Неожиданно сильная августовская жара придавила Мадрид раскаленным прессом, горячей вьюгой прокатилась по улицам, втекая в необорудованные кондиционерами дома, с самого утра заставляя людей мечтать о сиесте. Даже ночь не приносила вожделенной прохлады, а потому большинство мадридцев, побросав дела, устремилось подальше от пышущих жаром улиц. В горы, на побережье, к рекам — не важно, главное — вырваться из города, ставшего похожим на разогретую сковородку. Уезжали политики и бизнесмены, клерки и работяги, домохозяйки и мелкие лавочники, все, кто мог себе это позволить.

Даже не уезжали — бежали.

Украшенный шашечками «Форд» осторожно пробрался по узкой, с обеих сторон заставленной автомобилями улице, остановился напротив аптеки — искать место у тротуара было бессмысленно — и выдал длинный гудок. Водитель ехавшей следом «Хонды» зевнул и взялся за лежащую на соседнем сиденье газету — объехать остановившееся такси не представлялось возможным, и ему оставалось только ждать. Дело для Мадрида обычное. К тому же вызвавшие такси пассажиры, судя по всему, торопились.

— Хосе! Ну что ты возишься? — Первой из аптеки вышла хрупкая женщина лет тридцати пяти — сорока на вид. Светлые волосы стянуты в пучок. Платье максимально легкое, открытое везде, где только возможно. — Давай скорее!

Она уже шагнула к машине, когда из подъезда напротив выскочила пожилая тетка и суматошно замахала руками:

— Тереза!

— Мария, добрый день!

— Тереза, милая, как хорошо, что я вас застала!

— Мария, милая, мы уже закрылись…

— У Карлоса опять разболелась спина. Тереза, умоляю, один флакон вашего чудесного бальзама. Пока вы не уехали.

Хозяйка аптеки растерянно посмотрела на таксиста:

— Мы успеем, если задержимся на пару минут?

— Думаю, да.

— Хорошо. Мария, я сейчас… — Тереза вернулась к дверям аптеки и крикнула: — Хосе! Подожди! Не закрывай! Принеси флакон…

— Первичные материалы получил? — негромко осведомился хозяин кабинета.

— Да, — кивнул Федор. — Ребята Виктора Павловича сработали оперативно.

— Вот и хорошо.

Сидящий напротив Волкова Сидоров изобразил нечто, отдаленно напоминающее улыбку, Очкарик ответил вежливым кивком. Очень сдержанным кивком. Впрочем, их натянутые отношения были секретом Полишинеля. Генерал относился к тому типу руководителей, которым фуражка серьезно деформировала мозг. В министерство он пришел вместе с хозяином кабинета, своим старым другом и руководителем, пришел на правах члена команды победителей и… и уйдет, когда поменяется власть. Федор же, благодаря способностям и репутации, пережил уже трех министров и не сомневался, что переживет и четвертого, и пятого — в его услугах нуждались все.

Карманный «Шерлок Холмс».

Очкарика использовали только тогда, когда существовала необходимость обязательно докопаться до правды. В делах очень шумных или, наоборот, — очень тихих, неизвестных широкой публике. В случаях, когда обстоятельства запутанны, мотивы неочевидны, а подозреваемых или слишком много, или нет вовсе.

Основными достоинствами Волкова считались глубокий ум и четкое понимание правил игры. Федор некогда не проводил расследование «для галочки», не назначал преступников, а доказывал их вину и не скрывал поражения. Самое же главное заключалось в том, что Очкарик делился результатами только с руководством. Ему не доверяли члены приходящих команд, зато лидеры, послушав рекомендации предшественников, брали умного сыщика на заметку и оставляли при себе.

— Мысли появились?

Волков неопределенно пожал плечами:

— Надо копать.

Сам факт его участия в совещании говорил о том, что смерть Арифа стала для всех полной неожиданностью.

Громкие заказные убийства давно вышли из моды, теперь бизнесмены, даже те, чье мировоззрение сформировалось в девяностых годах, предпочитали договариваться друг с другом. Для убийства требовался весомый повод, о существовании которого становилось известно задолго до выхода на сцену исполнителей. Долги, неуступчивость в бизнесе, агрессивное поведение — противоречия накапливались постепенно, часто бывало так, что окружающие пытались их погасить и, если дело доходило до заказа, подозреваемые отыскивались без особых проблем. Есть повод — есть разговор. И тогда в игру вступал Сидоров, который, при всех своих недостатках, умел идти по четкому следу. В деле же Арифа поводов для убийства не находилось, очевидного следа не было, и прыткий генерал напоминал запертого в стойле рысака: скакать готов, но не знает куда. Хорошие, злые рысаки в таких случаях начинали ломать стойло, но местный конюх свое дело знал хорошо и умел управляться с жеребцами.

— Очевидных причин для убийства Арифа не было, — медленно произнес хозяин кабинета. — Разумеется, есть застарелые конфликты, недопонимание с деловыми партнерами, кое-какие долги — все эти ниточки проверит Виктор. — Сидоров согласно кивнул. — Возможно, эти ниточки приведут нас к преступнику, но… Но есть весомые основания полагать, что убийцу следует искать в другом месте.

Хозяин кабинета сделал глоток кофе. Помолчал, давая возможность Волкову обдумать предыдущее сообщение, и продолжил:

— Нужна правда, Федор, все хотят знать имя преступника. — Он позволил себе улыбку: — На этот раз действительно все, потому что никому, как бы странно это ни прозвучало, не было выгодно убивать Гусейна.

— Кому-то выгодно, — заметил Очкарик.

— Выгодна смерть, но не убийство, — слегка высокомерно пояснил Сидоров. — Теперь его коллеги нервничают — они все у нас на подозрении.

Все понятно: Арифу с удовольствием бы устроили сердечную недостаточность или фатальный приступ аппендицита. Если бы могли. Но действовать открыто никто не желал, не те времена. Да и лишнего внимания спецслужб привлекать не хотелось, не зря ведь Сидорова частенько называли «Пресс-атташе» — отпрессовать генерал мог кого угодно.

Тем не менее произошло убийство. Громкое. Из разряда тех, от которых успели отвыкнуть. Которое займет первые полосы, во всяком случае в понедельник, которое примутся обсуждать в газетах и на телевидении, что вызовет дополнительное раздражение у шефа. Впрочем, проблемы с прессой Волкова не волновали — он редко общался с журналистами, только тогда, когда ему было что-то от них нужно.

— Ходят слухи, что Генеральный прокурор не прочь взять дело под контроль, — сообщил Сидоров.

— Он настолько уверен в своих силах? — осведомился хозяин кабинета.

— Виноватых всегда можно найти, — усмехнулся генерал. — А дело шумное, хороший повод покрасоваться в новостях и набрать очки.

— Я заявлений делать не буду, — подумав, протянул шеф. — Но на успех рассчитываю.

И многозначительно покосился на Волкова.

О «добрых» отношениях хозяина кабинета с Генеральным прокурором складывали легенды. Друг друга они не то чтобы недолюбливали — на дух не выносили, и Федор понял, что шеф не прочь умыть врага. Один треплет языком, другой находит убийцу. Политика.

Однако заверять шефа в том, что приложит все силы, Очкарик не стал. Выдержал взгляд, коротко кивнул в ответ и повернулся к подавшему голос Сидорову:

— Грушин рассказал, как охраняли Гусейна?

— В общих чертах.

— Это еще одна проблема, — вздохнул генерал. — Убийца прошел через хорошо отлаженную систему защиты.

— Даже в самой надежной системе можно найти слабые места.

— Но для этого нужна долгая и кропотливая работа, — бросил хозяин кабинета. — То есть преступление задумывалось давно, тщательно готовилось и, наконец, свершилось. Все бы ничего, да вот момент выбран неподходящий. Не выгодно сейчас никому убийство Арифа, не выгодно.

Он знал больше, чем говорил, но резоны свои не раскрывал: для подчиненных достаточно слова. Если повторил: не выгодно, значит, так оно и есть.

— Может, потому и выбран такой момент? — Волков почесал кончик носа. — Сейчас никому не выгодно, явных подозреваемых нет, заказчик спит спокойно.

— Может быть, — согласился шеф. — Однако найти убийцу мы должны обязательно. Уж больно он интересен…

Естественно, интересен! Большим людям стало неуютно при мысли, что некий молодец способен под носом у телохранителей вогнать им в задницу отравленный колышек. Пуля, автокатастрофа, бомба — от подобной ерунды они спасаться научились, но виртуозное убийство вызывает страх. И панику. И желание обезопасить себя от умельца.

— Я все понял, — кивнул Очкарик. — Постараюсь.

Разговор подходил к концу, и следовало продемонстрировать начальству здоровый рабочий энтузиазм.

— Копай, Федор, нам нужен результат.

— А-а-а…

Характерные стоны, вырывающиеся из окна на четвертом этаже, привлекали внимание всех, кто оказался во дворе, Пара дворников, позабыв об обязательном ритуале ежедневного подметания, оживленно обменивалась впечатлениями, периодически указывая пальцами на распахнутое окно. Прилично одетый мужчина, вышедший из подъезда к припаркованному во дворе «Бентли», с улыбкой покачал головой. Кто-то с грохотом захлопнул раму на втором этаже, подчеркнув свое раздражение. Без сомнений, ближайшую пару дней жители респектабельного дома посвятят обсуждению нахального поведения соседей. Возможно, их представитель позвонит хозяину квартиры и выскажет мнение жильцов, среди которых случайных людей не наблюдалось — сплошь богатые и уважаемые.

Но это — потом. Но это — возможно. Но это, на самом деле, ничуть не волновало увлеченных друг другом любовников. О каких соседях, пусть даже известных, уважаемых и богатых, можно думать, когда одежда разбросана по полу, вперемешку с одеялом, покрывалом и подушками? Когда мятая простыня съехала, а разгоряченные тела залиты лучами летнего солнца? О чем может думать мужчина, когда его руки скользят по бархатистой женской коже, по изогнутой спине, по упругой груди? Когда ладони натыкаются на твердые соски, и это прикосновение током пронзает тело? О чем может думать женщина, когда оглушающие волны накатывают столь часто, что непонятно, что они приносят: удовольствие или боль? Когда пылает огнем каждая клеточка, каждая частичка тела, когда хочется, чтобы ласки поскорее закончились упоительным взрывом, и мечтаешь, чтобы они продолжались бесконечно? Стоны становились все сильнее, а слушатели продолжали смеяться и поглядывать на часы.

Они нечасто занимались любовью, хотя считали друг друга идеальными партнерами. Они угадывали желания; когда нужно, становились нежными и податливыми, когда нужно — сильными и агрессивными. Возможно, редкость их встреч объяснялась сознательным выбором: они боялись надоесть друг другу, привыкнуть, перестать получать от близости тот максимум удовольствий, к которому привыкли. Боялись потерять мостик, который связывал их души, помимо всего остального. Тем более все остальное было весьма и весьма зыбким: одна общая тайна, пара общих врагов и никаких общих интересов.

Им даже не о чем было поговорить, кроме как о деле, и поэтому после того, как осталась позади бурная вспышка, дыхание успокоилось, а довольный Гончар перевернулся на спину и закрыл глаза, Проказа положила голову ему на грудь и негромко произнесла:

— Я не доверяю Испанке.

— Ты просто ее не любишь, — улыбнулся Гончар, не открывая глаз.

— Она не леденец, чтобы я ее любила, — буркнула Проказа. — К тому же я не люблю Неваду. Но ему я доверяю, а Испанке — нет.

— Доверяешь Крусу? — удивился Гончар. Заявление подруги стало для него полной неожиданностью.

— В нашем деле, — уточнила Проказа. — Тебя Невада не предаст.

— Верно.

— А Испанка…

— Испанка тоже, — уверенно отрезал Гончар.

— Как ты с ней договорился? Что пообещал?

А вот теперь Гончар открыл глаза. Он чуть приподнялся, опираясь на локоть, внимательно посмотрел в глаза Проказе, которой тоже пришлось привстать, и очень мягко, но в то же время очень твердо, произнес:

— Не твое дело. Но я уверен, что Испанка пойдет до конца.

— Я хочу подтвердить нашу договоренность, — так же твердо сказала девушка. — Механикус мой!

Ее глаза заблестели, ноздри чуть раздулись, губы приоткрылись. Одна только мысль о том, что она доберется до старого врага, возбуждала Проказу не меньше, чем умелые ласки Гончара. Кровь и секс — только они доставляли девушке удовольствие.

— Ты получишь Механикуса, — пообещал Гончар. Проказа улыбнулась, и ее острый черный ноготь прочертил на груди мужчины тонкую, мгновенно покрасневшую царапину.

— Спасибо, милый. — Глаза заблестели сильнее, рука девушки скользнула по бедру Гончара, а язык — по свежей ранке. — Может…

— У нас много дел, — напомнил мужчина.

— Ах да… — Ничуть не обидевшись, девушка откатилась от Гончара, встала с кровати и подошла к окну, вызвав одобрительные возгласы дворников. — Кстати, милый, для тебя есть посылка.

— Какая еще посылка?

— Где-то здесь… — Проказа прошлась по комнате, лениво поддевая ногами одежду. — А, вот! — Наклонилась и подняла с пола маленький пластиковый пакет, в котором лежала белая пуговица. — Это твое?

Гончар резко сел на кровати:

— Кто ее принес?

— Невада приволок, пока тебя не было. Еще просил передать, что Дантист рассчитался.

— Почему ты не сказала мне сразу? — недовольно спросил Гончар, выхватывая у девушки пакет.

— Ты бы принялся за работу, — с невинным нахальством объяснила Проказа. — И оставил меня без удовольствий.

— Сука, — улыбнулся Гончар.

— Я знаю.

Девушка едва заметно пожала плечами и медленно направилась в ванную.

Загородный дом Арифа являлся типичным поместьем заметного нефтяного барона российского розлива. Престижный район Подмосковья, на дорогах которого часто попадались «летние» машины — кабриолеты и низкие спортивные купе, тщательно охраняемый поселок, огороженный красивым каменным забором, со вкусом спроектированные дома — обитатели райского уголка не поскупились и наняли хороших архитекторов. Особняк Гусейна окружала декоративная кованая ограда, за которой поднимался густой кустарник, скрывающий от посторонних взглядов подъезд к дому. На столбах видеокамеры, у ворот будка с собственной охраной, дополнительная, так сказать, мера безопасности.

Не понадобилась.

