Эти записки возникли из одного телефонного звонка. Обычного утреннего (или вечернего) перестука-перезвона: «Старуха, что нового?»

Помнится, я принялась уговаривать Игоря поехать на один из тех семинаров в кибуце, которые время от времени устраивает наш местный Союз писателей. Кормят от пуза, говорила я, выпивку возьмем, на травке посидим, на коровок поглядим…

– Так это же счастье! – воскликнул он с воодушевлением (что, вообще-то, у него ничего еще не значит). – А жен с собой можно брать? Я бы Тату взял. Я как раз о ней воспоминания пишу, а когда объект под рукой, это гораздо удобнее.

Я расхохоталась.

Но спустя час или два после того мимолетного разговора вдруг подумала: черт, а ведь и в самом деле – почему бы не записывать за ним все его мгновенные, как вспышки магния, остроты, этот бенгальский блеск молниеносной реакции в разговоре, убийственные реплики в неприятельских перепалках, перлы любви по отношению к семье и близким друзьям – все то, из чего и рождается не сравнимое ни с чем, прямо-таки радиоактивное обаяние, которое излучает этот немолодой еврей с вислым носом…

Почему бы и нет, подумала я, если объект действительно под рукой, и главное – живехонек, то есть всегда может восстать против неправды, преувеличения, искажения фактов… Вот эти-то воспоминания самые правдивые и будут, подумала я тогда…

Поулыбалась про себя, вспоминая всякие забавные эпизоды с Губерманом, его шутки, всегда неожиданные до оторопи, и… занялась своими делами.

Затем последовал еще звонок, один из бесчисленных.

– Старуха, а вот в четвертом номере «Дружбы народов» про тебя Приставкин воспоминания написал.

– Обидные? – поинтересовалась я.

– Нет, положительные. Пишет: «Красотка Дина». Подробно описывает, как вы пьянствовали в Пицунде… Странно, как ты доверяешь летопись своих пьянок кому-то другому. Хули тебе самой воспоминания не писать?

И тогда неожиданно для самой себя я сказала:

– А я пишу!

– О ком? – спросил он.

– О тебе, – тихо ответила я.

А потом села к компьютеру и для начала записала этот разговор.

На семинар мы, кстати, поехали – целый автобус разновеликих литераторов – поэтов, писателей, драматургов. Кормили нас действительно на убой, травка зеленела, солнышко блестело, коровки мычали… и выпивки было привезено достаточно. И все было бы замечательно, если б не братья поэты, которые сразу принялись задаривать друг друга своими книжками. Одна поэтесса выпустила книжку эротических стихов, всю, буквально, утыканную фаллосами. В каждой строфе там фаллос на фаллосе сидел и фаллосом погонял. Все коллеги получили по дарственному экземпляру этой книжки. В том числе и Губерман. За завтраком в кибуцной столовой он – невыспавшийся, злой – подсел к нам, положил эротическую книжку на стол, постучал по ней ногтем и мрачно сказал:

– Ребята, эта штука будет посильнее, чем фаллос Гёте!

Давно замечаю, что его отношение к книгам совершенно не писательское, а – читательское. То есть, как нормальный читатель в своих пристрастиях он опирается на свое «нравится – не нравится». Абсолютно свободен от тяжких писательских вериг: болезненного самолюбия, тщеславия, ревнивого слежения за тем – кто, когда и где сказал или написал что-то о нем. Свои четверостишия, как известно, без всякого почтения называет «стишки». Очень часто, рассказывая о начале своей эстрадной деятельности, говорит – «когда я начал завывать стишки со сцены». Поэтому, когда он звонит и сообщает: «А я сейчас написал, по-моему, гениальный стих», – то за этим следует, как правило, нечто скабрезное.

На днях подарил новую книгу «Закатные гарики». Я болею, лежу с температурой и читаю подарок. Игорь звонит и долго говорит о чем-то с Борисом. Тот сообщает, что Дина (я, то есть), лежит с температурой, листает «Закатные гарики» и ржет.

После разговора проходит минут пять, раздается телефонный звонок. На этот раз Губерман требует к телефону меня и – «старуха, по-моему, я написал гениальный стих»:

Лежит Дина на одре, Держит книжку на бедре. Прочитавши этот труд, Впечатлительные мрут.

Когда он в друзьях-литераторах подмечает трепетное отношение к их собственным выдающимся творениям, то высмеивает тонко и беспощадно, так что поначалу, вроде, и внимания не обратишь – как на укус комаpa, – зато потом долго расчесываешь уязвленное самолюбие.

Как-то я пожаловалась ему на издателя-вора, который время от времени допечатывает тираж и продает мою книгу, зарабатывая на этом. Игорь говорит – так отбери у него типографские платы!

Я возражаю – неудобно, издатель ведь вложил в издание деньги, выходит, платы наполовину принадлежат ему.

– Отлично, – говорит Губерман, – а хранятся пусть у тебя. Вот ключ от Храма Гроба Господня уже семь веков хранится в одной арабской семье, а ведь это большая святыня, чем твой роман…

Помолчал и добавил глумливо: —…пока.

