После смерти великого паганского короля Тилуин Мана в 1112 году на престол вступил Кансу I. И процарствовал больше полувека.

Нас сейчас интересуют события последних лет его правления.

Обратимся к бирманским хроникам. Их множество — начиная от главных, составленных по приказу короля, и кончая местными — монастырскими, областными, чуть ли не деревенскими.

Есть необъясненные законы создания исторической литературы, отношения к истории в пределах той или иной цивилизации. Например, в Скандинавских странах историческая литература в средние века была необычайно развита. Даже в маленькой Исландии создавались замечательные саги. От них лишь шаг до хроники, такой, как «Земной круг». Это гигантский по объему и скрупулезный труд, который и сегодня служит основным источником по истории викингов и Норвегии. В то же время «Земной круг» — одно из величайших произведений художественной литературы средневековья.

На Руси писание летописей было делом монахов. История русских княжеств была зафиксирована. Беда в том, что в России в последующие века плохо сохранялись рукописи. Те из них, что пережили монгольское иго, горели вместе с монастырями и библиотеками, гнили в подвалах и уходили на растопку. Еще первый русский историк В. Н. Татищев в начале XVIII века пользовался летописями, о которых мы можем судить лишь по цитатам в его «Истории российской»: они потом погибли. Сгорело «Слово о полку Игореве». И все же сохранилось немало.

В Японии эстетическая сторона дела играла столь важную роль, что летопись превращалась в роман. Японский читатель средних веков ждал героической повести — и писатели шли ему навстречу. История была лишь материалом для прозы. Правда, она была настолько драматична, что порой и не надо было ничего додумывать. Достаточно было снабдить ее моральными выводами.

В Китае историческая традиция была развита издавна. История относилась к области делопроизводства, она была средством фиксировать для потомков величие державы. Поэтому китайские хроники — незаменимые исторические документы. Достаточно сказать, что тщательная и подробная фиксация прибытия посольств из других стран и отправки собственных миссий сохранила для нас достоверные сведения об исчезнувших государствах Азии.

А вот в Индии хроник и летописей практически не было. Древнюю и средневековую историю Индии порой очень трудно реконструировать. И если датировка событий в Китае прослеживается на тысячелетия, то в древней Индии хронология даже важнейших событий нередко весьма сомнительна.

Возможно, это объясняется господствовавшими в Индии религиозными концепциями — непостоянства, вечного перерождения — и вечным движением людей и идей по бесконечным раскаленным долинам и лесным дорогам грандиозной страны. В Индии вплоть до нового времени не было понятия принадлежности к стране. Не было индийцев — были индусы, джайны, сикхи и буддисты, были хандарабадцы и бенгальцы, пенджабцы и кашмирцы. Многие страны, развивавшиеся под влиянием индийской цивилизации, так и не пришли к созданию собственной исторической литературы. Лишен ее был великий Ангкор, пропали, не оставив летописей, Фунань, Тямпа, Ченла, Шривиджайя, а ведь это были обширные и могучие державы, и существовали они многие десятилетия, а то и века.

Бирме в этом отношении повезло. Она попала как бы на перекресток влияний. Первые бирманские летописи берут начало во времена Пагана. После его гибели старые списки сохранились в монастырях; впоследствии они многократно переписывались и входили в состав новых хроник. Последняя королевская хроника была создана в середине XIX века, незадолго до того, как Бирму завоевали англичане.

История Паганского государства, зафиксированная в летописях, в основном совпадает с тем, что отражено в надписях на камнях, высеченных в паганское время. Правда, официальные имена королей изменены в летописях на те, что вошли в народную традицию. Например, с 1210 по 1234 год в Пагане, судя по надписям, правил король Натомья. В летописях он назван Тхиломинло. Это имя означает «Тот, на которого указал зонт». Происхождение странного имепи объясняется так: у короля Капсу было пять сыновей, и, чтобы выбрать достойного править государством, их посадили перед белым королевским зонтом. Зонт склонился к младшему сыну. Остальные четыре брата помогали ему править страной.

Преемник Сурьявармана продержался на престоле десять лет. Строительство при нем велось в меньших масштабах: царь старался удержать в руках то, что завоевал его предшественник. Но это ему не удавалось. Государство катилось к распаду. И вскоре начались крестьянские восстания, религиозные войны, сепаратистские выступления, заговоры и борьба кланов. Ни одной надписи не дошло до нас от этого десятилетия — люди жили только сегодняшним днем, уже не веря, что когда-нибудь наступят более спокойные времена.

Джаяварман VII был законным наследником престола, старшим сыном царя. Но когда его отец умер, он отказался от власти в пользу своего младшего кузена. Иное решение повлекло бы за собой гражданскую войну, а принц полагал, что страна и без того сыта войнами.

Он уехал из столицы.

Вскоре после этого страну охватило крестьянское восстание Бхарата Раху, и, прежде чем его подавили, прошло несколько лет. Одно время повстанцы даже осадили столицу.

Восстание настолько ослабило империю, что от нее отпали вассальные государства и в пределы Ангкора начали вторгаться враги.

В этой обстановке произошел дворцовый переворот, и царь был свергнут. К власти пришел один из придворных.

Узнав о перевороте, Джаяварман решил предотвратить новые несчастья, грозившие стране, и поспешил в столицу. Но когда он подступил к ее стенам, оказалось, что его кузен уже убит, а узурпатор твердо уселся на троне.

И вновь Джаяварман мирно уходит в тень. Он не хочет крови. Ему уже под сорок.

У Джаявармана сильное лицо. Широкое, с выступающими скулами, с выпуклым широким лбом. Под размахнувшимися, густыми бровями чуть раскосые большие глаза, нос широкий, ноздри раздуты, очень большой рот с умеренно толстыми, четко оформленными губами, утолки которых опущены, отчего выражение лица кажется несколько презрительным. И крутой, упрямый подбородок. Лицо красивое, энергичное, лицо вождя, а не отшельника.

Узурпатор продержался на троне двенадцать лет. Он жестоко подавил крестьянские восстания, казнил недовольных вельмож, но тут на страну навалилось новое несчастье: соседнее государство Тямпа, которое неоднократно становилось вассалом Ангкора, воспользовалось ослаблением кхмеров и не только вернуло себе независимость, но и начало наступать на Ангкор. Тямский царь пригласил китайских военачальников, которые перестроили и перевооружили его войско, в частности сформировали отряды конных лучников. Армия тямов вторглась в пределы Ангкорской империи и год за годом все более теснила кхмеров.

Ангкор сопротивлялся несколько лет, по ресурсы государства были истощены, и в 1177 году тямский флот под командованием китайцев подошел по внутренним водным артериям к стенам ангкорской столицы. Этот удар был неожидан. Столица после недолгого сопротивления пала, узурпатор был убит. Впервые по улицам Ангкора шли алчные завоеватели, впервые они врывались в его храмы, оскверняя гробницы кхмерских царей и разбивая статуи.

Когда тямы наконец покинули страну, Ангкорской империи фактически не существовало.

И тогда вельможи и монахи из разграбленной столицы отправились на север, где в своем имении жил постаревший Джаяварман, проводя время в сельских занятиях и за чтением мудрых книг.

Они бросились в ноги Джаяварману: он был их последней надеждой. Он был единственным бескорыстным и уважаемым князем. Поддавшись уговорам, поверив, что его долг — спасти Ангкор, который стоит на краю гибели, Джаяварман принялся энергично организовывать сопротивление врагам.

Война продлилась еще четыре года. Были поражения, отступления, но кхмеры понимали, что мир может наступить только в случае победы над тямами — пощады от них ждать не приходилось.

Джаяварман решил нанести врагам удар там, где они чувствовали себя неуязвимыми: Тямпа была морской державой, и флот ее господствовал у берегов Индокитайского полуострова. Джаяварман понимал, что, до тех пор пока господство на море не будет отнято у тямов, их не удастся победить: неприятельский флот всегда сможет оказать поддержку своим войскам. К тому же тямы блокировали порты кхмеров и прервали торговлю Ангкора с другими странами.

На реках и озерах Ангкора спешно в строжайшей тайне сооружались боевые корабли. Так как верфи были разбросаны в разных местах, тямские лазутчики не смогли оцепить масштабы этого предприятия.

Когда флот был построен, Джаяварман приказал посадить на корабли лучших воинов и вывести половину флота в море. На этот раз все совершалось открыто, с шумом, празднествами: царь хотел, чтобы обо всем узнали тямы.

Те узнали.

И были удивлены, но не испуганы, так как их силы превосходили ту часть кхмерского флота, которую царь решил «обнародовать».

Когда же до Ангкора докатились вести о приближении тямской армады, Джаяварман повелел вывести в море и те корабли, что были спрятаны на реках.

В 1181 году произошло грандиозное по тем временам морское сражение. Каким оно было, можно увидеть и сегодня — на барельефах ангкорского храма Байон. Тямский флот был уничтожен.

Это сражение, в ходе которого погиб царь Тямпы, предопределило исход войны. Тямское войско начало отступать, и был подписан мирный договор.

На этот раз Джаяварман не уехал в свои имения. В конце 1181 года он был коронован под именем Джаявармана VII.

Первые годы его правления ушли на подавление восстаний и волнений в дальних провинциях, а когда в стране воцарился мир, Джаяварман приступил к восстановлению столицы. Это было естественно, но Джаяварман пошел дальше всех своих предшественников.

Немалых средств и усилий потребовало возрождение ирригационных систем и водохранилищ, ремонт плотин и каналов, разрушенных за время двадцатилетней смуты. Но без возрождения хозяйства попросту не было бы средств для исполнения широкой программы, задуманной Джаяварманом. Ведь завоевательных войн Ангкор тогда не вел: царь отказался от них.

Отстроив разрушенную тямами столицу, Джаяварман обнес ее стометровым рвом и каменной стеной высотой восемь метров: он надеялся, что такие укрепления будут не по зубам врагу, даже если он сможет добраться до Ангкора. Сохранились мосты через рвы, каждый шириной пятнадцать метров. На обеих сторонах моста сидят по пятьдесят четыре гиганта, которые держат на руках огромную каменную змею — она и служит перилами.

Ров и внешняя стена города достигают в длину тринадцати километров. Но ограниченная ими территория — лишь религиозный и административный центр столицы. Горожане жили за ее пределами, в кварталах, тянувшихся вдоль каналов.

Одновременно Джаяварман наводил порядок во всей империи. Были проложены широкие мощеные дороги, связавшие столицу с провинциальными центрами. Они шли по высоким насыпям, так, чтобы в половодье вода не достигала дорожного полотна.

«Дорога дружбы», соединившая Ангкор со столицей Тямпы, тянулась на семьсот пятьдесят километров, а длина Южной дороги, петлей обегавшей приморские провинции, составляла девятьсот километров.

Но проложить дороги было еще полдела. Джаяварман решил позаботиться о тех, кто будет путешествовать по ним. Вдоль дорог были построены гостиницы, всего их было сто двадцать одна. Развалины пятнадцати гостиниц были найдены археологами. Все они сооружены по «типовым» проектам. Это каменные здания длиной по фасаду в пятнадцать метров. Внутри находились жилые помещения с очагами.

Следующий шаг Джаявармана был уж совсем необычным. Он приказал построить во всех провинциях империи больницы. Было построено более ста больниц. В надписи, найденной возле одной из них, приводятся слова Джаявармана, сказанные им о самом себе: «Он страдал от болезней своих подданных больше, чем от собственных, ибо горести народа, а не свои горести составляют заботу царей».

Было бы заблуждением полагать, что эти больницы были примитивными лечебными пунктами, где знахарь выдавал снадобья страждущим. Сохранилось их «штатное расписание». В каждой было девяносто восемь человек — врачи и обслуживающий персонал. Лекарства они получали с царских складов. К каждой больнице были прикреплены деревни, которые снабжали больных пищей, за что освобождались от налогов.

Пожалуй, подобного не сыщешь ни в одной средневековой стране.

Позаботившись о телесном здоровье народа, Джаяварман перешел к делам духовным. В столице и провинциальных центрах были открыты многочисленные школы для ремесленников и художников. При буддийских монастырях и независимо от них существовали школы, где преподавали философию, риторику и искусство поэзии. Была создана даже академия для женщин, которую возглавила жена Джаявармана, Индрадэви, женщина мудрая и ученая. Ей принадлежат выбитые на камне слова о Джаявармане: «Он поднялся для того, чтобы спасти землю, отягощенную грехами».

В стране царит мир. Правит ею царь, который столько раз отказывался от власти и пришел на помощь народу лишь в час крайнего бедствия. Мудрая власть его — отеческая рука, простертая над миллионами подданных…

И самое удивительпое, что все это — правда.

До определенного момента.

В течение нескольких столетий в Японии главенствовал дом Фудзивара. Возвысившись уже в середине I тысячелетия, Фудзивара далеко не сразу захватили власть. Сначала их главными соперниками были буддийские монахи, особенно в те годы, когда трон занимали императрицы, — как правило, при них влияние монахов было особенно сильным. В 781 году Фудзивара добились эдикта, запрещавшего женщинам занимать императорский престол.

Против власти Фудзивара стали подниматься другие феодальные кланы, чаще всего Тайра и Минамото. Но Фудзивара, занимавшие должности ближайших советников императоров, подавляли восстания Тайра с помощью Минамото, и наоборот. Правда, эти восстания не проходили бесследно для дома Фудзивара: победители обогащались за счет земель соперников, а Фудзивара были вынуждены еще и платить своим союзникам — опять же землями государственными или собственными. Неизбежно должен был наступить момент, когда провинциальные кланы станут угрозой для Фудзивара.

Еще в IX веке Фудзивара добились узаконения важной для их господства традиции: императоры должны были жениться лишь на девицах из этого дома. В каждом последующем императоре доля крови Фудзивара увеличивалась. К XII веку императоры по крови были чистыми Фудзивара. Но Фудзивара они себя не ощущали, а старались найти способ отделаться от постоянной опеки могучих родственников.

Остроумное решение принял император Сиракава в 1087 году. Четырнадцать лет он сидел на престоле, подчинялся Фудзивара и сильно недолюбливал их. Положение в стране ухудшалось, феодальные стычки и войны вскипали в разных ее концах, монахи полностью вышли из повиновения и даже вторглись в столицу, Киото. Именно этому императору принадлежат печальные слова: «В моих владениях есть три силы, над которыми я не властен: это воды реки Камо, игральные кости и служители Будды».

В 1087 году Сиракава отрекся от престола и принял монашеский сан. Такое случалось и раньше, императоры уходили в монахи, устав от государственных дел либо не угодив Фудзивара. Но Сиракава не перебрался в монастырь, чтобы предаваться благочестивым размышлениям. Он попросту покинул императорский двор, передав трон своему сыну Хорикане, которому еще не исполнилось и десяти лет, и основал новый двор. Фудзивара были застигнуты врасплох. Один из них остался канцлером при малолетнем императоре, другие Фудзивара и их вассалы занимали все главные должности при дворе и формально оставались хозяевами в стране. В действительности же Сиракава стал теперь куда более значительной фигурой, чем раньше.

Все это произошло потому, что род Фудзивара уже был не всемогущ, как раньше, иначе хитроумный ход императора они пресекли бы в зародыше.

Императоры-иноки (когда Сиракава в 1129 году скончался, по его пути пошел император Тоба, процарствовавший в иноках тридцать три года) ищут союзов с Тайра и Минамото, опираются на воинственные монастыри, собирают земли уже не как государственные, а как частные, «иноческие». В государстве отныне существуют две власти.

Император-инок Тоба не выносил своего старшего сына Сутоку, царствующего императора. Он заставил его отречься от престола в пользу своего сына от любимой наложницы. Новому императору было всего два года. Сутоку ушел в монахи, и в стране стало три императора. Регентом при двухлетнем правителе Поднебесной империи был назначен его дядя из рода Фудзивара.

Прошло четырнадцать лет. Мальчик-император стал юношей, но до зрелого возраста не дожил. Тогда в борьбу бросился свергнутый Сутоку, который задумал отдать престол другому младенцу — собственному сыну.

Решение Сутоку вызвало раскол в семействе Фудзивара. На стороне Сутоку выступил умный, энергичный министр Ёринага Фудзивара. Компания, объединившаяся против Сутоку и его младенца-сына, была достаточно внушительной: она включала старого императора-инока, его любимую постаревшую наложницу, других принцев и большинство членов клана Фудзивара. Враги Сутоку объявили, что преждевременная кончина юного императора была вызвана колдовством и виновен в этом не кто иной, как Сутоку. Своим кандидатом на престол они выдвинули Госиракаву, по выражению японской официальной истории, «юношу посредственных способностей». И в этот момент, в 1156 году, неожиданно умер император-инок Тоба.

Сутоку сделал попытку захватить престол, но это ему не удалось. Тогда он удалился в резиденцию своего главного союзника Ёринаги Фудзивара, чтобы начать войну.

Феодальный мир Японии раскололся, и вражда разделила не только большие кланы, но и семейства внутри их. Один из братьев Фудзивара поддерживал Сутоку, второй — Госиракаву. Минамото были как среди сторонников Сутоку, так и в числе его противников. Тадамаса Тайра вышел на защиту Сутоку, а его племянник Киёмори выступил за Госиракаву.

В первом же сражении войско Сутоку было разгромлено. Победители сослали Сутоку на остров Сануки.

Об этой короткой, но кровавой войне в Япопии говорили, что она разрушила человеческие отношения и погубила мораль.

С людьми, выдвинувшимися тогда, нам придется встретиться еще не раз: на историческую арену выходят «юноша посредственных способностей», новый император Госиракава, и молодой князь из рода Тайра по имени Киёмори.

Госиракава не желал быть игрушкой в руках слабеющих Фудзивара. Поэтому он отрекся от престола, ушел в монахи и таким образом — удивительный японский парадокс — обрел власть. Формально императором стал юный Нидзё.

Госиракаве было суждено пережить нескольких «светских» императоров. Он пережил великую войну восьмидесятых годов. Удивительная цепкость, отсутствие принципов и жажда удержать «теневой» престол позволили ему активно действовать в политической игре в течение тридцати пяти лет.

Власть дома Фудзивара катилась к закату.

Поводом для новой междоусобной войны послужило оскорбление, которое нанес канцлер Мицинори Фудзивара князю Минамото, отказавшись женить своего сына на его дочери и предпочтя дочь Киёмори Тайра. Минамото и их союзники из дома Фудзивара захватили императорский дворец, и Нидзё попал к ним в руки. От его имени они начали издавать эдикты и награждать друг друга высшими должностями и землями. Заодно они жестоко казнили канцлера Мицинори Фудзивара.

Грубые самураи громко топали в дворцовых залах, пугая изысканных придворных, во дворе ржали кони, звенело оружие, поэты и поэтессы попрятались по углам, в городе царил переполох; года не прошло с прошлых неурядиц, как снова в Киото льется кровь.

Через десять дней Тайра удалось выкрасть и перевезти к себе юного императора, и в тот же день император-инок Госиракава бежал из Киото и укрылся в буддийском храме.

Тогда в дело вступила армия Тайра. Минамото были разгромлены, их вождь бежал в свои земли, но по дороге его перехватили вассалы Тайра и убили.

После этого Тайра начали истреблять либо ссылать не только активных участников неудавшегося переворота, но и их родственников — могущество клана Минамото было сильно подорвано. Одни князья были убиты, другие вынуждены были укрыться в своих поместьях. Правда, сыновья предводителя восстания, Ёритомо и Ёсицунэ, остались в живых.

Император Нидзё умер двадцати трех лет от роду. Это случилось в 1166 году. Ему наследовал двухлетний сын. Малышу, который знал только своих нянек и кормилиц, так и не удалось понять, что происходит вокруг, потому что его дни на троне были сочтены. Глава клана Тайра, Киёмори, использовал традицию, введенную домом Фудзивара, — он заставил императора-инока породниться с ним, и к тому времени, когда состоялась коронация, в доме Госиракавы уже подрастал очередной кандидат в императоры — его сын Такакура, приходившийся Киёмори племянником.

Через два года Киёмори приказал убить четырехлетнего императора и передать престол Такакуре. Еще через несколько месяцев Киёмори велел готовиться к торжествам в честь совершеннолетия императора.

Совершеннолетие императора праздновалось не в каком-либо определенном возрасте, а тогда, когда, по мнению близких и мудрецов, император созрел для такого события. Киёмори решил, что Такакура созрел к восьми годам. Как только это торжество совершилось, он женил императора на своей пятнадцатилетней дочери. Таким образом Киёмори приобрел полный контроль над императорской властью. Правда, еще оставался император-инок, но он был обязан дому Тайра жизнью и к тому же находился в изоляции.

До конца семидесятых годов дом Тайра безраздельно господствовал в Японии. Тайра правили нагло, жестоко, не считаясь ни с кем. Для старой знати и окружения императора-инока они были мужланами, которых еще недавно не допускали ко двору. Для провинциальных феодалов Тайра были соперниками, угнетателями: их сборщики налогов и соглядатаи контролировали всю страну, верша суд и расправу над непокорными и следя за тем, чтобы другие семейства не усиливались. Недовольны были и монахи; они кипели негодованием, глядя, как Тайра вмешиваются в дела монастырей и храмов.

Когда недовольных много, они начинают искать пути к объединению. В стране начали зреть заговоры, и за ними стояли либо двор Госиракавы, либо остатки клана Минамото.

Прошло два года, внешне мало что изменилось: небогатая монгольская семья живет в стойбище чужого племени. Но у Тэмучжина, судя по летописи, начинают появляться первые воины — нищие, как и он, отщепенцы, изгои, почуявшие в нем вождя, который умеет и любит повелевать.

Правда, воинов у Тэмучжина немного, да и вряд ли они живут вместе с ним. Ибо, когда меркиты наконец решили, что наступил момент, когда они могут отомстить за оскорбление, нанесенное им Есугэем, рядом с Тэмучжином никого, кроме его братьев, не оказалось.

Однажды на рассвете, когда, как сообщает «Сокровенное сказание», «лишь начал желтеть воздух», старая рабыня, вышедшая набрать воды, услышала отдаленный топот множества копыт. Так быстро, да еще в такое время гости не скачут. Она вбежала в юрту и разбудила хозяев.

Началась суматоха. Седлали коней, запрягали возки.

Влезший на дерево остроглазый младший брат Тэмучжина закричал, что это меркиты.

И тут Тэмучжина охватила паника. Oн крикнул братьям, чтобы скакали за ним, бросив все — женщин, детей, добро.

Летописец не жалеет Тэмучжина: он говорит, что тот взял с собой заводную лошадь, хотя мог бы посадить на нее Бортэ.

Братья ускакали.

Старая рабыня, решив спасти Бортэ, посадила ее в возок, запряженный коровой, завалила шерстью и погнала корову прочь от стойбища. Навстречу меркитам. Это был хитрый шаг; меркиты, встретив возок у стойбища, пропустили его: кто же будет убегать им навстречу?

И, может, все бы обошлось, но, когда меркиты, захватив женщин и детей, забрав все добро, ехали обратно, они заметили возок, который старуха спрятала в стороне от дороги. И решили на всякий случай его обыскать. Так Бортэ тоже попала в плен.

Следующей ночью Тэмучжин, скрывавшийся в лесу, послал одного из братьев в становище и узнал, что случилось.

Тогда он отправился к кераитскому хану Торгулу, надеясь, что хан помнит о подарке.

Хан помнил. И помнил зло, причиненное меркитами ему самому. Но так как его войско в то время воевало с татарами, он посоветовал Тэмучжину поехать к Джамухе, который уже вырос и стал вождем своего племени. Может, тот не забыл детской дружбы?

Изможденный, почерневший от гнева и ненависти, юноша вошел в богатую белую юрту Джамухи. Джамуха знал о его горе. И не забыл детской дружбы. И согласился собрать войско.