Волкова встретили в большой гостиной, обставленной с кричащей роскошью, но без особого вкуса. Судя по всему, с опытными дизайнерами Ариф советовался исключительно на этапе постройки дома, а украшением внутренних помещений занимался самостоятельно. И потому сложенный из натурального камня, невероятных размеров камин, сделавший бы честь любому готическому замку, соседствовал с аляповатой барной стойкой. Резные кресла «под старину» — с хромированными светильниками, элегантными, но выполненными в современном стиле. А на стенах, между картинами, в уголках которых виднелись узнаваемые подписи, болтались прямоугольник огромного плазменного телевизора и рога различных обладателей копыт. Присутствовал, разумеется, и портрет самого Арифа: углеводородный барон, облаченный в английский охотничий костюм девятнадцатого века, стоял на лесной поляне, горделиво выпятив грудь и возложив левую пятку на голову расстрелянного медведя. Собственно, одно только это полотно говорило о вкусах и пристрастиях Гусейна более чем достаточно.

К углу картины кто-то прикрепил траурную ленту, и эта деталь, привычная для фотографий, неуместно выглядела на масляном холсте. Однако царящей в гостиной эклектике не противоречила.

Впрочем, не менее неуместными выглядели и черные наряды собравшихся в залитой солнцем комнате людей. Предназначенная для шумных пирушек и пафосных торжеств гостиная яростно сопротивлялась похоронным лицам присутствующих, но поделать ничего не могла. Обстоятельства, обстоятельства…

Лала, молодая супруга Гусейна, сидела на диване скромно положив руки на бедра. Волосы убраны под платок, заплаканные глаза опущены к полу, в руке скомканный платочек. Классика. И лицо — классической восточной красавицы: густые брови, огромные миндалевидные глаза, матовая кожа, большие чувственные губы. Чудесное виденье, излучающее свежесть юности. Не мудрено, что Ариф, несмотря на свои пристрастия, не удержался.

Рядом с молодой вдовой пристроился Иса, ее отец. Плотный, почти лысый, с грубым лицом, казавшимся пародией на очаровательные черты дочери, азербайджанец. Семейное сходство улавливалось, но, к счастью для Лалы, с большим трудом.

В ближайшем к Волкову кресле сидел Назим Хусейн, двоюродный брат Арифа, занимавший пост вице-президента «НефК°». Спортивного сложения мужчина, лет тридцати на вид, в черном костюме и черной же водолазке. А в дальнем углу гостиной, у окна, стоял Павел Розгин, широко известный в узких кругах адвокат, с которым Федору уже доводилось встречаться. Павел не являлся семейным поверенным Гусейна, он представлял деловых партнеров умершего и специально прибыл на встречу, чтобы пообщаться с Волковым, поговорить о ходе расследования.

Но этот разговор состоится позже, сейчас же Очкарика интересовали родственники Арифа.

— Поверьте, мне очень жаль, что наша встреча вызвана столь печальными обстоятельствами, — с траурной вежливостью произнес Федор. — Я благодарен вам за то, что вы согласились принять меня, и хочу заверить, что не отниму у вас много времени.

— Мы все понимаем, — подал голос Назим.

Лала всхлипнула и поднесла платочек к носу. Иса сделался еще мрачнее. Розгин продолжил изучать крышу соседнего дома. Присутствующие действительно все понимали: Павел успел объяснить Гусейнам, кто такой Волков, чьи приказы он исполняет и почему с ним следует встретиться. А потом — с той же целью. — со следователем Генерального прокурора.

— Поскольку речь вдет об убийстве, — продолжил Волков, — я не могу не задать вопрос: были ли у Арифа враги?

— Будто не знаете, — скривился Назим. Очкарик понял, что разговаривать придется в основном с братцем Арифа.

Плохо. Ему хотелось прощупать женушку покойного бизнесмена.

— Я не совсем правильно выразился. Меня интересуют не трения господина Гусейна с людьми… — быстрый взгляд на Розгина, — с людьми его уровня. Эти противостояния станут предметом отдельного разбирательства. — Адвокат остался невозмутим. — Меня интересует другое. Не говорил ли господин Гусейн, что его кто-нибудь преследует? Не получал ли он странные письма? Или угрозы по телефону? Возможно, речь идет о мести… — Краем глаза Федор заметил, что Лала едва заметно вздрогнула. — Или о какой-нибудь застарелой вражде, не имеющей отношения к бизнесу? Такими вещами он, например, мог поделиться с женой.

Теперь Федор смотрел прямо на девушку, но та уже взяла себя в руки и отреагировала спокойно:

— Нет, Ариф ничего такого не говорил.

И ответила прямым взглядом. И даже позабыла нервно тискать платочек.

Впрочем, ничего удивительного. Глаза у Лалы красные, а вот нос не распух. Не похоже, чтобы безутешная вдова билась в истерике или хотя бы долго рыдала. А глаза могут покраснеть и от специальных капель… Вот только зачем делать вид? Известие о смерти Арифа пришло ночью, основные рыдания должны были завершиться через пару часов, затем успокоительное и сон до утра. Плакала сегодня? А как же нос?

— Нервничал ли господин Гусейн в последние дни?

— Не больше, чем обычно.

— Не было ли у него беспричинных приступов ярости?

— К чему этот вопрос? — хмуро поинтересовался Назим.

— Господин Гусейн мог скрывать свои неприятности, такое случается, — с любезной улыбкой объяснил Волков. — Но изменения в поведении обязательно появятся.

— Последнее время Ариф вел себя как обычно, — твердо ответила вдова.

— Возможно, он уволил кого-нибудь? — Волков переключился на младшего Гусейна. — Или несправедливо обошелся с кем-нибудь на работе?

Назим задумчиво покачал головой:

— Нет… Ничего подобного в последнее время не происходило. К тому же лично Ариф увольнял только высших сотрудников фирмы, последний такой случай произошел два года назад. У нас устойчивый коллектив.

— Это хорошо.

— Согласен, — спокойно кивнул Назим.

Лала созерцала зажатый в руке платочек, Иса почесывал шею, Розгин зевнул и посмотрел на часы, словно показывая Волкову, что тратить на Гусейнов много времени не следует: они хорошо подготовились к визиту, а он, востребованный адвокат, не планирует торчать в особняке до вечера.

Однако Федор не собирался сворачивать разговор. Он не хуже Розгина видел, что семейство заранее продумало и ответы, и манеру поведения, но твердо решил пробить их оборону. Вывести из себя. Ему было необходимо увидеть, что прячется за стеной притворства.

— Лала, я знаю, вы сыграли свадьбу не так давно?

— Несколько месяцев назад, — подтвердила девушка. Она явно ждала, что следующий вопрос затронет пристрастие Арифа к мальчикам, была готова на него ответить, поэтому Волков для начала выразился максимально корректно:

— У господина Гусейна наверняка были романы до вашей встречи. Не могло получиться так, что отвергнутая пассия воспылала к нему лютой ненавистью?

— Мне ничего неизвестно об этом, — холодно ответила вдова.

— Шекспировские страсти нынче не в моде, — криво усмехнулся Назим.

Он тоже решил, что мелкий мент заробел в присутствии богатых и знатных людей и не посмеет назвать вещи своими именами. Он тоже расслабился.

— Ну почему? — громко произнес Федор. — В казино с господином Гусейном был податливый мальчик, но это еще ни о чем не говорит. Среди активных гомосексуалистов попадаются весьма крутые парни, особенно те, кто прошел зону. Может, господин Гусейн попал к кому-нибудь из них на…

Лала всем своим видом дала понять, что вопрос ее не касается. Назим тоже сдержался, правда, ему потребовалось посмотреть на Розгина, который чуть качнул головой, и этот легкий жест заставил младшего Гусейна взять себя в руки.

— Не очень-то вежливый вопрос. — Назим потер подбородок.

— К сожалению, я был вынужден его задать, — честно ответил Очкарик.

— Я не очень хорошо осведомлен об этой стороне жизни брата, — протянул младший Гусейн. — Полагаю, Сардару известно гораздо больше.

— Я обязательно поговорю с ним на эту тему, — пообещал Федор. — Выясню, так сказать, подробности.

— Ублюдок, — буркнул Иса.

Негромко буркнул, под нос, и не было ничего странного в том, что тесть вступился за честь покойного зятя, но… Но ругательство стало для его дочери последней каплей. Лала сорвалась.

Она резко вскинула голову и пролаяла короткую фразу на азербайджанском. Волков не понял ни слова, но по тону уловил, что хрупкая заплаканная девочка довольно жестко отбрила папашу, возможно, порекомендовала ему заткнуться. Иса покраснел. Назим деликатно промолчал. Розгин улыбнулся и вернулся к изучению соседской крыши. Лала вновь уткнулась носом в платочек, так, словно ничего не произошло.

Волков не удивился.

Как и ожидал Федор, разговор с Розгиным оказался гораздо информативнее. Павел представляя людей, которые очень хотели выяснить, кто прикончил Арифа, которые прекрасно знали, кто такой Волков, а потому разрешили адвокату говорить достаточно откровенно.

— Разумеется, Федор, вы понимаете, что дальше определенных границ я не зайду.

— Конечно, — кивнул Очкарик.

— Но, поверьте, границы эти весьма и весьма широки.

В мире больших московских людей Павел Розгин считался умным, энергичным, а главное — надежным человеком. Ему доверяли и «авторитетные предприниматели», и законопослушные джентльмены, и «деловые» чиновники, преумножающие свои состояния на скромном поприще служения народу. Розгин специализировался на международном праве, помогал вливать заработанные в России миллионы в экономики других стран, знал всех представителей элиты как облупленных, но никогда не нарушал правил игры, что позволяло ему надеяться прожить долго и счастливо.

Для Волкова появление Павла было настоящей удачей: Очкарик знал, что адвокат, получив разрешение говорить «в определенных границах», будет честен, что его словам и его выводам можно доверять.

Гусейны покинули гостиную сразу после того, как Волков объявил, что с «формальностями» покончено. Иса увел дочь, держа ее под руку. Назим, немного помолчав, сухо бросил: «Полагаю, вам нужно кое-что обсудить» — и тоже исчез. Младшему Гусейну очень хотелось присутствовать при разговоре, однако Розгин получил полномочия от таких людей, оспаривать мнение которых вице-президент «НефК°» не мог.

Павел же, дождавшись, когда родственники покойного освободят гостиную, уселся по соседству с Очкариком и с улыбкой заметил:

— Не думал, что вы захотите вывести их из себя.

— Не люблю спектакли, — проворчал Федор.

— Я тоже почувствовал некоторую фальшь, — признался адвокат. — Полагаю, особая подготовка к встрече вызвана общей неуверенностью, которая овладела нашими друзьями после известных событий. Согласитесь, нелегко в одночасье потерять мужа и брата.

— Настоящая трагедия, — подтвердил Волков.

— Неожиданная. — Розгин прищурился. — И никому не нужная.

— Действительно никому? — уточнил Очкарик.

— Разве вам не сказали?

— Я бы хотел услышать это от вас.

— Приятно, что вы мне доверяете.

— В определенных границах, разумеется.

Мужчины негромко рассмеялись. Прощупывание закончилось, теперь, собственно, начинался тот самый разговор, ради которого они встретились.

— Сообщество на самом деле озадачено случившимся, — серьезно произнес Розгин. — НИЧЕГО, абсолютно ничего не предвещало подобного развития событий. Люди понимают, что ваши коллеги не поверят нам на слово, займутся отработкой всех версий, а потому заинтересованы в том, чтобы вы как можно быстрее отыскали настоящего убийцу. Люди знают, какое положение вы занимаете в министерстве, Федор, и какими полномочиями обладаете. Но. Если в ходе расследования выяснится, что даже ваших полномочий по каким-либо причинам не хватает, вы можете всегда рассчитывать на поддержку. Людям нужна правда.

— Я все понял, — медленно ответил Волков.

— Вот и замечательно. — Адвокат свел перед собой пальцы рук. — Теперь я готов ответить на ваши вопросы. Если они у вас есть, разумеется.

— Разумеется, есть.

— Я и не сомневался.

— И, разумеется, в первую очередь меня интересует, кому достанется состояние Гусейна?

Теоретически, ответ на этот вопрос можно было найти в завещании или почитав соответствующие статьи действующего законодательства. Однако Федора интересовало подлинное положение вещей, которое иногда не совпадало ни с первым, ни со вторым.

— Кроме Лалы у Арифа не было близких родственников, — неспешно ответил Розгин. — Такое положение для кавказских семей нехарактерно, но так уж получилось. Родители давно умерли, а два брата погибли в одной нагорной республике… Двоюродных-троюродных, тетей-дядей, конечно, полно, Ариф о них не забывал, но никого, кроме Назима, не приблизил. Таким образом, по закону, все состояние должно отойти вдове.

— То есть Назим не получает ничего?

— Работая на дядю, он сколотил небольшое состояние. К тому же его место в «НефК°» не вызывает сомнений — парень хваткий.

— Понятно… — Волков помолчал. — Вы сказали: «по закону все состояние должно отойти Лале». А как будет на деле?

— На деле партнеры Арифа уже думают, как ее не обидеть.

— Как сильно ее не обидеть?

Адвокат улыбнулся, но оставил слова Очкарика без комментариев.

— На что может рассчитывать девушка?

— Миллионов на двадцать — двадцать пять.

— Сколько на самом деле стоил Ариф?

— Около трехсот.

— Это называется не обидеть?

— Ей могло вообще ничего не достаться, — пожал плечами Розгин. — В конце концов, будем справедливы: Лала милая девчушка, но к состоянию Арифа она не имеет никакого отношения. Кроме постельного.

— Кстати, о постели. — Волков потер подбородок. — В казино Ариф заявился с симпатичным мальчиком.

— Ничего удивительного, — криво улыбнулся Павел. — Как вы думаете, почему у него не было семьи?

— В таком случае, откуда взялась Лала?

— А-а… — Розгин неопределенно махнул рукой. — Стечение обстоятельств. Можно сказать: полезное с приятным. Но вы правы: в свое время свадьба Арифа стала для его знакомых такой же неожиданностью, как теперь — его смерть.

— Поговорим о ней поподробнее?

— Давайте, — согласился адвокат. — Надеюсь, вы согласитесь с тем, что мы живем в достаточно терпимом обществе?

— Я бы сказал: в относительно терпимом.

— Спорить не буду, тем более что положение Арифа позволяло ему не обращать внимания на злопыхателей. — Розгин помолчал. — До определенного момента не обращать.

— Гусейн стал слишком известен, — понял Очкарик.

— Совершенно верно, — подтвердил Павел. — У людей, которые ведут публичную жизнь, свои правила, они вынуждены заботиться об имидже, а склонность к мужеложству не красит респектабельного бизнесмена в глазах публики. Опять же не следует забывать об иностранных партнерах, которые весьма ценят семейные идеалы.