Во всем, что касается литературных пристрастий, для него не имеют значения ни мнения авторитетных критиков, ни модные имена. Повлиять на его восприятие книги невозможно. Звание «говна» может заработать какой угодно нашумевший роман.

Я подсунула ему читать новый перевод Генри Миллера, страшно расхваливая.

Он прочитал, звонит:

– Нет, совершенно мне не нравится. Все, что касается эротических сцен – однообразно и скучно. В этом я больший специалист, чем Миллер, мне неинтересно. И потом: он постоянно употребляет это ужасное слово «вагина». Повсюду, куда не сунься по тексту – вагина, вагина, вагина… Так и хочется присвоить ему звание – «вагиновожатый».

Но когда Губерман вдруг открывает новое для себя имя, он способен говорить о книге долго, бескорыстно, упоенно и на мой ревнивый взгляд – неумеренно. Вообще, он из тех, кто способен влюбляться в литературное явление.

Звонит недавно, спрашивает – что поделываю. Говорю – читаю хорошую книжку. Он говорит – и я, знаешь, читаю хорошую книжку, Лоренса Дарелла. Я вошел в его «Александрийский квартет», и мне так хорошо в этом пространстве, вылезать не хочется!

– Ас возрастом понимаешь, что лучшее занятие в жизни – читать хорошие книжки, – подхватила я, как всегда не замечая, что доверчиво «подставляюсь». Реакция последовала незамедлительно.

– Конечно! – подхватил он. – Вот так задумываешься понемногу: хули мы с тобой столько времени потратили на то, чтобы их писать!

Вообще-то, его характер (он домосед) находится в постоянном противоречии с образом жизни (разъезды, выступления). Поэтому в те редкие дни и недели, когда удается отсиживаться дома, он требует, чтобы домашние его не трогали.

На днях жалуется, что Тата затеяла ремонт, и в доме нет житья. Впоследствии оказывается, что «ремонт» – это всего лишь побелка потолка в кухне. Но Игорь очень мрачен, и хает этот ремонт через каждое слово. Едем в их машине в гости к общей приятельнице, в Тель-Авив. Случайно заговорили о Толстом.

Игорь: – Кстати, уверен, что Толстой ушел из Ясной Поляны, потому что Софья Андреевна затеяла ремонт.

Боря говорит:

– А ты знаешь, что по пути на станцию он заехал в монастырь к сестре? Но не остался там.

Игорь подхватывает:

– Конечно, старик, не остался, потому что выяснилось, что и в монастыре тоже начинается ремонт!

Назад возвращаемся уже ночью. Шоссе на Иерусалим ярко и красиво освещено. И Тата говорит: «Я читала, что только Бельгия, как богатая страна, может позволить себе освещать по ночам дороги. И вот, Израиль, из всех стран, тоже – такое длинное шоссе… взял и осветил!»

– Или забыл выключить, – мрачно вставляет Игорь.

Он насмешлив, он опасен этой своей небрежностью обидной шутки, которую роняет, словно и сам не замечая.

Недавно, в буфете радио «Кол Исраэль» мы сидели после передачи небольшой компанией, зашел разговор о местных поэтах. Алла Нудельман проговорила: «N., конечно, графоман, но как он похож на Давида!»

– На какого Давида? – подозрительно щурясь, уточнил Игорь.

– На юного царя Давида.

– Ну, если и похож, то на промахнувшегося Давида, – отреагировал он мгновенно.

Его участие в беседе – независимо от числа беседующих – похоже на фокус. Одного его слова, одного, мимолетного замечания достаточно, чтобы тема разговора приобрела совершенно неожиданный поворот. Я наблюдала это много раз и до сих пор не понимаю – как он это делает.

На том же писательском семинаре сидим мы, несколько литераторов, после обеда, лениво перебрасываясь замечаниями. Георг Мордель рассказывает, как отдыхали они с женой на острове Мармарис… Как однажды вышли на пляж и увидели семью. Жена, муж и мальчик лет семи. Жена возлежала без бюстгальтера, но с огромным крестом промеж грудей. Услышав, как Мордели говорят между собой, женщина, ничуть не смутившись, воскликнула: «Вы говорите по-русски! А мы из Кривого Рога.»

После чего затеяла непринужденную беседу.

– Такая странная, – рассказывал Георг, – тут же муж, сын, а она – без бюстгальтера…

Игорь сказал:

– Может, в Кривом Роге исчезли из продажи бюстгальтеры?

Георг долго качал головой, приговаривая: —А муж-то, муж…

– А рог у него был кривой? – спросил Игорь. И все вдруг странно оживились, и беседа потекла совершенно по другому, малопристойному руслу.

Один наш общий знакомый, писатель-юморист, позвонил мне и предложил сюжет собственной драмы: два года он пребывал в глубочайшей депрессии, пока в одно несчастное утро не пошел вешаться, – в чуланчик, где стоят газовые баллоны. Встал на табурет и простоял так полтора часа с петлей на шее, не в силах оттолкнуть ногой табурет. Наконец, соседи, которые видели, как он прошел в чуланчик, обеспокоились, вошли и… Короче, отправили его в психушку… Откуда он мне, собственно, и звонил.

