мог, очки на хвосте обезьянки. Сразу стало веселее. Мартышка и очки.

Как в басне Крылова.

Вечером, когда зоосад уже был закрыт для посетителей, мы с художником пошли к клетке, чтобы привинтить табличку.

Мартышка в это время чистила свою тарелочку, разглядывала её со всех сторон и не обращала на нас внимания.

Вдвоём мы перешли за барьер, отделяющий клетку от зрителей. Я достал из кармана винты и стал осторожно прикреплять табличку к деревянной перекладине.

В это время к нам подошёл Брагин.

— Что это такое? — воскликнул он, указывая на рисунок.

Художник удивился, вынул трубку изо рта и сказал:

— Это не моя работа.

Я молчал.

— Поймите, — сказал мне Брагин, — зоосад не имеет никакого отношения ни к басням, ни к сказкам, ни даже к цирку! Здесь изучают зоологию, так что басни тут ни при чём!

Мартышка бросила свою тарелочку, схватилась за голову и прыгнула на трапецию. Она раскачивалась и кричала что-то очень сердито.

— Она, кажется, с вами не согласна, — сказал я.

Брагин смутился. Он снял очки, сунул их в верхний карман пиджака.

— Осторожно! — сказал художник.

Однажды осенью я приехал в Ленинград. Вечером шёл по набережной реки Фонтанки и вдруг увидел перед собой старое здание ленинградского цирка.

Смеркалось. Низко над домами ползли серые тучи. А перед цирком ярко горели цветные фонари. Было очень людно, и многие спрашивали, нет ли у кого-нибудь лишнего билетика на представление.

И меня потянуло в цирк. Я подошёл к кассе и увидел объявление: «Билетов нет».

— Что вы! — сказала мне кассирша. — Билетов нет и не будет! Разве вы не знаете, что сегодня на манеже укротитель львов Александр Южный?

— Укротитель? — спросил я. — А льва как зовут?

— А льва зовут Добряк! — сказала кассирша и закрыла окошко.

Так вот оно что! Я посмотрел на афишу. На ней был изображён огромный лев. Правое ухо его слегка оттопыривалось…

На другой афише был нарисован Сеня Зюкин с губной гармошкой. Рядом со львом на взлётной площадке. Я сразу его узнал. У ног его стоял чемодан с цветными наклейками. А за спиной серебрилось крыло самолёта. А ещё была одна афиша, на которой, как в мультиках, были изображены укротитель и лев, мирно беседующие за чайным столом. И две нотные строки песенки Сени Зюкина…

Накрапывал дождик. В цирке зажигались огни. Народ толпился у входа. Я поднял воротник плаща, подошёл к уличному фонарю, достал записную книжку, вырвал из неё листок и написал: «Я хочу видеть укротителя!»