— То есть пока Ариф в поте лица зарабатывал первый миллион, он мог спать с кем угодно, но, попав в высшее общество, вынужден был играть по правилам.

— В высшем обществе полным-полно педиков, но у каждого есть красивая витрина.

— А задний двор только для своих, — хмыкнул Федор.

— Вот именно, — Розгин снова улыбнулся. — Одним словом, Арифу нужно было жениться. Будучи человеком деловым, он попытался решить проблему в привычном ключе: взвесил все плюсы и минусы, определил необходимые и желаемые цели, составил план и вышел с предложением к Леночке…

Адвокат назвал громкую фамилию, Волков кивнул: знаю. Дочь влиятельных родителей, светская львица, двадцать пять лет. Рассматривать ее в качестве любимой жены мог разве что неисправимый романтик, но главное достоинство гламурной прелестницы — папа и мама — могло перевесить любые минусы. «Бизнес-проект?» И следующая фраза Павла подтвердила мысль Очкарика:

— По условиям сделки, ее семья получала доступ к бизнесу Арифа, а он — необходимое прикрытие и их могучие связи. Но, увы, неожиданно возникло препятствие: Леночка наотрез отказалась рожать. — Розгин брезгливо поморщился: — Полагаю, ей материнский инстинкт отшибло кокаином.

С материнским, точнее — с отцовским инстинктом у самого адвоката все было в порядке: четверо детей, так что он имел право на презрение.

— А зачем рожать? — не понял Федор.

— Ариф решил, что свадьба — неплохой повод задуматься о наследнике.

— Проснулись чувства?

— С возрастом все становятся сентиментальными.

— И он отказался от этого плана?

— Так уж получилось, — пожал плечами Розгин. — Дальше проза жизни заканчивается и начинается сказка о Золушке. Ариф попытался дожать Леночку: делал дорогие подарки, обещал огромное содержание, капал на мозги маме и папе, намекая, что неплохо бы им увидеть внуков. Однако Леночка пошла в глухой отказ. План рушился на глазах, и тут на корпоративной вечеринке Ариф встречает Лалу.

— Так запросто?

— Иса работал в «НефК°» мелкой сошкой, старшая уже замужем, младшие еще соплячки, а Лалу надо было пристраивать. Полагаю, Иса надеялся познакомить девочку с каким-нибудь менеджером, а в итоге сорвал джекпот.

В общем-то, не в восточных обычаях выводить девочек в свет подобным образом, но Волков вспомнил тираду, которую Лала выдала отцу, и подумал, что путешествие на корпоративную вечеринку могло быть ее собственным решением.

— Сколько ей лет?

— Двадцать. — Павел задумчиво улыбнулся: — Знаете, Федор, я восточных женщин недолюбливаю, даже в самой симпатичной есть что-то грубое. А если нет, потом проявляется. Но когда увидел Лалу, честное слово — был восхищен. Красавица. Впрочем, вы ее видели.

Отвечать Волков не стал: девочка действительно удалась.

— Короче, Ариф влюбился, — продолжил Розгин. — А поскольку он мог почти все, то скоро стал женатым мужчиной.

— При чем здесь эта ремарка? — поинтересовался Очкарик.

— Какая?

— «Поскольку он мог почти все»?

— Лала была сосватана, — коротко пояснил адвокат. — Арифу пришлось договариваться с двумя семьями.

— Интересно, — обронил Волков, давая понять, что тему следует раскрыть полнее.

— Ерунда, — махнул рукой Розгин. — Ничего особенного та семья из себя не представляет, Ариф заплатил, и они радостно убрались с дороги.

— Родители убрались.

— Все.

— Пацан тоже был счастлив?

— Несостоявшийся жених?

— Да.

— Щенок. Неужели вы всерьез думаете, что двадцатилетний пацан способен пройти через охрану Арифа?

— Я не думаю, я веду следствие, — буркнул Федор. — Данные на пацана есть?

— Будут, — пообещал Павел.

— Спасибо.

Очкарик ничего не записывал — только запоминал, поэтому он помолчал, давая информации возможность отложиться в памяти, а затем сменил тему:

— А что вы скажете о Сардаре?

— Телохранителе Арифа? — показалось, что Розгин удивлен.

— Да.

— Почему он вас интересует?

— Именно Сардар проверял кабинку перед тем, как в нее вошел Ариф.

— Насколько я знаю, колышек был искусно замаскирован.

— Тем не менее в других кабинках отравленных палок не оказалось.

— Или их успели убрать.

— Или кто-то знал, что Ариф сядет именно на этот унитаз.

— Я понимаю ход ваших мыслей, — после некоторой паузы произнес адвокат. — Версия имеет право на существование.

— Она все объясняет.

— Но и она несовершенна.

— Я вас слушаю.

— Ариф не доверял никому, и то, что в последнее время покушений на него не планировали, ничего не меняло: он очень серьезно относился к вопросам личной безопасности. Сардар служил Арифу пятнадцать лет и за это время успел натворить таких дел, что только авторитет Гусейна защищал его от расплаты. Грубо говоря, Федор, наш друг Сардар жив только до тех пор, пока с Арифом все было в порядке.

— А если его обещали пощадить? И на это купили?

— Есть вещи, которые не прощают даже в наши прагматичные дни, — развел руками адвокат. — Сардар об этом прекрасно знает и не мог продаться. Не мог. И уж тем более он бы не согласился на план, который выводит его в число главных подозреваемых. — Розгин пожал плечами: — Возможно, мои слова покажутся вам чересчур пафосными, но я, несмотря на то что видел многое, не верю в виновность Сардара.

С самого раннего детства Беспалый не любил запах горящих свечей. Не то чтобы совсем не выносил, но по возможности старался избегать и ни разу в жизни не купил ни одной свечи. Ни разу. Подобная странность была весьма необычной для человека, проводящего большую часть времени вдали от цивилизации, но таким уж Григорий уродился. Его путь освещали лучины и факелы, костры и керосиновые лампы — даже вонь горящей нефти казалась Беспалому более приятным ароматом, нежели запах плавящейся свечки.

Гнетущий. Всепроникающий.

Оказавшись в большом городе, Григорий решил, что уж здесь-то ему не доведется почувствовать ненавистный дух — какие могут быть свечи в мире электричества?

Решил и ошибся.

Их не было в снятой квартире, в полюбившемся Беспалому маленьком дешевом кафе, их не зажигали в его присутствии друзья. Но, увы, самая главная московская встреча, самый важный разговор прошел как раз при свечах.

Такое вот совпадение.

Или предзнаменование.

Нелюбимый запах не исчез, не погиб в огромном мегаполисе, а лишь затаился, подобно выжидающему охотнику, чтобы явиться в самый неподходящий момент.

И принести с собой беду. Или явиться вместе с бедой. И усилить мучения Григория.

— Спасибо, что пришел, — негромко произнесла старуха.

— Для меня большая честь разговаривать с вами, Бабушка, — так же тихо отозвался Беспалый.

Она приняла слова Григория как должное. Немногие удостаивались приглашения в этот дом.

— Садись, — кивнула на кресло. — Чай?

— Нет, спасибо.

— Хороший, на травах. — Помолчала. — Как ты любишь.

И уж совсем немногие могли рассчитывать на особое к себе отношение в этом доме. Беспалый не сомневался в том, что чай действительно заварен по его любимому рецепту: две четверти черного цейлонского, четверть китайского зеленого и четверть зверобоя. Как было бы приятно сделать сейчас глоток обжигающего напитка! Как вовремя! Но…

— Не хочу. — Опустил глаза. — Спасибо. «Проклятый запах!»

— Что ж, настаивать не буду.

Они разговаривали в гостиной, одну из стен которой практически полностью занимал камин с уставленной фарфоровыми куклами полкой. Не игрушками со стеклянными головами, а произведениями искусства, полностью выполненными из фарфора статуэтками, многим из которых исполнилось больше ста лет. Знаменитая коллекция Бабушки Осень. Справа от камина — французское окно, выходящее на открытую веранду, за которой начинался лес. Старуха не любила сады и парки, а потому ее дом находился посреди нетронутой рощи. У левой стены стояли низенький столик и два вольтеровских кресла, в которых и расположились собеседники.

И никаких люстр. Только свечи в настенных бра. Только проклятые свечи.

А еще — внимательный взгляд старых, но таких молодых глаз.

— Я думала, мой дом поможет тебе успокоиться.

— Так и получилось, — выдавил из себя Григорий. — В городе я чувствовал себя еще хуже.

Большие глаза Бабушки Осень оставались единственной частью лица, которой не коснулось время. Сухая морщинистая кожа, крючковатый нос, бледные тонкие губы, редкие брови… и две черные звезды, свет которых выдавал силу и ум. Мало находилось людей, способных выдержать взгляд старухи.

И мало кто, увидев ее, оставался равнодушным.

Царственная осанка, гордая посадка головы, глухие, старинного фасона платья с пышными юбками, длинные седые волосы, всегда собранные в высокую прическу, — Бабушка Осень походила на постаревшую императрицу из сказок. В ее присутствии любой, даже самый невоспитанный человек начинал говорить тихо, а то и просто молчать, ожидая, когда его спросят.

— Москва становится опасной для тебя, Григорий.

— Я знаю, — прошептал Беспалый.

Между ними трепетала завеса дыма — разговаривая с Григорием, старуха курила трубку. Однако даже табачный аромат был неспособен уничтожить запах горящих свечей.

— Ты должен уехать.

— Бежать?

— Уехать, — поправила Беспалого Бабушка. — Гончар ищет тебя.

— Он опоздал, — сказал Григорий, стараясь, чтобы голос звучал бодро. — И знает, что опоздал.

— Тем не менее он будет искать встречи. — Старуха прищурилась. — Встречи, которую ты не переживешь.

Суровые слова не заставили Беспалого вздрогнуть. Он и сам знал, чем закончится рандеву с Гончаром. Спокойно улыбнулся:

— Бежать бессмысленно, он напал на след и найдет меня где угодно. — И посмотрел в глубокие глаза Бабушки. — Зачем вы меня пригласили?

В голосе не было надежды. Григорий не просил о помощи, не искал ее, он просто хотел разобраться в мотивах старухи.

— Я могу спасти тебя.

— Вы обещали Гончару нейтралитет.

— Я дам слово, что тебе ничего неизвестно. Он не рискнет спорить.

Беспалый вновь улыбнулся:

— Зачем?

— Ты будешь жить.

Он шел за плохими новостями, а увидел протянутую руку, спасательный круг, брошенный в самый последний момент, в ту самую минуту, когда путаются мысли, отступают принципы и всеми поступками управляет великий Инстинкт Самосохранения. В тот самый миг, когда принятое решение проверяется на крепость.

— Сейчас я знаю, кем был и кем умру, — медленно произнес Григорий. — Но совершенно не представляю, кем буду жить, если приму ваше предложение. Я не жалею ни о чем, но не хочу ни повторять свою жизнь, ни начинать ее заново. В первом случае мне рано или поздно придется повторить то, что я сделал. Во втором… во втором не будет Смысла. Я не хочу просто ползать под солнцем.

Бабушка Осень выдохнула новую порцию дыма. Некоторое время наблюдала за причудливым облаком, а затем, не глядя на Григория, спросила:

— Ты на самом деле ни о чем не жалеешь?

Беспалый вздрогнул. Он не мог поймать взгляд старухи, но все равно не отрываясь смотрел на ее лицо. Выдохнул резко: — Нет!

И вдруг показалось, что клубы табачного дыма перестали быть хаотичным облаком и приняли форму призрачных фигур. Изобразили мертвых людей, память о которых выжгла душу Григория. Вот человек с перерезанным горлом, вот с разбитой головой, вот — покрытый кровоточащими язвами…

— Ты жалеешь, — грустно улыбнулась Бабушка Осень. — Ты жалеешь, но при этом понимаешь, что не имеешь права жалеть о том, что сделал. Не имел. Но в то же время не мог не жалеть. Ты запутался, Григорий. Ты отплыл от одного берега, а к другому не причалил. Тебе нужно время, чтобы разобраться в себе, а его у тебя нет. Ты запутался, тебе кажется, что самый легкий выбор — самый правильный. Но это, поверь мне, не так. И поэтому я спрошу еще раз: ты примешь мою помощь?

— Нет, — хрипло ответил Беспалый.

— Мне очень жаль.

Ее морщинистое лицо казалось маской безразличия; спокойное и холодное, оно резко контрастировало с той нежностью, и даже болью, что прозвучала в голосе:

— Прощай, Шаман…

Говорят, сомнения выдают критический ум. Возможно.

С течением времени человек переосмысливает известные ему факты, узнает новое, смотрит на старые, привычные вещи другими глазами. Начинает понимать больше.

Или ему только кажется, что больше?

Часто сомнения ведут к разочарованию, порождают хаос в душе, заставляют опускать руки… или наоборот — совершать немыслимые поступки. Не великие, не значимые, просто — немыслимые. Маленький червячок способен поглотить весь внутренний мир человека, потушить глаза, заставить совершить предательство или уйти от людей.

Или умереть.

Или предать. Себя ли, других — не важно. Изменить идеалам или друзьям. Изменить себе, тому, еще не знавшему о червячках сомнений.

Говорят, сомнения выдают критический ум.

Это так.

Но еще — слабость. Потому что нет в этом мире ничего более сложного, чем следовать давно сделанному выбору. Быть твердым, несгибаемым. Сохранить в себе стержень. Железный стержень, о который сломает зубы червяк любого размера.

И поэтому лицо Бабушки Осень оставалось бесстрастным, а глаза — холодными. Сочувствие в голосе — единственное, что она позволила себе. Потому не стала она настаивать или силой спасать человека, которого знала и любила с момента рождения, которого считала одним из своих внучат.

Бабушка Осень признавала право Григория на слабость.

Из особняка Гусейнов Очкарик направился к экспертам, искренне надеясь, что громкое убийство, взятое под личный контроль Генеральным прокурором — слухи об этом уже поползли, — заставило суетиться обычно неторопливых криминалистов. Так и получилось. То ли ребята пришли на работу затемно, то ли вовсе не ложились спать, но кое-каких результатов они уже добились.

— Это искусство, — широко улыбнулся Николаев, пожимая Волкову руку. — О таких убийствах только в книжках писать.

— Рад, что тебе понравилось, — вздохнул Федор. — Кстати, если у тебя уже есть эта книга, то я бы с удовольствием прочел последнюю страницу — очень хочется узнать имя преступника.

— Давай назовем его Художником, — предложил эксперт.

— Почему?