Под тяжелым впечатлением от разговора с бывшим юмористом я звоню Губерману и рассказываю все это. Вот мол, стоял полтора часа с петлей на шее, пока соседи не насторожились – видели, как он прошел в чуланчик с табуретом.

Игорь мгновенно перебивает:

– Они вошли и отняли табурет, потому что опознали в нем табурет тети Симы.

Переждал, как всегда, когда я нервно отхохочусь (естественно, я представила, как соседи выдирают табурет из-под ног заторможенного юмориста, и как тот повисает в петле), и закончил со вздохом:

– А что, это было бы вполне по-еврейски…

Вообще, к парадоксальным чертам еврейского национального характера он относится с философским смирением, с глубинным пониманием истоков, причин и следствий. И, конечно, с присущей его мировоззрению «беспощадностью любви», которая так шокирует и даже отталкивает людей недалеких… Однажды мы с ним обсуждали эту извечную еврейскую «жестоковыйность», извечную страсть к противостоянию, противоборству, и – национальное умение организовывать противоборство на ровном месте. В тот раз, помнится, обсуждали кого-то из наших именитых «отказников» да сионистов, тех, кто сидел по советским тюрьмам и лагерям, а приехав в Израиль, с не меньшим пылом включился в борьбу с местными властями. Они и между собой здесь воюют, создают разнообразные «русские» партии и радуют читателей газет яростными сварами и открытыми письмами друг другу, правительству и идеологическим противникам. Помню, я высказала предположение, что будучи во всем остальном вполне заурядными людьми, эти прославленные борцы с режимами отковали себе биографию именно вот этой неуемной еврейской жестоковыйностью.

– Да… – сказал Игорь задумчиво. – Генетическая потребность в борьбе. Причем, не в абы какой. Хотят, чтоб им бедро ломали… (он, конечно, имел в виду праотца Яакова, который с самим Богом боролся) – усмехнулся и добавил: – А никто не ломает!

В человеческих отношениях его отличает такая внутренняя свобода, что многие, кому приходится соприкасаться с ним, не в силах этой свободы ему простить. Ведь мало кто может позволить себе жить так, как хочется. А Губерман позволяет. Он, который постоянно хлопочет о судьбе рукописи какого-нибудь старого лагерника, устраивает благотворительный вечер, чтобы помочь деньгами какой-нибудь российской старушке, чьей-то позабытой вдове, дочери, внучке, – он, который, ни минуты не трясясь над своим литературным именем, может написать предисловие к книжке начинающего и никому не известного поэта, – он позволяет себе игнорировать торжественные банкеты, премьеры, презентации, высокопоставленные тусовки, личное приглашение на вечер известного писателя.

– Да, он и меня пригласил, – заметил Игорь на мое сетование о том, что, вот мол, придется идти и терять вечер. – Но, к счастью, я в этот день страшно занят. Правда, пока еще не знаю – чем…

В то же время он удивительно снисходителен и подчеркнуто вежлив, когда имеет дело со своими читателями, особенно пожилыми.

Не так давно мы с ним случайно столкнулись у входа в Иерусалимский общинный дом. Тут же всплыли какие-то темы, которые надо было обсудить, что называется, не отходя от кассы. Подниматься по крутой лестнице на третий этаж было неохота, мы и сели тут же, на ступенях, в подъезде.

И все наши читатели и слушатели, заходя в подъезд или спускаясь сверху, словно бы спотыкались о нас. А один, седовласый, осанистый, действительно споткнулся и сказал:

– Господа, какой пример вы подаете общине! Если уж такие люди сидят прямо на ступеньках, как бомжи… Куда ж остальным садиться?

Игорь сказал вежливо:

– Да вы не волнуйтесь. Никто, кроме нас, сюда и не сядет.

Господин ушел, но вскоре вернулся, сияя:

– А у меня идея возникла! Вот если б организовать вечер юмора, да чтоб вы оба на нем выступили. А? Замечательная идея?

Губерман сказал:

– Боюсь, ничего не получится. Я сейчас пишу трагедию. Сюжет, леденящий кровь. Так что какой там юмор! Видите, я и улыбаюсь с трудом.

…Вечером он позвонил. Голос ликующий.

– Слушай, ведь это был замечательно найденный ход! Сейчас мне звонил какой-то менеджер, насчет очередного идиотского вечера юмора. Я так и сказал – пишу, мол, трагедию, такую страшную, что вот сегодня рассказал сюжет одной известной писательнице, она со страху уписалась. И представляешь – он поверил!

Поскольку и у меня, и у Губермана основной заработок – это поездки и выступления, наш разговор часто напоминает беседу двух детей лейтенанта Шмидта: «Вы мне дайте Среднерусскую возвышенность! – А не дать ли тебе еще Мелитополь впридачу? Или Бобруйск?!»

– Говорят, в Назарет стоит поехать, – сообщаю я деловым тоном. – Город хлебный. Публика хорошая, книги раскупают.