Переговоры и сборы в поход заняли несколько месяцев, и все это время Бортэ жила в юрте простого меркитского воина Чельгир-Боко как рабыня и наложница. Но об этом Тэмучжин узнает лишь позже.

Наконец отряды Джамухи и Торгула обрушились на кочевья меркитов. В ночном бою меркиты были разбиты наголову. Да и как они могли ожидать, что безвестный волчонок сможет поднять против них вождей Степи?

Тэмучжин первым ворвался в становище меркитов.

Черными тенями метались люди. Воздух гудел от воя и криков.

— Бортэ! — кричал Тэмучжин. — Я здесь! Бортэ!

Из сонма черных теней протянулась к седлу Тэмучжина тонкая рука: Бортэ прижалась к крупу коня.

Тэмучжин подхватил жену и посадил ее перед собой.

Всех пленных согнали в поле. Тэмучжин велел выйти вперед всем тем, кто участвовал в набеге на его дом. Их оказалось около трехсот человек.

Их отвели в сторопу.

И затем зарубили без пощады.

Чельгир-Боко, у которого жила Бортэ, скрылся в лесу. Автор «Сокровенного сказания» приводит плач этого незадачливого воина:

— Черной вороне кормиться корой, а она вздумала пощупать гусей! Ханшу посмел взять к себе в дом — надо бежать!

Вряд ли судьба этого воина интересовала кого-то, кроме Тэмучжина. Проскочил по горизонту почти невидной звездочкой и сгинул. Но вопли раскаявшегося меркита нужны были летописцу, чтобы в такой завуалированной форме намекнуть тем, кто поймет, что первенец Тэмучжина, Джучи, родившийся через несколько месяцев после спасения Бортэ, наполовину меркит.

Впрочем, Тэмучжин его никогда не будет любить.

Хотя жену свою любил всегда.

В первой половине 70-х годов XII века почти одновременно умерли три основных претендента на власть над мусульманским миром: сельджукский султан, его дядя атабек и хорезмшах. Произошла смена власти, приведшая к трагедии.

Новым султаном сельджуков феодалы выбрали Тогрула, которому было лет семь. Однако подлинным правителем султаната был атабек Пахлаван, могучий вельможа, старавшийся спасти державу от развала. Атабеки сельджуков были сродни сегунам в Японии — они держали в своих руках контроль над государством, а султаны, подобно японским императорам, старались их скинуть и вернуть себе власть, но безуспешно.

Беда Пахлавана заключалась в том, что и жен и сыновей у него было немало. Сыновья, как и их матери, жаждали власти.

Пахлаван умер в 1186 году, и в борьбе за его наследство схватились четыре сына. Старший, Абу Бакр, воспитывался у своего дяди Кызыл-Арслана в Азербайджане. От его имени Кызыл-Арслан и взял в 1187 году в свои руки бразды правления в султанате.

Кызыл-Арслан решил поначалу не портить отношений с подросшим султаном, надеясь и дальше править от его имени. Встреча атабека с султаном была внешне весьма дружественной и прошла в многодневных пирах. Атабек, немало пограбивший Закавказье, привез Тогрулу из Азербайджана сказочные дары.

Абу Бакр, племянник и любимец Кызыл-Арслана, был сыном наложницы, другие сыновья Пахлавана родились от красавицы Инандж-хатун, его законной жены.

Эта энергичная и властная женщина тут же затеяла интригу. В союзники она попыталась привлечь военачальников покойного Пахлавана, заботам которых были вверены ее сыновья. Письмо, которое она отправила этим воинам, было исполнено пафоса. «Как можете вы вынести, — сетовала мать, — что сын наложницы стоит выше, чем мой сын! Я владею таким богатством, что его хватит, чтобы содержать вас долгие годы. Я хочу, чтобы вы посадили моих сыновей на коней и доставили их ко мне. Я устрою вас и всех, кто явится с вами, и израсходую столько денег, сколько нужно, чтобы вы подняли все войска вашего покойного господина».

Видно, военачальники были недовольны приходом к власти Кызыл-Арслана. Косвенно об этом можно судить по тому, что во время торжественной встречи атабека и султана они отсутствовали.

Посулы матери упали на благодатную почву. Как только пришло письмо, военачальпики начали собирать верные им силы, и уже на третий день их отряды достигли города Рея. Туда же стягивались отряды других недовольных феодалов. Войско было огромное, но без вождя. Инандж-хатун примчалась в Рей, встретила своих мальчиков и обосновалась в городе, во дворце эмира, ожидая, когда верные ей мятежные феодалы сбросят Кызыл-Арслана.

Узнав о том, что против него поднято восстание, Кызыл-Арслан тут же устремился к Рею. В отличие от мятежников он не привык ждать — он действовал.

Султана он захватил с собой, велев находиться при войске, дабы все видели, что султан — верный союзник атабека.

Мятежники были застигнуты врасплох. При вести о приближении Кызыл-Арслана отвага их покинула. Они обратились в бегство и остановились только у города Дамгана.

Победоносный Кызыл-Арслан вступил в беззащитный Рей. На этот раз он был милостив. Никого не казнил. Лишь велел Инандж-хатуп выйти из дворца вместе с мальчиками и публично выразить ему свою покорность.

Яркое солнце заливало пыльную площадь перед дворцом. Цепи воинов оттесняли к домам толпы любопытных. Центр площади занимала разноцветная, сверкающая дорогим оружием и доспехами толпа придворных и гулямов атабека. Рядом с Кызыл-Арсланом на белом жеребце восседал султан Тогрул, стройный юноша с напряженным смуглым лицом.

Инандж-хатун шла по пыли, и дорога от ворот дворца до копыт коня атабека была самой длинной дорогой в ее жизни. Мальчики робели, замедляли шаг. Инандж была в холщовом сером платье, мальчики — в длинных белых рубахах; они шли сдаваться на милость наглеца с широкой черной бородой, который, не скрывая усмешки, поглядывал на них с высоты седла.

Инандж перевела взгляд на султана. Юноша отвел глаза. Он — не защитник. Он сам боится, что Кызыл-Арслану станет известно о его тайных переговорах с этой женщиной.

Инандж-хатун упала в пыль у ног коня. И рядом, охваченные трусливой ненавистью, растянулись ее любимые мальчики.

Кызыл-Арслан позволил ей встать, потом сам спрыгнул с коня и за руку ввел во дворец. Все должны были, знать, кто правит сельджукской державой.

Пока Кызыл-Арслан пировал во дворце, Инанжд-хатун сумела увидеться с Тогрулом. Она долго уговаривала его принять решение. Пока не поздно.

Тогрул не желал быть слугой атабека. Той же ночью он исчез из Рея. Всю ночь он скакал к Дамгану. Там его встретили гулямы. В мятежном войске, бежавшем, но не разгромленном, поднялась радость: теперь у него был вождь. Законный султан сельджуков.

Кызыл-Арслан не посмел преследовать султана. Положение изменилось не в его пользу. Он стал собирать силы.

С каждым днем к султану примыкали все новые отряды эмиров. Атабек потерял драгоценное время, и, когда его армия подступила к Дамгану, после ожесточенного боя она была разбита. Атабек бежал в горы.

Военачальники Пахлавана потребовали от султана Тогрула, чтобы атабеком был назначен старший сын Инандж-хатун, по имени Кутлуг Инандж. Тогрул, разумеется, согласился. Инандж-хатун могла торжествовать: она добилась власти для сына.

Укрывшись в Азербайджане, Кызыл-Арслан борьбы не прекратил. Следовало найти союзника. Он отправил послание аббасидскому халифу, духовному повелителю всех мусульман, который сидел в Багдаде и силы которого далеко уступали силам сельджуков. В своем письме Кызыл-Арслан рассуждал о преданности халифу, пугал его угрозой со стороны султана и в конце перешел к главному: если халиф соберет войска и ударит по султану с юга, то он, атабек, двинет свои армии из Азербайджана — против двойного удара султану не устоять. Когда же эта операция окончится успешно, атабек передаст халифу весь Ирак.

Соблазн был велик. Халиф потратил на снаряжение наемной армии более полумиллиона динаров. Во главе ее он поставил своего везира, судя по всему весьма спесивого и самоуверенного, который решил не ждать, пока атабек подтянет свои силы. Он один разгромит султана. Тогда халиф получит Ирак по праву сильного, а не в дар от атабека.

И вот войска встретились. Завязалось такое сражение, что, как пишет современник, «даже локоны юношей поседели».

К вечеру кровавого дня стало ясно, что багдадская армия терпит поражение. Наемники спешили спастись бегством, лишь упрямый везир продолжал сражаться у своего шатра, окруженный горсткой гулямов. Кольцо врагов было таким плотным, что никакой надежды на прорыв не оставалось. И везир уже приготовился к славной смерти.

Но тут впереди сельджукских войск появился сам султан Тогрул.

— Твои войска обратились в бегство! — крикнул он, знаком останавливая своих воинов. — У тебя никого не осталось, кроме этих гулямов. Не губи себя и тех, кто с тобой.

Тогрул рассчитывал, что после такого разгрома багдадский халиф покинет коалицию его противников. А потому лучше было отпустить везира домой с вестью о благородстве молодого султана.

Везир сдался. Его провели в султанский шатер, а затем отпустили в Багдад с подарками для халифа.

Но халиф был в бешенстве. Он был убежден, что Тогрул победил только потому, что его везир проявил себя спесивым индюком.

С везиром разделались, как положено разделываться со спесивыми индюками, а халиф тут же велел собирать новую армию, во главе которой поставил отважного и решительного эмира.

Новая армия халифа форсированным маршем прошла до города Хамадана, где находился Тогрул. Тот не был готов к новой войне, так как ополчения его эмпров после победы над багдадским войском разошлись по домам, а вернуть их было непросто.

В Хамадане, откуда Тогрул бежал, багдадский эмир встретился с Кызыл-Арсланом и оказался настолько благоразумен, что передал свою армию под общее командование атабека.

Кызыл-Арслан направился с армией к Исфахану и осадил его. Осада была недолгой, город был к ней не подготовлен, и вскоре люди там начали умирать от голода. Город пал, и атабек «сжег Исфахан вместе с его медресе, рынками и мечетями».

Хочется повторить: трудно придумать более жестокие и бессмысленные войны, чем те, которые вели эти государи. Уничтожение собственных подданных, собственных городов, грабежи и массовые убийства были в них настолько обычны, что можно подумать: все эти атабеки, султаны и эмиры ходят по муравьиным кучам, не замечая муравьев.

Уничтожение населения и хозяйства державы вело к гибели и самих убийц.

Султан Тогрул, лишенный своих городов в Иране, тут же отправился в Азербайджан, оставленный Кызыл-Арсланом, который в это время бесчинствовал в Иране. И там он вознаградил себя за поражение. Он пригласил к себе на грабеж и разбой туркменского и кипчакского ханов и с ними полностью разорил Азербайджан и северные провинции Ирана.

И тут на сцене вновь появилась красавица Инандж-хатун. Она внимательно наблюдала за развитием событий. Когда Тогрул победил багдадскую армию, она вместе с сыном находилась рядом с победителем. Когда же верх взял Кызыл-Арслан, Инандж-хатун крепко задумалась. Тогрул, на которого она сделала ставку, бежал в Азербайджан. Кызыл-Арслан стал господином Ирана, другом багдадского халифа и истинным хозяином сельджукского султаната.

И в те дни, когда Тогрул собирал кочевников в Азербайджане, мать вызвала к себе сына, Кутлуг Инанджа, велела ему бросить невыгодного господина и спешить к Кызыл-Арслану — им было не впервой бросаться к нему в ноги.

Победитель встретил новых союзников милостиво. Семейная ссора завершилась ко всеобщему удовлетворению. Он принял молодого человека на службу, правда в невысокой должности. Инандж-хатуп тем временем (можно только преклопяться перед ее способностями) принялась за новую интригу. Она решила очаровать Кызыл-Арслана.

Чары Инандж-хатун были столь велики, что, к удивлению всех окружающих, через несколько недель атабек заявил, что он берет в жены недавнюю смертельную соперницу.

Кызыл-Арслан был на вершине могущества. Он даже позволил себе забыть об обещаниях, которые дал халифу. Никакого Ирака тот не получил, чем остался недоволен, — ведь главные расходы по войне с Тогрулом понес он, а плоды пожинал Кызыл-Арслан. Но халиф мог лишь мечтать о мести.

Черноглазая жена сопровождала Кызыл-Арслана в поход на север: атабек решил привести к повиновению одичавшего в разбойничьих набегах султана. Теперь наступила очередь Туркмении. Войска атабека, собранные со всей державы, огнем и мечом прошли по туркменским оазисам, наказывая их жителей за союз с султаном, «перебили огромное множество их, разграбив их жилища и скот».

Тогрулу ничего не оставалось, как снова бежать. Он укрылся сначала в Киркуке, на севере Ирака, а затем, понимая, что положение безвыходное, решил смепить ориентацию. Результатом этого явилось его верноподданническое письмо к халифу, в котором султан горько раскаивался, что посмел воевать с повелителем правоверных, и обещал больше никогда так не поступать. Он согласен был на любую должность — пусть только халиф примет его на службу.

Как нетрудно догадаться, халиф тут же согласился на союз. Тогрула пригласили в Багдад, и тот, покрыв плечи саваном и неся меч на вытянутых руках, кающимся грешником предстал перед халифом.

Тогрул был хорош как потенциальная угроза Кызыл-Арслану. Но доверять ему армию халиф не желал. Тогрулу было велено сидеть в Багдаде и ждать решения по своему вопросу, как просителю в канцелярии.

Так прошла зима, наступила весна, а решения все не было. Халиф вел дипломатическую игру с атабеком, по игру не очень успешную, потому что ни халифа, ни султана Кызыл-Арслан не боялся.

В конце концов султану дали в Багдаде понять: желательно, чтобы он покинул земли халифа, пока его не выдали атабеку.

Пришлось султапу с молодой женой и несколькими сохранившими ему верность вельможами отправляться в путь. Сначала в Киркук, а затем в Азербайджан, где Тогрул надеялся найти союзников. Но никаких союзников в Азербайджане, столь недавно разоренном им самим, он не нашел, зато его встретила армия, посланная атабеком. На этот раз Тогрул метнулся к Хамадану — город не открыл перед ним ворота. Тогрул кинулся дальше, но никто не соглашался поддержать его. Атабек со своей черноглазой Инандж-хатун не спеша, как сытый кот, преследовал загнанного султана.

Наконец султана настигли. Отряд его был невелик, и один из гулямов атабека вскоре после начала сражения пробился в центр лагеря султана и подрубил столб султанского шатра; увидев, что шатер пал, последние воины султана разбежались. Тогрула взяли в плен и привезли к атабеку.

Султан согласен был на любые условия, при которых он, хотя бы номинально, сохранял трон.

Но на этот раз у атабека была весьма решительная советчица. Инандж-хатун категорически настаивала на том, что Тогрула необходимо казнить. Она доказывала мужу, что сам он куда более достойный кандидат на звание верховного султана сельджуков.

Кызыл-Арслан был согласен с супругой, но казнить Тогрула не решался: убийство запятнало бы его. Впрочем, видеть Тогрула на престоле он тоже не желал. И нашел компромисс: Тогрула заточили в крепость возле Нахичевана.

На некоторое время в державе сельджуков установился мир. Кызыл-Арслан отправил послов к халифу выяснить, не возражает ли тот против принятия им султанского титула. Халиф не возражал. Кызыл-Арслан провозгласил себя султаном.

Так в державе стало два султана: один — в тюрьме, другой — на троне.

В городе Савэ произошло событие, возвестившее о начале нового этапа в истории исмаилитов. В том городе существовала исмаилитская ячейка, в ней состояло восемнадцать человек. Действовать ячейке приходилось в глубоком подполье, ибо правитель города желал искоренить исмаилитскую опасность. И потому, когда исмаилиты обратили в свою веру некоего важного чиновника, они сочли это большим достижением. Но обращенный чего-то испугался и отказался от исмаилизма. Боясь разоблачения, исмаилиты решили убить отступника. Исполнителем приговора избрали плотника Тахира. Плотник зарезал чиновника, но был схвачен, во всем сознался и по личному приказу Низам аль-Мулька был казнен.

То было первое убийство, о котором достоверно известно, что оно совершено исмаилитами, и первая казнь исмаилита за политическое убийство. Хасану ибн Саббаху этот частный случай подсказал новую стратегическую линию. Убийство не только возмущает, оно и устрашает врагов.

Так в тиши аламутского уединения была сформулирована теория политического террора, которая переживет ее создателя.

Хасан ибн Саббах стал первым политиком, который превратил политический террор в основное средство убеждения оппонентов. Террор должен был стать средством всеобщего устрашения и шантажа.

Требовалось решить две проблемы. Первая: как проводить покушения и как афишировать их. Вторая: как создать кадры исполнителей террора, подготовить убийц, которые смогут проникнуть через любые кордоны и, если нужно, погибнуть после совершения убийства.

Эта система складывалась не сразу — Хасан ибн Саббах спешил начать террор. Первая жертва уже была избрана. Удар должен был испугать врагов и восславить Старца.

В конце сентября 1092 года Хасан ибн Саббах приказал приближенным собраться на площадке перед его кельей.

Он медленно прошел вдоль строя молодых сподвижников. Многие уже выказали верность и отвагу в дни обороны крепости. Воины настороженно ждали: все понимали, что сейчас вождь скажет важные слова.

— Кто из вас пресечет в этом государстве вред Низам аль-Мулька, нашего главного врага? — спросил Хасан ибн Саббах.

Несколько человек вышли вперед. Так родилось племя убийц — фидаев — «жертвующих собой».

В пятницу 18 октября 1092 года к паланкину Низам аль-Мулька, которого несли из дворца в гарем, подбежал человек. Он откинул полог паланкина и вонзил нож в сердце великого везира.

Убийца бросился бежать, но споткнулся о веревку шатра и упал. На него навалились телохранители и задушили.

Весть об этом убийстве (люди Хасана ибн Саббаха позаботились о том, чтобы ни у кого не осталось сомнения, что карающая рука была направлена Старцем горы) в считанные дни прокатилась по всему Востоку, вызывая удивление, возмущение, растерянность и страх.

Маликшах был потрясен этим убийством более других: нож, направленный в сердце везира, целился и в него. Султан приказал увеличить охрану — сотни стражей окружали его днем и ночью. Ни на секунду султан не оставался один.

Он приказал собрать большую армию, чтобы уничтожить гнездо исмаилитов в Аламутской долипе. И велел эмирам, поставленным во главе войска, не возвращаться без головы Старца горы.

Однако через двадцать дней после смерти Низам аль-Мулька неожиданно ночью скончался сам султан. Никто не знает, как и почему его настигла смерть. Современники были убеждены, что его отравили.

Смерть Маликшаха была выгодна не только Хасану ибн Саббаху: у султана было немало врагов, желавших его гибели. Но для Хасана ибн Саббаха она была спасением: если бы султан остался жив, исмаилиты не удержались бы в Аламуте. Уж очень своевременной была эта смерть для исмаилитов, чтобы исключить возможность убийства, совершенного фидаями.

Предусмотрел ли политический гений Хасана ибн Саббаха, что произойдет после смерти султана и мудрого везира, неизвестно. Но обстоятельства сложились весьма благоприятно для исмаилитов. Как только султан умер, в империи началась борьба за престол. Сельджукское государство держалось лишь силой оружия, и стоило центральной власти пошатнуться, как немедленно начались восстания во всех провинциях и завоеванных государствах. Страна была ввергнута в пучину бедствия. Новый султан вновь и вновь собирал армии, чтобы укротить феодалов. Города были разрушены, крестьянство обнищало, торговля почти прекратилась.

Эти годы были благодатными для Хасана ибн Саббаха. Они дали ему возможность распространить власть не только на крепости, но и на целые районы. В обстановке всеобщей разрухи и вражды исмаилиты стали для многих последней надеждой.

Одним из важнейших приобретений исмаилитов была большая крепость Ламасар, которая контролировала соседнюю с Аламутской долину. Как всегда, Хасан ибн Саббах выждал нужную минуту и ударил без промаха.

По отношению к жителям долины Ламасар Хасан ибн Саббах вел себя совсем не по-отечески. В исмаилизм местные крестьяне переходить не спешили. И когда Старец велел крестьянам выйти на работы по ремонту крепости, те отказались это делать. Тогда всем жителям долины было приказано немедленно перейти в исмаилизм. Несогласные были зарезаны. Эта операция была хорошей практикой для фидаев — молодых террористов, которых Старец готовил в Аламуте.

Крепость Ламасар была превращена в столицу исмаилитов. Там построили каменные здания, мельницы и рисорушки, разбили сады и даже устроили ледники, чтобы хранить свежие продукты.

Низами — человек-тайна, причем тайна — в его простоте и очевидности. Поэт должен вести себя как положено — даже величайшие из них стремились ко двору. Не только потому, что там было сытнее. Главное, там было безопаснее. Средневековый двор — это и академия наук, и академия художеств. Позты-отшельники редки, великие отшельники уникальны. Ведь не только их тянет к царскому двору, двор тоже хочет украсить себя знаменитостью. Меценатство — старинное занятие. Можно топтать и унижать творца, но даже в те давние времена наиболее мудрые правители догадывались, что имена многих шахов и эмиров сохраняются в памяти потомков только потому, что сохраняются посвящения поэм.

Почему же Низами, превосходивший современников, всю жизнь провел в ремесленном квартале Гянджи? Лишь одну из своих поэм он пишет по заказу, лишь однажды он беседует с шахом и получает от него захудалую деревню, разграбленную воинственными соседями. Всю жизнь Низами работает не только как поэт — у него другое дело, что стоит прежде поэтических дел.

Низами — горожанин, то есть ремесленник, возможно, торговец. В антологии XV века говорится о том, что Низами был членом ордена Ахи. Этот орден резко отличался от других тайных союзов отсутствием ненависти к инакомыслящим. Знаменитый путешественник Ибн Баттута писал, что ахи «есть в каждом поселении, городе и деревне. И не найти в мире людей более заботливых, чем они, к чужестранцам, более поспешных в стремлении накормить голодного, удовлетворить потребности нуждающегося, пресечь руку насильника и убить сатрапа или тех, кто примыкает к нему из злых людей. Ахи — это человек, который собирает людей своей и иных профессий из юношей, холостяков и одиноких, и приходят они также и сами… Строит он обитель и расстанавливает в ней обстановку, и светочи, и все, что необходимо из утвари. И товарищи его служат днем, добывая себе пропитание, и идут к нему после сумерек… Если придет в этот день странник в город, берут они его к себе на постой, и живет он у них гостем, и не уходит он от них, пока не уедет… И не видел я в мире людей более праведных делами, чем они».

Если Низами был ахи, то как бы программой этого союза звучат его строки:

Низами оставил после себя пять поэм. Кроме того, он писал и лирические стихотворения, их до нас дошло немного, да и не всегда известно, какие принадлежат ему. Ведь Низами существовал в могучем потоке восточной поэзии: перед ним, рядом с ним, сразу за ним работали сотни других поэтов, немало среди них было и выдающихся мастеров, а некоторые формально владели стихом не хуже, чем гянджийский отшельник.

К концу I тысячелетия нашей эры в связи с падением значения Арабского халифата та часть Востока, что культурно тяготела к Ирану, все шире пользовалась фарси (персидским языком) как языком литературы и науки. В этом было и возрождение традиций, и оппозиция языку завоевателей. Признанным патриархом литературы на фарси стал Рудаки. Он умер в середине X века, и от него до нас дошло менее тысячи двустиший. Известно, что помимо лирических стихотворений ему принадлежало семь эпических поэм, наиболее знаменитой из которых была «Калила и Димна», построенная на индийском классическом сюжете. Младшим современником Рудаки был Дакики, который задумал изложить в стихах всю историю Ирана с легендарных времен. Он начал свой труд с песни о Заратуштре, но в разгар работы погиб от кинжала наемного убийцы.