— Потому что он Художник во всех смыслах. — Николаев увлек Очкарика к столу, на котором горделиво высился давешний унитаз. — Во-первых, эстетика преступления…

«Да уж, мочить в сортире по нынешним временам стильно…»

— Во-вторых, мне удалось восстановить, с купюрами, конечно, но довольно точно, окраску колышка…

— Извини, что перебиваю, но какой яд использовал убийца?

— Пока неизвестно, — жизнерадостно ответил эксперт. — Но я думаю, что-нибудь из семейства кураре.

— Экзотика, — пробормотал Федор.

— Настоящая экзотика здесь! — Николаев жестом предложил Волкову заглянуть в унитаз. — Колышек раскрашен идеально. Понимаешь? И-де-аль-но! Переданы все перепады освещения. Обнаружить его при поверхностном осмотре, а вряд ли телохранитель шарил по очку руками, невозможно. Это мой вывод, и я готов под ним подписаться.

Очкарик восторгов эксперта не разделял. К тому же его интересовали выводы, которые можно было сделать из выводов:

— Преступление готовилось заранее. Убийца наведался в казино, как следует изучил туалет, возможно — сфотографировал… В принципе, для него это было безопасно: в кабинках видеокамер нет.

— И похожих кабинок нет, — уточнил Николаев. — В каждую из них свет падает по-разному, освещение в туалете общее, и колышек, подготовленный для одной, не подойдет для другой. Штучная работа.

— О свете я не подумал, — признался Федор. Эксперт улыбнулся.

— В туалете четыре кабинки.

— Верно.

— Заряжена была одна.

— Ага.

— Получается, убийца заранее знал, что Ариф выберет именно ее.

— Получается, — согласился Николаев.

— При этом преступника совершенно не волновало, что вместо Гусейна в кабинке мог оказаться посторонний человек. А ведь вероятность такого исхода весьма высока.

— Может, появился маньяк? — предположил эксперт.

Психопат-отравитель, террористическая бригада «Смерть олигархам!», конкурентные войны — убийство уважаемого бизнесмена серьезно подпортит имидж казино… Версий можно выдумать огромное количество, вот только все они даже на первый взгляд выглядят глупыми.

— На самом деле есть предположение, которое все объясняет, — медленно произнес Волков, потирая пальцами переносицу. Негромко произнес — не для эксперта, для себя. — Если допустить, что в убийстве замешан Сардар, все сразу становится на свои места.

Фантастические версии о террористах и маньяках следует отбросить и сосредоточиться на главном: убили именно того, кого хотели, — Арифа. То есть преступник установил кол именно для него, но реализовать столь сложный план можно было только с помощью сообщника. Причем не просто сообщника, а человека, который бы лично подвел Арифа к месту казни, человека, которому Гусейн безоговорочно доверял.

— Итак, наиболее очевидная версия выглядит так: убийца находился в постоянном контакте с телохранителем. Сардар достаточно опытен, чтобы понять, когда Ариф захочет в туалет, сообщает об этом убийце, тот устанавливает кол, возможно, некоторое время удерживает кабинку и исчезает прямо перед тем, как Сардар приблизится к туалету.

Николаев не в первый раз наблюдал подобное поведение Волкова и знал, что должен подавать реплики. Так Очкарику лучше думалось.

— Сомневаюсь, чтобы Сардар находился на постоянной связи с убийцей, оставаясь на глазах у Арифа.

— Звучит действительно странно, — согласился Федор. — Но, если вдуматься, ничего сложного нет. Во-первых, Ариф доверял Сардару и не особо к нему приглядывался. Во-вторых, у убийцы мог быть напарник в зале, то есть третий сообщник, которому Сардар подавал условные знаки. А тот звонил убийце или предупреждал его иным образом.

— Сложно, — покачал головой эксперт.

— Никто не говорил, что убить Гусейна — простая задача.

— Но если убийца купил столь близкого к Арифу человека, зачем придумывать экзотический план?

— Для отвода глаз. Пуля в голову — это заурядная заказуха, мы сразу же начнем копать среди тех, кто способен оплатить работу киллеров. А палка в задницу, как ты правильно заметил, — экзотика. На кого думать?

— Получается, Сардара купили?

— Получается…

Волков вспомнил слова Розгина: «Есть вещи, которые не прощают даже в наши прагматичные дни. Сардар об этом прекрасно знает и не мог продаться». Не мог? С другой стороны, можно допустить, что адвокату известны заказчики и все его усилия направлены на то, чтобы отвести от них подозрения? Возможно. Но ведь Павел не маленький мальчик и хорошо понимает, что особого доверия к нему нет, каждое слово будет проверяться и перепроверяться. Зачем защищать Сардара, когда все указывает на него?

К тому же был еще один нюанс. Час назад Очкарику позвонил генерал Сидоров и сообщил, что Сардар изъявил горячее желание пойти на службу в МВД. Попросил защиту и новое имя, обещая взамен делать что угодно и работать против кого угодно. И еще попросил не отпускать его на свободу до принятия решения. Учитывая, что Кавказ был и оставался головной болью, предложение отставного телохранителя вызвало интерес: для таких людей работа найдется. Но Сидоров не преминул отметить, что положительный ответ Сардар получит только в том случае, если Волков докажет его непричастность к гибели Арифа.

Федор достал из кармана пачку сигарет, закурил, невидяще глядя в стену. Николаев понял, что полковник погрузился в размышления, отошел к столу и занялся своими делами.

Сардар. Собака, оставшаяся без хозяина. Причем — злая собака, успевшая много натворить. Сардар не может не понимать, что его будут использовать в самых грязных делах, что его не будут ценить и, в случае необходимости, избавятся от него без жалости и колебаний. Все понимает, но идет на вербовку. Потому что хочет жить. Или этот шаг — часть плана? Еще одна попытка отвести от себя подозрения? Но на что его еще могли купить, кроме как на обещание пощады? Жены у Сардара нет, детей нет, всех близких смело в Нагорном Карабахе. Нет крючочка, на который его можно подцепить, нет…

Но и другой версии, которая бы объяснила все известные факты, у Очкарика не было. Вот и получается, что убить Арифа мог только Сардар — похоже, единственный человек в мире, который в результате смерти Гусейна терял все.

«Отставить Сардара! — приказал себе Федор. — Пока отставить!»

Волков смял недокуренную сигарету в пепельнице, потер переносицу и обратился к эксперту:

— Записи с видеокамер просмотрели?

— Ничего интересного, — махнул рукой Николаев. — Если не учитывать тот факт, что примерно за десять минут до убийства вырубилась камера, пишущая входящих в казино людей.

— Поломка искусственная? — насторожился Федор.

— Нет, — уверенно ответил эксперт. — Мы ее забрали и проверили — все чисто, сломалась сама. Во всяком случае, очевидных следов нет. Охранники казино сказали, что камера давно барахлила, ее должны были заменить утром, но слишком поздно привезли запасную, а потому решили подождать до следующего дня.

— То есть если преступник вошел в казино незадолго до убийства, то его изображения у нас нет?

— Именно, — подтвердил Николаев.

— Не слишком ли много странностей в деле? Ариф пришел именно в ту кабинку, в которой установили ловушку. Подозрения падают на человека, преданного Арифу до мозга костей. Неожиданная поломка видеокамеры, и мы теряем единственную возможность вычислить непосредственного исполнителя.

— Я же говорил: о таких убийствах только книжки писать.

«А что будет, если снять подозрения с Сардара?»

Итак, телохранитель ни при чем, он просто не заметил искусно замаскированный кол. А убийца… Убийца ЗНАЛ, когда Ариф пойдет в туалет. Убийца ЗНАЛ кабинку, которую выберет Сардар. Убийца ЗНАЛ, что сможет остаться незамеченным, потому что камера вышла из строя. ЗНАЛ. Безумие.

Но как ни странно, эта идиотская версия, подразумевающая наличие некоего «фактора X», позволяющего убийце знать все на свете, понравилась Очкарику гораздо больше, нежели предыдущая. Лишившийся всего Сардар или фантастический «фактор X»? Обычный следователь не колебался бы ни секунды — виноват телохранитель. Волков же готов был ставить на журавля в небе.

«Отставить Сардара! Отставить „фактор X“! У любого преступления должен быть мотив!»

Розгин не только рассказал Федору об обстоятельствах женитьбы Арифа, но и подготовил информацию: номер мобильного телефона Лалы и материалы на Ильгара, бывшего жениха девушки. Номера телефонов Очкарик передал экспертам и теперь поинтересовался, нет ли результатов.

— Мобильник Лалы Гусейн чист, подозрительных звонков не было, — сообщил Николаев. — А вот парень звонил кому-то этой ночью, примерно через полтора часа после убийства.

— Телефон определили?

— Номер зарегистрирован на некую Эльмиру Сулейманову. Я проверил…

— Спасибо, — кивнул Федор.

— Не за что. Так вот, я его тоже проверил и выяснил, что сим-карта активизирована два месяца назад. И до ночи убийства звонили с этого номера только на один телефон, зарегистрированный на некоего Закира Таги. И номер этот — вот ведь совпадение! — тоже был активизирован два месяца назад. И звонки с него шли исключительно Эльмире.

— Да ты, получается, раскрыл дело, — усмехнулся Волков.

— С тебя бутылка, — сориентировался Николаев.

— Договорились.

В факте наличия «конспиративных» телефонов еще не было ничего преступного: Ильгар и Лала могли встречаться и принимали меры предосторожности. Однако потянуть за эту ниточку стоило. И потянуть как можно быстрее.

Каждый из нас идет по дороге, верстовые столбы на которой поставлены прожитыми годами. Каждый движется вперед, иногда к какой-то цели, иногда — просто так. Каждый из нас встречается и расстается с попутчиками, мечтает и завидует, любит и ненавидит, но даже самый близкий человек неспособен полностью разделить с нами путь.

И не должен, потому что у каждого своя дорога.

Близкий человек может идти рядом, делить с тобой радости и невзгоды. Ваши пути могут навсегда слиться в один. Но ведь когда-то вы шли порознь.

Не бывает одинаковых жизней. Не бывает.

У одних — скоростное шоссе, у других — извилистая тропинка, то и дело разрываемая завалами. Кто-то скучно бредет по пыльному проселку, а кто-то, пританцовывая и подпрыгивая, бежит по аккуратно выложенной мостовой. Но каждому из нас, не большинству, а абсолютно каждому, рано или поздно приходит в голову вопрос: «По той ли дороге я иду?» И утвердительный ответ на него иногда требует большого мужества.

Людям нравятся широкие магистрали, а вот пыльные проселки вызывают у них отвращение. Людям хочется туда, где даже ночью светло, как днем, а гладкий асфальт лентой стремится в манящую даль. Люди пытаются схитрить, перебраться на дорогу получше расталкивают попутчиков, лезут… и очень часто выясняют, что сменили пыльный проселок на пыльную обочину. Которая вообще никуда не ведет.

Люди редко думают о том, что все дороги связаны друг с другом, что самая захудалая тропинка способна превратиться в заветное шоссе. Что надо не просто идти, уповая на лучшее, а прокладывать свой путь. Что надо найти ту самую дорогу, по которой ты можешь идти с закрытыми глазами, по которой тебя ведет душа, — и оставаться верным ей. А еще — быть упорным и трудолюбивым.

Илья Стрекалов относился к редкой категории людей, которые нашли свою дорогу практически сразу, безошибочно определили тропинку, по которой следует идти, и отправились по ней, не мучая себя ненужными сомнениями. Не позволяя себе отвлекаться от выбранной стези, вкладывая в нее всю свою энергию и все способности.

Илья умел делать деньги. Причем занятие это было для него не обязанностью, не способом обрести власть и положение в обществе, а любимым делом. Увлекательным занятием, от которого Стрекалов получал истинное наслаждение. Подобно писателю он создавал бизнес-планы, подобно композитору чувствовал фальшь в гармонии договоров, был актером на многочисленных переговорах и художником, рисующим финансовые картины. Он не работал, он жил, а потому ему не могла не сопутствовать удача.

Она ведь любит упорных.

И часто, подобно фее из детской сказки, дарит трудягам неожиданные подарки. Рассказывает, как до краев наполнить бокал жизни, как насладиться ею всей, без остатка, чтобы не жалеть ни о чем, стоя у последнего верстового столба.

Вот что такое настоящая удача.

Подарок феи настиг Петровича в Гарварде, где он получал второе образование. В один из выходных Стрекалов отправился в Ботанический музей при университете. С детьми, разумеется, отправился, поскольку сам Илья к подобным заведениям относился с прохладцей. Передав отпрысков экскурсоводу, Петрович прогуливался по залам, размышлял о бизнесе, мельком просматривая информационные таблички. И едва не прошел мимо великолепно сделанной модели гидроидного полипа Tubularia larynx. Точнее, прошел — ни полипы, ни какие-нибудь сифонофоры Стрекалова не интересовали, — но, сделав пару шагов, резко развернулся и быстро подошел к витрине. И замер, охваченный чистым детским восторгом: модель Tubularia larynx была изготовлена из стекла.

Искусная работа старых немецких мастеров поразила Илью в самое сердце. Напомнила давным-давно забытые ощущения, что испытывал умный и серьезный малыш, которого уже начали звать Петровичем, завороженно разглядывая хрустальную вазу или сияющую богемскую люстру. Он нашел ту самую каплю, которая наполнила чашу его жизни до краев и придала напитку восхитительный, уникальный аромат.

Илья пробыл в музее до вечера. Отправил Оксану с детьми домой, а сам все мучил и мучил экскурсовода расспросами о творчестве братьев Блашка. Упросил показать те работы, что хранились в запаснике, вымолил разрешение потрогать, прикоснуться к хрупкому стеклянному чуду. Уехал после закрытия и возвращался каждый день в течение недели. Восхищался.

И одновременно размышлял, что делать дальше.

Первые шаги Стрекалова были предсказуемы, если не сказать — стандартны, для человека его положения. В течение шести последующих месяцев Илья стал обладателем всех раритетов Блашка, которые можно было купить. Всех пяти штук, которые каким-то чудом оказались в частных коллекциях, ибо музеи расставаться с искусными работами отказались категорически. Две недели Петрович упивался сокровищами, а затем понял, что движется не туда, что обладание чудесными, но сделанными чужими руками редкостями его не прельщает. Он хотел творить сам.

Творить в стекле.

И не повторять работы гениальных немцев.