– В Назарет, в Назарет! – подхватывает он с энтузиазмом. – Обязательно поеду, выступлю. Правда, до меня там уже выступал один еврей… – и повторяет мечтательно: – Назарет туманной юности…

Есть в жизни Игоря Губермана одна особенно пламенная страсть, которую нельзя не заметить, едва переступив порог его квартиры: все стены завешаны картинами, рисунками, дощечками, все полки уставлены разнообразными фигурками, скульптурками – короче, всем тем, по поводу чего он говорит тающим голосом: «Это же счастье!» – и вот в этом-то случае абсолютно искренен.

(Кстати, эту свою любимую фразу он произносит в разных случаях по-разному. Тысячеликий – не сосчитать оттенков голоса и выражений при этом лица. В буфете радио «Кол Исраэль», где мы втроем – Игорь, Саша Окунь и я – мирно попиваем пиво после записи передачи, к нам подсаживается одна надоедливая дама-журналистка и начинает уговаривать вступить в какой-то вновь созданный фонд поддержки чего-то. С большим воодушевлением рассказывает – сколько известных людей уже вступило в этот фонд и сколько миллионеров обещали свою поддержку…

Игорь кивает, разливает в стаканы остатки пива, и говорит даме тепло и серьезно: «Это же счастье!» – одновременно кося на нас хитрым своим черным глазом.

Или звонит ему общая наша приятельница, уговаривая поехать семьями на Крит. Там сейчас не жарко. Покупаемся, позагораем, в знаменитом Лабиринте погуляем…

– Это же счастье! – энергично подхватывает Игорь, которому совсем не хочется никуда ехать. – Лабиринт! Наконец-то я потеряюсь!

Но вот когда он стоит перед расставленными на полу, на диване, на стульях новыми картинами, рассматривая каждую, отходя, наклоняясь поближе, переходя с места на место… Когда глаза его горячечно блестят и он бормочет:

– Ай-яй-яй… вон то дерево, а! А та баба в красном…! А этот вот кусочек неба… Это же счастье, старик! – тогда в его голосе звучит неподдельная радость, неподдельная страсть коллекционера.

– Старик, ты помнишь, что приближается мой день рождения? – спрашивает он Бориса как бы шутливо. Но это та шутка, в которой львиная доля правды.

И вот Борис предложил ему позировать для «портрета Игоря Губермана». Тот сначала обрадовался – сказался обалделый коллекционер, – но, когда выяснилось, что придется позировать – приезжать и терять часа по три-четыре, немного скис. Уже на второй сеанс брел – я видела из окна – как из-под палки. Однако, когда на стук я открыла дверь, сработала его привычка к постоянному, неистощимому дивертисменту. Он стоял навытяжку:

– Натуру вызывали?

Звонит через пару дней, спрашивает: – Ну, как продвигается портрет? Уже подмигивает?

В один из этих дней, когда он уже «отсидел свое» для портрета, мы сели обедать, и он пожаловался, что вот, должен торопиться домой на встречу с неким деятелем церкви, который допекает его просьбами поучаствовать в празднествах, посвященных 2000-летию христианства. Игорь отбрехивается, говорит, что принадлежит другой конфессии, но тот вцепился, как клещ, и вымолил по крайней мере встретиться. Свидание через полчаса, так что, вместо того, чтобы радостно выпивать с друзьями, он должен немедля ехать.

Делать нечего, торопливо обедаем…

Я наливаю Игорю чай и собираюсь положить сахару. Спрашиваю: «Тебе сколько ложек?» – и одновременно с вопросом кладу три. Он в это время отвечает: «Две.» И увидев мое замешательство: «Ничего-ничего, я одну выну.»

Потом встает из-за стола, направляется в прихожую, прощается… но вдруг быстрым шагом возвращается и наливает в свой бокал еще вина:

– Я, пожалуй, выпью, – говорит он с выражением отчаяния на лице. – На свою Голгофу я пойду с рюмкой!

Он любит лишний раз щегольнуть юбилейным возрастом. Думаю, это – от стойкого внутреннего ощущения непобедимой душевной молодости. Любопытен, как подросток. Поэтому не прочь пококетничать своей мифической старостью.

Встречаю его на радио. Он, как всегда, с какой-то потрепанной кожаной папкой подмышкой. Вообще, его пренебрежение одеждой и внешним видом – тоже уже легендарны.

– Тебе надо купить сумку через плечо, – замечаю я ему.

– Зачем мне сумка через плечо?

– Как зачем! Руки будут свободны.

– Я старый человек, – говорит он, сдержанно и коварно улыбаясь одними глазами – зачем мне свободные руки?

Звоню в день его рождения – поздравить, и интересуюсь – всегда ли он помнит эту дату (я-то свою забываю).

– Конечно, – говорит он. – В моем возрасте ты тоже будешь помнить. Ведь это праздник со слезами на глазах… На самом деле в моем возрасте есть свои преимущества. Девки теряют бдительность и подпускают нас неосмотрительно близко. А потом, когда уже поздно и все свершилось – удивленно благодарят за доставленное удовольствие.