На смену Дакики пришел великий Фирдоуси (932/41-1020/26) и сделал то, что не успел Дакики. Так возникла «Шах-наме» — «Книга о царях», одна из вершин мирового эпоса.

К середине XI века Иран и Средняя Азия оказались под властью кочевников-сельджуков, их вожди были неграмотны и от исламской культуры далеки. Но, создав великую империю, сельджуки способствовали этим расширению ареала фарси. Язык покоренных вытеснил язык завоевателей.

Немало поэтов творило в средние века в небольших государствах на территории Азербайджана. Без поэтов не обходился ни один тамошний двор.

Перепроизводство поэтов и перенасыщенность поэзией вели к конкуренции, в которой выковывались изысканность поэзии и драчливость поэтов. Порой дело не ограничивалось лишь взаимными жалобами и попреками. Ширванский поэт Фалаки сначала в этой борьбе преуспел и даже достиг богатства, но в результате интриг соперников попал в тюрьму Шабаран. Это было мрачное, тухлое подземелье. «Я был уже мертв, — вспоминал поэт о своем заключении. — Из моего тела торчали кости…» Фалаки удалось выйти на волю, но после этого он прожил недолго и умер, не дотянув до сорока лет.

Впрочем, имя Фалаки знают лишь специалисты. Его торжественные оды и песнопения, славословия шаху были облечены в настолько изысканную и совершенную форму, что слушатели, несомненно, цокали языками от удивительного мастерства поэта.

Но несчастный Фалаки в области власти над стихом далеко уступал крупнейшему азербайджанскому поэту XII века Хагани, который был старше Низами лет на двадцать. Хагани происходил из простолюдинов: отец его был плотником, мать — кухаркой, она была христианкой, принявшей ислам. Хагани вряд ли удалось бы получить образование, если бы не знаменитый дядя — врач и мудрец. Дядя сам учил мальчика, а затем отдал его в ученики к придворному поэту Абу-ль-Ала Гянджеви.

Старик Абу-ль-Ала, подвизавшийся при дворе ширваншахов, не только ввел ученика во дворец, но и отдал за него свою дочь.

Через несколько лет Хагани превзошел учителя в искусстве петь оды шаху. И написал на старика сатиру. Абу-ль-Ала ответил на нее еще более злой сатирой и поэмой о неблагодарности. Весь двор с наслаждением следил за этой сварой, стихи ходили по рукам.

Последний и самый подлый удар нанес Хагани. Он написал сатиру, полную неприличной брани, где сообщил, что его тесть — агент исмаилитов, ученик Хасана ибн Саббаха. Это был политический донос. После чего Абу-ль-Ала исчез, а Хагани написал элегию, в которой проклинал доносчиков:

Вскоре опасения Хагани оправдались, и он очутился в темнице.

С точки зрения изысканности и совершенства формы Хагани не знал себе равных. Но, может быть, именно поэтому всемирно известным поэтом он не стал.

К концу XI века Европа была уже настолько богата (по сравнению с предыдущими эпохами), что венецианские и генуэзские купцы, германские ростовщики и жаждавшие торговой монополии на Ближнем Востоке ломбардские банкиры смогли финансировать, а папство, стремившееся к власти над миром, могло воодушевить и дать толчок грандиозному общеевропейскому предприятию — Первому крестовому походу.

Причины крестовых походов многослойны, как луковица. Снаружи — слой всем понятный: религиозный фанатизм. Глубже — проблемы демографические. В центре — невидимая глазу борьба за истоки Великого шелкового пути. Кнехт или даже знатный рыцарь был движим религией или надеждой разбогатеть. О демографии или торговых монополиях он и не подозревал.

Сотни тысяч человек, в первую очередь бедняки, погибли на бесконечном пути через Европу и Малую Азию, прежде чем жалкие остатки армии крестоносцев добрались до заветного Иерусалима. Правда, те двенадцать тысяч солдат и рыцарей, что подошли к его стенам, были наиболее сильной и подготовленной к боям частью крестоносного воинства.

15 июля 1099 года случилось чудо: Иерусалим с его многочисленным гарнизоном, сидевшим за крепкими стенами, пал, взятый обезумевшими в религиозном экстазе крестоносцами. После этого началась страшная резня — убивали всех мусульман. По свидетельству современников, кони крестоносцев ступали по колено в крови. Заодно перебили всех евреев.

Так родилось Иерусалимское королевство.

На первых порах христианские владения на Ближнем Востоке были малы и слабы. Лишь бесконечные раздоры в мусульманском мире, неспособность эмиров и султанов, разделивших наследство сельджукской империи, объединиться дали возможность рыцарям, тем немногим, кто пережил переход через Малую Азию, штурм Антиохии и битву за Иерусалим, остаться в завоеванных областях. У первого иерусалимского короля вся армия насчитывала триста рыцарей и две тысячи пехотинцев.

Падение государств крестоносцев — а их первоначально было три: на севере, в удаленных от моря долинах, лежало графство Эдесское, южнее, на побережье, — княжество Антиохийское, еще южнее — королевство Иерусалимское — казалось лишь вопросом времени. Но уже после окончания Первого крестового похода в те края потянулись безземельные рыцари, искатели приключений, пилигримы — всякий народ, что отрядами, а то и поодиночке вливался в мир, управлявшийся графами и баронами, которым не нашлось достойного места в Европе.

Приток населения и поддержка итальянских торговых республик, обладавших сильным флотом, дали возможность государствам крестоносцев постепенно окрепнуть и расширить владения. Завоевания их шли большей частью в береговой полосе. В начале XII века один за другим им сдавались крупные портовые города — ключи к азиатской торговле: Яффа, Кесария, могучая Акка, богатейший Триполи, который крестоносцы осаждали семь лет, Сайда, Бейрут и Тир. Таким образом, в период своего расцвета латинские государства владели побережьем от Малой Азии до Египта и некоторыми важными областями в глубине страны. В начале XII века на этих землях было основано еще одно государство крестоносцев — графство Трипольское.

Все эти области были густо населены, богаты, их порты были важнейшими перевалочными базами на Великом торговом пути, а также ремесленными центрами. Поэтому рыцарские государства Ближнего Востока превратились в серьезный фактор азиатской политики.

Что же они собой представляли?

Несмотря на то что крестоносное завоевание сопровождалось истреблением «неверных», значительная часть населения там осталась. В латинских государствах смешалось много народов: иудеи, финикийцы, греки, армяне жили рядом с потомками тех, кто приходил сюда с мечом, — арабов и тюрок. Крестоносцы, захватив контроль над важнейшими торговыми путями, соединявшими мусульманский мир с Европой, были заинтересованы в том, чтобы прибыли от этого потока товаров шли не багдадскому халифу и сельджукским эмирам, а христианскому воинству и итальянским купцам.

Владения крестоносцев на Ближнем Востоке были самыми настоящими феодальными государствами, сочетавшими в себе европейские и азиатские порядки. Большинство крестьян в них были коренными жителями, но некоторый процент там составляли и европейские колонисты. Это была беднота — солдаты, частью увечные, нищие пилигримы, которые пришли сюда уже после первого похода, полагая, что жизнь в Палестине все же лучше, чем в Европе.

На первых порах европейские бедняки получали землю свободно: истребление и продажа мусульман в рабство «освободили» целые деревни. После взятия Акки венецианские купцы меняли там трех рабов на одного коня. Рабским трудом широко пользовались христианские монастыри, как грибы выросшие в латинских княжествах, они скупали рабов и заселяли ими свои земли.

Местные крестьяне (они именовались вилланами) были прикреплены к земле, которую жаловал сеньор. С этой землей их можно было продавать и покупать. Они отдавали сеньору от трети до половины урожая.

Разумеется, со временем отношения завоевателей и завоеванных упорядочились, церковный собор уже в 1120 году запретил истязать рабов и определил за это суровые наказания. Нельзя доводить подданных до крайности, государству нужны мир и доходы. И все же в латинских государствах покоя никогда не было. Редкий год проходил без восстания. То крестьяне захватят Наблус и перебьют франков, то, как пишет хронист Фульхерий, «сарацинские земледельцы не хотят платить податей», то вспыхнет восстание в Триполи и погибнет сам граф Понтий Триполийский.

Власть крестоносцев ослабевала за стенами крепостей. Дороги не были безопасны не только для одиноких путников, но и для небольших рыцарских отрядов. Паломники, направлявшиеся в Иерусалим, обязательно собирались в большие караваны и двигались туда под охраной рыцарей. Так добрался до Иерусалима первый известный нам русский пилигрим, монах Даниил, оставивший записки о Иерусалимском королевстве начала XII века. Он пишет, что многие святые места недоступны тем, кто идет туда в малом числе, потому что всегда можно ждать сарацинской засады. Самому Даниилу повезло: он присоединился к отряду короля Иерусалимского, который выступил в очередной безрезультатный поход на Дамаск, и потому Даниил миновал опасные места «без страха и без пакости».

В 1176 году Мануил с большим войском выступил против Кылыч-Арслана II, который, пока император был занят авантюрами на западе, усилился, захватил соседние змираты и княжества и с каждым годом расширял владения за счет византийских земель.

Сельджуки избегали крупных боев, заманивая врага в глубь своей территории. На пути византийской армии встречались лишь сожженные деревни, засыпанные колодцы и отравленные водоемы. Армия была обременена громадным обозом в пять тысяч повозок и продвигалась страшно медленно. Кылыч-Арслан дождался своего часа, когда византийское войско втянулось в ущелье, на отвесных склонах которого затаились сельджуки. Сдавленное крутыми стенами, лишенное возможности маневрировать, отягощенное обозом, войско византийцев сражалось два дня, и большая часть его была перебита. Сам Мануил еле успел бежать. Никита Хониат пишет о том разгроме: «Зрелище, представшее глазам, было воистину достойно слез, или, лучше сказать, беда превосходила то, что можно оплакивать. Из-за множества трупов ущелья сделались равнинами, долины превратились в холмы, рощи едва были видны».

Этот разгром свел на нет многолетние труды византийцев в Малой Азии. В столице Мануила обвиняли в неумении командовать, а многотысячная константинопольская чернь, которая становилась активной силой в смутные времена, волновалась в предчувствии грозных событий, питаясь слухами о распрях при дворе и болезнях стареющего Мануила. Ему теперь ставили в вину то, что он покровительствует латинянам, которые дороже ему, чем греки, что в столице хозяйничают итальянские купцы и что по их наущению он бросает войска в прорву итальянских войн.

Потерпев поражение на востоке и потеряв позиции в Италии, Мануил бросился искать новых союзников. Ему казалось, что таким союзником может стать Франция.

В 1178 году в Константинополе остановился проездом из Святой земли граф Фландрский. Мануил обратился к нему с просьбой о посредничестве в брачном союзе между Византией и Францией, предложив женить своего наследника Алексея на французской принцессе.

Людовик VII, французский король, согласился на это предложение: партия для его младшей дочери Агнессы казалась выгодной. Может быть, даже более выгодной, чем для старших дочерей, которые были выданы за английских принцев Генриха и Ричарда, воевавших с собственным отцом.

Весной 1179 года восьмилетняя Агнесса взошла на борт корабля в Марселе и отправилась в путешествие на Восток. Помолвка ее с Алексеем состоялась 2 марта 1180 года. Наследнику престола было лишь одиннадцать лет, и свадьбу отложили до той поры, пока супруги не подрастут. Тем не менее с момента помолвки невеста, окрещенная в православии Анной, считалась императрицей-наследницей.

Последние месяцы своей жизни Мануил провел во дворце, окружив себя астрологами и хиромантами. Доступ к нему имели лишь латиняне — французы и итальянцы, а абсолютной властью при дворе пользовалась его давнишняя любовница Феодора. Алексей рос избалованным, капризным мальчиком, и к шатающемуся престолу тянулись руки сильных соперников.

Осенью 1180 года Мануил занемог. У него началась лихорадка. Что скрывалось за этим диагнозом, сказать невозможно, но в Константинополе все, кроме императора, были убеждены, что он вот-вот умрет. Когда же патриарх Феодосии явился к Мануилу, чтобы уговорить его сделать распоряжения на случай смерти, дабы обеспечить наследование Алексея, тот ответил с улыбкой, что надежный предсказатель убедил его в том, что он проживет еще четырнадцать лет, и потому у него еще будет время ввести Алексея в курс императорских дел. С этим убеждением Мануил и умер.[12]

Первые дни после смерти императора прошли в заботах о достойных похоронах. Престол занял двенадцатилетний Алексей. Регентшей при нем стала его мать, все еще прекрасная Мария Антиохийская.

Мария, женщина слабая, как ива, начала искать дуб, к которому могла бы приникнуть. Разумеется, недостатка в мужских плечах не было; но всех опередил племянник Мануила Алексей (набор благородных имен в Византийской империи был очень ограничен, и потому всегда приходится иметь дело с несколькими Алексеями, Мануилами или Мариями одновременно), человек, по рассказам летописцев, весьма красивый и хорошо воспитанный, который проводил дни в постели, а ночи в пирах. Положение фаворита императрицы-матери и фактического главы государства не изменило образа жизни Алексея, получившего высший в империи чин — протосеваста. Можно было подумать, что он с царственной любовницей жил в раю, а не на вершине муравейника.

Окружение императора Алексея продолжало политику привлечения латинян. Пришельцы с Запада, лишенные корней в Константинополе, были куда надежнее, чем родственники и провинциальная знать. Но если при властном Мануиле недовольство знати было подспудным, то теперь оппозиция росла как на дрожжах. Население Константинополя было возмущено засильем венецианских и генуззских купцов, кварталы которых были государством в государстве. Двору поддержка этих кварталов обеспечивала доходы, но для горожан венецианцы и генуэзцы были чужими, наглыми и слишком богатыми чужеземцами.

В борьбу вступило и духовенство, для которого латиняне были еретиками. И даже Мария Антиохийская, еще недавно обожаемая, стала еретичкой и чужестранкой.

Но одно дело всеобщее недовольство, а другое — переворот. Он невозможен, если у заговора нет решительного вождя. Первым кандидатом на такую роль был Андроник, но он продолжал выжидать. Он не спешил принимать участие в первом акте драмы. Его героями стали старшая дочь Мануила, лишенная престола властная и решительная Мария, которую в свое время чуть было не отдали за венгерского принца, и ее муж, граф Ренье, брат Конрада Монферратского. Целью заговора было убийство протосеваста. Покушение должно было состояться 17 февраля 1181 года, но было перенесено на более поздний срок. Это промедление и погубило заговорщиков: шпионы Алексея-протосеваста узнали о заговоре, и все его участники были брошены в тюрьму. Только кесарисса Мария и Ренье успели спрятаться в храме святой Софии. Мария Антиохийская и ее фаворит не посмели послать солдат в храм и упустили время. Из храма с помощью священников Мария начала призывать константинопольский люд к восстанию против соперницы. Эти призывы пали на благодатную почву — толпы народа заполнили улицы, они громили дома приверженцев императрицы-матери, жгли канцелярии, чтобы уничтожить податные списки. Начались погромы в кварталах латинян, правда не везде. Итальянские солдаты примкнули к восставшим, а французы и немцы остались на стороне правительства.

Испуганный восстанием, Алексей-протосеваст приказал своим войскам взять храм святой Софии штурмом. Но храм не был беззащитен — мгновенно к нему сбежались тысячи горожан, и закипел отчаянный бой, который остановило лишь вмешательство патриарха. Алексей-протосеваст пошел на компромисс и простил заговорщиков. Те вышли из собора победителями, народными кумирами.

Но, не справившись с кесариссой Марией, Алексей-протосеваст решил отыграться на патриархе, что было глупейшей ошибкой. Патриарх был отвезен в монастырь, и тут же восстание вспыхнуло с новой силой. И опять правительству пришлось отступить — возвращение патриарха в город было триумфальным.

И тут пришла пора выйти на сцену Андронику. Он ждал зтого часа всю свою жизнь. В муравейнике воинственных ничтожеств он был гигантом. Вот почему, когда он двинулся из своего города к Константинополю, его шествие было подобно возвращению Наполеона с Эльбы: правительственные отряды немедленно переходили на его сторону, отовсюду к нему спешили войска провинциальных правителей, и армия его росла как снежный ком. Разрозненное сопротивление верных правительству войск не могло задержать его продвижение.

Между тем восстание в городе ширилось. Агенты Андроника подняли народ на разгром «латинских» кварталов. Начались сражения с французами и немцами. Андроник не спешил — он стоял лагерем в Халкедоне, принимал сторонников и ждал момента, чтобы ударить наверняка.

И весной 1182 года, исчерпав все возможности сопротивления, правительство было вынуждено открыть ворота Константинополя перед Андроником. Его торжественно встречали как освободителя не только толпы народа, но и патриарх Феодосии и кесарисса Мария.

Вступив в столицу, Андроник обратился к народу с речью, в которой не пожалел пафоса и слез. Он клялся всеми святыми, что пришел исключительно для того, чтобы освободить обожаемого юного императора Алексея от господства безнравственных людей, что его интересует лишь благоденствие империи, что власть ему не нужна — он верный сын отечества. У него лишь одно желание — оградить императора от вредного влияния его распутной матери и ее фаворита, которых он просит добровольно отказаться от власти.

После того как пропагандистская прелюдия к перевороту была завершена, растерявшегося Алексея-протосеваста схватили в его дворце и доставили к Андронику. Андроник разыграл патетическую сцену, обвиняя Алексея в низкой измене, и тут же приказал выколоть ему глаза.

После этого «из соображений безопасности» регентшу Марию и молодого императора отправили на загородную виллу Филопатион. Андроник нанес им визит, преклонил колени перед Алексеем и поклялся ему в верности. Императрицу-мать он не замечал. Затем он посетил патриарха Феодосия — своего союзника, целовал ему туфлю, также клялся в вечной дружбе и благодарности. Но старый патриарх уже понял, что в городе воцарился страшный хищник, который одержим всепоглощающей ненавистью к семье Мануила. Когда в задушевном на вид разговоре с патриархом Андроник начал жаловаться на то, как он одинок, как трудно будет ему стать настоящим опекуном и наставником юному императору, как трудно будет оградить мальчика от соблазнов жизни и заговоров врагов, патриарх тихо ответил:

— Нет оснований для беспокойства. С того момента, как ты, Андроник, вошел в Константинополь, можно считать, что этот мальчик мертв.

Андроник вежливо поклонился и, ничего не ответив, покинул патриарха. Тот понял, что ему недолго осталось занимать свой пост.

Первые месяцы правления Андроника были лишь увертюрой к тому, что случилось потом. Он активно занимался государственными делами, причем так, чтобы завоевать любовь народа. Он отменил непосильные налоги, разогнал мздоимцев и жестоко покарал ненавидимых чиновников. До сих пор некоторые историки характеризуют его как демократически настроенного монарха, «крестьянского царя». В то же время Андроник подавлял сопротивление в провинциях, где еще оставались сторонники протосеваста. И ни на минуту не забывал о своей основной задаче — убрать с пути всех соперников.

Неожиданно по Константинополю разнеслась весть, что таинственным образом умерли кесарисса Мария и ее муж граф Ренье, союзники Андроника. Никто не сомневался, что их отравили по его приказу.

А Андроник отправился к гробнице Мануила и при большом стечении народа умолял тень императора простить ему былые прегрешения. Он поклялся положить жизнь на то, чтобы мальчик Алексей был счастлив.

После этого Андроник велел всем уйти, чтобы он мог побеседовать с покойным императором наедине. Убедившись, что он один, Андроник сказал:

— Теперь ты у меня в руках, мой гонитель и мучитель. И разбудить тебя смогут только трубы Страшного суда. Я заставлю тебя дорого заплатить за все зло, которое ты мне причинил.

Эти слова якобы подслушал один из придворных и разнес их по городу. Но даже если Андропик их не произносил, думал он именно так.

В последующие недели страшные слухи расползлись по Константинополю. Родственников императора арестовывали. Затем начались публичные суды. Из политических соображений Андроник избегал тайных убийств. Если у тебя послушные судьи, можно обеспечить нужный приговор. А уж пыточных дел мастера заставят жертву признаться в чем угодно. Что и произошло. Так погибла вся верхушка семьи Комнинов. Недаром Карл Маркс называл Андроника человеком алкивиадо-нероно-византийского склада.

Наступила очередь самых главных соперников — императрицы-матери и мальчика-императора.

Андроник не был бы самим собой, если бы не внес театральности в расправу с ними.

Сначала он принялся публично обвинять императрицу в том, что она строит против него и империи страшные козни, поэтому он якобы будет вынужден покинуть Константинополь. Он не может нести ответственность за безопасность императора.

После того как почва была подготовлена, Андроник приказал начать судебный процесс, на котором сам не присутствовал. Марию обвинили в том, что она иностранная шпионка. Нашлись и свидетели ее шпионской деятельности, и обвинители, которые доказали, что она намеревалась продать Византию франкам. Приговор был единодушен — смертная казнь.

Но этот приговор был недействителен без санкции императора.

Приговор был написан красными чернилами, словно кровью. Андроник принес его мальчику и приказал подписать смертный приговор матери. Мальчик плакал. Плакала и маленькая невеста Анна.

Андроник внимательно посмотрел на девочку. Потом погладил по голове и пообещал, что ее никто не обидит.

Прежде чем задушить Марию в камере, ей показали подпись сына.

Прошло еще несколько месяцев, и послушный совет империи обратился к Андронику с нижайшей просьбой короноваться, так как иначе ему будет трудно нести бремя власти. Андроник картинно возмутился неожиданным предложением и тут же во всеуслышание отказался от незаслуженного поста. Совет настаивал, народ бушевал на улицах — слава Андроника еще не потускнела. Многим казалось, что, если он станет императором, в Византии наступит золотой век.

Процедура коронования Андроника, как пишут хронисты, была хорошо разыгранной комедией. Он буквально дрался с придворными, которые старались надеть на него пурпурную мантию и корону. Его еле втащили на трон. И в конце концов, обливаясь слезами, Андроник покорился воле народа и поклялся, что делает это лишь для того, чтобы помогать Алексею.

Остался пустяк. Через месяц Алексея привели во дворец к Андронику и в то время, как император занимался государственными делами, задушили в соседней комнате. Труп мальчика выволокли к ногам Андроника.

Высокий, седой, все еще стройный император оттолкнул труп ногой и произнес:

— Твой отец был клятвопреступником, а мать — шлюхой!

И приказал выбросить труп в Босфор. Что и было сделано.

Патриарха Феодосия сослали в монастырь, а на его место поставили менее прозорливого иерея.

Девочку-императрицу Анну Андроник велел привести к себе в спальню. Она стала его наложницей.

В конце 1183 года Андроник повелел расторгнуть свой брак с Феодорой и женился на Анне, которой тогда было тринадцать. Бракосочетание состоялось в храме святой Софии и стало одним из предвестников падения Андроника, ибо было непристойно.

Тамаре помогло то, что на ней кончалась линия грузинских Багратидов. И если на Руси Рюриковичей было хоть пруд пруди, то грузинские вельможи, которым приходилось в 1184 году решать, оставить ли трон Грузии женщине, пусть даже официально коронованной, должны были считаться с фактом, что царственных по крови реальных претендентов на престол не было. Правда, при дворе (а может быть, в ссылке) жил царевич Давид Сослан, но он не имел поддержки и, очевидно, не рвался к власти.

Царь Георгий не зря посадил рядом с собой на трон статную, красивую девушку[13] — он учил ее править страной. После подавления мятежа сторонников Демны он уничтожил главарей оппозиции. Рядом с Тамарой оставались верные люди, и первой из них была ее тетка Русудан.