Придя к этой мысли, Стрекалов с энтузиазмом взялся за новое дело. Купил небольшую московскую фабрику, заполучив производственную площадку, полностью переоборудовал ее и тщательно отобрал сотрудников. Илья-бизнесмен не мог допустить мысли, что производство станет простой игрушкой: фабрика вышла на Рынок и со временем стала приносить прибыль. А Илья-фанат стал обладателем великолепно оснащенной лаборатории, в которой мог создавать уникальные вещи.

При этом отношение Стрекалова к основному бизнесу ничуть не изменилось. Он по-прежнему с любовью и душой делал деньги, по-прежнему наслаждался плаванием в финансовых морях, но обязательно выкраивал два-три часа в день, чтобы побывать на фабрике.

Вот и сейчас, перед тем как выйти провожать друзей — Лева и Рита засобирались по домам, — Петрович велел водителю готовить машину. И после традиционных объятий и поцелуев, после того, как машина Риты исчезла за воротами, а дети побежали в рощу, Илья обнял жену и негромко спросил:

— Не будешь возражать, если я съезжу на фабрику?

— Подлизываешься?

— Ни в коем случае.

Ксюха улыбнулась. Как и любая умная женщина, она прекрасно понимала, каким мужским слабостям следует потакать, а с какими — бороться.

— К одиннадцати вернешься?

— Договорились.

Илья еще раз поцеловал жену и уселся в лимузин.

К Ильгару Федор отправился под вечер, здраво рассудив, что летний воскресный день семейство Гамбаров может провести вне квартиры. На встречу с самим Ильгаром Очкарик не особенно рассчитывал: замешан парень в убийстве или просто спал с бывшей невестой, он наверняка уже знает о смерти Арифа и, если не дурак, дома вряд ли появится. Связываться с молодым человеком по мобильному телефону Волков тоже не хотел — личный визит произведет большее впечатление, а потому, закончив разговор с экспертом и пообедав, Федор отправился в старый спальный район у Кольцевой дороги.

В дешевый район.

И дом, в котором проживали Гамбары, тоже был дешевым: обычная панельная многоэтажка, венец социалистического домостроения, получить квартиру в котором когда-то мечтали инженеры, младшие научные сотрудники и рядовые работяги. Когда-то они здесь и жили. Гуляли с детьми в сквере, ругались или дружили с соседями, ждали пенсии. Теперь же, как наметанным глазом определил Волков, среди жителей дома преобладали совсем другие люди. Тоже младшие, тоже рядовые, но отнюдь не инженеры. Совсем не инженеры.

«Население Next».

Федор видел выстроившиеся вдоль дома «Газели» и шеренги потрепанных «четверок»-«шестерок» с тонированными стеклами. Слышал гортанную речь и ловил на себе косые взгляды черных глаз: чужаков здесь недолюбливали. Он знал, что неподалеку, у МКАДа, расположен крупный рынок, который, судя по всему, давал работу местным обитателям, и не сомневался, что во многих соседних дворах увидит такие же табуны «Газелей» и «Жигулей».

Очкарик вошел в грязноватый, освещенный единственной лампочкой подъезд, почувствовал стойкий запах шафрана, презрительно оглядел разрисованные внутренности лифта, пешком поднялся на третий этаж и нажал на кнопку звонка у нужной двери. Прислушался и через пару мгновений уловил едва слышный звук шагов: кто-то прошел по коридору и остановился, изучая Федора через глазок. Выждав паузу, Волков вновь надавил на кнопку.

Открывать не спешили. Впрочем, и от двери не отошли.

— Мне нужен Ильгар Гамбар, — громко произнес Федор невидимому собеседнику. Помолчал и добавил: — Я не уйду.

— Кто вы? — поинтересовались из квартиры. Голос настороженный, мужской, но явно не молодой. «Отец?»

— Я из милиции, — сообщил Очкарик. — Мне нужно поговорить с Ильгаром.

— О чем?

— Через дверь говорить не буду.

К мужчине присоединился еще кто-то. Сначала Волков обрадовался: «Неужели Ильгар?!», но затем услышал едва различимый женский голос и вздохнул: «Жена».

О чем переговаривались Гамбары, Федор бы не разобрал, даже если бы они общались по-русски. Единственное, что он сумел различить, — интонацию, мужчина что-то приказал женщине, она попыталась спорить, он чуть повысил голос, и женщина проследовала в глубь квартиры.

— Открывайте, — повелительно попросил Федор. — Мне надоело здесь торчать.

К некоторому его удивлению, замок заскрежетал, и металлическая дверь, тихонько скрипнув, отворилась. Странно. Очкарик не ожидал подобной покладистости. То ли Гамбар был честным человеком, то ли рассчитывал на чью-то поддержку.

— Добрый день.

Федору не ответили.

Стоящий в коридоре мужчина обладал заурядной для Москвы внешностью. Невысокий, полный, с короткими черными волосами, обрамляющими большую лысину, черными глазами и большим носом. Серые брюки от дешевого костюма, рубашка с расстегнутым воротом, тапочки. Глава семейства воскресным вечером.

— Вас зовут Рафиг? — спросил Волков.

— Да.

— Мне нужен ваш сын.

— Зачем?

— Поговорить.

— О чем?

Старший Гамбар предпочитал короткие фразы и всем своим видом давал понять, что не рад незваному гостю.

— Ильгар дома?

— Нет. — Рафиг угрюмо мотнул головой: — Уходите.

Из ближайшей к прихожей комнаты доносился женский голос. Она говорила взволнованно, слышались просительные нотки.

Как раз в тот момент, когда Рафиг предложил Волкову убраться, женщина закончила разговор и специально повысила голос, произнеся последнюю фразу так, чтобы ее услышал муж. Фраза Рафигу понравилась, в его взгляде мелькнуло облегчение. «Похоже, едет подмога. Интересно, кого ждать?»

— Вы напрасно меня опасаетесь, — вежливо сказал Федор. — Я хочу поговорить с вашим сыном. Ничего больше.

— О чем поговорить?

— О Лале.

Гамбар нахмурился:

— Лала — жена другого мужчины.

— Он недавно умер.

— Я не слышал.

— Вполне возможно, — усмехнулся Волков. — Но где Ильгар?

— Его здесь нет.

— Он придет сегодня?

— Не знаю.

— Вы будете ему звонить сегодня?

— Не знаю. — Рафиг чуть повысил голос: — Я не понимаю, зачем этот разговор?

— Я веду расследование смерти Арифа Гусейна, — объяснил Федор.

— При чем здесь мой сын?

— Я обязан проверить все версии.

— Я не понимаю твоих слов. — По мере того как текло время, Рафиг обретал все большую уверенность, а его русский язык становился все менее и менее правильным. — Где бумага? Бумагу дай.

— У меня ее нет.

— Тогда зачем пришел?

Женщина, уловив изменения в поведении супруга, вышла в коридор. В меру толстая тетка лет сорока, пытавшаяся стать блондинкой, но в итоге согласившаяся на грязно-желтый окрас кудрявых волос. Грубое лицо с большим носом, золотые зубы, широченные брови. Классика.

— Рафиг, у него есть бумага?

— У него нет никакой бумаги.

— Пусть он уходит! — Она неприязненно посмотрела на Волкова и отпустила фразу на азербайджанском.

Муж криво усмехнулся, ответил, и Гамбары рассмеялись. Они прекрасно знали, как смутить чужака, как заставить его почувствовать неуверенность. Натренировались на жителях соседних домов. Но смутить Федора было не легче, чем сдвинуть с места пирамиду Хеопса.

— Уходи!

— Если мы не договоримся, это косвенно подтвердит мои подозрения, — спокойно произнес Очкарик. — К вам придут другие люди. У них будет бумага. Но разговаривать здесь они не станут. Возьмут вас и отвезут в мой кабинет.

— Я ничего не знаю, — отрезал Рафиг. — И сына здесь нет.

В дверь позвонили. Гамбар улыбнулся и сделал шаг вперед:

— С дороги уйди.

— Оставайся на месте, — предложил Волков. — Я сам открою.

После секундного раздумья Рафиг решил подчиниться. И даже цыкнул на жену, начавшую что-то говорить. Хозяина дома несколько смутила уверенность гостя.

Федор распахнул дверь и окинул взором стоящего на пороге милиционера. Тот ответил не менее уверенно, и не только взглядом:

— Ты кто?

— А вы? — Федор нажал на «вы», намекая визитеру, что следует быть вежливее. Тот оставил замечание без внимания.

— Разве не видишь, кто я?

— Увижу, когда вы предъявите документы.

— Умный? — прищурился милиционер. Гамбары сделали пару шагов назад. Ожидают скандала?

— Капитан, документы предъявите, пожалуйста. — Федор добавил в голос чуть-чуть металла.

— Движений резких не делай, — жестко произнес милиционер. — Мне сказали, что ты ворвался в квартиру.

— Я позвонил, мне открыли.

— Сказали, что ты угрожал.

— Чем?

— Говори, кто ты?

— Как вы видите, капитан, здесь не происходит ничего противозаконного. — Волков тоже умел не замечать чужих фраз. — А значит, мы можем вернуться к началу разговора. Я хочу видеть ваши документы. Сейчас.

Очкарик слегка разозлился, но не позволил себе потерять самообладание. И резких движений не делал, чтобы не дать милиционеру повода затеять свару. Зато постарался вложить в голос твердую уверенность в крепости своих позиций, а в последнем слове и вовсе использовал командную интонацию. Здоровяк, в свою очередь, решил не переть на рожон. Как и Гамбара, его смутило спокойствие Волкова, и милиционер рассудил, что стоит выполнить требование незнакомца.

— Капитан Мамедов. — Он продемонстрировал Федору удостоверение. — Участковый.

— Очень хорошо, товарищ капитан. — Очкарик показал свои документы. — Полковник Волков, министерство.

— Коллега, да? — Мамедов молниеносно сменил тон и широко улыбнулся. — Извини, друг, я не понял сначала. — Похлопал Федора по плечу. — Сам понимаешь, ситуации разные бывают. Люди здесь в основном мелким бизнесом занимаются, мало ли какие бандиты захотят наехать? Вот я и проверяю. Опять же фашисты всякие головы бритые поднимают, гады, от этих тварей только и жди неприятностей.

Корочки Волкова не выбили капитана из колеи. Линию поведения он сменил, но по-прежнему оставался уверен в своих силах. Мамедов крепко стоял на своей земле.

— Вы слышали о смерти Арифа Гусейна?

— Конечно.

— Я веду расследование и хочу поговорить с Ильгаром.

— Какой он убийца? — удивился капитан. — Мальчик совсем. И не горячий. Тихий совсем. Скромный. Никаких хлопот с ним не было. Тут в районе наркоманов полно, алкашей малолетних, скинхеды всякие бродят, твари фашистские, а Ильгар — правильный. В школе хорошо учился, в институт поступил. Надежная опора родителям.

— Когда он здесь появлялся?

— Неделю, может, больше. — Мамедов покосился на Гамбара: — Рафиг, когда Ильгар последний раз приезжал?

— Неделю назад.

— Видишь, я не ошибся.

— Когда появится, пусть мне позвонит.

— Обязательно передам, — пообещал капитан. — Пошли?

Оставаться в квартире не было смысла. Милиционеры пешком спустились на первый этаж, вышли из подъезда и закурили.

— Твоя машина? — Мамедов кивнул на «Ауди».

— Да.

— Дорогая. — В голосе капитана прозвучало уважение. — В министерстве хорошо платят?

— Не всем.

— Это я понимаю.

Пока Волкова не было, его автомобиль успели заблокировать. Сзади «Ауди» поджала темная «девятка», спереди — подержанный «бумер» без номеров.

— Места для парковки мало, — дружелюбно объяснил Мамедов. — Людям машины ставить некуда.

И незаметно, как он думал, сделал жест рукой. «БМВ» медленно подал вперед и покинул двор, за ним потянулась «девятка». Несмотря на то что машины проехали в двух шагах от Федора, Очкарик не смог разглядеть сидящих внутри людей: настолько сильно были затонированы стекла.

— Ну, бывай, полковник, может, еще увидимся.

Волков посмотрел в глаза капитана, сжал протянутую руку, не сильно сжал, обыкновенно, но не отпустил, задержал в своей руке и отчетливо произнес:

— Завтра до двенадцати утра я должен переговорить с Ильгаром. Если этого не произойдет, гарантирую тебе весомые неприятности. Лично тебе.

— Угрожать не надо, — с веселой издевкой попросил Мамедов. — Звездочки береги, полковник. Не забывай, где находишься.

Он твердо стоял на своей земле.

— Ты о моих звездах не беспокойся, — жестко велел Очкарик. — Имя мое тебе известно. Прозвонись по своим каналам, поинтересуйся, кто я. А на тот случай, если нам еще придется встретиться, запомни: обращаться ко мне только на «вы». Все понятно?

Мамедов угрюмо выдернул руку.

— Я не услышал ответ.

— Будет видно, — буркнул участковый.

— Будьте добры отвечать по уставу, товарищ капитан.

— Так точно, товарищ полковник, — злобно глядя на Волкова, произнес Мамедов. — Я все понял.

Но взгляда Федора не выдержал, отвернулся.

— До двенадцати, — напомнил Очкарик и сел в машину.

И почти сразу же запиликал висящий на поясе мобильник. Волков завел двигатель, медленно подал вперед и поднес трубку к уху: — Да!

— Федя, спаси меня! — прорыдал Корзинкин.

Удивительно, как много впитывается и навсегда остается в наших вещах. Едва уловимый запах и соль пота, прикосновение пальцев, тепло кожи и уникальное дыхание души. Мы редко задумываемся над тем, какая хорошая память у наших вещей. Как относятся они к нам? Почему некоторые из них прикипают к сердцу, становятся любимыми, а другие лежат в шкафу, позабытые, ни разу не надеванные?

Вот бы удивился любой нормальный человек, узнав, как много способна рассказать о своем хозяине простая пуговица.

Дешевая пластмассовая пуговица, крепко зажатая в кулаке.

Окно плотно зашторено, дверь закрыта, свет выключен. Гончар сидел в кресле, выдвинутом в самый центр комнаты. Расслабленная поза, опущенная на грудь голова. Казалось, он спит, и лишь его левая рука дрожала от напряжения. Левая рука, в которой пряталась пластмассовая пуговица. И часть силы, что бушевала в стиснутом кулаке, заставляла подрагивать окружающий Гончара сумрак. По темной, запертой комнате гулял несильный ветерок, покачивал шторы и шевелил волосы Гончара. Едва ощутимый ветерок, исходящий из левой руки сидящего в кресле человека.