И не то чтоб, разговаривая с ним, все время ждешь подвоха – нет! Ведь знаю же, что он не даст меня в обиду, если уж дело дойдет до чего-то серьезного. Просто все время следует быть начеку. Говоришь ему что-то, рассказываешь – и как бы слушаешь себя со стороны, иногда ужасаясь: что это я несу?! В иные минуты очень даже ощущаешь его наждачную насмешку.

Его ирония не обходит стороной ни одну тему. Вообще, запретных тем – (пытаюсь сейчас припомнить) – у него вроде бы и нет. Темы смерти, болезней – самые что ни на есть обиходные. Помню, в день одного из чудовищных взрывов в центре Иерусалима, когда сразу бросаешься к телефону обзванивать «своих» – целы?! – он поразил меня какой-то спокойной, почти неуловимой горечью. Меня трясло (много было погибших, в том числе детей) и я как-то жалко пыталась укрыться в разговоре с ним – от самой себя, от своего страха.

– Да, – сказал он, и в голосе его звучала самая обыденная интонация, – ну, вот так, значит. Значит, на этот раз – пронесло. Значит, будем следующими… А пока – живи.

Вообще, очень часто он произносит нечто такое, на что в народе обычно отвечают «типун тебе на язык». Может быть потому, что ничего и никого не боится – ни типуна, ни колтуна, ни топтуна.

Когда я болею (многолетняя астма), он названивает, спрашивает: – Ну, какие вести со смертного одра?

Недавно – у меня очередной приступ. Звонит Губерман, а я почти не могу говорить – все время кашляю, задыхаюсь. Он спрашивает —у тебя ингалятор-то под рукой?

– Да нет, – говорю, – прошу вот дочь пойти в аптеку, но она смотрит телевизор и все время говорит: «Сейчас, мамочка, вот только закончится эта передачка».

Губерман говорит со своим характерным смешком:

– А ты ей скажи, что когда передачка кончится, мамочка будет уже мертвенькая лежать.

И я смеюсь в ответ, – кашляя и задыхаясь.

В то же время он, заядлый и злостный куряка, мученически терпит мое присутствие сам и никому не дает при мне закурить.

На радио «Кол Исраэль» Игорь с Сашей Окунем готовят еженедельную передачу «Восемь с половиной». Когда им надоедает трепаться самим, они приглашают меня в качестве «женского голоса», или «женской точки зрения». Иногда я просто читаю что-то свое – Саша гениально подбирает музыку, это один из многочисленных его талантов. Игорь (который к Сашке очень привязан и боготворит его как художника), делает вид, что боится его начальственного гнева. Приходит в студию с какими-то бумажками, якобы подобострастно показывая, что к передаче готовился.

– Сашка будет ругаться, – говорит он, – я его страшно боюсь!

И вот, мы на радио, делаем передачу «о собаках». Входит Володя Фромер, увидел нас, обрадовался, расположился закурить… Игорь сказал, кивая на меня:

– Старик, при этой бабе курить нельзя. Она моментально беременеет.

И Володя испуганно прячет сигарету в пачку, прежде чем понимает, что это шутка.

Вот кажется уже, что можешь предугадать реакцию Губермана на то или иное событие, обстоятельство, фразу… И все-таки каждый раз попадаешь впросак.

– Ну что, – говорит, – опять голос пропал? Это тебя сглазили. Ты купи амулет, «хамсу», и повесь на шею.

Далее я с изумлением слушаю нечто новенькое в его репертуаре – до сих пор была убеждена, что все эти наговоры, сглазы, амулеты не имеют к нему ни малейшего отношения. А он, между тем, увлеченно рассказывает, как однажды на книжной ярмарке – поверх толпы читателей, ломящейся за его книгами – перехватил тяжелый взгляд некой поэтессы, у которой книг не покупали. И… на следующий день у него пропал голос. Сглазила баба!

– Да, да! – говорит он с невероятным увлечением. – Тогда Тате посоветовали знающие люди, она пошла и купила «хамсу». Я надел ее на шею и все – как рукой сняло!

И в тот самый момент, когда я уже готова поверить в серьезность его интонации, он произносит совсем невзначай:

– Антибиотики тоже хорошо помогают.

Соседка, пожилая тетечка, жене Губермана:

– Он у вас такой человечный! С кошелками ходит…

Литератор, особенно поэт, особенно, когда он работает в таком странном жанре, как четверостишия, живет – «как птичка божья», не зная «ни заботы, ни труда»… Поэтому он, как голодный волк, вынужден рыскать повсюду в поисках пропитания семье. Ведь давно известно: общество ничем не обязано своему певцу и летописцу, оно даже не обязано интересоваться – за счет чего эта птичка (этот волк, этот гончий пес) еще не дохнет с голоду.

А птичка не дохнет с голоду благодаря искрометному сценическому дарованию. Птичку хочется слушать и слушать. Ну, это понятно: мы выступаем, продаем свои скромные книжки…

Впрочем, как выясняется, дарование великолепного рассказчика можно использовать и в других, не менее увлекательных целях.

Года три назад один из владельцев крупного туристического агентства в Израиле предложил Александру Окуню и Игорю Губерману сопровождать за границу небольшую группу туристов в качестве… не гидов, нет, профессиональный гид имелся. В качестве их самих.