И все же воцарение Тамары прошло совсем не так гладко, как надеялся ее отец. Оппозицию составили крупные феодалы-дидебулы, к которым принадлежал и католикос Микаэл Мариаписдзе. Они желали вернуть себе власть, отобранную Георгием, который после мятежа Демны старался опираться на мелких дворян, а то и на безродных и потому верных помощников.

Но за годы относительно спокойной жизни в Грузии поднялся и окреп слой состоятельных горожан, которые тоже хотели власти. Города, как и везде, противостояли феодалам. И также стремились посадить на престол своего человека.

Первый удар наносят дидебулы. Они требуют новой коронации, доказывая, что проведенная Георгием была недействительна без их санкции. Тамара вынуждена согласиться на это.

Тогда дидебулы начинают добиваться смещения самых верных помощников Тамары — Кубасара и Афридона. Дидебулы не желают им подчиняться. Тамара, скрепя сердце, соглашается и на это.

Дидебулы полагают, что Тамара у них в руках. Но борьба вокруг трона продолжается. Приходит очередь главного казначея Кутлу Арслана. Он выступает в качестве «гласа народного», то есть зажиточного городского населения и купцов. Он требует создания в Исани (царская резиденция на окраине Тбилиси, где теперь находится район Авлабар) нового учреждения — карави, который стоял бы выше дарбази — государственного совета, включал бы представителей сословий и держал бы в своих руках действительную власть. При этом царице запрещается присутствовать на заседаниях карави. Она должна будет лишь выслушивать его постановления и подчиняться им. Тут уж поднялись на дыбы дидебулы. Узкий круг вельмож намеревался править страной, используя царицу как ширму, но не желал делить власть с мелкими дворянами или купцами.

Тамара проявила талант стратега. Она сумела опереться на дидебулов и арестовать Кутлу Арслана. Горожане — а в Тбилиси сторонников Кутлу Арслана, видимо, было немало — окружили ее дворец. Толпа гудела, требуя освобождения вождя и выдачи вельмож.

Тамара и здесь не растерялась. Зная, насколько глубоко развито в Грузии уважение к матери, она попросила двух знатных старух, Кравай Джакели и Хошак Цокали, выйти к бунтовщикам и уговорить горожан отказаться от насилия.

Кутлу Арслан был освобожден, но власть фактически перешла к вельможам — к дарбази и католикосу. Отныне все решения должны были приниматься «совместно с дидебулами и по согласной их воле».

И тут Тамара делает умный политический ход. Она выписывает из Иерусалима бывшего католикоса Николая, побежденного в свое время Микаэлом, и созывает церковный собор. О Николае летописец Тамары Басили осторожно сообщает, что он «по скромности в свое время бежал от сана картлийского католикоса». Тамаре надо убрать властного Микаэла, одного из столпов княжеской партии, так как католикос был одновременно и канцлером.

Хронист, рассказывая об отчаянной борьбе, проходившей на соборе между Николаем и его главным союзником Антонием, архиепископом Кутаисским, с одной стороны, и Микаэлом с его сторонниками — с другой, пишет: «Руководители собрания Николай и Антоний не пожелали, чтобы в их среде пребывал тогдашний картлийский католикос, потому что стал он допускать вещи, совсем искажающие церковные правила, и коварством получил от господа власть канцлера. Но не смогли отлучить, хотя и много потрудились. А из прочих епископов многие были смещены, и вместо них посадили божьих людей…»

Молодая царица присутствовала на этом соборе. Кипели страсти — на католикоса и его сторонников сыпались обвинения чуть ли не в безбожии. Старец Николай, проделавший ради этого боя трудный и далекий путь из Иерусалима, потерпел поражение. За Микаэлом стояли дидебулы, а мпогие епископы были с ними в близком родстве.

Тамара не добилась решительной победы, но это сражение, одно из первых, которое ей пришлось вести, было не бесплодным. Ей удалось изгнать из епархий наиболее одиозных, проворовавшихся и разложившихся епископов, которые получили эти места, потому что принадлежали к знатнейшим семьям царства. А ведь они были духовными феодалами и владели лучшими землями. Этот шаг сразу увеличил популярность Тамары. Что же касается Микаэла, то Тамаре еще несколько лет пришлось ждать его смерти.

Затем последовали новые назначения на важнейшие должности в государстве, которые тоже были результатом компромисса. Главным казначеем вместо Кутлу Арслана стал Варданисдзе, амирснасаларом — Саргис Мхаргрдзели, мсахуртухуцесом — Чиабер. Сыновья Мхаргрдзели также получили высокие должности.

Царство Тамары, занимавшее почти все Закавказье, было государством христианским. И служили царице христиане. Они могли быть грузинами, курдами, армянами или осетинами, но все вместе ощущали себя христианами в противопоставлении миру ислама. Внутри же системы различалась независимо от национальности принадлежность к тому или иному течению в христианстве. Это положение отлично иллюстрируется в случае с братьями Мхаргрдзели. Отцом своим Саргисом они были воспитаны в лоне армянской церкви. В грузинской державе достигли высочайших постов. Оба стали заметными фигурами как в грузинской, так и в армянской истории. И сохранились свидетельства о них как грузинского, так и армянского летописца того периода.

Вот что пишет грузинский историк Басили: «Призвали двух сыновей амирспасалара Саргиса Мхаргрдзели — Захарию и Иванэ, людей мудрых, мужественных, хорошо испытанных к тому же и, по родовым преданиям, верных царям, за что Мхаргрдзели были сильно любимы дедами Тамары, также и отцами… эти люди достойны быть людьми, хотя они по вере были армяне… Иванэ был прекрасным знатоком Священного писания, в силу чего постиг всю кривизну веры армян, перекрестился и стал истинным христианином».

Оценка ясная. Оба достойны, но Иванэ более достоин, ибо грузин верой.

Вот что пишет армянский летописец Киракос Гандзакеци: «…имя первого было Закарэ, а второго — Иванэ. Это были люди храбрые, могущественные владетели, бывшие в почете у царицы грузинской…Иванэ впал в ересь халкедонскую, в которую повержены были грузины, ибо он, очарованный царицей, полюбил славу людскую больше, чем славу божью; а Закарэ остался верен православию,[14] которое исповедуют армяне».

Опять же оба достойны, но Закарэ более достоин, ибо верой — армянин.

Впрочем, все это не мешало братьям верно служить Тамаре и много лет сражаться рядом.

Мать Тамары была осетинкой, а второй муж — более осетином, чем грузином. Но неправомочно утверждать, что после Тамары престол Грузии занимали осетины. Характеры рождались осознанием принадлежности к этносу и воспитанием. Русский князь мог быть на три четверти половцем, от этого он не переставал быть русским князем. Тем более проблема национальности не играла роли в династических браках.

Это соображение важно, когда переходишь к следующему этапу в жизни Тамары, к следующей схватке за власть в Грузии — к истории с ее замужеством, темной и запутанной, о которой летописцы говорят туманно, словно о наваждении.

Чтобы лучше понять суть этих событий, полезно вспомнить, что кроме летописей эпоха Тамары оставила нам величайшее произведение грузинской литературы, написанное гениальным поэтом Шота Руставели, «Витязь в тигровой шкуре».

Как начинается поэма «Витязь в тигровой шкуре»?

С восхваления царицы Тамары.

Это странное восхваление. Оно противоречиво, словно противоречиво отношение Руставели к царице.

Есть определенные законы панегирика. Особенно если он предшествует поэме, основная тема которой — любовь. Объект панегирика должен быть возвышен и безупречен, тем более если речь идет о царице. На первое место выступают ее ум, мудрость и милосердие. Женские прелести воспеваются куда скромнее, дабы не преступить границ. Таковы и были оды, созданные поэтами средневековой Грузии. Таков и стиль летописей. Хронист сообщает о бурном начале ее царствования: «Возвысив свой ум, со смиренной душой узрела тяжесть ей порученного дела и, направив взоры к своему небесному руководителю, стала управлять, как то внушал ей святой дух».

Образы Руставели рождают тревожную картину. Служители, сраженные клинком булата, сравнение царицы с беспощадной тигрицей… Никакого смирения: Руставели воспевает яростную воительницу.

Есть соблазн рассматривать поэму Руставели как рассказ о событиях в Грузии в молодые годы царицы Тамары. Этот соблазн не минул некоторых историков. Крайнюю точку зрения выразил А. Дандуров в книге «Шота Руставели». Для него поэма — политический памфлет, в котором лишь заменены имена. Руставели — Автандил, Давид Сослан — Тариэл, Юрий Суздальский — Фридон, Тамара — Нестан-Дареджан. Движение поэмы — это движение истории Грузии.

На такую точку зрения становиться опасно. Она всегда будет неправдой, потому что поэт, тем более великий, создает свой мир, а не маскирует псевдопимами мир окружающий. Но если такая точка зрения существует в XX веке, то нет сомнения, что подобные мысли возникали и в головах современников Руставели. Они читали о молодой царице, а на престоле в Тбилиси сидела молодая царица. Они читали о проблеме жениха для Нестан-Дареджан, а царица Тамара никак не могла решить своих матримониальных проблем. Даже если Руставели и сам не подозревал о таких ассоциациях, это не могло остановить окружающих от поиска их. А его врагов — от того, чтобы толковать их как политические выпады.

Примем к сведению, что любое большое произведение литературы питается соками окружающей действительности.

Поэма начинается с ситуации, которую просто невозможно не связать с грузинской, — с размышлений старого царя о том, кто займет престол после его смерти. Ведь у него только дочь. И когда он решает короновать ее, вельможи соглашаются на это. И затем царь возлагает корону на голову Тинатин, хотя сам еще здравствует. Можно перекопать всю историю Грузии и соседних стран: такая ситуация возникла лишь однажды.

Царю верно служит молодой полководец Автандил, влюбленный в Тинатин. Когда однажды старый царь и Автандил встречают на охоте загадочного печального рыцаря в тигровой шкуре, который затем исчезает, царь рассказывает об этом дочери. Тинатин заинтригована настолько, что хочет любой ценой того человека отыскать. И она посылает на его поиски Автандила на целых три года, обещая за это свою верность. Влюбленный отказаться не смеет: царица не дает ему никакого выбора. Автандил подчиняется.

И тут же эта ситуация проигрывается поэтом вновь. На другой паре возлюбленных.

Появляются царевна Нестан-Дареджан и безнадежно влюбленный в нее рыцарь Тариэл.

И снова очень трудно не увидеть в царевне Тамару. Хотя берется иной срез ее судьбы — замужество.

Тариэл, полководец отца Нестан-Дареджан, узнает, что тот выбрал ей жениха — наследника хорезмийского престола.

Тариэл покоряется решению царя, так как сознает, что ему с хорезмшахом не соперничать, да и соображения государственные ему понятны.

Он-то покоряется. Но не царевна. Узнав о женихе, она тут же принимает меры. Сначала вызывает Тариэла и обвиняет его в предательстве. Перед нами тигрица, которая добивается своей добычи. Оправдания Тариэла, рассуждения о чести и интересах державы ее не интересуют. Она уже решила за него: он убьет жениха.

Тариэл — влюбленный рыцарь, не думающий о последствиях. Если еще пять минут назад он был верным подданным царя, сейчас он обезумел. Он немедленно решает убить жениха и всех, кто с ним приедет. Нестан-Дареджан добилась своего. Но она куда разумнее, чем рыцарь. Она приказывает ему убивать, но не желает, чтобы Тариэл для этого собирал дружину, устраивал войну и привлекал внимание к ней, вдохновительнице убийства. Все должно быть сделано иначе — тонко, тихо.

Непонятно, в чем же вина хорезмийского принца. Едет он по приглашению царя, не подозревая, что у принцессы иные жизненные планы, едет мирно, открыто. К тому же царевна отказывает Тариэлу в праве на рыцарский поединок, на открытый и честный бой. Она велит ему зарезать гостя тайком.

Тариэл не видит нелогичности поведения царевны. Он готов на все, потому что любит. Любовь же Нестан-Дареджан может вызвать сомнения. Уж очень ее действия расчетливы.

Странность этой ситуации всегда вела к поискам аналогий. А. Дандуров предположил даже, что Руставели здесь говорит об убийстве Георгием царевича Демпы, которое расчистило Тамаре дорогу к престолу. Хотя такие рассуждения кажутся необязательными, вопрос о том, насколько Руставели одарил тигрицу Нестан-Дареджан характером тигрицы Тамары, конечно, встает.

Хорезмийский принц приезжает. В государстве радость. Царь, полностью доверяя Тариэлу, посылает его встретить хорезмийца и позаботиться о его удобствах. Хорезмийцу устраивают лагерь за городом.

Тариэл медлит. Сам он объясняет промедление усталостью:

Странное признание для убийцы, горящего желанием поскорее расправиться с соперником.

Тариэл ложится спать, но тут же появляется служанка Нестан-Дареджан, которая поднимает его и ведет к царевне. Та в гневе: почему Тариэл до сих пор не выполнил ее приказания?

Тариэлу ничего не остается, как приняться за черное дело.

Он собирает сотню молодцев и с ними спешит к лагерю хорезмийцев. Так как именно Тариэл отвечает за безопасность гостя, его пропускают в шатер, где спит принц. Тогда Тариэл хватает несчастного юношу за ноги и ударяет головой об столб. Принц мертв, а Тариэл спасается бегством в собственный замок.

Сюжет поэмы получает два толчка. Тинатин посылает Автандила на поиски рыцаря; Нестан-Дареджан заставляет Тариэла убить жениха. Обе девушки вправе распоряжаться уступающими им по положению возлюбленными. Оба рыцаря подчиняются. Молодые тигрицы так сходны, что кажутся одним портретом, лишь под разным углом зрения написанным.

Царь посылает к замку Тариэла послов. Те осыпают витязя справедливыми упреками. Царь задает через них Тариэлу вопрос, который давно уже вертится на губах у читателя:

И в самом деле — зачем? Затем, что так пожелала тигрица. Затем, что мужчины Руставели не смеют отказать любимым.

Тариэл не находит ничего лучшего, как заявить послам, что он не желает жениться на Нестан-Дареджан, что он хозяин в своем замке и претендент на царский трон.

Все это нелогично. Зачем молодому человеку, который должен себя чувствовать виноватым, грозить благодетелю и отказываться от любимой?

И еще одна странность.

В самом начале поэмы вскользь сообщается, что девочкой Нестан-Дареджан отдали на воспитание сестре царя, по имени Давар. Потом об этой Давар все забывают. Но вдруг становится известно, что гнев царя обрушился не столько на убийцу, сколько на собственную сестру — за то, что она допустила роман Тариэла и Нестан-Дареджан. Тариэл сидит спокойно в своем замке, Нестан-Дареджан как ни в чем не бывало пребывает во дворце, а виновной объявляют сестру царя.

Та клянется в своей невиновности и обращается к Нестан-Дареджан со словами:

После этого она организует похищение царевны. И послушные тетке черноликие рабы увозят Нестан-Дареджан за море. И она исчезает.

Узнав об этом, Тариэл бросается искать Нестан-Дареджан, не находит, погружается в отчаяние и удаляется в пустыню.

Новый персонаж — тетка и воспитательница Нестан-Дареджан, которая разлучает царевну с ее любимым, — также, разумеется, вызывал у читателей ассоциации. Ведь рядом с Тамарой находилась ее тетя Русудан, которой царь Георгий оставил свою дочь. Русудан играет важную роль во всех делах первых лет царствования Тамары. Если идти следом за Руставели, то — двоякую и скорее отрицательную.

И тут новое раздвоение. Уже понимаешь, что почти у каждого основного персонажа есть в поэме двойник, который чуть иначе проигрывает одну и ту же тему. Есть два старых царя, есть две дочери-царевны, есть два рыцаря — исполнители воли своих возлюбленных. И обнаруживается, что есть две тетки. Одна — Давар, которая похищает Нестан-Дареджан. Вторая — Дулардухт.

Что это за злодейка?

…В Каджети правил хороший царь.

Информация, полученная из этих строф, удивительна. Во-первых, повторяется ситуация с царем, который, уходя в мир иной, оставляет детей своей сестре. Во-вторых, оказывается, что эта женщина имеет за морем родную сестру, которая умирает. Кто умер? Давар, тетка Нестан-Дареджан, покончившая с собой. Если это так, то со смертью одной тетки ее функция переходит к другой. То есть Дулардухт — тоже тетка Нестан-Дареджан.

Что делает Дулардухт, увидев Нестан-Дареджан, которая, того не ведая, попала в Каджети? Тут же начинает устраивать ее судьбу. Она решает отдать ее за своего племянника Росана. Опять сватовство, опять разлука с любимым.

Кто живет в Каджети? Руставели словно забыл, как только что уважительно говорил о покойном их государе. Каджи — это плохие люди, настолько плохие, что возникает вопрос, не злые ли они духи. Но Фатьма, которая добыла для Автандила сведения о Нестан-Дареджан, объясняет ему:

То, что каджи оказались людьми, а не духами, радует Автапдила, так как он убежден, что втроем — с Тариэлом и Фридоном — они смогут взять штурмом цитадель каджей и освободить Нестан-Дареджан. За столь приятные новости он дарит свои ласки плебейке Фатьме, полагая, что иметь любовницу во время исполнения приказа царицы простительно, если любовница помогает этот приказ исполнить.

Кульминация поэмы — штурм крепости каджей и освобождение Нестан-Дареджан. Три друга разят каджей беспощадно — никого не оставляют в живых. Только истребив обитателей горных замков, они добывают свободу царевне.

Да, это сказка, ведь настоящая царица Тамара никогда не была в плену у каджей и ее тетка не кончала жизнь самоубийством.

А если это не каджи? Если за образами каджей скрываются реальные враги Тамары, желавшие через брак лишить ее свободы и разлучить с тем, кого она любит?

Допущение, рождающее исторические ассоциации.

И не только у нас.

Теперь наступило время вернуться в Тбилиси 1186 года.

Недавно в прессе приключилась очередная сенсация. Утверждали, что «Алису в стране чудес» написал не Льюис Кэрролл, а не кто иной, как королева Англии Виктория, ничем себя в литературе не проявившая. Неудивительно, что эта версия появилась, но удивительно, с какой готовностью многие в нее поверили, хотя оснований для этого нет. Достаточно прочесть хотя бы письма Кэрролла, чтобы понять: они принадлежат тому же остроумному, парадоксальному и талантливому человеку, который написал «Алису». Но всегда найдется любитель нарушить традицию ради сенсации. Особенно когда сенсация направлена на то, чтобы отнять славу у «недостойных» и прибавить ее «достойнейшим». Шекспиру регулярно отказывают в авторстве его пьес, потому что он был простым актером, зато его конкуренты — всегда люди знатные.

Нечто подобное должно было обязательно случиться со «Словом о полку Игореве».

Сразу же по его опубликовании появились скептики, которые утверждали, что на Руси XII века «Слово» возникнуть не могло. Аргументов было множество: отсутствие других произведений такого уровня, незначительность события на фоне других событий русской истории, молодость русского общества, еще не доросшего до великих поэм. Скептикам помогало и то, что сравнительно незадолго до опубликования «Слова» в Англии разгорелся скандал с песнями Оссиана, которые были изданы Макферсоном, а на поверку оказались написанными им самим.

Можно себе представить, насколько усилились позиции скептиков после того, как в 1812 году во время пожара Москвы рукопись сгорела! Почему, возникали вопросы, «Задонщина», написанная по той же схеме, что и «Слово», вплоть до прямых текстуальных совпадений, найдена в нескольких экземплярах, а рукопись «Слова» была одна — и исчезла?

Сторонники подлинности «Слова» доказывали, что существуют и другие тексты домонгольского и даже послемонгольского времени, известные лишь в одном экземпляре, а то и вовсе исчезнувшие. Они же старались доказать, что «Задонщина», посвященная Куликовскому сражению 1380 года, написана так, потому что ее автор был знаком со «Словом» и строил свое произведение, подражая «Слову».

Монгольское нашествие XIII века было гибельным для русской культуры. Лишь в западных землях сохранились рукописи. Зато западные земли, так же как и Новгород с Псковом, сильно пострадали в войнах XIV–XV вв. Когда жизнь на Руси пришла наконец в какой-то порядок, снова возник интерес к прошлому и старые рукописи начали переписывать, далеко не все казалось интересным. Монахи, копаясь в истлевших свитках, искали в первую очередь литературу божественную, миряне — литературу развлекательную и поучительную. Те и другие искали в прошлом то, что было актуальным. «Задонщина» была актуальна и через триста лет после ее написания. Это была героическая эпопея об освобождении Руси, о победе над угнетателями, о торжестве православия.

Но представим себе монаха, который наталкивается на рукопись «Слова о полку Игореве». Переписка — дело долгое и трудное, бумага дорога. Он смотрит, стоит ли ему тратить месяцы труда на копирование этой рукописи. Он читает ее с трудом: многие слова монаху непонятны. Даже смысл целых абзацев ускользает от него. В лучшем случае монах поймет, что речь идет о том, как половцы взяли в плен какого-то князя и как он бежал из плена. Скорее всего он отложит рукопись и возьмет другую, более интересную.

Ученые находят влияние «Слова» на литературу рубежа XII–XIII веков, находят следы этого влияния позже, вплоть до XIV века… далее следы «Слова» пропадают. Никто не ссылается на него даже косвенно.

Можно считать чудом, что уцелела хоть одна копия, что нашелся все же переписчик, который не пожалел труда, чтобы спасти великую поэму.

Молодой ученый Константин Калайдович, сторонник подлинности «Слова», как только французы ушли из России и война перекинулась на поля Европы, написал письмо Мусину-Пушкину с настойчивой просьбой сообщить, когда, где и при каких обстоятельствах была найдена рукопись «Слова о полку Игореве». Его интересовал круг людей, видевших рукопись и переводивших ее.

В своем ответе Мусин-Пушкин был очень сдержан. Назвать сотрудников он отказался под предлогом, что их согласия на то не имеет. Обстоятельства находки также не раскрыл. Калайдович не сдавался и штурмовал старика письмами. Эта переписка оставалась никому не известной. Лишь в 1817 году, после смерти Мусина-Пушкина, в статье Калайдовича, посвященной памяти графа, появилась такая фраза: «…у архимандрита Спасо-Ярославско-го монастыря Иоиля купил он все русские книги, в том числе драгоценное „Слово о полку Игореве“».

Еще через несколько лет Калайдович сообщил и прочие сведения, полученные от Мусина-Пушкина. Оказывается, Спасо-Ярославский монастырь закрыли, и его игумен, просвещенный архимандрит Иоиль, потерял должность. А так как монастырская библиотека осталась «бесхозной», он согласился продать «комиссионеру» Мусина-Пушкина некоторые рукописи, среди которых и оказалось «Слово».

Однако сообщению Калайдовича поверили далеко не все. Многие полагали, что Мусин-Пушкин лукавил по каким-то лишь ему понятным причинам. В 1833 году писатель и историк Николай Полевой сообщил, что, по его сведениям, рукопись поступила из псковского Пантелеймоновского монастыря. А в бумагах знатока русских рукописей епископа Евгения сохранилась запись: «Он купил ее в числе многих старых бумаг и книг у Ивана Глазунова, все за 500 р., а Глазунов у какого-то старичка за 200 р.». Эта запись до сих пор настораживает скептиков: связь рукописи с миром петербургских перекупщиков и торговцев стариной, людей предприимчивых и не без успеха изготавливавших подделки, сильно подрывала бы позиции защитников «Слова».