Тридцать минут потребовалось Гончару, чтобы прочесть душу переданной Дантистом посылки. Полчаса вызванный им ветерок нарушал сумрачный покой комнаты. Затем все прекратилось. Гончар медленно разжал кулак — ставшая ненужной пуговица упала на паркет, — нащупал стоящую у кресла бутылку вина, зубами выдернул неплотно воткнутую пробку, выплюнул ее и жадно припал к горлышку. Полминуты в комнате слышалось только бульканье. Затем Гончар вернул опустевшую бутылку на пол, вытащил из кармана телефон и набрал номер:

— Проказа?

— Да.

— Записывай адрес…

Сержант Андерсен отыскал Остина вскоре после совещания. Формальному и одновременно неформальному лидеру морпехов не терпелось узнать, какое решение приняли руководители экспедиции. И ответ офицера его не обрадовал:

— Значит, мы идем дальше?

— Совершенно верно, сержант, — подтвердил Джеймс.

Андерсен задумчиво потеребил ремень. Разумеется, подобный жест при разговоре с офицером не являлся допустимым, но Остин понял, что морпех желает продемонстрировать свое неудовольствие всеми доступными способами, а потому воздержался от замечания.

— Прошу прощения, сэр, но ведь связь не работает.

— Скажу больше, сержант, компасы сошли с ума.

— Мне это уже известно.

— Отлично.

Андерсен поколебался, но все-таки задач следующий вопрос:

— Профессор способен объяснить происходящее?

— Мистер Кантор полагает, что мы находимся в некой аномальной зоне, — любезно объяснил Остин. — Вы понимаете, что значит «аномальная зона»?

— Теперь — да, — не удержался от язвительного ответа Андерсен.

— Вот и хорошо.

— Почему бы нам не пойти назад?

— Потому что у нас есть цель, и эта цель пока не достигнута. Мы знали, что будет трудно, а потому не должны робеть при появлении… э-э… временных неудобств.

— Отсутствие связи — это не временное неудобство, сэр, — отчеканил Андерсен. — Это серьезная нештатная ситуация, которая несет угрозу жизни. В случае необходимости мы не сможем своевременно получить помощь.

— Ребята пытаются починить передатчики, — спокойно ответил Остин.

— А если у них, не получится?

— Значит, нас начнут искать, — пожал плечами офицер. — Сформируют спасательную экспедицию и направят ее в тайгу. Нас не бросят, сержант. А мы, в свою очередь, обязаны продолжить выполнение поставленной задачи.

— Я могу вам только советовать, сэр, но, по моему скромному мнению, двигаться по тайге без связи не совсем правильно.

Джеймс нахмурился:

«Что это: еще ворчание или уже ультиматум?»

— Насколько я понимаю, солдаты разделяют ваше скромное мнение?

— В большинстве, сэр, — не стал скрывать Андерсен.

— Мне нравится, что вы контролируете своих людей, сержант. Это показывает ваш профессионализм.

— Спасибо, сэр.

— Но, демонстрируя профессионализм, не следует забывать о долге, не так ли, солдат?

У Андерсена заходили желваки, но ответил он спокойным голосом:

— Я помню о присяге, сэр.

— Не сомневаюсь! — «Пока ворчание. Пока…» — Передайте ребятам, что завтра мы продолжим путь согласно намеченному плану. Временная неисправность техники не должна нас смущать, ибо есть проводник, который доведет нас до места и выведет обратно. — Остин произнес слова предельно твердо и предельно жестко, так, чтобы Андерсен вспомнил о существовании военного трибунала. — Кстати, я хочу, чтобы с этой минуты проводника охранял не один человек, а двое.

— Слушаюсь, сэр.

— И оставляйте как можно больше следов по пути следования. Не убирайтесь на стоянках, делайте зарубки, засечки, фотографируйте места и обязательно указывайте время и дату. Я хочу быть уверен, что мы выберемся отсюда при любом развитии событий. — Джеймс внимательно посмотрел на Андерсена: — Но сейчас мы идем вперед, это понятно? Надеюсь, вы не станете оспаривать официальный приказ?

— Мы всегда выполняли приказы вышестоящего начальства, — проворчал сержант. — Именно поэтому и оказались здесь.

— Если мы добьемся успеха, все будет забыто.

— Именно так нам и говорили, сэр. Вот только… — Андерсен замялся.

— Продолжайте, сержант, — подбодрил подчиненного Остин. — Я хочу, чтобы вы высказали все, что вас мучает.

Андерсен решился. Он посмотрел офицеру в глаза и угрюмо произнес:

— Ребята думают, что никто из нас отсюда не выберется, сэр. Ребята думают, что профессор разозлил шаманов и они нас не отпустят.

Торопиться в понедельник на службу Волков не стал по двум причинам. Во-первых, не было никаких срочных дел, требующих его присутствия в министерстве. Ильгар, если соберется прийти, позвонит на мобильный, всем остальным нужным людям его номер также известен. Во-вторых, следовало зайти к Яшке, исполнить данное Маме Вале обещание.

Тем более что Федор чувствовал себя виноватым перед старушкой: он соврал. На самом деле он виделся с Яшей гораздо чаще, чем говорил. И чаще, чем хотел бы.

Потому что причина этих встреч не относилась к числу приятных.

В их компании Петрович считался самым основательным и серьезным, Лева — самым жизнерадостным, Очкарик — умным, а Яша Рыжков — самым талантливым. И не без оснований. Яшкины стихи никого не оставляли безразличным, проникали в самую душу, прикасались к сердцу. Не зря ведь в древности хороших поэтов считали волшебниками…

Специалисты сравнивали тонкую лирику Рыжкова с есенинскими строками и прочили молодому поэту большое будущее. Яша поступил в Литературный институт и в девятнадцать лет издал первый сборник, благосклонно принятый критиками и публикой. Заговорили о том, что традиции Евтушенко и Рождественского не умерли, что поэзия возвращает утраченные было позиции, что юный Рыжков способен стать властителем дум поколения.

Жизнь Яши, в которой сбывалась одна мечта за другой, была похожа на сказочный сон. Вот только жить в сказке порой оказывается сложнее, чем наяву.

К сожалению, именно в это время дороги четырех друзей ненадолго разошлись. Волков с головой погрузился в мир криминалистики, Стрекалов увлекся экономикой и постоянно стажировался на Западе, Лева переехал жить в другой район, и Яша, талантливый, но не обладающий достаточной внутренней силой, остался без поддержки. Но он и не думал, что она ему требуется. Рыжков вошел в мир богемы. Он издал еще один сборник. Приятели захлебнулись от восторга, но критики, не относящиеся к числу его друзей, отметили, что обещающий поэт стал повторяться. Тем не менее в целом отзывы были вполне благосклонными. Отзывы специалистов. А вот читающая публика новую работу Рыжкова практически не заметила.

Россиянам образца девяностых годов стихи оказались без надобности.

А вкусивший славы Яша мечтал о всеобщей известности, мечтал прогреметь на всю страну и отказывался верить, что времена изменились.

У него была возможность стать автором шлягеров, некоторые его стихи превратились в песни популярных групп, продюсеры предлагали контракты, обещали неплохие деньги, но Рыжков, проработав на ниве коммерческого рифмоплетства меньше года, впал в жуткую депрессию. Разве об этом он грезил? Разве к этому стремилась его душа? Тратить талант на «бухгалтер, милый мой бухгалтер»? А как же высокое искусство?

Холодный прагматизм реального мира подрезал Яше крылья.

Несмотря на то, что талант никуда не делся, что его лирика по-прежнему пользовалась спросом у продюсеров, Рыжков работал с ними изредка, только тогда, когда остро нуждался в деньгах. Он писал «в стол», мыкался по литературным журналам, которые едва сводили концы с концами и часто выплачивали гонорар экземплярами тиража, а после того, как от него ушла вторая жена, Яша прочно сел на иглу.

Рыжков тщательно скрывал от друзей новое увлечение. Во время редких встреч демонстрировал уверенность в себе, рассказывал, что работает в шоу-бизнесе и вполне счастлив, а на деле скатывался все ниже и ниже. Через несколько месяцев Яша попал на прицел к черным маклерам. Одинокий наркоман, владеющий трехкомнатной квартирой на элитном Ленинском проспекте, — мечта! У Рыжкова, стихи которого становились все хуже и хуже, а соответственно, теряющего уважение продюсеров, появился постоянный источник наркотиков: милая женщина, всегда имевшая под рукой дозу.

На какое-то время жизнь вновь превратилась в сказку: дармовой героин, «понимающая» спутница, готовая слушать его стихи и его откровения, что еще нужно для счастья? И неизвестно, чем бы закончилась эта сказка, если бы к Яше не забежал на огонек Корзинкин, разбирающийся в женщинах лучше, чем Менделеев в химии. «Милая женщина» вызвала у Левы подозрения, которыми он не замедлил поделиться с Волковым. Федор проверил новую подругу Рыжкова по своим каналам и понял, что Яша крепко влип: его знакомая входила в хорошо организованную банду, специализирующуюся на отъеме квартир у опустившихся москвичей и имевшую надежное прикрытие в серьезной правоохранительной структуре. Пришлось подключать Петровича.

В странные девяностые годы бандитов не то чтобы не ловили… но в некоторых случаях было правильнее с ними договариваться, и Очкарику, при поддержке уже набравшего изрядный вес в определенных кругах Ильи, удалось снять Рыжкова с крючка. Бандитам вернули стоимость потраченного на Яшу героина и выплатили штраф — тридцать тысяч долларов. «Милая женщина» навсегда исчезла с горизонта. Рыжкова Петрович отправил в заграничную клинику, а саму историю друзья решили не предавать огласке. О злоключениях Яши не знал никто, даже Мама Валя и Оксана.

— Привет, — бросил Очкарик.

— Привет, — кивнул открывший дверь Рыжков. — Кофе будешь?

— Не откажусь.

— Проходи. — И направился на кухню. — Только молока у меня нет.

Яша прекрасно знал, что Волков пьет исключительно черный кофе, но все равно сообщил об отсутствии молока. Всегда сообщал.

— Да я обойдусь, — привычно отозвался Федор. Квартира Рыжкова, которую Очкарик помнил с детства, была обставлена новой мебелью: почти всю старую Яша спустил на наркотики до того, как встретил «милую женщину». Стрекалов не только отправил друга, на лечение, но оплатил ремонт в его квартире и новую, обстановку.

— Работал? — Волков присел на табуретку и показал пальцем на лежащие на столе исписанные листы бумаги. Но не притронулся к ним, знал, что Рыжков этого не любит.

— Не получается, — не оборачиваясь ответил Яша. — Не идет.

Но главное, он пытается. Он хочет. После возвращения из клиники Рыжков сжег все, что написал в «героиновую эпоху», и несколько месяцев не притрагивался к перу. Теперь он возвращается.

— Почему ты не приехал к Петровичу?

— Работал. — Яша поставил на стол две кружки с растворимым кофе, уселся напротив Федора, но смотреть на друга не стал, повернулся к окну.

— Илья ждал.

— У меня смокинг в стирке.

— У меня тоже, — в тон ему отозвался Очкарик. — Поэтому я ездил в джинсах и свитере. Петрович стерпел.

— Твои джинсы, наверное, стоят дороже всего моего гардероба, — проворчал Рыжков.

— А это важно?

— А разве нет?

— Нет, — твердо ответил Волков.

— Блин, да когда вы поймете, что мы люди разного круга? — взорвался Яша. — Когда?! Когда перестанете доставать меня своей жалостью?

Судя по красноте глаз и количеству исписанных листов, он работал всю ночь. Пытался работать. У него не получалось. Стихи, которые бы с радостью запели любые «фабриканты», выводили Рыжкова из себя. Бесили. Нестерпима была сама мысль, что он пишет на таком уровне. Нестерпимо было сравнивать их с работами из первого сборника.

— Что вы ко мне лезете?!

— А что нам еще остается? — усмехнулся Волков. — Мы ведь друзья.

— Мещане хреновы! Достали вы меня со своей поганой моралью! Вы что, по вечерам перед собой отчитываетесь, что ли? «Доброе дело сегодня сделал? Молодец, Федя, ставь галочку». Что вы понимаете? Что?

Он был пьян. Пьян от бессонницы и неудачной работы. Пьян от тоски. Пьян от злости на самого себя. Он выкрикивал оскорбления, а Федор молча прихлебывал кофе и щурился. Пусть Яша выпускает пар. Пусть лучше так, чем с помощью шприца. Пусть бесится. Я потерплю.

— Думаешь, мне легко понимать, скольким я вам обязан? Уже обязан! А Петрович еще говорит: иди ко мне! Блин, да что я там буду делать? Стану членом общества? Член вам, козлы! Я не сдамся! Ты понял? Я не сдамся!

Вопли закончились. Рыжков вытащил из кармана тренировочных брюк платок и принялся сморкаться. Только он мог ухитриться подцепить простуду посреди лета. С самого детства ухитрялся.

— Побрейся, — негромко сказал Очкарик.

— Что? — Яша недоуменно посмотрел на Волкова. — Что?

— Побрейся. Щетина еще никому не помогла.

— А не-щетина помогла?

— Когда человек опрятен, когда он в тонусе, он начинает думать по-другому, — спокойно произнес Федор.

— Позитивно, — зло усмехнулся Яша.

— Позитивным становится общий настрой.

— Переквалифицировался в психоаналитики?

— Делюсь опытом. Или ты думаешь, что депрессии только у богемы случаются? Мещане, знаешь ли, тоже не из железа сделаны.

— А-а… — Рыжков погонял по столу опустевшую чашку, покривил губы, словно подбирая очередное оскорбление, и действительно сказал… Но это не было ругательством, Яша уже выпустил пар: — Как там Оксана?

— Нормально, — ответил Федор.

— Мама Валя?

— Скучает по тебе.

— Ага. — Рыжков опустил голову. — А Петрович все носится со своим стеклом?

— Построил цепную передачу: две шестеренки, ручка…

— Часов ему показалось мало?

— Насколько я понимаю, это первый шаг к чему-то большему.

— К стеклянному велосипеду?

— Почему нет? — пожал плечами Волков. — Во всяком случае, передача у него уже есть, осталось приделать колеса.

Яша впервые посмотрел Федору в глаза. Нахмурился, пытаясь понять, шутит друг или говорит всерьез:

— Разве это возможно?

— Разве для Петровича есть понятие «невозможно»? — парировал Очкарик. — У него целая фабрика в распоряжении, захочет — сделает стеклянный велосипед, захочет — еще чего-нибудь. Человек нашел себя.

— С такими деньгами трудно найти кого-нибудь другого.

— С такими деньгами трудно вообще остаться человеком, — вздохнул Федор. — А Петрович — сумел. — Помолчал, посмотрел на часы и закончил: — А ты его обидел.