Известный израильский художник Александр Окунь – человек разностороннего дарования. Он пишет, ведет свою еженедельную радиопередачу на «Кол Исраэль», великолепно знает музыку, историю, литературу… Кроме того, является знатоком национальных кухонь. Только о французских или итальянских винах Саша может прочесть многочасовую лекцию.

– Ну, насчет Сашки все понятно, – сказала я Губерману, когда узнала о приглашении сопровождать группу туристов во Францию. – Он может читать лекции о чем угодно. А ты что там будешь делать?

– Я буду входить в автобус! – ответил он, не моргнув глазом.

Перед поездкой в Италию он позвонил мне. Сказал, что ужасно боится и зубрит всякие исторические книжки. Маршрут начинается в Риме, заканчивается в Венеции.

– Кстати, вот анекдот на эту тему, – говорит он: «Женская олимпийская сборная по плаванию проводит тренировки. Спортсменки одна за другой ныряют и проплывают дистанцию. На берегу сидит старая толстая еврейка, вяжет носок и комментирует каждый заплыв: „Ха, с такой задницей она еще на что-то претендует! А эта чего руками размахалась!“ и т. д.

Тренеру, наконец, это надоело, и он говорит:

– Слушайте, что это вы всех критикуете? Вы что-нибудь понимаете в этом виде спорта?

– Да!

– Ну, так может быть, вы покажете нам, что умеете?

– Пожалуйста! – говорит она, раздевается, остается в старых розовых рейтузах, ныряет в воду и… устанавливает новый мировой рекорд!!

Все в шоке, тренер чуть ли не в обмороке. Кто вы, говорит, может ли быть, чтоб мы о вас ничего не слышали?

– Понимаете, – говорит она, – просто в Венеции вместо улиц каналы, а я тридцать лет проработала там уличной проституткой.»…

Игорь ждет, пока я отсмеюсь и произносит смиренно:

– Но это, к сожалению все, что я знаю о Венеции. Пережидает новый взрыв хохота и светло, мечтательно заканчивает:

– А между тем еду туда в качестве гида. Нехорошо…

В этой поездке во Флоренции с ними столкнулась какая-то группа из России, и одна из туристок воскликнула: – Ой, девочки, смотрите, Губерман!

Потом счастливо и гордо оглядела всю группу и сказала: – Не зря в Италию съездила!

(Впоследствии, на эту историю Сашка Окунь ядовито замечал: – Это в прошлый раз такая культурная публика попалась. А в этот раз приходилось подкупать незнакомых людей, чтобы те подходили к Игорю и говорили: «Ми вас знаем!»)

Первая поездка в Италию удалась настолько, что туристическое бюро сразу же стало набирать следующую группу в другую страну. Разумеется, из каждого путешествия Губерман привозит какой-нибудь устный рассказ, какую-нибудь сценку. Из недавней поездки в Англию:

– В Лондоне нашу группу повели на стриптиз. Говорят, одно из острых переживаний. Не знаю… Сначала показывали женский стриптиз – ничего, пластично так, вполне красиво, молодые девочки, очень миленькие… Потом вышли два дюжих мужика и началось форменное безобразие: когда они достали свои причиндалы, наши бабы воскликнули «Ах!!» – на большом подъеме и захлебываясь от восторга. Мужики тоже воскликнули «а-ах.?» – но как-то на выдохе. И сидели до конца первого отделения абсолютно подавленные и деморализованные. Тогда я решил заступиться за мужиков. И в перерыве, в буфете громко сказал: «А здорово они им муляжи приделали!». И мужики воскликнули благодарно и восторженно: «Ах!», а бабы разочарованно протянули: «а-ах.?»… Понимаешь, – объяснил он, – это же нечестно. Вышли, достали бутылки из-под колы и стали ими трясти…

Поскольку Италия – пожизненная страсть Александра Окуня, время от времени он соблазняет Губермана на очередной сногсшибательный итальянский маршрут. Вчетвером, с женами, они заезжают в такие уголки Апеннинского полуострова, такие укромные городки и деревни, какие групповому туристу и не снились…

После каждой такой поездки Губерман собирает у себя застолье. Тата готовит свое коронное блюдо – вареный язык. На мой неизменный комплимент, что такого языка, как Тата готовит, я нигде больше не ела, Игорь замечает: – Так она ж всю жизнь на моем тренировалась!

На этот раз – главное впечатление от поездки – обед у контессы, итальянской графини. Оказывается, графиня год назад на какой-то выставке приобрела три работы Окуня и, поскольку приятельствовала с его двоюродной сестрой (женой израильского посла в Италии), устроила обед в честь художника с друзьями.