Вскоре стало известно, что Мусин-Пушкин широко пользовался своим положением обер-прокурора и не всегда возвращал рукописи, присланные для снятия копий. К тому же он путался в своих версиях, менял их, что также не способствовало доверию к нему. В своих автобиографических записках он сообщил, что купил у книгопродавца Сопикова бумаги комиссара Крекшина и в них случайно обнаружил знаменитую Лаврентьевскую летопись. Затем он написал Калайдовичу, что купил ее во Владимире. А еще через некоторое время обнаружилось, что обе версии ложные: Лаврентьевская летопись поступила в синод для снятия копии из Софийского собора в Новгороде, но обратно не вернулась. Об этом пошла жалоба в Петербург.

Откуда Мусин-Пушкин получил «Слово», оставалось неизвестным. А раз так, никуда не денешься от сомнений в его подлинности.

В феврале войско Кончака снова двинулось на Русь. Конечной целью похода был Киев, где томились в тюрьме пленные ханы. В обозе везли огнеметные орудия, которые ему сделал один басурманин. Летописец сообщает и о «луках, которые могли натянуть лишь пятьдесят человек».

Далее последовали дипломатические маневры. Кончак отлично знал, что черниговские и северские князья не ладят с Киевом. Поэтому он отправил к ним послов, предлагая мир и обещая их земель не трогать. Черниговский князь согласился на мир и послал к Кончаку для переговоров своего боярина Ольстина. Узнав об этом от своих лазутчиков, Святослав Киевский послал в Чернигов письмо, укоряя князя за измену. Тот ответил, что не может нарушить слово. Затем Святослав обратился к князю Игорю, повелев ему выступить против половцев.

Получив приказ, Игорь созвал боярскую думу и, как утверждает летопись, патетически воскликнул:

— Не дай бог нам отказаться от похода на поганых! Поганые всем нам общий враг!

Затем Игорь принялся обсуждать с боярами, как лучше соединиться с войском Святослава, идущим навстречу половцам. Тут воеводы начали якобы отговаривать Игоря, утверждая, что посланец из Киева прибыл слишком поздно. Но Игорь все же настоял на походе, вышел в поле, но попал в туман на реке Суле. Туман был такой густой, что пришлось вернуться. И, сокрушенный неудачей, Игорь остался дома.

В своем исследовании о «Слове» академик Б. А. Рыбаков доказывает, что Игорь отлично успевал к месту встречи и что все его сетования были только отговоркой. И какой может быть туман в феврале, чтобы войско в нем заблудилось, идя по знакомым дорогам?

Святославу повезло. Ему встретились купцы, которые видели, где остановилось на отдых войско Кончака. Нападение русской армии было внезапным, и Кончак бежал, оставив на поле боя катапульты и огневые машины. Берендейская конница гнала половцев до Хорола.

Большой поход Кончака сорвался, но и очередная победа Святослава опять ничего не решила. Силы Кончака сохранились. Угроза для Руси не ослабла. Поэтому Святослав решил нанести половцам окончательпый удар. Всю весну он провел в разъездах и переговорах с князьями. Поход планировался в центр половецких кочевий.

Пока великий князь готовил поход, шли приготовления и в Новгороде-Северском.

Уже много лет идут споры о том, что побудило Игоря опять отколоться от основных русских сил. Апологеты Игоря-рыцаря утверждают, что он отправился в степь ради славы, ради чести русского народа. И это отличает его от прочих князей.

Факты говорят, к сожалению, о другом. Поссорившись с прочими князьями, Игорь готовил свой сепаратный поход именно потому, что полагал: он будет нетрудным и добычливым. Он знал, что Кончак с войском еще в марте был на левобережье Днепра, и полагал, что половцы останутся там, готовясь к новому походу на Русь. Следовательно, если он со своими полками пойдет на восток, то сможет захватить практически беззащитные становища половцев. К тому же половцы не ждали нападения князя Игоря, с которым у них был мир.

Таясь от половцев и от собственного великого князя, Игорь проводил сбор войск не в Новгороде-Северском, а в небольшом Путивле и в пограничном Курске. 23 апреля Игорь выступил на юг. Участвовали в походе лишь вассалы и близкие родственники Игоря: его брат Всеволод, племянник, князь Рыльский, и сын Владимир, которому не было еще и шестнадцати.

Была поздняя весна, дубравы покрылись молодой листвой.

1 мая, вечером, случилось неожиданное и зловещее событие, отмеченное летописцами и ярко описанное автором «Слова о полку Игореве». Солнце, опускавшееся к горизонту, к низким увалам, стало уменьшаться, превращаясь в узкий месяц. «В рогах его яко уголь горячий были звезды видимо и в очах зелено».

Войско остановилось. Тревожно храпели кони, перекликались во внезапно наступившем полумраке воины.

Воеводы подскакали к князю.

— Не на добро это затмение, — промолвил кто-то. Полки примолкли, ожидая, что скажет Игорь. Ведь в те времена никто не сомневался, что такие события, как солнечное затмение, могут быть не чем иным, как знамением неблагоприятным. Вообще-то благоприятных знамений почти не было: для средневекового человека бог был силой карающей.

Игорь не растерялся. Он обратился к войскам:

— Братья мои и дружина! Тайны божии неисповедимы, и никто не может знать его определения. Что хочет, то творит — добро иль зло. Если захочет, он накажет и без знамения. И кто ведает — для нас это знамение или для кого еще, ведь видно затмение во всех землях и народах.

Можно только преклоняться перед здравым смыслом Игоря. Но сила предсказаний и знамений в том, что их запоминают лишь тогда, когда они сбываются. Половцы, тоже видевшие затмение, о нем, разумеется, благополучно забыли,

Игорь помнил о разведке и посылал вперед разъезды. Взяли пленного. От него выведали, что половцы знают о приближении Игоревой дружины. Воеводы ратовали за возвращение — уж очень далеко ушли они от дома, вокруг была лишь пустая степь.

Игорь возвращаться отказался.

— Если теперь мы, не бившись, вернемся, — сказал он, — то стыд нам будет хуже смерти. Поедем на милость божию.

10 мая Игорь увидел с холмов за степной речкой половецкие кибитки. Когда русские всадники поскакали вперед, половцы помчались прочь, оставив кибитки врагу. Младшие князья бросились в погоню и только вечером, заморив коней, вернулись к главным силам.

Игорь был встревожен. Может быть, его тяготили предчувствия, а вернее, сказывался опыт. Поведение половцев ему не нравилось, место, где стояла лагерем его дружина, не удовлетворяло. Он приказал той же ночью отступить. Но из этого ничего не вышло: кони отряда, что гонялся за половцами, устали, им надо было отдохнуть. Молодежь — князья и простые воины — была возбуждена, весела: первый бой прошел удачно, почему не быть удачным и завтрашнему бою?

Ночью лагерь спал. Неспокойно было только Игорю и опытным воеводам, которые не раз уже ходили в степь. Внутренним зрением они видели, как скачут к степной речке половецкие ханы.

На рассвете лагерь пробудился от топота тысячных отрядов. Земля гудела.

Даже в самом дурном сне Игорь не мог предположить, что ему так не повезет: основные силы Кончака и другого могучего половецкого хана, Гзы, оказались неподалеку. Узнав о походе русских, они в считанные дни настигли Игоря.

По приказу Игоря русские полки начали пробиваться на север, но путь им преградили половецкие отряды. Началась жестокая сеча. День выдался жаркий, кони быстро устали и изнемогали без воды. Но к воде половцы не пропускали. Лишь к вечеру измученные воины пробились к речке.

Битва шла и ночью. Не такая отчаянная, как днем, но поспать русским не удалось. Половцы изматывали их, непрестанно бросая в бой новые силы.

Перелом наступил утром следующего дня, после суток почти непрерывного сражения. Легкая конница союзных степняков бросилась бежать с поля боя, разрушив строй.

Игорь поскакал за беглецами. Он был ранен в левую руку и потому бросил щит. Но степняки не остановились. Пришлось вернуться ни с чем. Сражение продолжалось до полудня, княжеские полки бились, стоя спиной к озеру, но постепенно половцам удалось разъединить их и окружить. Всеволод и остатки войска сложили оружие. В плен попали князь Игорь, его сын и пять тысяч дружинников. Мало кому удалось вырваться. За беглецами бросились стаи легкой половецкой конницы.

Кончак, узнав, что в плен попали русские князья, торжествовал. По двум причинам. Во-первых, у него было много пленников, а это — выкуп. За Игоря половцы установили выкуп в две тысячи гривен, за прочих князей — по тысяче, за воевод — по двести. Это были громадные деньги. Такой запас пленных после ряда поражений позволял рассчитывать на обмен с русскими. Но еще важнее было другое: с гибелью войска Игоря в русской обороне открылась брешь.

В 1187 году к князю Ярославу пришла смерть.

Чувствуя ее приближение, Ярослав созвал бояр, священников, монахов и даже нищих и, плача, умолял подчиниться его последней воле.

Слово его записал летописец.

— Отцы и братья, — сказал он. — Вот я отхожу от этого света суетного и иду к творцу моему. Согрешил я больше всех. Отцы и братья, простите!

Слушатели плакали вместе с князем. Им стало страшно оставаться без него. Были в той толпе и те, кто вел на костер Настасью, и те, кто заковывал в цепи Олега, стоящего теперь рядом с ложем отца, и те, кто измывался над старым князем. Но все это было в далеком прошлом.

— Я одною своею худою головою удержал Галицкую землю, — продолжал князь, — а вот теперь приказываю занять мое место…

В зале стояла мертвая тишина.

— …Олегу, — твердо сказал князь. — Меньшому моему сыну, а старшему, Владимиру, даю Перемышль, с тем чтобы он Галича себе не искал.

Никто не посмел перечить умирающему князю. К тому же в зале было немало сторонников Олега.

После этого Ярослав приказал раскрыть свои кладовые, полные золота и драгоценностей. И три дня по всей Галицкой земле раздавали эти сокровища монастырям и бедным. Но не смогли они всего раздать, поражается летописец, так много добра было у князя.

Потом князь привел к присяге галицких бояр и духовенство.

Неизвестно, что говорил и думал тогда Владимир; правда, можно себе представить, как он проклинал судьбу. Но и он присягнул младшему брату.

Ярослава торжественно похоронили. В процессии шли оба сына — князь Галицкий Олег и князь Перемышля, вассал Олега, Владимир.

Но рядом с Владимиром, теснясь к нему, шли многие знатные бояре, понимавшие, что ни западные соседи, ни русские князья не смирятся с княжением Олега «Настасьевича».

Мятеж начался сразу после похорон. Еще не успели отзвенеть печальные колокола, как бояре пришли к Олегу и велели уходить из города добром. Иначе ему не жить на свете.

Олег покорился, уехал из Галича и укрылся в Овруче, у тамошнего князя. И исчез из летописей и истории.

Но и разочарование во Владимире наступило довольно быстро.

Формально, как утверждает летописец, причинами этого были его пьянство, история с попадьей и нежелание советоваться с боярами.

Попадья и пьянство, конечно, были, но обычно такие грехи боярского гнева не вызывали. Разгадка лежит в последнем обвинении — нежелании советоваться с боярами.

Неурядицы в Галиче не ускользнули от внимания соседей. Первым решил вмешаться в игру волынский князь Роман, тот самый, который в свое время дал было убежище Владимиру, изгнанному из Галича, но потом одумался и выгнал его.

Говоря о Романе, летописи сообщают, что он был весьма деятелен и предприимчив, и если уж принимал решение, то ничто не могло его от этого отвратить, а вот в выборе средств для достижения целей Роман был неразборчив. Как только он почувствовал, что галицкий престол может в любую минуту стать вакантным, он послал гонцов к оппозиционным боярам и предложил себя в качестве галицкого князя. И конечно же, нашел среди них союзников.

В Галиче составился заговор, воеводы и бояре начали собирать войска, чтобы восстать против Владимира. Но восстать не смели, потому что у Владимира оставались в Галиче сторонники, да и сам он был настороже — убить его не удавалось. И все же положение Владимира было почти безвыходным. Силы противников превосходили его дружину, город был окружен врагами.

Бояре не хотели большой войны, к тому же они знали, что дружина верна Владимиру, а Роман со своим войском далеко и не спешит. Добром Владимир не уходит. Значит, его надо испугать.

Тогда в их головах родился провокационный план, основанный на знании характера Владимира, которому не хватало умения смириться ради власти, как сделал в свое время его отец.

К Владимиру явились самые знатные бояре.

— Князь, — сказали они, — мы не на тебя встали, но не хотим кланяться попадье, а хотим ее убить. А ты где хочешь возьми себе жену, понеже нам от того стыд и поношение несносное.

Владимир сначала пытался разубедить бояр. Он напомнил им, что они еще недавно целовали ему крест. Наконец князь привел последний аргумент.

— У меня дети от попадьи, — сказал он.

— И детей народ убьет, — отвечали бояре. В таких случаях всегда полезно напомнить о существовании народа.

Бояре дали Владимиру срок только до следующего дня.

Ночью князь в страхе за свою семью поднял дружину, взял казну, детей, любовницу и ускакал в Венгрию.

Соглядатаи сообщили боярам, что князь уходит из города, но те ему не мешали. Боярам казалось, что теперь они — настоящие хозяева княжества.

История не повторяется точно. Отец предпочел власть и смирился. Владимир предпочел любовь и отказался от власти. Как только слабый согласится с условиями ультиматума, он признает свою слабость, и враги делают следующий шаг.

Судьбы Руси и Польши во второй половине XII века имеют немало общего.

Их внутренние проблемы весьма схожи — тот же раскол, то же дробление на удельные княжества, то же военное ослабление.

Король Болеслав Кривоустый (1102–1138) был последним в ту эпоху единовластным хозяином Польши. Однако на первых порах власть Болеслава активно оспаривалась как его братом Збигневом, так и можновладцами — крупными феодалами, богатством и силой не уступавшими королям. Самым могущественным из польских феодалов был Петр Власт, родственник Болеслава, известный своим благочестием и богатством. Считается, — что он построил в стране не меньше костелов, чем сам Болеслав. Можновладцы, порой связанные родственными узами с правящим домом — Пястами, а порой поднявшиеся из племенных вождей Поморья или Мазовии, сформировались как решающая сила в Польше раньше, чем феодалы на Руси, где бояре играли важную роль лишь в Галиче и в Новгороде. Центральной власти противостояла в Польше и католическая церковь.

Здесь таится важное различие в развитии Польши и Руси. Русь приняла духовное главенство Византии, оттуда шли книги, ехали священники, художники и мастера. Но главенство Византии было лишь номинальным, и число византийских священников — сравнительно небольшим. Монастыри на Руси в борьбе за власть решающей роли не играли. Если церковь на Руси чувствовала себя обиженной, она могла обращаться лишь к князю: надежда на поддержку из Византии была эфемерна.

Иначе в Польше. Польша становится католической страной. В ее землях обосновываются монашеские ордены — сначала бенедиктинцы, затем орден святого Бернарда, а потом и духовно-рыцарские ордены. Большинство священников, особенно в раннем средневековье, — иностранцы, князья церкви порой не знают польского языка. Одно время римский папа даже подчинил польскую церковь архиепископу Магдебургскому.

Иностранные монашеские ордены спешат обзавестись в Польше хозяйством, добиться независимости, получают земли, строят монастыри и крепости, и к концу XII века католическая церковь становится мощной экономической силой.

Церковь пользуется покровительством не только польских кпязей, которым она нужна как идеологическая подпорка, но и немецких государей и римского папы. Это не далекая Византия — это реальная сила, способная прийти на помощь церкви в Польше, если та чувствует себя ущемленной. Епископы и монастыри, зная об этой поддержке, далеко не всегда подчиняются королю.

Болеслав Кривоустый, подчиняя поморские княжества, населенные малыми славянскими и балтийскими народами, несет туда и крест. В то же время прибалтийские земли — объект устремлений германских князей. Герцог Саксонский Альбрехт Медведь основывает на тех землях Бранденбургскую марку — центр дальнейшей немецкой экспансии. Деятельность немецких завоевателей также сопровождается обращением поморских народов в христианство: те же монашеские ордены, подвластные тому же папе, сопровождают и немецкие отряды. Лозунг у поляков и немцев один — обратить в истинную веру заблудших лютичей, вендов, пруссов и ятвягов. Болеслав Кривоустый, покорив «гроды» Поморья — Волин, Щецин, Колобжег, Белогрод, посылает туда епископа Оттона Бамбергского. Альбрехт Медведь шлет иных епископов, братьев Оттона по ордену. Но ведь политические интересы Польши и Саксонии противоположны. Оба эти государства стремятся завладеть богатым и важным для торговли южным берегом Балтийского моря. И если отношения Польши со славянскими и балтийскими народами определяются также их этнической близостью к полякам, то для германских княжеств это война с чуждым по языку населением.

Когда же обнаруживается, что Саксония и Бранденбург не в состоянии поглотить Поморье и территории, что лежат восточнее, — нынешние Литву, Латвию и Эстонию, а также русские владения в Восточной Прибалтике, традиции крестовых походов и опыт, полученный на Ближнем Востоке, используются на севере Европы. Духовно-рыцарские ордены берут на себя основную тяжесть борьбы с непокорными народами Прибалтики и выкраивают себе государства вместо утерянных на Востоке.

Для орденов Польша становится врагом номер один — смысл миссионерской деятельности отступает на второй план. Неважно, что епископ Оттон в первой половине XII века уже обратил лютичей в христианство от имени польского короля. Даже вырабатывается удобная формула: датчане и ордены ведут войну против славянских князей Поморья, так как их христианство не настоящее, а притворное, и потому их можно считать язычниками.

Болеслав Кривоустый был человеком жестоким и властным. Твердой рукой он расправлялся с враждебными силами как внутри своей державы, так и вне ее. Он придерживал опасные устремления церкви, ограничивал ее запросы и использовал ее в своих целях. После долгих лет вражды он сломил своего единокровного брата Збигнева и, заточив в тюрьму, ослепил его. Он сурово расправлялся с можновладцами. Воеводу Скарбимира он ослепил за попытку поднять мятеж, а воеводе Вшебору, который струсил и бежал с поля битвы, он прислал кудель — позор был так велик, что воевода, как говорят, сплел из этой кудели веревку и на ней повесился.

После ряда походов на север Болеславу удалось сделать своими вассалами поморских князей и вождей племен. Города Поморья признали верховную власть Польши. Чешские князья Владислав Чешский и Оттон Моравский, которые в гражданских войнах выступили на стороне Збигнева, в конце концов вынуждены были пойти на мир с Болеславом. Он поддерживал волынского князя Ярослава, враждуя с Владимиром Мономахом. С ведома Мономаха перемышльский князь Володарь совершил набег на польские земли. Опасаясь продолжения враждебных действий и не решаясь на войну с Киевом, так как войско его было занято на западе, Болеслав принял предложение состоявшего у него на службе Петра Дунина (то есть датчанина), который обещал справиться с Володарем малыми силами.

Взяв с собой тридцать воинов, Петр Дунин приехал в Перемышль и объявил Володарю, что поссорился с Болеславом и просится на службу к русскому князю. Володарь поверил Дунину, и тот поселился в Перемышле. Несколько недель Дунин ждал удобного момента. Накопец Володарь отправился на охоту. Дунин был рядом с ним и сделал так, что Володарь, преследуя тура, оторвался от своей охраны. Люди Дунина скрутили Володаря и увезли в Польшу. Там князь просидел в подземелье до тех пор, пока его не выкупил брат Василько.

Главным политическим достижением Болеслава была победа над армией германского императора Генриха V, который вступил в Польшу в качестве союзника неукротимого Збигнева. Болеславу удалось избежать решающего сражения, и, заманивая германских рыцарей внутрь страны, заставляя их безуспешно осаждать города, беспокоя нападениями с тыла и схватками в дремучих лесах, он в конце концов заставил императора уйти из Польши и признать ее независимость. Этим Болеслав на полвека пресек желание императоров Священной Римской империи определять польскую политику.

Правда, далеко не все предприятия Болеслава были успешными. Уже к концу жизни он втянулся в венгерские дела, стараясь посадить на престол своего избранника. В этом он не преуспел, зато испортил отношения с чехами. Чешский князь Собеслав, связанный родственными узами с претендентом на венгерский престол, ударил по Силезии, и лишь третейский суд нового германского императора установил мир в Восточной Европе.

Правя Польшей почти сорок лет и оставляя сыновьям сильную, единую державу, Болеслав сам при жизни так и не короновался — он не был официально королем польским, хотя все его таковым считали. Эта скромность сыграла пагубную роль в дальнейших событиях.

Престолонаследие в Польше всегда было проблемой сложной. Однако определенный порядок существовал: основные земли получал один из сыновей, остальным доставались уделы. Король имел право выбора, и потому нередко реальным наследником становился не старший сын. Даже такие знаменитые короли, как Болеслав Храбрый и Болеслав Кривоустый, не были старшими сыновьями.

Зачастую после смерти короля в стране наступал хаос: сыновья выясняли отношения между собой. Но практически всегда верх брал тот, кому отец оставил львиную долю страпы.

Болеслав нарушил этот неписаный закон.

Трудно сказать, что его заставило: до сих пор историки и поэты спорят, руководила ли им любовь к сыновьям и желание никого из них не обидеть, или решающую роль сыграла вторая жена Болеслава, которая стояла у его смертного ложа и требовала, чтобы младшие принцы получили побольше. А может быть, он рассудил, что, если все сыновья получат поровну, ни один не сможет взять верх над братьями.

Сыновей было пятеро. Старшему, Владиславу, отец отказал Силезию, Болеславу Кудрявому достались земли мазовецкие и Куявия, Мешко, которого впоследствии назовут Старым, получил Великую Польшу, Генрих — Сандомир. Самый младший, Казимир, еще не мог управлять, поэтому его судьба зависела от братьев. Он рос у Генриха Сандомирского. Краков, а также Поморье передавались Владиславу как старшему.

После смерти Болеслава короновать было некого: все пять братьев были равны, главенство Владислава было условностью, не подкрепленной перевесом в силах.

Разделив страну, Болеслав фактически передал ее во власть своих врагов — можновладцев. Именно им было выгодно, чтобы князья были слабыми, тогда власть феодалов усиливалась. Соседям Польши, в первую очередь германским императорам, также была нужна слабая Польша.

У каждого из новых правителей были свой двор, своя армия, свои воеводы, мечники, скарбники, канцлеры, стольники…

Разумеется, каждый из князей старался оттеснить остальных братьев и захватить власть в Польше. Но страна была разделена Болеславом столь умело, что эти попытки неизбежно проваливались.

Первым бросился в бой Владислав.

Он опирался на поддержку извне: за спиной этого не очень сильного и решительного человека стояла энергичная жена Агнесса, дочь герцога Леопольда Австрийского. Мог Владислав рассчитывать и на помощь русских родственников по матери.

Владислав объявил войну своим братьям, на сторону которых сразу встали можновладцы. Его же поддерживали лишь немногие магнаты, в частности Петр Власт.

Владислав проявил себя плохим полководцем и неудачливым политиком. Слабость его заключалась не только в неумении находить союзников и предводительствовать войсками — при первых же неудачах он начал искать виноватых. И сделал большую глупость — ослепил, заподозрив в измене, своего главного сторонника Петра Власта, чего ему не простили не только воеводы и магнаты других земель, но и собственные вельможи.

Польские летописцы рассказывают еще одну историю, которая усугубила раскол между Владиславом и феодалами. Она связана с Петром Скринским, вроцлавским воеводой.

Как-то Владислав с воеводой были на охоте и заночевали в лесу. Было холодно, моросил дождь, охотникам не спалось. Злой на язык Владислав сказал:

— Твоей жене сейчас лучше, чем нам. Она-то в мягкой постели с твоим духовником.

Оскорбленный воевода не нашел ничего лучшего, как ответить:

— Твоей жене Агнессе тоже можно позавидовать. Ей тепло в объятиях немца Добеша.

Владислав промолчал, но зло затаил.

Утром он примчался к Агнессе и в присутствии вельмож обвинил ее в нарушении супружеской верпости.