— Я был занят, — пробурчал Рыжков и вновь отвернулся.

— Да я не спорю. — Федор поднялся на ноги. — Но думаю, что тебе следует хотя бы позвонить. Будь здоров.

— Дверь захлопни.

Очкарик не ответил.

Он знал, что Яша не пойдет его провожать. Не пойдет, потому что Волков оставит в прихожей конверт с деньгами. А от этого они оба испытывали неловкость.

И поэтому Федор ушел один. А сидящий на кухне Рыжков вновь и вновь вспоминал брошенные вскользь слова друга:

Человек нашел себя.

Нашел себя.

Нашел…

— Узнала, где он?

— Нет, — покачала головой Лала и положила мобильный телефон на тумбочку. — Мы просто поговорили.

— Как это — нет? — Назим сдвинул брови. — Почему он не сказал, где прячется?

— Ильгар ответил, что сам не знает, где будет ночевать сегодня, — спокойно объяснила девушка и добавила: — Он боится.

— Ничего удивительного, — буркнул Гусейн. Похороны и последовавший за ними траурный раут утомили и Назима, и Лалу. Они весь день были на виду, практически ни на секунду не оставались в одиночестве. Многочисленные гости, разговоры, во время которых приходилось следить за каждым словом, за каждым жестом, цепкие взгляды деловых партнеров Арифа… А если вспомнить утренний визит следователя, то можно сказать, что воскресенье прошло очень и очень не просто. Однако было в состоянии постоянного напряжения и кое-что положительное. Вытирая платочками глаза и горестно вздыхая, выслушивая соболезнования и пожимая руки, Назим и Лала успевали обмениваться быстрыми, незаметными для окружающих взглядами, а один раз, на кладбище, Гусейн даже приобнял девушку, словно поддерживая безутешную вдову. И никто не догадался, какое сладостное, упоительное чувство охватило в этот момент Лалу. Ощутив прикосновение любовника, она едва сдержалась, едва не выдала себя. И стоит ли удивляться тому, что траурные одежды были разбросаны по всей спальне, а кровать выглядела так, словно на ней толкался взвод солдат? Тяжелый день потребовал бурной разрядки, и заснули любовники лишь под утро.

— Почему он отказался встречаться?

— Сказал, что перезвонит, — ответила девушка. Гусейн почесал волосатую грудь, подумал и протянул:

— Надо обязательно найти козла. Обязательно!

На самом деле его надо было найти вчера, а еще лучше — в ночь убийства. Его надо было вести до казино, а затем прикончить, обрубить концы, но… Но все произошло неожиданно, и Назим не успел подготовиться должным образом. И теперь тревожился.

Использовать в комбинации Ильгара придумала Лала. Она хорошо знала бывшего жениха, понимала, какие чувства он до сих пор испытывает к ней, и не сомневалась, что, сыграв на застарелой обиде, сумеет вызвать у юноши новый всплеск ненависти к Арифу. И все шло как по маслу. Первый раз Лала позвонила Ильгару чуть больше двух месяцев назад, сказала, что соскучилась, и почти час болтала о разных пустяках. Потом последовал еще один звонок, потом еще. Недели через две Назим сумел организовать им встречу, просто встречу в кафе, ничего игривого, но горячему Ильгару этого вполне хватило.

Горячему, но все-таки юному.

Лала сыграла свою роль великолепно, Ильгар вознамерился отомстить Арифу, вот только «хотеть убить» и «решиться убить» — далеко не одно и то же. Весь последний месяц Лала аккуратно давила на бывшего жениха, а когда, по ее мнению, Ильгар дошел до нужного состояния, передала ему раздобытый Назимом пистолет и сообщила о подходящем времени и месте… Однако щенок сплоховал. Струсил, испоганив замечательный план. А может, он почуял киллера, которого Назим подослал разобраться после акции с самим Ильгаром?

Как бы там ни было, в тот день Ариф остался жив. А Ильгар исчез, сбежал, не появляясь ни дома, ни у друзей. Гусейн и Лала решили, что их затея провалилась, что щенок сдался, они даже поругались, в бессильной ярости обвиняя друг друга.

А Ильгар взял да и шлепнул Арифа.

Да как шлепнул!

— Я не знаю, как он провернул дельце, но все получилось очень хитро, — неохотно процедил Назим. — Не ожидал, что он разработает такой сложный план.

«Щенок крайне опасен!» — поняла невысказанную мысль Лала.

И не только тем, что сумел убить Арифа, обманув охрану миллионера. Опасен, потому что может указать на вдохновителей преступления.

— Я полагаю, — медленно проговорила девушка, — что на Ильгара вышли менты.

— Почему ты так думаешь? — вздрогнул Гусейн.

— Потому что это единственная причина, которая могла ему помешать встретиться со мной, — усмехнулась Лала. — Иначе бы Ильгар примчался по первому зову.

И попал бы в ловушку.

И решились бы все проблемы: Ариф мертв, его убийца — тоже. Сумели бы менты доказать причастность Ильгара к смерти миллионера? Назим не сомневался — сумели бы. Менты не любят «висяки», а мотив у парня был, и мотив достаточно весомый.

Теперь же приходилось думать о том, не сумеют ли менты с помощью Ильгара доказать причастность к убийству Лалы и Назима? Точнее, один мент. Тот что не постеснялся провести допрос в день похорон, — встреча со следователями из прокуратуры была назначена на сегодня.

— Я спрашивал о Волкове, — сообщил Гусейн. — Розгин сказал, что купить его нельзя. Ему платят столько, что он не забывает о чести сыщика.

— Какой пафос, — хмыкнула девушка.

— Не я сказал — Розгин, — оправдательным тоном ответил Назим.

— Ну хорошо, не купить… А запугать его можно?

— Не позволят. Волков работает на очень серьезных людей.

Лала, до сих пор просто сидевшая на кровати, упала спиной на подушки и уставилась в потолок.

— А если договориться с его хозяевами? Пообещать им долю?

— Если Волков до нас доберется, придется договариваться, — вздохнул Назим. — Но и тут не все гладко…

— Денег жалко?

— При чем здесь деньги? — Гусейн махнул рукой. — Представь, что будет, если партнеры Арифа поймут, что это мы его заказали? А они догадаются, если мы отстегнем долю хозяевам Волкова. Обязательно догадаются.

Эта перспектива Лале не нравилась. Оставят ли их в живых или нет— можно спорить, но в том, что доверия, а значит, и миллионов, любовники лишатся, сомневаться не приходилось.

— Должен же быть выход! — Девушка яростно взмахнула рукой. — Должен!

— Выход один — убрать Ильгара, — хмуро буркнул Назим. — А пока нам остается надеяться, что щенок не выложит Волкову все, что знает.

Звонок Мамедова хоть и не напугал Ильгара, но из равновесия вывел. Юноша понимал, что к нему могут прийти: следователи наверняка докопаются до истории женитьбы Арифа, однако не ожидал, что это произойдет столь быстро.

«Почему они не ищут заказчиков среди партнеров Арифа? Неужели я — главный подозреваемый?!» Эта мысль едва не ввергла Ильгара в панику. К тому же — не звонит Лала. «Я совсем один!»

С трудом, с огромным трудом юноше удалось взять себя в руки.

«Ариф был богатым и известным человеком. Скорее всего, его смерть расследует не один человек, а много. Отрабатывают все версии сразу…»

Ильгар заставил себя успокоиться. Успокоился.

Звонок Лалы застал юношу за приготовлением чая, и стоило Ильгару услышать голос любимой, как все его страхи исчезли. Как можно чего-то бояться, когда от него — только от него! — зависит счастье самой прекрасной девушки в мире? Самой желанной. Той, ради которой ничего не жалко.

Короткий разговор с любимой придал Ильгару сил, вернул уверенность.

Он не стал ни о чем говорить Лале — зачем? А положив трубку, сразу же набрал номер, который сообщил Мамедов. Прятаться глупо, ничего, кроме подозрений, такое поведение не вызовет. Он сильный, он способен защитить свою любовь.

Он сильный.

Но в глубине души Ильгар надеялся, что ищет его не тот следователь, которого он заприметил у казино.

Не охотник.

Легко ли видеть идущих по лезвию людей? Знать, когда, в какой момент смерть подойдет к ним на расстояние вытянутой руки, опалит своим дыханием, прикоснется… В первые годы жизни дар не был постоянным, контуры грядущего проступали изредка, неясно. Иногда он сам не мог понять, почему внезапно начинает видеть то, чего нет на самом деле, иногда пугался, иногда видения спасали ему жизнь…

— Мишка, прикрой, я за тот камень!

— Сиди, — процедил он, не отрывая взгляд от прицела. — Я скажу когда.

— Накроют!

— Сиди, б…! Опасно!

Не послушал, бросился вперед, и действительно накрыло. Но минометчики у противника аховые, промахнулись метров на тридцать, хотя точно знали, за какими камнями укрылись разведчики. Выскочившего сержанта — в клочья, на Мишке — ни царапины.

Легко ли осознать, что ты не можешь никого спасти? Что на твои слова не обращают внимания, словно какая-то сила заставляет людей действовать наперекор? Легко ли принять, что смерть лупит очередями, а ты стоишь и смотришь. И хуже того: ты понимаешь, что ХОЧЕШЬ помочь старухе с косой. Что, только убивая, ты чувствуешь вкус жизни? Убивая, наполняешь до краев свою чашу…

— Я должен ее увидеть…

Остина монотонный голос спутника не раздражал. Нет, если быть честным, то сначала, разумеется, выводил из себя, но потом Джеймс привык. Когда напарник трое суток подряд бормочет одно и то же, привыкнуть можно. Тем более что в последние два дня Остин тоже начал шептать:

— Дай мне силы, Господи! Дай мне силы…

А вот между собой они не разговаривали.

И даже смотреть друг на друга избегали, чтобы не видеть неуклюжие движения, осунувшиеся от голода лица и кровавые струпья. У обоих давно вылезли волосы. Выпали зубы. На заживо гниющие тела беспрестанно садились мухи. Не было сил их отгонять. Да и смысла в этом они не видели.

Они не понимали, почему до сих пор живы? Откуда берутся силы для продолжения пути? Ведь они падали с ног, пройдя не больше полумили, харкали кровью и валялись по нескольку часов в забытьи.

А потом поднимались и шли дальше.

Они не слышали голос бубна, не воспринимали его, но вел их именно он.

Голос тайги.

— Я должен ее увидеть! Господи, помоги мне ее увидеть…

— Дай мне силы, Господи! Дай мне…

Ничего другого им не было нужно. Только увидеть. Только дойти. Только эту малость.

— Господи…

И их молитвы были услышаны.

Лес неожиданно закончился. Только что непроходимые кусты, листья и стволы, и сразу — чистое пространство. Берег небольшой реки. Свежий ветер, с легким отвращением набросившийся на смрадные тела. Идущий первым Остин остановился, вдохнул полной грудью и прохрипел:

— Мы нашли.

И кашлянул, выплюнув еще один кусочек легкого. Кантор встал рядом. Улыбнулся, обнажив беззубые десны. Подтвердил:

— Нашли… — Вздохнул. — Она… прекрасна.

Остин молчаливо согласился с профессором.

У них не было сил говорить. У них не было сил думать о том, что она их убила.

Они дошли.

И наслаждались победой. Своей маленькой победой.

Они дошли. Они увидели.

Она стояла в самом центре небольшого каменистого островка.

Высокая, в два человеческих роста… Низенькая, словно сжатая деревьями и скалами тайги.

Блестящая, горящая ярче солнца, слепящая глаза… Тусклая, потемневшая под непомерной тяжестью беспощадного времени.

Красивая до слез, словно вышедшая из-под резца гениального скульптора… Уродливая старуха, вид которой вызывал омерзение.

Одинокая… В окружении детей.

Живая… Мертвая.

Золотая Баба.

Богиня.

Она была идолом. И она была тайгой.

Она впитала в себя все и возвращала впитанное обратно, наполнив его любовью и смыслом.

Бомм!

И два мертвых человека наконец-то услышали голос тайги. Ее голос.

Бомм!!

Шаман, которого они не видели, вновь прикоснулся к бубну. Шаман с закрытыми глазами. Шаман, бывший Ее голосом.

Бомм!!!

Такое случалось нечасто. Чертовски редко случалось, если честно, всего лишь во второй раз.

Еще вечером Стрекалов предупредил подчиненных, что не приедет на работу. Намеченные на среду дела были перенесены или сделаны во вторник. Тревожить босса разрешалось только в самых крайних случаях: революция, падение астероида, пробуждение Ктулху. С остальными, мелкими проблемами велено было справляться самостоятельно.

Однако проснулся Петрович в обычное время. Умылся, побрился, позавтракал. Облачился в костюм, сам повязал галстук, что делал, опять же, в редчайших случаях: когда бывал предельно сосредоточен, а потому любой появившийся в поле зрения человек, любой посторонний шум могли нарушить концентрацию. Результатом подобного вторжения становилась вспышка ярости, и Ксюха, прекрасно изучившая мужа, даже не сделала попытки подняться с кровати. Она не знала, к чему готовился Илья, но с расспросами не лезла — потом сам расскажет.

Ровно в восемь, как обычно, Стрекалов вышел из дому и опустился на заднее сиденье лимузина. Сухо обронил:

— На фабрику.

Откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза.

И улыбнулся.

Ему предстоял чертовски сложный, трудный, но невероятно увлекательный день.

День, когда на свете появится еще одно чудо.

Вопреки широко распространенному мнению о волшебной силе сна, разгадки и умные решения никогда не приходили Волкову по ночам. Бывало — по вечерам, но чаще всего — утром или днем. Иногда — неожиданно: за рулем автомобиля, в столовой, в разгар футбольного матча, иногда — в результате нескольких часов мозгового штурма, подкрепленного кофе и сигаретами. Но во сне — никогда.

Ничего не изменилось и на этот раз.

Разбудила Очкарика Проказа. Проснулась, поворочалась на диване, да и потащилась в спальню. По привычке, не иначе, наверняка понимая, что ничего у них не сладится.

Ласковые поглаживания заставили Федора открыть глаза. С минуту он бездумно таращился в потолок, а когда понял, что усилия Проказы, которая копошилась у его бедер, вот-вот заставят его потерять контроль — увлекшаяся девушка уже вовсю использовала язык, — отстранился и проворчал:

— Лучше бы кофе сварила.

И направился в ванную.

Вот под душем-то окончательно проснувшийся Волков и отыскал правильный ответ.