Наши думали, что контесса – какая-нибудь милая отставная старушка, которая примет их в своей милой тесной квартирке. Поэтому явились после целого дня шатания – потные, туристические, усталые. Выяснилось: графиня – владелица земель, имений, замков, дама высшего света и красавица, лет тридцати пяти… А родовитая! чуть ли не Борджиа. Принимала их в замке, на обед приглашены гости – герцоги, послы с послицами, два-три почетных члена каких-то академий… Все, как водится, в смокингах, дамы – в вечерних нарядах… Мужчины все в черном. В белом только два лакея в перчатках, и Игорь Губерман – в грязной белой футболке. «Наши жены» – Тата и Вера ужасно перепугались всей этой роскоши, задрожали, затряслись, как осиновый лист. Но Сашка, которого трудно смутить и сбить с толку буржуазными штучками, сказал, что художнику на любой великосветский прием позволительно явиться в свитере и джинсах, потому что он художник, а женам художников – тем просто полагается быть в тряпье, потому что: «Кто еще может выйти замуж за такое говно!»

Контесса была с гостями мила и проста, показала замок. Завела Игоря в спальню, продемонстрировать картины. Потом протягивает аккуратный такой, старинный молитвенник, говорит – что это, как вы думаете? И как-то повернула потаенный ключик, внутри молитвенника оказалась полость, а в ней – маленький инкрустированный пистолет.

– Осторожно, – сказала контесса, – он снят с предохранителя, и в стволе – пуля.

Игорь уверял, что тем самым она давала ему понять, чтоб не приставал и не хватал за задницу.

За столом он гонял лакея-филиппинца, заставляя того все время приносить граппу. Надрался, конечно, сказал контессе, что у него теща – тоже графиня. Что правда: мать Таты, Лидия Борисовна Либединская, по отцу – графиня Толстая. Когда уходили, жал руку лакею-филиппинцу.

– Я пригласил контессу к нам пожить, – говорит он серьезно.

Мы, конечно, комментируем это должным образом – мол, контесса будет Шаха выгуливать…

– Вы зря иронизируете, – говорит Губерман, – я не каждого, между прочим, к себе пожить приглашаю. Какого-нибудь Папу римского я – хер приглашу!

Кстати, Шах, бельгийская овчарка Губерманов – замечательная собака. Воспитанный умный пес, преисполненный великолепного достоинства. Мой пес, Кондрат, наоборот – вот уж меньше всего о достоинстве думает. У него есть дела поважнее.

Иногда мы с Игорем обсуждаем характеры и привычки своих псов. Недавно я рассказала, как Кондрат устраивает свою личную жизнь при помощи двух меховых домашних тапочек. Как он ухаживает то за одним, то за другим. А иногда возляжет между двумя своими гуриями и дремлет…

– А мы ведь, знаешь, купили новую мебель, – говорит на это Игорь, – и тут всплыли некоторые семейные тайны, о которых Тата знала, но не говорила мне. Оказывается, Шах был влюблен в наше старое кресло. Он состоял с ним в интимной связи. Так вот, можешь представить, Шах тоскует по-настоящему – отказывается от пищи и скулит…

И позже, когда разговор заходит о том, что женщина всегда может обмануть мужика, инсценируя страсть, и что мужик даже ждет от нее некоторой театральности, – Игорь говорит:

– Да, можно себе представить, что и наш Шах вот так ждет, что кресло будет шептать ему: – Ты потрясающий мужик, у меня такого никогда не было!

Сашка Окунь, человек беспокойный и изобретательный, долго носился с идеей «семиотической» кухни. Это когда название блюда должно быть отображено по смыслу, по вкусу и по цвету. Долго готовил программу вечера «презентации», проводил лабораторные исследования. Вера, жена Окуня, рассказывала, что некий суп под названием «Бокаччо» трижды сливали в унитаз, как неудавшийся.

Наконец, Сашка торжественно пригласил нас на ужин в итальянском стиле, на двенадцать персон. Подобрал музыку, как только он умеет. Волновался, бегал, как мальчик в трактире, босой и в подвернутых штанах. Велел не приходить раньше семи тридцати. Когда увидал из окна кухни, что мы выходим из машины, закричал на весь двор: «Хрен с вами, можете войти через минуту!». Мы вошли и увидели благолепие. Возле каждого прибора лежало рукописное, вернее, руко-рисованное самим Сашкой, меню, с рекомендуемыми темами разговоров, с пометками, вроде: «обмен комплиментами», «рассказы о страшных приключениях, о путешествиях», «скабрезные истории», «посмертная слава женщины». В таком, примерно, ключе. Губерман сказал:

– Сашка все тщательно продумал, обед в стиле Борджиа предполагает после десерта смерть одного из участников, – помолчал и добавил: – Если повезет, то двух.

И еще добавил: – Это в нем его альтер-Яго бушует.

На второе подавали изумительное блюдо, Сашкино изобретение, называется «Модильяни» – куриные шейки, фаршированные печенкой. Остальные блюда назывались: «Веронезе», «Данте». Музыка звучала – Вивальди, и песни итальянских нищих, кажется, сицилийских. А также неаполитанские песни. Рафа Нудельман заготовил какие-то цитатки из исторических личностей и время от времени зачитывал.

Вера, приготовившая традиционный салат «оливье», волновалась и приговаривала:

– Ребята, берите «оливье». Ребята, что ж вы совсем «оливье» не берете?!

Игорь сказал:

– Верка у нас просто Данте Оливьери.