Разумеется, Агнесса не бросилась в ноги мужу, винясь в грехе. Она сумела не только убедить Владислава, что ее оклеветали, но и добиться головы воеводы. Более того, Владислав по ее наущению повелел, чтобы наказал магната именно Добеш, командир наемного немецкого отряда.

Ничего не подозревавший Скринский справлял в те дни свадьбу дочери с сербским князем. Добеш со своим отрядом прискакал во Вроцлав, схватил воеводу и, прежде чем кто-либо успел опомниться, увез его в Краков.

Несколько недель Скринский провел в темнице. Владислав все не решался казнить его. За Скринского ходатайствовали все вельможи Кракова. Вроцлав грозил отложиться. Но Агнесса была непреклонна, и в конце концов Скринскому выкололи глаза и отрезали язык.

Любопытная деталь: летописцы утверждают, что через некоторое время к Скринскому вернулись речь и зрение. То ли в этом отразилось стремление к торжеству справедливости, то ли в самом деле палачи пожалели воеводу.

Владислав, покинутый феодалами, собрал армию из наемных отрядов. Ему удалось нанести поражение братьям и осадить их в Познани, но, пока он штурмовал город, феодальные ополчения окружили его войско, и ему с трудом удалось бежать в Германию. Там он и провел немало лет, уговаривая императоров — сначала Конрада, а потом Фридриха Барбароссу — вторгнуться в Польшу и вернуть ему престол, за что обещал немалые территориальные уступки. Однако вначале германские императоры были заняты Вторым крестовым походом, а затем Фридриху Барбароссе пришлось утверждать свою власть в Германии, так что польские дела оставались для него второстепенными.

Старшинство в Польше перешло к Болеславу Кудрявому, и на некоторое время наступило спокойствие. Каждая из трех частей, на которые оказалась разделенной страна, все более обособлялась.

Из трех оставшихся братьев (Казимир был еще мал и не имел удела) наибольший интерес у польских писателей вызвала фигура Генриха Сандомирского.[23]

Казалось, именно ему судьбой предназначено властвовать над Польшей. В отличие от братьев Генрих был человеком ярким, неординарным. Он бросил свое княжество и отправился в большое путешествие, жил в Германии, сблизился с молодым Фридрихом Барбароссой. По матери немец, он был своим человеком при императорском дворе.

Затем, что совсем уж необычно, Генрих Сандомирский с небольшой польской дружиной отплыл в Святую землю. Он был принят при иерусалимском дворе как друг и родственник германского императора. Не раз сражался с мусульманами. В осаде Аскалона он участвовал в составе отряда тамплиеров; возможно, он даже вступил в этот орден.

Судя по всему, Генрихом руководило религиозное чувство. Не исключено, что, размышляя о будущем своей страны, он уже тогда стал мечтать о крестовом походе против Поморья.

Могучий орден тамплиеров управлялся трезвыми людьми. Перспектив усиления на Ближнем Востоке было мало. Подыскивались новые области действия, и, хотя не ему, а другим орденам суждено было завоевать Прибалтику, у истоков этой идеи стояли тамплиеры. Они могли рассчитывать на поддержку северогерманских купцов. Если Венеция, Пиза и Генуя толкали крестоносцев на восток, то Любек и Майпц желали обрести торговую монополию на Балтике.

Когда Генрих Сандомирский в ореоле рыцаря из Святой земли вернулся в разделенную на уделы Польшу, вслед за ним в его княжестве появились и тамплиеры, получившие землю для обители.

Однако, если у Генриха и были планы крестового похода на северо-восток, их пришлось отложить, так как лишенному престола Владиславу удалось все же убедить Фридриха Барбароссу совершить поход на Польшу. К тому же и сам Фридрих мечтал сплотить под своей эгидой все европейские государства.

Когда германская армия вторглась в пределы Польши и Болеслав Кудрявый, не готовый к войне, организовать отпор не сумел, а его брат Мешко уклонялся от крупных сражений, Фридрих Барбаросса и его союзник в этом походе, чешский король, вероятнее всего, планировали передать польский престол Генриху Сандомирскому. Во всяком случае, в 1157 году, когда сопротивление Польши было сломлено, Фридрих призвал к себе для переговоров именно Генриха, но тот отклонил корону, предложенную другом юных лет.

Владислав же и его тщеславная Агнесса ничего не получили. Фридрих предпочел принять вассальную присягу от Болеслава Кудрявого. Ввести ненавидимого всеми Владислава в польскую политику означало вызвать междоусобную войну.

Еще десять лет Генрих живет в Сандомире. Уже в Крестовые походы против финнов отправились шведы, датские крестоносцы стараются покорить вендов, уже нашивают на плащи черные кресты саксонские рыцари, а Генрих все медлит.

Лишь в 1167 году он наконец собирается в крестовый поход против пруссов.

Вместе с ним отправляется и Болеслав Кудрявый.

Братья углубились со своей армией в непроходимые леса и болота прусских земель, стремясь выйти к устью Вислы. Но рыцарское войско было плохо приспособлено для войны в лесу, где пруссы чувствовали себя как дома. И после многодневного, утомительного перехода польские крестоносцы были окружены и разгромлены. По одним источникам, Генрих Сандомирский был убит в этих лесах, по другим — скончался от ран после того, как его привезли в Сандомир. Болеслав Кудрявый бежал.

Через два года умер в Германии Владислав. Болеслав Кудрявый прожил еще четырнадцать лет — его смерть последовала в 1173 году.

Таким образом, остались в живых лишь два сына Болеслава Кривоустого — Мешко Старый и подросший, унаследовавший земли Генриха Казимир. Казалось бы, теперь объединение Польши — вопрос времени. И сила на стороне Мешко, владетеля Великой Польши — западных областей страны.

Но за прошедшие десятилетия процесс разделения Польши на уделы зашел так далеко и можновладцы набрали такую силу, что объединить Польшу стало невозможно. К тому же после смерти Владислава Фридрих Барбаросса, также отнюдь не желавший, чтобы Польша была сильным, единым королевством, передал Силезию троим сыновьям Владислава. Между молодыми князьями тут же разгорелась борьба за власть, причем каждый из них неоднократно призывал на помощь германских родственников.

Так вот, когда Мешко Старый решил, что пришла его пора править Польшей, можновладцы и церковь тут же выдвинули своего ставленника — Казимира.

Воспитанник и в известном смысле духовный наследник своего старшего любимого брата Генриха Сандомирского, Казимир был религиозен, разумен и так же нерешителен. Он остался в истории под именем Казимира Справедливого.

Мешко занял древнюю столицу Краков и овладел большей частью страны. Сделать это ему удалось лишь потому, что феодалы никак не могли разобраться между собой. Помимо основной войны, которая катилась по стране, на нижнем этаже власти кипели малые войны между воеводами и магнатами. Но по мере того как Мешко покорял провинции Польши и старался укротить феодалов, они все яростнее поднимались против него. Феодалов не интересовала судьба страны. Им не хотелось видеть ее объединенной под властью сильного государя — тогда ущемлялись их интересы.

Во главе объединенного войска можновладцев стал епископ Краковский Гетка — духовные феодалы объединились со светскими. В 1177 году Мешко был изгнан из Кракова, и вскоре в истории Польши произошло важное событие: феодалы, светские и духовные, собрались в городе Ленчице на собрание (по-латыни оно именовалось «коллоквиум»).

Ленчицкое собрание стало первым в истории страны сеймом. Отныне судьбу Польши решали не короли, не князья, а воеводы, епископы, можновладцы. Их вольности, которые там были утверждены, в чем-то сходны с привилегиями, которые английскому рыцарству предоставила Великая хартия вольностей. Это манифест феодальной раздробленности, победа феодалов, которые ставили свои интересы выше интересов страны. Так как часть решений была в пользу церкви — например, королю или князю было отказано в наследовании имущества после смерти епископа, — «манифест» был направлен в Рим, к папе. Разумеется, папа тут же его одобрил. Ленчицкое собрание признало право германского императора быть верховным судьей в польских делах, что было тактическим успехом можновладцев, которые полагали, что император будет защищать их интересы, и стратегическим проигрышем для Польши, потому что германская экспапсия усилилась, а позиции в Поморье Польша теряла. Ослабленная, она уже не рассматривалась поморскими князьями как сюзерен, и некоторые из них предпочли принести вассальную присягу германскому императору.

Разгромленный феодалами Мешко бежал в Поморье и скрывался там некоторое время, с горечью наблюдая за тем, как его владения переходили в руки брата. Но Мешко не смирился. В 1182 году он снова в Польше и возвращает себе западные провинции. Раздоры между можновладцами были не менее остры, чем их вражда с Мешко. И эта рознь прорвалась наружу, когда разгорелся конфликт между командующим армией Казимира воеводой Николаем и другими феодалами. Распри внутри лагеря магнатов достигли такой степени, что, когда Казимир со своим воеводой отправились в поход, чтобы возвратить Галич князю Владимиру, феодалы из краковских земель тайком послали гонцов к Мешко с просьбой прийти и править.

Известие об измене феодалов застало Казимира у Галича.

Узнав, что Мешко движется на Краков, Казимир обратился за помощью к родственникам своей русской жены. С дружинами, присланными из Руси, Казимир двинулся к Кракову, разгромил заговор феодалов и остановил наступление Мешко. В Польше наступила временная передышка. Она прекратилась в 1194 году, когда Казимир Справедливый неожиданно умер.

И тут борьба разгорелась с новой силой. В ней участвовали юные сыновья Казимира и его вдова Елена, владетели Силезии, сам Мешко Старый и его сыновья. Польша была разорена. Неизвестно было, с кем завтра войдет в союз Мешко, к кому переметнется воевода Николай, кого позовут на помощь сыновья Владислава… В феодальных усобицах Польша встречала XIII век, и, больная той же болезнью, что и Русь, она окажется бессильной перед монгольскими армиями, которые, прорвав русский заслон, выльются на польские равнины.

В отличие от североитальянских городов Рим был в тяжелом положении. В XII веке он казался лишь тенью древней столицы империи. В развалинах бродили нищие; многочисленные паломники, хотя и обогащали городских банкиров и торговцев, приносили в город преступления, грязь и болезни.

Рим не имел самоуправления. В городе находилась римская курия, то есть папский двор и управление вселенской церкви. Всех надо было кормить. Папские сборщики налогов стояли наготове, чтобы отобрать у горожан лишнее. Жители были фактически бесправны — им даже не разрешалось объединяться в цехи и гильдии: папская столица должна быть покорной.

Рим созрел для сопротивления. Но оно было несмелым, пока не появился вождь. Им стал Арнольд Брешианский, ученик великого философа Пьера Абеляра. Его вело стремление к справедливости, а более несправедливое место, чем папский Рим, трудно было отыскать. Арнольд выступал против накопления церковью богатств, против распутства священников, он ратовал за то, чтобы церковь ограничивала свою деятельность духовной сферой и отказалась от мирских богатств и стремлений. Перед тем как выступить со своей проповедью в Риме, он провел много лет в скитаниях, его обвиняли в ересях, отлучали, преследовали. Сведений об Арнольде сохранилось очень мало, и притом из уст его врагов, так что истину приходится искать не в их хуле (Бернар Клервоский именовал его не иначе как смертельным ядом), а в результатах его дел.

А он оказался умелым организатором. Он предложил римлянам демократическое устройство городской коммуны, сходное с устройством ломбардских городов. И его поддержала «чернь» — ремесленники и торговцы. К ним примкнули некоторые дворяне и даже кое-кто из аристократии. В 1143 году гордые римляне совершили у себя в городе революцию, образовали, как в древнем Риме, сенат, который постановил лишить папу светской власти, разрушить феодальные замки и отнять у аристократии ее привилегии. Папа Луций II тут же обратился к христианским государям с просьбой о помощи, а пока помощь не поступила, двинул против сената свою стражу.

Сенат во главе с Арнольдом заседал в Капитолии. Судя по документам, сенаторы были людьми низкого происхождения.

Как и положено рыцарю веры, папа, облаченный в кольчугу, находился в первых рядах атакующих. Однако сенаторы не хотели сдаваться. Они отбивались чем могли — не только копьями, но и палками и камнями.

Пока шел штурм, со всех сторон к Капитолию сбегались римляне. Вскоре папские солдаты были взяты в кольцо. Им пришлось пробиваться назад, но тут один из камней, брошенных с крыши Капитолия, попал папе в голову, и тот рухнул бездыханный.

В папской курии воцарилась растерянность. Следовало избрать нового папу, но никто из кардиналов не решался принять тиару. Время шло в бесплодных дискуссиях. Князья церкви надеялись, что вот-вот появятся войска кого-то из христианских королей, чтобы спасти папский престол. В конце концов папой избрали малоизвестного монаха-цистерцианца из монастыря, расположенного неподалеку от Рима. Он принял имя Евгения III. В Риме новый папа пробыл недолго — он бежал во Францию, потом в Германию просить помощи.

Со своей стороны, сенат Рима обратился с просьбой о покровительстве к германскому императору Конраду, рассчитывая, что дальний господин лучше, чем внутренний враг. В принципе римляне рассудили правильно: в конечном счете ставка на германских императоров была единственным спасением для республики. Но, к сожалению, обстоятельства сложились против них, так как Конрад вскоре умер, а начало правления Фридриха Барбароссы было тем редчайшим периодом, когда император и папа были заинтересованы во взаимном согласии. Папа — потому что потерял власть над собственными землями и готов был на союз с самим дьяволом, чтобы ее вернуть. Барбаросса — потому что ему надо было получить императорскую корону и укрепиться в Ломбардии.

В 1153 году неудачливый борец против римской республики Евгений III умер. В следующем году папский престол занял Адриан IV (Николас Брейкспир), единственный в истории папа-англичанин, к тому же выходец из крестьян.

Принятие монашеского сана было одним из немногих способов для простолюдина сделать карьеру. В армии шансов на это практически не было: знать не пускала в свою среду плебеев. Николас Брейкспир, когда подрос и научился с помощью приходского священника читать и писать, решил стать монахом бенедиктинского монастыря, расположенного по соседству с его деревней. Но его в монастырь не взяли: у него не было денег, чтобы сделать вклад. Николас не сдался. Он ушел из дома, перебрался во Францию и попал в Париж. Там он сумел поступить в одну из религиозных школ, где, возможно, учился у великого мыслителя Абеляра вместе с Арнольдом Брешианским.

Затем он принял постриг в монастыре святого Руфуса и вскоре стал его настоятелем. Здесь у Николаса возникли сложности: он начал решительно бороться за чистоту нравов, а так как человек он был грубый — сказывалось крестьянское происхождение, — он, естественно, восстановил против себя братию.

Аббат-реформатор был вызван в Рим для объяснений. Но там, вместо того чтобы подвергнуться наказанию, как рассчитывали враги, произвел прекрасное впечатление на Евгения III и его приближенных. В течение нескольких месяцев аббат поднимается до ранга кардинала, затем его направляют с трудной и почетной миссией в Скандинавию. В качестве папского легата Брейкспир должен уладить отношения с епископами в странах, где христианство утвердилось совсем недавно, и выяснить перспективы крестовых походов на Балтике.

Когда Николас вернулся в Рим, Евгений III уже умер. К тому времени Николас стал видной фигурой: вокруг него группируются «молодые» прелаты, стремящиеся восстановить авторитет римского первосвященника. В 1154 году кандидатуру Николаса Брейкспира на папский престол поддержали не только сторонники укрепления папской власти, но и римский сенат во главе с Арнольдом Брешианским. Для Арнольда Николас — знакомый по Парижу, мыслящий человек, не связанный с продажной курией Рима.

Но как только Николас Брейкспир был избран папой под именем Адриана IV, в этом худом, болезненном человеке проснулся вождь, забывший и старые связи, и юношеские споры. Перед ним стояла одна цель — добиться того, чтобы папская власть была высшей властью в мире.

Одним из первых действий Адриана было отлучение Рима от церкви. На этот шаг не решились ни Луций II, ни Евгений III. Среди причин, удерживавших пап от интердикта, были и соображения экономические. Какими бы ни были отношения между Римом и папским престолом, противники оставались в единой экономической системе: ремесло и торговля города обслуживали папскую курию, а князья церкви активно участвовали в торговых делах римлян.

Адриан презрел экономику и ударил по Риму отлучением. Замолчали колокола римских церквей. С римлянами под страхом отлучения не смели общаться и совершать сделки жители других городов. Чтобы удар был ощутимее, папа отлучил от церкви и своего второго противника, на военную помощь которого тогда рассчитывал Рим, — сицилийского короля.

В течение нескольких месяцев Рим сопротивлялся папе, но постепенно верх там брали имущие слои, которые более других были задеты интердиктом. Положение Арнольда Брешианского ухудшалось с каждым днем. Те, кто еще недавно носил вождя на руках, стали смотреть на него косо: Арнольд был причиной их несчастий. И против папы римляне ничего не могли сделать. Он не штурмовал Капитолий и не поднимал на них войска — он ждал своего часа.

Эта борьба окончилась поражением Арнольда. Папа поставил условием снятия интердикта изгнание своего главного врага из Рима. Он был убежден, что без Арнольда римская республика долго не продержится.

Арнольд был вынужден покинуть Рим.

Тогда же, глубокой осенью 1154 года, в Северную Италию вступил Фридрих Барбаросса. Он явился туда с небольшим войском — его сопровождали тысяча восемьсот рыцарей и свита. В Ронкальской долине, на берегу реки По, Фридрих остановился, ожидая прибытия представителей североитальянских городов. Он рядил там суд, получал дары, выслушивал жалобы. Жалобы в основном были против Милана — самого сильного из ломбардских городов, который стремился к гегемонии и вел непрестанные войны со своими соседями, причем войны жестокие: города Комо и Лоди, которые отказались ему подчиниться, были буквально стерты с лица земли.

Свара между городами была на руку императору. Поэтому, когда миланские консулы начали излагать свою точку зрения, Фридрих отказался их выслушать и объявил Милан опальным городом. Правда, наказать Милан Фридрих в тот раз не смог: войско его было невелико, а впереди лежал Рим, где он должен был короноваться. Но германские рыцари опустошили окрестности Милана, взяли и разрушили несколько замков и осадили город Тортону, союзника Милана, который отказался признать власть Фридриха. После пяти недель осады город был захвачен и разграблен.

Наступила весна 1155 года. Римская республика, пожертвовав Арнольдом Брешианским, продолжала бороться с папой. Сохранились письма, которыми обменивался Фридрих с ее вождями. Те просили его о союзе против папы, упрекали, что он идет на поводу у священников, тогда как папа должен подчиняться ему. Но Фридрих был осторожен. В силу римской республики он не верил, а от папы должен был добиться коронации.

Фридрих был молод. Создание великой империи казалось ему реальным делом. Германия была спокойна, Италия разобщена и бессильна.

Когда римский первосвященник и император встретились, Фридрих должен был, по традиции, спешиться и держать стремя папского коня, чтобы помочь папе сойти на землю. Но сделать это почему-то забыл. Адриан IV, усмотрев в этом сознательное нарушение этикета, отказал Фридриху в обычной чести «лобзания».

Жители Рима, внимательно наблюдавшие за встречей, были обнадежены возникшими сложностями, и сенаторы, полагая, что конфликт будет развиваться и дальше, приказали римлянам не сопротивляться входу в город германского войска.

Однако через несколько дней, в течение которых шли тайные переговоры между папой и императором, согласие на коронование Фридриха было получено, и 18 июня 1155 года в храме святого Петра Адриан IV возложил на его голову императорскую корону.

При известии о коронации в Риме поднялось восстание, и в течение дня шли отчаянные бои между римским ополчением и рыцарями Фридриха.

Хотя восстание было подавлено, Фридрих, мучимый малярией и опасавшийся находиться в непокорном городе, вывел армию из Рима и двинулся обратно. Он добился своего. Больше папа ему не был нужен.

Однако еще одну услугу Адриану IV Фридрих оказал. Видимо, она была оговорена заранее. В Тоскане к нему обратился за покровительством Арнольд Брешианский. Его тут же схватили и тайно привезли в Рим.

Папа расправился со своим врагом быстро и жестоко: Арнольда повесили, прах сожгли и выбросили в Тибр.

Возвращение Фридриха домой было омрачено событиями на севере Италии. В ущелье за Вероной стоял рыцарский замок, владелец которого решил, уповая на его неприступность, устроить Фридриху засаду. Положение императора было сложным: в узком ущелье он не мог ввести в бой конницу. К счастью, в его войске оказались альпийские горцы. Они поднялись на отвесные скалы и пробрались в замок с тыла. Феодал и его солдаты были перебиты, но и отряд Фридриха потерпел немалый урон.

За месяцы отсутствия Фридриха германские князья перегрызлись между собой, города ссорились с епископами.

Фридрих действовал решительно. Он издал указ о всеобщем мире в империи и нарушителей его немедленно карал. К удивлению и возмущению феодалов, он возродил старинное немецкое наказание: виновного в нарушении мира прогоняли по улицам с собакой в руках. Он распутал сложный баварский вопрос, отдав Баварию своему основному сопернику Генриху Льву, но отделив от нее восточную часть, из которой сделал герцогство Австрийское. Это решение — день рождения Австрии. Сам он женился, выгоднее не придумаешь, на Беатрисе Бургундской, присоединив к своей империи богатейшее герцогство.

В 1157 году Фридрих созвал съезд князей империи, на который приехал папский легат кардинал Бандинелли. Через два года он сменит на папском престоле Адриана IV. Легат предъявил императору длинный список претензий. Они сводились к тому, что Фридрих не выполнил своих обязательств перед святым престолом. Папа напоминал императору, что своим титулом тот обязан римской церкви. Далее говорилось, что церковь не раскаивается в содеянном и была бы рада одарить императора другими благами. Слово «бенефиции», употребленное в латинском тексте, можно было понять двояко — и как блага, и как те вассальные владения, которые сеньор дарует своему вассалу. И хотя впоследствии папские юристы доказывали, что германский съезд их понял неправильно, немецкие князья поняли послание однозначно: папа дает понять Фридриху, что тот — его вассал.

В зале поднялся возмущенный шум, и тогда кардинал Бандинелли воскликнул, перекрывая крики князей:

— А от кого же Фридрих получил императорское достоинство, как не от папы?

Кардинал был на волосок от смерти. Граф Оттон Виттельсбахский возжелал зарубить кардинала тут же, на месте. Фридрих с трудом удержал руку графа.

Затем император велел римским послам на следующий же день покинуть пределы Германии, сказав:

— Если бы меня здесь не оказалось, вам пришлось бы испытать на себе тяжесть германских мечей.

Эти события были лишь верхушкой айсберга. Не будь злосчастных «бенефиций», нашлось бы другое слово. Папа, разочаровавшись в союзе с Фридрихом, уже предпринял шаги, недружественные по отношению к императору. Он снял отлучение с сицилийского короля и заключил с ним мир, направленный против Германии. Он даже примирился с римским сенатом. Ломбардские города укрепляли стены и вели переговоры с папой.

Фридрих призвал на помощь бургундских рыцарей и приказал германским князьям выделить отряды. Он намеревался раз и навсегда проучить папу и Милан. Как только началось лето и подсохли дороги, армия Фридриха вступила в Италию. После взятия ряда небольших городов в июне началась осада Милана. Она продолжалась недолго. Город предпочел пойти на мирные переговоры с императором, и условия мира вначале показались мягкими. Фридрих лишь потребовал, чтобы все должности утверждались им и чтобы в городах Ломбардии находились чиновники, которые следили бы за поступлением налогов. Реакция в Италии против этого соглашения последовала довольно быстро — оказалось, что германские чиновники, оставленные в Ломбардии, не только устанавливают высокие налоги, подрывающие ремесла и торговлю, но и контролируют все назначения и выборы, удаляя опасных для себя людей.