Ход его мыслей был прост. Дано: Механикус выстроил мельницу давным-давно, когда на Неглинной подобных сооружений стояло не одно и не два. Затем речку спрятали в трубы, все мельницы снесли, а специально для Механикуса выкопали подземный зал. В честь чего такая привилегия? Уговорил строителей? Может быть. В те времена столицей считался Санкт-Петербург, особенных мер по охране Кремля не принималось, и руководители работ, за плату, разумеется, могли добавить в проект лишнее помещение. Однако после того как в Москву переехало коммунистическое правительство, все должно было измениться. Вожди победившего пролетариата населения страны побаивались, Кремль превратили в осажденную крепость и не могли не проверить идущие вокруг него подземные ходы. Заинтересовались ли они мельницей? Обязательно. Но не сломали, а включили в охраняемую зону. Почему? Ответ очевиден — договорились с Механикусом.

Что именно предложил бог машин коммунистам, Федора не интересовало. Предложил и ладно. Главное: версия выглядела правдоподобной и подтверждалась тем фактом, что неизвестные стали следить за искусниками после того, как Очкарик представил Шипилову Неваду.

Как говорится, «все сходится — ребеночек не наш».

Ребята из ФСО ищут Оружейника совсем не потому, что опасаются лучшего в мире убийцу. Или не только потому. Ребята из ФСО ищут Оружейника, чтобы защитить Механикуса. И именно эти ребята шли за Невадой.

Такой вот получился вывод.

Волков побрился, а закончив, внимательно посмотрел на свое отражение и произнес:

— Придется снова встретиться с товарищем полковником.

И согласился:

— Придется.

И понял, что дело будет закончено сегодня.

При этом кофе ему никто не сварил. Когда Федор вышел из ванной, Проказы в квартире уже не было. Укатила, не прощаясь. То ли демонстрируя обиду, то ли действительно оскорбленная пренебрежением Очкарика. Но ее отсутствие Волкову было на руку: он не собирался брать девушку с собой.

И на этот раз договориться о встрече с Шипиловым оказалось весьма легко, один звонок, короткий разговор, и уже через час Федор подъехал на Кремлевскую набережную. Остановился, едва миновав Большой Каменный мост, и буквально через пару секунд в машине оказался полковник.

— Доброе утро.

— Доброе.

— Опять с просьбой?

Андрей доброжелательно улыбнулся, но в его глазах таился вопрос: «Догадался?»

Ну, не мог же ты не догадаться, Волков! Для такой простой головоломки не нужно быть искусником, Собирателем Тайн или еще каким-нибудь шерлокхолмсом. Нужно просто подумать и сделать правильный вывод. Тебя учили делать выводы, Волков? Ты справился? Тогда зачем ваньку валять? Спрашивай, задавай вопросы, давай договариваться!

Но помогать Федору, подводить разговор к нужной теме Шипилов не собирался, во всяком случае — пока.

— Разумеется, с просьбой, — не стал скрывать Очкарик.

— С какой? — Шипилов — сама предупредительность.

— Понимаете, Андрей, к сожалению, вчера мы не нашли под землей того, что искали.

— Следов Призрака?

— Мельницу.

Полковник сделал вид, что не понимает, о чем идет речь. Удивленно приподнял брови:

— Ветряную?

— Водяную. — Волков перестал улыбаться. — Андрей, где мельница?

Шипилов тоже стал серьезен.

— Назовешь свой псевдоним?

— Собиратель Тайн.

— Подходит, — кивнул Шипилов.

— А ты представишься?

— А я не искусник, — развел руками полковник. — Я обычный человек.

— Как же ты влез в эти дела?

— Родина приказала. — Прищурился. — Припоминаешь такую постановку вопроса?

— Не надо говорить мне о долге.

— Почему нет? Или ты погоны для красоты носишь?

— Я свои звездочки заработал.

— Частными расследованиями в интересах министров? Скольких ты пересидел? Двоих?

— Троих. Нынешний — четвертый.

— Молодец.

— Не жалуюсь, — усмехнулся Федор. — Только вот что скажу: если бы твои шефы сажали в высокие кресла приличных людей, я бы действительно служил, а не занимался частными расследованиями.

— Где же взять приличных?

Волков пожал плечами:

— Не мое дело.

Мы знаем, что так жить нельзя, но по-другому почему-то не получается…

— Ладно, проехали, — вздохнул Шипилов. — Вас, искусников, не переделаешь. Вы — прожженные эгоисты, сконцентрированные исключительно на собственном совершенствовании. Впрочем, вам это помогает быть лучшими…

Всегда интересно послушать, что о тебе говорят вокруг. Но Волков не располагал временем, а потому оборвал Андрея:

— Где мельница?

Прозвучало грубовато, но полковник не обиделся.

— Спрятали.

— Это я понимаю. Куда?

— Чем заплатишь за информацию?

— А кто тебе больше нужен: Призрак или… Гончар?

— Оба.

— Какой ты жадный.

Но Андрей не поддержал шутку:

— Вопрос в том, что нужно тебе?

Федор посмотрел Шипилову в глаза:

— Для начала мне нужно понять, почему ты работаешь на Механикуса?

— Я работаю на свою страну.

— Но помогаешь Механикусу.

— Потому что он помогает моей стране.

— Чем?

Шипилов покачал головой:

— Не знаю. Сделка была заключена еще до того, как я родился, поэтому, что предложил Механикус, мне неизвестно. Моя задача — безопасность мельницы. И его самого. Если Механикус просит о помощи, я обязан оказать ему любую поддержку.

Сказал правду? Вполне возможно. Что на самом деле мог предложить правительству бог машин? Он ведь неспособен выращивать таланты, он только помогает. Пообещал появляться в России чаще, чем в других местах? Почему нет?

— Мы не позволим Гончару убить Механикуса или добраться до мельницы.

— И тебе не важно, в чем причина их ссоры?

— Абсолютно безразлично.

Приказ есть приказ. Шипилов не был солдафоном, просто офицером, который отдает себе отчет в том, что смысл некоторых его действий понятен только начальству.

— Я приведу тебя к мельнице, Волков. Но только в том случае, если с тобой пойдет Гончар.

«Механикуса там не будет, — понял Очкарик. — А будет засада».

И ему отводится малопочтенная роль провокатора.

«Если промолчу — подставлю Гончара, если предупрежу его — подставлю Андрея». Федор понимал, что Гончар не откажется от похода к мельнице. «Выйти из игры? Вот еще!»

Волков не был ангелом, собственно, он и шел на встречу с целью стравить Механикуса и Гончара. Но ведь стравить их! Организовать бой на нейтральной территории. В результате же ему предложили совсем иное.

Впрочем… Терзаться Федор не собирался. Он никому ничем не обязан, никому не давал слова. Гончар упустил шанс стать его другом или хотя бы работодателем. Упустил, не рассказав всей правды, решив использовать Собирателя Тайн втемную. Гончар заполучил отличный инструмент. Лучший, на какой мог рассчитывать. Но он не подумал, что, превратившись в искусника, Очкарик не перестал быть человеком. Человеком, для которого дружба была святым понятием.

А потому Федор не терзался. И не сомневался, Он приведет Гончара в засаду, потому что это единственный шанс вывести из-под удара Петровича и Леву. Единственный шанс выручить друзей.

При этом не факт, что они об этом узнают…

— Договорились, — кивнул Очкарик.

— Вот и славно. — Шипилов наконец-то улыбнулся. — И не переживай, Собиратель Тайн, Гончар переродится и еще потреплет тебе нервы.

— Решила соскочить?

— Я не могу, Гончар, хватит! — Испанка старалась говорить твердо, но голос срывался. — Травник…

— Он погиб по собственной глупости.

— На твоей операции!

— Его никто не звал!

— Ты звал меня!

— Приехала бы одна — Травник был бы жив.

— Что сделано, то сделано. С меня хватит!

— Уверена?

— Хватит крови, Гончар, я ухожу. — Испанка помолчала. — И не вздумай являться ко мне — убью. Забудь о моем существовании.

— Не надо угрожать, девочка.

— А ты приезжай в Мадрид, подонок, и тогда увидишь, угроза это или обещание!

Тереза бросила трубку.

Гончар аккуратно положил мобильный на стол и коротко резюмировал:

— Паскуда!

Однако, в отличие от ночных криков, процеженному Гончаром ругательству не хватало ярости. Эмоции ушли, лидер смирился с предательством Испанки, нашел ей замену и ругался больше для порядка, чтобы подчиненные не подумали, что ему плевать на бегущих с корабля крыс.

Остатки маленькой армии расположились вокруг стола. Проказа, с независимым видом поправляющая пилочкой ногти, и по обыкновению хмурый Оружейник. У ног старика лежал грустный Серафим.

— Наша белобрысая знакомая решила, что Травник расплатился с ее долгом. — Гончар жестко усмехнулся. — Придется при случае объяснить ей, что она ошибается.

Оружейник безразлично пожал плечами. Мол, тебе надо, ты и разбирайся. Проказа же зевнула и протянула:

— Я ее никогда не любила.

— Надеюсь, ты никого не хотела удивить? — осведомился Оружейник.

— Можно подумать, ты кого-нибудь любишь, кроме своей псины!

Серафим зарычал.

— Справляться будем сами, — с нажимом произнес Гончар, пресекая зарождающийся скандал. — Я полагаю, все решится в течение ближайших часов.

Лежащий на столе телефон подал голос. Гончар бросил взгляд на экран и улыбнулся: звонил Собиратель Тайн.

— Мельницу переносили уже при мне, — рассказывал идущий рядом с Волковым Шипилов. — В обстановке строжайшей секретности, разумеется. Разбирали и собирали ее десять офицеров. Вручную. Работа заняла две недели.

— А Механикус?

— Он руководил.

Очкарик весело посмотрел на полковника:

— Пытаюсь поставить себя на твое место, и, извини, не получается. На дворе двадцать первый век. Вы спускаетесь под землю и приступаете к разборке водяной мельницы. Вручную. И ты рассказываешь мне об этом так, словно речь идет о какой-то обыденности.

— Мы не собиратели тайн, — улыбнулся Андрей. — И не депутаты какие-нибудь. Мы — офицеры. Мы получили приказ от непосредственного начальника и выполнили его.

Волков лишь крякнул.

— Механикус что-нибудь говорил?

— Да нет. — Шипилов помолчал, раздумывая, стоит ли откровенничать с Федором. — Он нормальный мужик. Не чванливый, не заносчивый. И знает много… Бывало, на перекурах такие байки травил, что мы рты раскрывали.

— Какие байки? — немедленно уточнил Очкарик. Но развивать эту тему Андрей не стал.

— Главной проблемой оказался выбор нового месторасположения. Механикус наотрез отказался перемещать мельницу за пределы Москвы или выставлять ее под открытое небо. Мы, в свою очередь, хотели убрать ее подальше от Кремля. Сам понимаешь, перед нашей организацией стоят свои задачи, и периодические разборки искусников нас не радуют. Одним словом, спорили долго. Потом мне рассказали, что Механикусу предлагали перенести мельницу на территорию режимного объекта. Выстроить для нее ангар на охраняемой территории и оставить вдали от посторонних глаз. Но он отказался, настаивал на центре города и в конце концов сломал наших. Место подобрал неплохое, но повозиться строителям пришлось изрядно. Они выкопали небольшой канал, отводящий воду из Москвы-реки, а для того, чтобы обеспечить течение, установили специальный двигатель…

— Неужели Механикус так много пообещал? — удивился Волков, ошеломленный масштабом проделанных работ.

Трудно поверить, что в наши дни коллеги Шипилова умудрились провести такое строительство в центре Москвы.

— Вполне возможно, что наверху есть обязанные ему искусники, — усмехнулся Андрей.

— Черт! — Об этом Волков не подумал.

— Вот мы и пришли. — Шипилов распахнул дверь и выпустил Федора на залитую солнечным светом улицу. — Дорогу запомнил?

— Да.

— В таком случае… — Андрей хотел сказать: «увидимся», но передумал и в последний раз предупредил: — Тебя мои ребята знают, тебя они не тронут. Но чтобы я мог на сто процентов гарантировать тебе безопасность, пожалуйста, держись подальше от искусников, не перекрывай нам зоны и… и падай на землю сразу же, как только начнется стрельба. Не геройствуй.

— Если бы я любил геройствовать, служил бы в другой структуре.

— Увидимся, — кивнул Шипилов, закрывая дверь. Скрипнул повернувшийся замок — второй ключ от него лежал в кармане Очкарика, донеслись едва слышные шаги — Андрей ушел готовиться к появлению Гончара.

Волков же закурил сигарету, отошел к краю тротуара, задрал голову и посмотрел на дом, из подвала которого только что вышел. На большой серый дом, стоящий на улице Серафимовича.

В дом Бабушки Осень Волкова привезли ее помощники, крепкие молчаливые ребята, приехавшие на Ленинский проспект в бронированном «Мерседесе». Она надеялась ошеломить Федора, но не получилось. Войдя в каминный зал и увидев царственную старушку в строгом дореволюционном платье, Очкарик не изменился в лице и даже из вежливости не выразил своего удивления. Присел в вольтеровское кресло и вежливо поздоровался:

— Добрый день, Мама Валя.

— Добрый день, Федя, — отозвалась Бабушка Осень, выдохнув к потолку дым. — Спасибо, что приехал.

Она держалась с Волковым так же, как и всегда, как он привык. Дружелюбно, однако с едва ощутимым превосходством больше пожившего и больше повидавшего человека. С легким превосходством, но с уважением и с теплотой. Она держалась, как держат себя хорошие родители даже тогда, когда у их детей появляются внуки.

Заботливая Мама Валя.

Вот только при нем она никогда раньше не курила.

Бабушка Осень.

— Я всегда чувствовал, что у Петровича хорошая наследственность.

— Увы, Федя, увы… Я бы очень хотела иметь такого сына, как Илья, но он мне неродной. Настоящая мать Ильи умерла при родах. Я вышла замуж за Петра, когда Илье было семь месяцев. — Бабушка Осень улыбнулась. — Еще одна тайна в твою копилку, Собиратель.

— Вы все равно ему родная.

Он не лгал и не старался польстить могущественной предводительнице московских искусников. Сказал, что думал. И под его словами могли бы подписаться многие. Петрович, Лева и Яша — точно. Мама Валя все поняла правильно.

— Мне приятно слышать это, Федя. Я очень старалась.

— Мы вас любим.

— Я знаю. — Она выдохнула ароматный дым. — Ты никогда не задашь этот вопрос, поэтому я отвечу сама: вы четверо стали такими отнюдь не потому, что я была рядом, а благодаря себе. Своей силе. Своему упорству. Своему трудолюбию. Каждый из вас дышит полной грудью. В каждом из вас горит огонь таланта.