Обед прошел очень трогательно, я напоследок с устатку и выпивки ушла поспать в кабинет. Просыпаюсь от громового Губермана. Он стоял надо мной – длинный, в каком-то идиотском двурогом колпаке. Оказывается, меня будили на торжественную церемонию: все, нахлобучив на головы пуримские головные уборы – что в доме нашлось, – пили прощальную рюмку. Я приплелась в столовую, Сашка напялил на меня какую-то широкополую шляпу с пером, – и меня тоже заставили выпить.

Потом прощались на лестничной клетке, я нащупала в кармане юбки завалявшуюся купюру в сто рублей (недавно вернулась из России), и когда целовалась на прощание с Верой и Сашкой, вмяла в его ладонь эти чаевые, приговаривая:

– Выпей за мое здоровье, голубчик!

Он обалдело поднес к лицу мятую сотенку, взвыл от восторга, зарычал и чуть с лестницы не свалился.

Надо полагать, все соседи были в курсе этой пирушки и терпели нас весь вечер. А ведь могли бы и в полицию позвонить. А сегодня, наутро, я думаю – нет, все-таки израильтяне – в силу собственной кагальной невыносимости, в бытовой своей ипостаси —самое терпимое общество в мире…

И только близкие знают – как мрачен он бывает по утрам. Только близкие друзья стараются по утрам не звонить до одиннадцати… Бывают дни, когда сквозь вечную ухмылку рыжего клоуна явственно проступает гримаса клоуна белого.

Давно подмечено, что память странно избирательна: порой бесследно уходят события на первый взгляд важные, и застревают такие мелочи, такой сор, такие крошечные детали…

Почему, спрашивается, я так явственно и подробно запомнила один из летних иерусалимских вечеров, когда общий наш с Игорем приятель, живущий в одном из провинциальных городов, устроил вечер своей прозы в Библиотеке Форума. Приехал он с целой кодлой друзей, с молодой любовницей. Собралась, конечно, та компания: с десяток графоманов из Лито, пара старых дев и старикан в форме солдата Армии Обороны Израиля, автор советских партизанских песен.

Я открывала вечер, Губерман его закрывал. Или наоборот, неважно. Один из местных поэтов, без перерыва остривший весь вечер, приволок свою воблу… После вечера пошли выпить в скверик памяти павших британских офицеров. Игорь нахлобучил мою соломенную шляпу и стал похож на пирата Билли Бонса. Он все время обрывал острящего и приставучего поэта с воблой. Например, когда тот спросил: «А ты член Союза писателей?», Игорь ответил: «Я член, но вялый.»

Выпили, поговорили, наконец, мы с Игорем переглянулись и он одним подбородком показал – поедем, пора (меня, «безлошадную», в таких случаях он подбрасывает домой, в Маале-Адумим).

Вслух сказал: «Приберите бутылки, а то по ночам здесь бродят тени британских офицеров.»

И мы пошли. Сели в машину, объехали вокруг скверика: вся компания цепочкой тащилась к выходу с бутылками в руках. Игорь открыл окно и гаркнул с диким местечковым акцентом:

– Сволотши, убирайте тшательней!

А в машине мы заговорили о трагедии-счастье в жизни нашего общего друга, о его незаконном сыночке. Это был какой-то очень грустный и важный для меня разговор.

Игорь довез меня до дома и сказал, глядя перед собой:

– Наконец-то эта сволочь выйдет сейчас из машины, и я закурю.

Потом сказал:

– Позвони сейчас же Тате, скажи, что я еду, и я трезвый.

Спустя несколько недель после смерти Зиновия Гердта я смотрела по телевизору его последний вечер. Сцену, усыпанную опавшими осенними листьями, взгляд Гердта – трагический, устремленный уже куда-то поверх людей – взгляд человека, осознающего свой уход. И последнее героическое усилие – когда он, уже не встававший две недели, вдруг поднялся с кресла, сделал несколько шагов по авансцене и с неистовой силой подлинного таланта прочел стихи Давида Самойлова… До сих пор в ушах его голос: «О, как я поздно понял, зачем я существую!»…

Я вспомнила, как мы гуляли с ним и Таней по Иерусалиму. Как он поколачивал меня кулаком по спине и повторял в каком-то странном восторге:

– Дина! Я – папа Левы Рубинчика!..

(Есть такой персонаж в моей повести «Во вратах Твоих». Еврейский старик, который ходит по израильским магазинам с советской дырчатой авоськой, останавливает всех знакомых и незнакомых и всем кричит: «Я папа Левы Рубинчика!» Зиновию Ефимовичу нравился этот образ…)

Уже на титрах я набрала номер Губермана, с которым Гердт давно дружил, останавливался, когда приезжал в Иерусалим. Услышала голос Игоря и – горло сдавило, не могу говорить. Знала, что он тоже смотрит вечер Гердта.

– Ну, что? – спросил Губерман спокойно и, вроде, даже обыденно. Не дождавшись ответа, сказал: – Ревешь?.. Не реветь надо, дура, не реветь, а чаще с друзьями выпивать и закусывать…