Города за последнее столетие привыкли к самостоятельности и не могли смириться с превращением в императорские колонии. Против Фридриха организовалась сильная коалиция. В нее входили папа Адриан IV, Милан и другие ломбардские города, а также сицилийские норманны. Немецкие сборщики налогов были изгнаны.

И тут неожиданно умер Адриан IV.

У Фридриха не было никакой надежды, что кардиналы изберут удобного для него папу. Но не было и единства между кардиналами. В Риме сидели люди Фридриха, которые не жалели денег и усилий, чтобы повернуть выборы в выгодную для себя сторону.

Пока шли споры и переговоры, Фридрих поспешил на юг. Весной 1159 года он осадил Кремону, союзницу Милана. Город отчаянно сопротивлялся. Милан также был осажден, но его могучие стены и сильная армия надежно противостояли германцам. Успехи армии Фридриха были умеренными. Отряды рыцарей грабили миланские земли, штурмовали замки, брали небольшие города, но главную свою задачу — взять Милан — они выполнить не могли.

Большинство кардиналов, составивших «сицилийскую» партию, которая опиралась на сицилийских норманнов, выступили за избрание «антигерманского» папы. Они выставили кандидатуру того самого кардинала Бандинелли, который столь смело вел себя на съезде германских князей. Оппозиция решила опереться на помощь Фридриха. Ее кандидатом был кардинал Октавиан. Однако победу одержал Бандинелли. За него проголосовало четырнадцать кардиналов, против — девять. Новый папа принял имя Александр III.

Тогда Фридрих пошел на смелый шаг. Он вывез оппозиционных кардиналов в Павию и провел там под охраной своих рыцарей церковный собор, который послушно утвердил Октавиана папой под именем Виктора IV. Так вместо одного папы стало два. Александр III тут же отлучил императора от церкви. В иной ситуации интердикт был бы серьезным оружием, но на этот раз он ничем Фридриху не грозил: у него в кармане был свой папа, который в ответ тут же отлучил от церкви Александра III.

Но в стратегии Фридриха было слабое место: Европа состояла не только из Германии и Италии. Другие европейские государи с опаской наблюдали за решительными действиями Барбароссы. Поэтому, когда Александр III обратился к королям Европы с просьбой о помощи, она была (по крайней мере на словах) немедленно оказана. На соборе в Тулузе в октябре 1160 года короли Франции, Англии и христианские короли Испании признали Александра III. Более того, византийский император Мануил также вмешался в европейскую игру, и его войска в Италии стали помогать папе.

Фридрих не отступал. Ему казалось, что восстановление его власти в Италии — лишь дело времени. Но его победы оказывались эфемерными. За ними обязательно следовало новое восстание. Итальянские города боролись за свое существование, Фридрих — за империю. Экономически итальянские коммуны были более развиты, чем Германская империя, а дома у Фридриха было достаточно врагов, которые ждали его поражений.

Кремона была наконец взята. Жителям было разрешено покинуть город, унося с собой лишь то, что можно было взять в руки. После этого в него вошли германские войска. Они разграбили Кремону, а затем разрушили ее.

Но Милан сопротивлялся. Только в марте 1162 года, измученный голодом, лишившийся надежды, город решил сдаться. Если миланцы проявили упорство, то и Фридриху нельзя было отказать в настойчивости. Он понимал, что, пока существует непокоренный Милан, Италия не сдалась.

Император отказался обсуждать условия сдачи с консулами Милана — он потребовал безоговорочной капитуляции.

Еще неделю тянулось ожидание. Миланцы понимали, что милости от завоевателя ждать нельзя. Но и продолжать сопротивление они не могли. Поэтому через неделю в ставку императора пришли все именитые люди Милана с непокрытыми головами, с ключами в руках.

На следующий день из городских ворот вышла длинная процессия. Все граждане Милана шли босые, с петлей на шее; головы их были посыпаны пеплом. В середине процессии двигалась повозка — символ города Милана. На ней было укреплено знамя города с изображением святого Амвросия.

Перед возвышением, на котором стоял трон Фридриха, процессия замерла. К ногам императора кинули знамена цехов и кварталов. Затем к трону приблизилась повозка. Фридрих поднял руку. По этому знаку загремели трубы, которые, по словам очевидца, «звучали как похоронная песнь над погибшей гордостью Милана». Повозку опрокинули, и священное знамя сорвали с нее.

Миланцы опустились на колени.

Фридрих сидел с каменным лицом, казалось не слыша стенаний поверженных врагов.

После того как миланцы трижды обратились к императору, он поднялся и произнес свой приговор: он прощает жителей города, но не прощает сам город. Стены Милана должпы быть разрушены, дома снесены. Никто никогда не будет жить в нем. Сами миланцы должны уйти из города, но консулы, судьи, знатные рыцари, старейшины торговых и ремесленных гильдий остаются у Фридриха заложниками.

Началось разрушение Милана.

Но оказалось, что зто выше сил победителей. Были снесены стены и некоторые башни, по центральной площади проведена символическая борозда — свидетельство того, что города больше нет.

Но город остался. И остались в нем жители, а значит, сохранилась жажда освобождения и мести. Потратив три года на осаду и победив Милан, Фридрих не добился победы. Судьба Милана лишь умножила число его врагов.

Имперская политика Фридриха разоряла не только Италию — она высасывала средства и из Германии, где частые и длительные отлучки императора усиливали брожение и раздоры между князьями. Росло недовольство и в городах. Жители крупнейшего из них, Майнца, восстали и убили архиепископа, который правил городом от имени императора.

Пока Фридрих, вернувшись в Германию, вновь занимался внутренними делами, его контроль над Италией ослабел. Воспользовавшись этим, Александр III в 1165 году освободил итальянские города от вассальной присяги Фридриху.

Фридрих был связан обязательствами, которые сам на себя наложил. Поражения ничему его не научили. Богатая Ломбардия не могла быть покорена. Но Фридрих вновь и вновь с бычьим упрямством вел своих рыцарей на юг.

Умер его «карманный» папа, а Александр III с помощью норманнов и византийцев укреплял свою власть. Союз против Германии налаживали итальянские города. Даже города, обычно стоявшие в оппозиции к Милану, вступили с ним в переговоры. К союзу склонились Брешия, Мантуя, Кремона, близки к нему были Венеция, Верона и Болонья.

И поэтому осенью 1166 года, так и не уладив дела дома и не смирив Генриха Льва, который все прочнее укреплялся на севере Германии, Барбаросса вновь поспешил в Италию.

После отчаянных боев императорской армии удалось взять Рим. Александр III в одежде паломника бежал на юг, а в Риме воцарился очередной антипапа Пасхалий III, привезенный в немецком обозе. Теперь можно было снова двинуться на непокорный Милан и наказать его за то, что он посмел восстановить свои стены.

Но тут жаркое итальянское лето нанесло удар — в переполненном паломниками и солдатами грязном, пыльном Риме вспыхнула эпидемия холеры. Болезнь косила не только жителей города, но и германскую знать. Даже канцлер империи архиепископ Райнальд стал ее жертвой.

Видя, что войско уменьшается, Фридрих вынужден был отдать приказ к отступлению на север.

Остатки армии, волоча за собой больных и обозы, отошли к Павии. Отступление превращалось в бегство. Со всех сторон доносились вести о том, что города отказываются признавать империю и высылают отряды, чтобы окружить слабую армию императора и уничтожить ее.

Огрызаясь, как загнанный волк, Фридрих спешил к альпийским перевалам, чтобы вырваться из ловушки. Днем и ночью приходилось отражать нападения итальянских отрядов. К счастью для Фридриха, города не успели создать общее войско.

Когда Фридрих понял, что ему не прорваться к перевалам, он решился на меру, которая будет применена через много столетий, во время второй мировой войны, нацистами в оккупированных странах.

На каждом привале Фридрих приказывал вешать знатных заложников, которых он взял в Риме и других городах. И он поклялся, что, если итальянские отряды не прекратят его преследовать, он перевешает всех заложников, до последнего.

Эта жестокая мера помогла. К концу зимы 1168 года с жалкими остатками войска Фридрих вернулся домой.

Италия торжествовала. Были временно забыты распри. Всем казалось, что упрямый император никогда уже не посмеет вновь прийти в долины Ломбардии. Александр III в очередной раз возвратился в Рим и благословил Ломбардскую лигу городов. «Нет сомнения, — писал он в своей булле, — что вы заключили на благо этот союз мира и согласия и, соединившись, сбросили с себя иго рабства».

Для того чтобы обезопасить себя от будущих вторжений, Ломбардская лига построила на пути, который вел из Германии в Италию, могучую крепость, назвав ее Александрией в честь папы. Имперская политика Фридриха привела к тому, что папа, для борьбы с которым Фридрих приложил столько усилий, не только удержался, по и укрепил свои позиции в Италии.

Фридрих был подобен кучеру, который стремится ехать одновременно в двух каретах. Он правит одной до тех пор, пока вторая не съезжает на обочину. Тогда он перепрыгивает на облучок второй кареты и старается выправить ее. А тут первая карета сбивается с пути…

Саксонский правитель Генрих Лев не признавал власти Фридриха. Он вел на севере собственные малые крестовые походы против славян и балтийских народов, не помогая Фридриху в его итальянских делах. Даже германские епископы все более склонялись к тому, чтобы признать законность Александра III, и вели с ним тайные переговоры.

Крепость Александрия была для Фридриха словно бельмо на глазу. И не только потому, что она препятствовала проходу в Италию, но и потому, что название ее было прямым выпадом. А тут еще умер очередной антипапа — Пасхалий. С антипапами Фридриху не везло — уж очень неживучими они оказывались. И это понятно. Кардиналы, которых Фридрих привез к себе, избирали, как правило, немощных, стареньких, которые долго не протянут и не помешают заниматься своими делами. Так что на место Пасхалия кардиналы привычно избрали нового старичка — Каликста.

Фридрих был настроен весьма решительно. Более двадцати лет он потратил на то, чтобы привести Италию к повиновению. Ему уже пятьдесят, он немолод, грузен, рыжая борода поседела. Всю жизнь он провел в беспрестанном движении, сотни раз ему самому приходилось брать в руки меч и врубаться в ряды врагов. При последнем бегстве из Италии он чуть было не погиб, окруженный в одной из стычек итальянскими рыцарями.

Но на этот раз все должно быть в порядке. Армия Фридриха везла с собой могучие осадные орудия, которые должны были сокрушить стены Александрии и Милана.

Но ничего не вышло.

Армия застряла у стен Александрии. Города Ломбардии собрали большую армию, и она перекрыла путь на юг. После нескольких месяцев топтания на месте Фридрих согласился на переговоры с послами папы. Переговоры ни к чему не привели: папа требовал, чтобы Фридрих отказался от имперских планов и от власти над ломбардскими городами.

Наступила зима.

До весны 1176 года Фридрих находился в Павии, готовя армию к сражениям, и бомбардировал Германию требованиями прислать подкрепления. Подкрепления не поступали. Фридриху не оставалось иного выхода, как одним ударом разгромить итальянскую армию.

Весной, получив подкрепления из Кельна, Фридрих пошел павстречу итальянской армии, которая расположилась между Миланом и Лоди. Там, у селения Леньяно, и произошло одно из самых знаменитых сражений средневековья.

Узнав о движении германской армии, ломбардцы окопали свой лагерь глубоким рвом и расположили за ним пехоту, вооруженную длинными копьями. Миланские рыцари встали перед лагерем. В самом же Леньяно должны были держать оборону рыцари из Брешии, которые называли себя «дружиной смерти».

Армия Барбароссы была невелика. К тому же Фридрих был вынужден распылить ее, оставив части для осады Александрии, для охраны дорог и гарнизоны в занятых итальянских городах.

Фридрих, как опытный полководец, понимал, что на его стороне должна быть инициатива. Поэтому он атаковал первым. Рыцарская конница итальянцев не выдержала натиска и дрогнула. Часть рыцарей бежала к Лепьяно, остальные укрылись в укрепленном лагере за спинами пехотинцев.

Казалось бы, битва выиграна.

Но пехота ломбардцев была неучтенным фактором.

Рыцарская лавина ринулась на пехоту.

Ремесленники и крестьяне Ломбардии, выставив лес копий, не дрогнули. Несколько раз накатывалась волна рыцарей на копейщиков, но за упавшей шеренгой тут же вставала другая.

И пока рыцари, увязнув в этом бою, старались пробиться в лагерь, из ворот Леньяно вылетели брешианские «дружинники смерти», которые поклялись победить или умереть. К ним присоединились миланские рыцари. Все они яростно ударили во фланг германскому войску. Увидев, что немецкие рыцари дрогнули, вперед пошла итальянская пехота.

Армия Фридриха Барбароссы была разбита наголову.

А итальянцы, прекратив с темнотой погоню за побежденными, вернулись на поле боя. Освещая груды тел факелами, они искали среди погибших своего врага — Фридриха. Многие утверждали, что видели, как он упал с коня. Желание отыскать тело императора было настолько велико, что до рассвета победители не уходили с поля.

Но император был жив. Ему удалось ускакать и вместе с несколькими рыцарями скрыться в Павии.

Поражение в битве при Леньяно означало крушение имперской политики. После Леньяно Фридрих понял, что спасение империи — в компромиссе. Только показным смирением он сможет удержать императорскую корону. Фридрих объявил о желании вести переговоры с папой и городами.

24 июля 1176 года с Фридриха было снято церковное отлучение. Вскоре он прибыл в Венецию, где в храме святого Марка его ждал Александр III. Там разыгралась душещипательная сцена, в которой не было ни грана искренности. Фридрих пал ниц перед папой, но Александр поднял его с пола и облобызал. Фридрих публичпо объявил, что поступил дурно, ослушавшись голоса справедливости, но, осененный божьей благодатью, он стремится к примирению с непогрешимым папой.

Лишь к 1183 году был окончательно заключен мир с Ломбардской лигой городов, по которому им возвращались автономия и право выбора должностных лиц. Города отныне имели право содержать армии и возводить стены. Номинальная власть над городами сохранялась за императором. Тогда же было ко взаимному согласию ликвидировано папское двоевластие. Антипапа Каликст был Фридриху больше не нужен. Александр III отправил его в монастырь, и этот эпизод в истории папства был закрыт.

Пойдя на переговоры, вместо того чтобы продолжать войну, Фридрих сохранил в Италии важные политические и экономические позиции. Когда мир с Италией был заключен и немецких комендантов в городах сменили послы империи, Фридрих как бы освободился от проклятия — вновь и вновь покорять итальянские города.

В последние годы жизни Фридрих уделял основное внимание германской политике, стараясь наверстать упущенное.

Подходило время смены поколений. Но и здесь Фридрих удержался более других. Он пережил Людовика французского, Мануила, Ярослава Осмомысла, грузинского царя Георгия и даже Генриха Плантагенета.

Основным соперником Барбароссы в Германии оставался Генрих Лев, правитель саксонский и баварский. Фридрих считал его виновником поражения в битве при Леньяно: Генрих не прислал обещанных подкреплений.

В 1179 году Фридрих созвал в Вормсе съезд князей, на который пригласил Генриха Льва. Тот не явился. Фридрих на это и рассчитывал. Герольду приказано было трижды выкликнуть имя Генриха Льва. После того как герцог не отозвался на призыв, он был осужден к изгнанию и лишению земель. Фридрих раздал его владения другим князьям, что было платой за поддержку на съезде. Генрих Лев оказался перед лицом враждебной коалиции князей, каждый из которых поддерживал Фридриха в обмен на клок владений изгнанника.

Гордый Генрих Лев, поседевший в боях и походах, вначале не принял всерьез решения съезда. Целый год он отчаянно сопротивлялся. Войска почти всех крупнейших князей штурмовали его замки и города. Наконец Генрих понял, что проиграл. Он явился с повинной к императору, и ему были оставлены фамильные владения. Саксония и Бавария к нему не вернулись. Более того, ему было сказано, что доходами с наследственных земель он пользоваться может, а вот жить в них — нет. Поэтому Генриху пришлось отправиться в изгнание. Он избрал Англию, так как был женат на дочери Генриха Плантагенета.

Установив мир в Германии, Фридрих в 1186 году вновь отправился в Италию. На этот раз он ехал туда с миром, желая отпраздновать дипломатическую победу: ему удалось устроить брак своего старшего сына и наследника Генриха с дочерью сицилийского короля. А это было ударом по новому папе — Луцию III.

Сила папы заключалась в возможности балансировать между Сицилийским королевством и Германией. Разумеется, папа отказался авансом короновать принца Генриха, которого Фридрих объявил соправителем, императорской короной, чего от него потребовал Барбаросса. Фридрих не выказал разочарования. С годами он научился ждать. Папы приходят и уходят. А он намеревался пережить и Луция. Здоровья и сил хватало. Да и сыновья были послушны и рука об руку с отцом укрепляли государство.

В 1186 году отец и сыновья с триумфом проехали по итальянским городам. Милан, забыв о прошлом, предложил устроить свадьбу Генриха с сицилийской принцессой в своем соборе. Так что именно в некогда враждебном Милане двадцатилетний Генрих был торжественно обвенчан с сицилийкой, которая была старше его на десять лет.

Хронисты времен крестовых походов оставили портреты действующих лиц европейского средневековья. Описания эти большей частью идеализированы и подчинены тогдашнему пониманию красоты. Поэтому герои кажутся похожими друг на друга, как красавцы и красавицы восточной поэзии.

Средневековье — эпоха скульптуры и архитектуры. Картин немного. Искусство обращалось к небу и должно было быть нетленным.

Скульптуры-надгробия сохранились у всех королей династии Плантагенетов. Так как эта династия правила несколько сотен лет, последние ее представители жили в эпоху торжества живописного портрета. И мы можем сравнить скульптуру и портрет. И понимаем, что сходство убедительно.

Генрих II и его сыновья — Ричард Львиное Сердце и Джон (Иоанн Безземельный) — похожи друг на друга. Все они широкоскулые, с короткими носами, большими, широко расставленными глазами, и все трое, следуя моде и семейным вкусам, носят короткую широкую окладистую бороду и усы. Известно, что Ричард был блондином, тогда как у Генриха и у Джона были темные волосы.

Сохранилось только одно скульптурное изображение Элеоноры Аквитанской — ее надгробие в аббатстве Фонтевро. Хотя скульптор избегал конкретных признаков старости, перед нами лицо пожилой женщины. Но ясно видны не зависящие от времени черты лица: высокий крутой лоб, большие глаза, разлетающиеся четкие брови, прямой с высокой переносицей нос, крутой упрямый подбородок — все это соответствует описаниям, оставленным хронистами.

Когда Иерусалим пал и весть об этом страшном ударе для всего христианского мира понеслась в Европу, Салах ад-Дин, который всегда держал слово, выпустил на свободу короля Гвидо и Сибиллу. Деваться им было некуда, и они отправились в Тир, к брату первого мужа Сибиллы, рассчитывая на его гостеприимство.

Но Конрад Монферратский отпосился к королю Иерусалимскому с нескрываемым презрением. Он не одобрил ни его поведения в Тивериадской битве, ни того, что за свою свободу Гвидо заплатил Аскалоном. Ворота Тира не открылись. Со стен рыцари и горожане выкрикивали оскорбления по адресу короля и кидали в него навозом.

Маленькая, жалкая процессия повернула от города прочь. Стояла зима, и, хотя днем пустыня разогревалась и даже становилось жарко, ночи были промозглыми и ледяными. С моря налетали холодные дожди. К счастью для короля, мусульмане ушли к Дамаску на зимние квартиры. Гвидо провел зиму, медленно продвигаясь от деревни к деревне, от замка к замку, собирая разбежавшихся рыцарей и силой уводя с собой крестьян. Ночевал он обычно в монастырях, не тронутых сарацинами.

К весне набралось значительное войско. Все же Гвидо был королем. К нему примкнули рядовые воины, уцелевшие после падения Иерусалима, остатки тамплиеров и иоаннитов, которые все еще удерживали в своих руках неприступный замок Крак де Шевалье, спасшиеся защитники замков, сдавшихся осенью. Общая численность армии достигла десяти тысяч человек.

Начали прибывать первые отряды крестоносцев из Европы. Это еще не был крестовый поход — о нем только шли переговоры, но при известии о падении Иерусалима некоторые рыцари и бароны собирали на свой страх и риск отряды и, движимые религиозным рвением, плыли к Святой земле.

Более десяти тысяч человек прибыло из Фрисландии и Дании, то есть из областей, откуда ранее в крестовый поход рыцари не ходили, прибыл английский авангард во главе с архиепископом Кентерберийским, приплыли отряды фламандцев.

Для иерусалимского короля важно было овладеть хоть каким-нибудь городом, желательно на побережье. Поэтому в 1189 году Гвидо осадил Акку, потерянную крестоносцами два года назад. Ему удалось заручиться поддержкой пизанцев в обмен на обещание предоставить им торговые привилегии в Святой земле, и те прислали флот. Корабли пизанцев перегородили вход в гавань Акки, тогда как армия Гвидо полукольцом расположилась в долине, за которой начинались невысокие холмы.

Через некоторое время осаждавшие предприняли штурм, который был плохо подготовлен, так как Гвидо был бездарным полководцем. Штурм был отбит, и тут же крестоносцы узнали, что приближается армия Салах ад-Дина.

Султан упустил время и недооценил противника. Он не думал, что Гвидо успеет собрать столь значительное войско. Поняв свою ошибку, Салах ад-Дин расположил свои силы полукругом по холмам. Так что осаждавшие сами оказались в окружении.

После нескольких стычек Салах ад-Дин дал крестоносцам генеральное сражение. Однако у него не было достаточно сил, чтобы разгромить их. Да он на это и не рассчитывал. Ему надо было прорваться в город, что и удалось сделать. Салах ад-Дин смог сменить гарнизон крепости и снабдить его припасами.

В последующие долгие месяцы осады ему удавалось еще дважды прорываться в Акку, но крестоносная армия росла быстрее, чем войско Салах ад-Дина. Поэтому султану оставалось лишь блокировать крестоносцев у Акки и делать все, чтобы город держался.

А теперь вернемся к нашему карлику.

Ричард игнорировал жалобы из Англии. Его позиция была проста: до тех пор пока Лоншан присылает ему деньги, Лоншан хорош. И пускай недовольные брюзжат.

Возможно, эта ситуация завершилась бы взрывом, если бы и дело не вмешалась Элеонора Аквитанская.

В семьдесят лет она оставалась стройной и энергичной женщиной с ясным умом и удивительным здравым смыслом. Обожая Ричарда, она понимала, что сила его — в поддержке баронов и горожан. Лоншан же объективно отнимает у Ричарда страну. Крестовый поход — лишь эпизод в биографии короля. И не следует допустить, чтобы он был последним эпизодом. Элеонора словно предвидела, к чему может привести конфликт короля с его подданными. Ее счастье, что она не дожила до того дня, когда ее младший сын Джон будет вынужден униженно подписать Великую хартию вольностей, чтобы сохранить трон. Но даже это не спасет его от бесславной доли беглеца, презираемого своим народом.

Элеонора вступила в борьбу за Ричарда, хотя тому казалось, что она без нужды вмешивается в его дела. В то время Ричард был в Марселе, где собирал флот. Каково было его удивление, когда неожиданно в его военном лагере появилась мать. Она верхом проехала всю Францию, чтобы обсудить с сыном положение в Английском королевстве. Ричарду не очень хотелось заниматься всем зтим: Англия была далека. Но мать умела с ним обращаться, к тому же в последние месяцы поток денег из Англии иссяк. Лоншан и его родственники обнаглели настолько, что большую часть добычи клали себе в карманы. Мать была непреклонна — Лоншан обидел ее, утверждая, что подчиняется только Ричарду. В конце концов Элеонора сломила равнодушие сына, и тот согласился отправить в Англию комиссию из четырех баронов, которые проверят действия Лоншана. Но этот компромиссный вариант мать не устраивал. И она сделала иное предложение. «У тебя есть сводный брат Годфри, — сказала она, — бывший канцлер, которого ты после смерти отца отправил в ссылку. Это честный человек, непримиримый и сильный духом. Единственный достойный соперник хищнику, которому ты отдал Англию».

Ричард был поражен: он знал, что мать недолюбливала Годфри. Между тем Элеонора лишь отдавала пасынку должное, зная, что он единственный не покинул Генриха в его смертный час.

Переспорить мать Ричард не смог. И скрепя сердце подписал грамоты, которые давали Годфри полномочия действовать в качестве архиепископа Кентерберийского и представителя короля. И даже получил на то согласие папы.

Добившись своего, Элеонора занялась другим важным делом — женитьбой Ричарда. В свое время, когда он короновался, Элеонора настаивала на этом — недостатка в невестах не было. К ее удивлению, Ричард сказал, что если он и женится, то только на Беренгарии, дочери Санчо Мудрого, короля Наварры. Он видел Беренгарию лишь однажды, когда со своим другом Санчо-младшим, наследником наваррского престола, посетил маленькое горное королевство. Тогда Элеонора была категорически против этого брака, ибо он не давал никаких политических выгод. К тому же оставался нерешенным вопрос с Алисой, которая формально продолжала считаться невестой Ричарда. На этот раз Ричард попросил мать съездить от его имени на Пиренеи и уладить брачные дела. И Элеонора тут же согласилась. Почти не отдохнув после долгого путешествия, она снова села в седло и поскакала в горы сватать сына.

Лоншан, разумеется, через своих шпионов прознал, что Годфри едет в Англию. Он полагал, что согласие на это было хитростью вырвано у Ричарда ненавистной королевой, и потому был уверен, что на самом деле Ричард полностью на его, Лоншана, стороне. Поэтому он приказал не пускать Годфри в Англию.

Исполнение этой операции было возложено на сестру Лоншана Риченду, жену констебля Дувра, такую же маленькую и большеголовую, как брат, столь же злобную и решительную.

Риченда послала в море военный корабль, чтобы перехватить Годфри в пути. Корабль Годфри был взят на абордаж, королевский уполномоченный прибыл в Англию пленником. Он молчал и не делал попыток сопротивляться.

На берегу ждала стража. Пленнику подвели коня. Годфри вскочил на него, дернул поводья, и конь послушно поскакал вперед. Годфри рассчитал правильно — неподалеку стоял монастырь святого Мартина, и ворота его были открыты. Он влетел во двор монастыря, соскочил с коня и побежал в церковь. Он уже понял, что ни звание архиепископа Кентерберийского, ни высокое происхождение его не спасут.

Преследователи ворвались в монастырь, но в церковь, где спрятался Годфри, войти не посмели. Монастырь был окружен. Солдаты ждали дальнейших инструкций от Риченды. Та разразилась проклятиями и приказала любой ценой схватить принца.

Однако тут против нее сыграла память о судьбе Бекета. Ведь прошло менее двадцати лет со дня его смерти, и солдаты не решились вытащить нового архиепископа из храма.

Риченда сама прискакала в монастырь руководить операцией, приведя с собой отряд не столь богобоязненных солдат. Расталкивая и избивая монахов, солдаты ворвались в церковь и увидели, что Годфри по примеру Бекета в полном облачении восседает в алтаре, держа в руке крест. И они оробели. Через сутки Риченда послала собственных слуг — те увидели, что за сутки Годфри не двинулся с места. Слуги тоже отступили. Так прошло четыре дня. Архиепископ все сидел в алтаре, в дверях церкви стояли стражники, которые ждали, что он сделает хотя бы шаг в сторону. На пятый день, подчиняясь грозным приказам брата, Риченда напоила до озверения нескольких солдат, отпетых висельников, пообещала каждому кучу денег и поклялась, что найдет епископа, который снимет с них проклятие, если случится грех. Солдаты, подбадривая друг друга, с воплями подбежали к алтарю и, раскидав монахов, принялись тащить архиепископа. Годфри был воином, а не монахом, поэтому он умело сопротивлялся и покалечил нескольких солдат крестом, которым действовал как топором. Но в конце концов, избитого и израненного, его вытащили из церкви, отвезли в Дувр и, заковав в цепи, бросили в подземелье замка.

Восемь дней принц-архиепископ просидел в подземелье. Лоншан полагал, что победил. На этот раз он ошибся. Расправа с Годфри вызвала у английской знати такую бурю негодования, а аналогия с судьбой Томаса Бекета напрашивалась настолько открыто, что Лоншану пришлось отступить. Последний удар Лоншану неожиданно нанес принц Джон, младший брат короля, который до поры до времени занимал выжидательную позицию. Но он понял, какая разразится буря, когда вернется мать. Поэтому он присоединился к баронам и тоже потребовал освобождения Годфри.

Перед лицом негодующей знати Лоншан заявил, что виновата его сестра, которая выполняла функции таможенника и хотела лишь убедиться, не самозванец ли приплыл в Англию.

Годфри освободили.

Увидев, какую встречу устроили Годфри лондонцы, Лоншан струсил. Десятки тысяч людей вышли на улицы. Колокола звонили так, словно в город вошел освободитель. Той же ночью Лоншан заперся в Виндзорском замке.

Затем прибыла комиссия из четырех вельмож. Лоншан отказался ее принять. Тогда Годфри и Джон собрали ополчение баронов и подступили к Виндзорскому замку, требуя, чтобы Лоншан вышел на переговоры. Тот бежал в Лондон, где укрылся в Тауэре. Оттуда Лоншан обратился к лондонцам с речью, в которой утверждал, что он — единственный верный слуга короля. Но так как английского языка он не знал, а французским не владели горожане, то его призывы ни к чему не привели. Лондонцы улюлюкали, и Лоншану пришлось спасаться от камней и гнилых овощей, которыми его забросали горожане.

Тауэр был осажден. Годфри отправил Лоншану ультиматум, в котором ему предписывалось сдать в казну всю свою собственность, включая нечестно захваченные замки, и выдать в качестве заложников братьев и сестру.

Лоншан вынужден был согласиться на все условия.

Случилась удивительная вещь: еще вчера все бароны трепетали перед карликом, и вдруг оказалось, что во всей Англии не нашлось никого, кто посмел бы его поддержать. Лоншан бежал в Дувр, надеясь затем уплыть во Францию, чтобы пожаловаться королю. Там, во Франции, он хранил часть награбленных сокровищ.

Лоншан переоделся уличной торговкой и нацепил шляпу с густой вуалью. Именно эта вуаль и привлекла внимание рыбачек, которые заметили странную торговку на берегу. Лоншана снова подвело незнание языка. Он пытался убежать, но женщины решили, что это переодетый разбойник. Когда же обнаружилось, что под женской одеждой прячется карлик, слишком хорошо известный в стране, они приволокли его в город.

В конце концов Лоншан был изгнан из Англии, его имущество было конфисковано.

Через некоторое время ему удалось вновь втереться в доверие к Ричарду, но править Англией ему больше не дали. И он, и его родственники мирно скончались и сохранили часть богатств.

Плоды его деятельности скажутся позже — он лишь толкнул Англию под уклон.

В перенаселенном лагере под Аккой собрались три короля, австрийский герцог и немалое число князей, графов и баронов, включая таких крупных феодалов, как Генрих Шампанский. Каждый преследовал свои цели, и освобождение Иерусалима постепенно отступало на второй план.

Все руководители похода в той или иной мере участвовали в драке за иерусалимский трон. Как и следовало ожидать, Леопольд Австрийский и Филипп поддерживали Конрада Монферратского, Ричард — Гвидо Лузиньяна.

Первая ссора между Ричардом и Филиппом произошла буквально через несколько дней после прибытия английского короля. Филипп потребовал, чтобы во исполнение договора Ричард отдал ему половину Кипра и половину добычи, там захваченной. Ричард отвечал, что согласен на это, но раз уж делить все, то он желал бы получить половину земель только что умершего в лагере графа Фландрского. Разумеется, спор зашел в тупик.

К тому же Ричард восстановил против себя прижимистого Филиппа тем, что, когда французский король решил платить по тридцать золотых тем рыцарям, которые согласились перейти к нему на службу («бесхозных» рыцарей, сюзерены которых умерли или уехали, в лагере скопилось немало), англичанин объявил, что он заплатит им по сорок золотых.

Для рядовых крестоносцев Ричард стал, без сомнения, вождем похода. Он был славным рыцарем, известным всей Европе, он был великолепен, когда появлялся перед строем на белом коне, — золотые кудри развеваются под горячим ветром. Он всюду успевал, всех подбадривал, для каждого находил доброе слово, но был беспощаден к трусам и мародерам. Ричард был полон презрения к руководителям похода, которые умудрились просидеть под Аккой два года и ничего не добиться. И среди десятков тысяч солдат и рыцарей распространилась уверенность, что с приездом Ричарда все изменится, что конец мучениям близок и путь на Иерусалим будет наконец открыт.

Когда же через несколько дней после прибытия Ричард вновь свалился от дизентерии, слухи, один тревожнее другого, потекли по лагерю. Как по мановению руки все приготовления к штурму прекратились. Словно рок довлел над походом. Как только у крестоносцев появлялся настоящий вождь, его тут же уносила смерть. Погиб Фридрих, умер герцог Швабский, и вот теперь умирает Ричард Львиное Сердце.

Искренне надеясь, что судьба скоро избавит их от Ричарда, Филипп и Конрад Монферратский вели себя так, словно он уже в могиле.

И вдруг через две недели из палатки вышел король Ричард, похудевший, осунувшийся, но здоровый. Когда он ехал по лагерю, воздух дрожал от приветственных криков. Из-за пологов шатров выглядывали кислые лица командиров крестоносного войска.

Вскоре, восстановив осадные башни и сделав несколько подкопов, крестоносцы снова пошли на штурм Акки. На этот раз положение изменилось в их пользу. И не только потому, что Ричард умел выигрывать битвы. Армия Салах ад-Дина была ослаблена и по сравнению с крестоносцами, в число которых влилось несколько тысяч новых бойцов, менее многочисленна. Гарнизон крепости был готов к сдаче, и лишь страх перед гибелью в плену удерживал людей.

Штурм продолжался непрерывно несколько дней. Ричард Львиное Сердце с утра до вечера находился в передних рядах. Он был словно заколдован: ни одна стрела не могла его поразить. Салах ад-Дин предпринимал отчаянные усилия, чтобы удержать Акку. Почти каждый день его отряды нападали на лагерь крестоносцев, но прорваться к крепости так и не смогли.

Осажденным удалось сжечь все осадные башни, подкопы же оказались эффективны, да и тараны крушили одряхлевшие за два года штурмов стены. В крепости, уже несколько недель отрезанной от моря и армии Салах ад-Дина, начался голод.

Наконец комендант крепости вышел к крестоносцам и предложил сдать Акку на тех же условиях, на которых она сдалась мусульманам четыре года назад: ее защитники получают свободный выход.

Король Филипп, который председательствовал на этих переговорах, от имени крестоносцев заявил, что такие мягкие условия его не устраивают. Он пригрозил беспощадным истреблением гарнизона, если крестоносцам не будет возвращен Иерусалим и все пленные христиане не будут выпущены на свободу.

Переговоры были прерваны, и штурм возобновился. Уже пали основные башни города, и бой шел в проломах стен. Ричард по-прежнему сражался впереди. Это был его город. Он спешил захватить Акку до того, как французский король договорится с комендантом. Тогда он, Ричард, будет решать, что делать с городом.

Но Филипп понял, что, ставя слишком жесткие условия, он отдает город в руки Ричарда. И пока на стенах шел бой, Филипп заключил с комендантом договор, по которому мусульмане возвращают Святой крест, тысячу шестьсот пленных рыцарей и платят двести тысяч золотых контрибуции в обмен на свободный выход гарнизона из крепости.

Этот договор застал врасплох и Ричарда и Салах ад-Дина. Но Салах ад-Дин согласился с договором, выполнить условия которого ему было нелегко, особенно в отношении контрибуции и креста, уничтоженного, по-видимому, в Тивериадской битве.

Ричард же пришел в ярость. Он был так взбешен, что, увидев на стене знамя Леопольда Австрийского, кинулся туда, сорвал его и сбросил в грязь. Это оскорбление, незаслуженно нанесенное австрийскому знамени на виду у всей армии, ему дорого обойдется.

День 11 июля 1191 года завершился пьяными песнями, грабежом города и ссорами королей, которые никак не могли поделить добычу.

Теперь следовало идти на Иерусалим.

Но сначала надо было решить спор между Конрадом и королем Гвидо. После отчаянной грызни было достигнуто соглашение: Гвидо до конца жизни останется королем Иерусалима, Конрад ему наследует. А пока Конраду отходят Тир, Бейрут и Сидон, тогда как Яффу получает брат Гвидо. Никому не нужный и никого не удовлетворивший раздел отражал неустойчивый баланс сил среди крестоносцев. Кстати, большинство этих городов находилось в руках Салах ад-Дина.

Ричард был героем войска. Это никак не устраивало французского короля. Он понимал, что Ричард, боготворимый воинами и купающийся в лучах славы, будет все более оттирать его от руководства походом. Дальнейшее пребывание Филиппа в лагере крестоносцев было чревато лишь унижениями. Изменить положение он был бессилен — на поле боя он не мог, да и не хотел тягаться с Ричардом. Он был королем, а не солдатом. Значит, отыграться он мог только в Европе. Пока Ричард занят в Палестине.

И через месяц после взятия Акки Филипп занемог.

Он не выходил из шатра, а его приближенные распространяли слухи, что король получает с родины письма, которые зовут его вернуться, но, верный христианскому долгу, Филипп предпочитает умереть в Палестине. Тем временем втайне от Ричарда Филипп вел приготовления к отплытию. Говорят, что Ричард узнал о его отъезде в Европу, когда король уже взошел на корабль. Филипп взял с собой большую и лучшую часть армии, оставив в Палестине лишь десять тысяч человек. Командовавший ими герцог Бургундский саботировал все решения английского короля и сочинял о нем насмешливые стихи. Правда, Ричард, который был не лишен поэтического дара, отвечал тем же.

Отъезд Филиппа встревожил Ричарда, потому что он понимал: соперник нападет на французские владения Англии. Джону Ричард не доверял, мать была стара. Но великая миссия освободителя Иерусалима все еще вела его к новым подвигам. На это король Филипп и рассчитывал.

Правда, Ричард стал торопиться, нервничать: если в первое время он изображал из себя истинного рыцаря, то в раздраженном состоянии совершил поступок не только отвратительный, но и чреватый бедой для крестоносного дела.

Когда миновал срок выплаты контрибуции и возвращения пленных, а Салах ад-Дин все тянул время, Ричард созвал тайный совет и, сломив сопротивление баронов, провел решение — казнить всех пленных, захваченных в Акке. Их было около трех тысяч.

Наутро в долину перед воротами Акки вывели толпу связанных пленников. Их окружили солдаты, и началось побоище. Приказано было обезглавить всех мусульман, но задача оказалась палачам не по плечу — в массе человеческих тел мечи застревали, и пленники валили на землю палачей. Тогда солдаты отошли назад и, опустив копья, бросились на толпу. Полдня продолжалось избиение, прежде чем был убит последний пленник. Громадная гора трупов осталась на пропитанной кровью земле.

Известие об этом злодеянии разнеслось по всем странам Востока.

Салах ад-Дин доказывал другим мусульманским государям, что крестоносцы — беспощадные звери, не знающие чести. Избиение пленных это доказало. Оно испугало тех эмиров, которые за два года уверились в том, что крестоносцы не опасны. По призыву багдадского халифа государи мусульманского мира начали присылать Салах ад-Дину подкрепления и деньги.

Вторым следствием избиения была гибель большинства христианских пленников, захваченных мусульманами. Произошли погромы среди христиан в мусульманских городах и деревнях.

Узнав о казни пленных, Филипп, который уже добрался до Италии, облегченно вздохнул. Его соперник делал все, чтобы проиграть войну. Филипп договорился с сыном Барбароссы, германским императором Генрихом, который покорял свои итальянские владения, о союзе против Ричарда.

Как утверждает хронист, «французский король добился от римского императора[29] обещания, что он возьмет в плен английского короля, если тот будет возвращаться из Палестины через подвластные императору земли».

Крестовый поход был еще в самом разгаре, но предусмотрительные политики принимали меры к тому, чтобы извлечь выгоду из его неизбежного провала.

Из Италии Филипп поспешил во Францию. Его гонцы мчались в Англию с письмами к принцу Джону. Король французский торопил Джона захватить престол.

В разгар лета 1191 года армия крестоносцев наконец двинулась в поход на Иерусалим. Путь к нему лежал по берегу моря, через горные перевалы. До Яффы, откуда можно было повернуть в глубь страны, к Иерусалиму, было около двухсот километров.

Днем люди страдали от жары и нехватки воды, ночью мерзли. То и дело налетали отряды сарацин, убивая отставших и грабя обозы.

Измученная армия перевалила через холмы и вышла в долину у городка Арсуф. Здесь Салах ад-Дин дал Ричарду битву. Об этой битве много и подробно пишут летописцы. Армия Салах ад-Дина превосходила крестоносную числом, зато у Ричарда было превосходство в тяжелой коннице. Сам он несколько часов не сходил с коня, рубясь в самых горячих точках, и, даже когда французы побежали, сумел удержать фронт. Салах ад-Дину пришлось отступить. Однако победа Ричарда, в сущности, ничего не решала. Салах ад-Дин сохранил армию, крестоносцы же понесли немалый урон. Подкрепления к ним перестали подходить — для Европы крестовый поход завершился, и тратить средства для вящей славы Ричарда никто не хотел.

Салах ад-Дин, понимая, что Яффа, к которой стремились теперь крестоносцы, вряд ли выдержит длительный штурм, перешел к тактике выжженной земли: стены Яффы были снесены, все, чем можно было поживиться, унесено из города. Никакой добычи крестоносцам не досталось. Они начали восстанавливать стены города, чтобы сделать его базой для похода на Иерусалим. На это ушло еще несколько недель.

Наступила зима, связь по морю стала ненадежной. Армия устала, и, когда Ричард все же повернул войско к Иерусалиму, все князья взбунтовались. Они считали, что идти в глубь вражеской территории с усталой армией, которую некому снабжать, безумие.

В решении баронов был смысл. Войско могло погибнуть. Но главной целью местных владетелей было восстановить свою власть на побережье, вернуть порты. Иерусалим можно было взять, но куда труднее сохранить. Не сегодня завтра Ричард и последние европейские крестоносцы уплывут. Останется опустошенная войной земля. Сильно поредевшая армия сможет удерживать прибрежные города, но не земли вдали от моря.

Как ни сопротивлялся Ричард общему решению князей, его заставили идти дальше по берегу, к Аскалону. Аскалон также был разрушен Салах ад-Дином. Всю весну восстанавливали его стены. Здесь произошла последняя ссора с Леопольдом Австрийским, который отказался участвовать в строительных работах. Некоторые хронисты утверждают, что Ричард ударил герцога. После этого Леопольд со своим отрядом отплыл в Европу, кипя желанием отомстить Ричарду.

Но Ричард не сдался. Когда наступило лето 1192 года, он все же уговорил баронов сделать еще одну попытку овладеть Иерусалимом. На этот раз армия дошла до Вифлеема. Но здесь удар Ричарду нанес герцог Бургундский, который командовал французским отрядом. Он отказался идти дальше и повернул обратно. Даже Ричарду было понятно, что взять Иерусалим с одним английским отрядом он не сумеет. И он в печали повернул назад. Рассказывают, что его догнал один молодой рыцарь и сказал, что, если взобраться на недалекую гору, можно увидеть Иерусалим. Ричард грустно ответил:

— Недостойные отвоевать святой город недостойны смотреть на него.

Дело жизни Ричарда рухнуло. В общей сложности он потратил на крестовый поход около трех лет и не извлек никаких политических выгод. Правда, завоевал репутацию самого отважного рыцаря в мире. В этом не сомневались ни крестоносцы, ни мусульмане. Даже Салах ад-Дин, который назвал как-то Ричарда «великим мальчиком», испытывал к нему уважение. После гибели в бою любимого коня Ричарда Салах ад-Дин прислал ему своего скакуна.

Раз уж эпопея подходила к концу, ее участники старались забыть об Иерусалиме и уладить собственные дела. Конрад Монферратский вступил в тайные переговоры с Салах ад-Дином. В обмен на прибрежные города он отказался от притязаний на Иерусалим.

В Яффе произошла кровавая резня между генуэзцами и пизанцами — конкуренты делили сферы влияния.

Сам Ричард начал переговоры с братом Салах ад-Дина, предложив ему в жены свою сестру Иоанну при условии, что Салах ад-Дин передаст им во владение Иерусалим — и тот станет своего рода мусульмано-христианским городом. Но этот план был встречен в штыки как христианскими епископами, так и мусульманами.

Наконец, когда уже все военные средства были исчерпаны, Ричард понял, что, оставаясь в Святой земле, он лишь рискует потерять трон. Он отправил посольство к Салах ад-Дину, которое подписало перемирие. По договору за крестоносцами сохранялась прибрежная полоса от Тира до Яффы. Иерусалим оставался у мусульман. В течение трех лет, на которые было заключено перемирие, паломники могли посещать Иерусалим.

Во время переговоров сподвижник Ричарда Губерт Уолстер беседовал с Салах ад-Дином о Ричарде. Султан сказал англичанину, что Ричард мог бы стать великим королем, если бы не бросался очертя голову вперед, вместо того чтобы обдумывать свои поступки.

Последним делом Ричарда на Ближнем Востоке был вопрос о иерусалимской короне. Иерусалима не было, но должен был остаться верховный правитель над городами побережья. Старое соглашение о том, что Гвидо сохранит корону до конца жизни, уже никого не удовлетворяло.

При обсуждении этого вопроса Ричард вел себя странно. Когда все члены совета высказались за кандидатуру Конрада Монферратского, он вдруг переменил свою позицию, согласился с баронами и сам отправил посла в Тир к Конраду, чтобы сообщить об избрании его королем.

Вернее всего, Ричард понимал, что с его отъездом Гвидо престол не удержит.

Гвидо уплыл на Кипр, который Ричард еще раньше продал тамплиерам. Но тамплиеры вели себя так неразумно и жестоко, что киприоты восстали. Чтобы как-то примирить врагов, Гвидо по настоянию Ричарда признали королем острова.

Через несколько дней после решения совета баронов, 28 апреля 1192 года, когда новый король Иерусалимский Конрад ехал по улице Тира, два бедно одетых человека бросились к нему с обнаженными кинжалами. Убийцы были исмаилитами.

Очевидно, Конрад был убит за то, что незадолго перед этим захватил принадлежавший исмаилитам корабль и перебил его команду.

Но молва испортила Ричарду последние месяцы жизни в Святой земле. Подозревали, что за убийством короля стоял он сам. В Европе эти слухи распространял Филипп. Он даже окружил себя стеной стражи, потому что, по его словам, Ричард уже послал ассасинов в Париж, чтобы покончить с ним. Это был пропагандистский ход, направленный на то, чтобы дискредитировать апглийского короля. Желавшие верить в это верили.

В последние месяцы перед отъездом Ричард готовился к новому, так и не состоявшемуся походу на Иерусалим, отвоевывал Яффу, которую снова захватили сарацины, совершил массу рыцарских подвигов, и оставшиеся крестоносцы провожали его со слезами и стенаниями. Многие входили в воду, простирая руки вслед его кораблю. Ричард стоял на корме, подняв руки. Он тоже плакал.