Альтер-эго инспектора Ричарда Квина находилось в постоянном противоречии с его обычной подвижностью и практической сметкой, однако частенько наводило на дидактические заметки по криминологии. Эти дидактические экскурсы по большей части были обращены к его сыну и партнеру по расследованиям, Эллери Квину, в те моменты, когда они сиживали вместе у огня камина в гостиной, и только легкая тень похожего на цыгана Джуны, который был у семейства в услужении, скользившая то и дело но комнате, нарушала идиллию.

— Первые пять минут — самые важные, — сурово наставлял сына старик, — запомни это. — То была излюбленная тема сыщика-ветерана. — Первые пять минут могут избавить тебя от кучи неприятностей, но может быть и наоборот.

Эллери, который с детства воспитывался на детективной диете, покряхтывал, посасывал трубочку и не мигая смотрел в огонь, раздумывая, так ли уж часто детектив настолько удачлив, что остался в живых, находясь на волосок от гибели.

Он мог выразить сомнение в ответных словах отцу, и старик грустно кивал и соглашался: да, не всегда Судьба бывала милостива к нему. Бывало, что он брал след, а тот оказывался давно-давно простывшим. И приходилось смиряться с несимпатичной стороной жизни.

— Эй, Джуна, подай-ка мне мой табак!

Эллери Квин был не более фаталистом, чем прагматиком или реалистом. Его компромиссы с «измами» и «ологиями» были молчаливым свидетельством его веры в силу интеллекта, который принимал множество наименований и множество вариантов по ходу мысли. И здесь он отходил от узкого профессионализма инспектора Квина. Он презирал полицейских информаторов и сам их институт; он отрицал полицейские методы расследования с их нелепыми, неуклюжими ходами, с ограниченностью и тупой организацией. «Я в этой области по меньшей мере Кант, — любил он говорить, — и я знаю: до того, что создал разум одного человека, вполне может додуматься другой...»

Именно это было его философией в простейшем выражении. И во все время расследования убийства Абигейл Дорн он был как никогда близок к разочарованию относительно разума человеческого. Возможно, впервые за все время своей интеллектуальной карьеры он чувствовал атаку сомнений. Конечно, и это он неоднократно доказывал самому себе, он был способен разгадать то, что скрывает другой ум. Конечно, он эгоист и его «...голова напичкана Декартом и Фихтом», однако по меньшей мере единожды в чудовищном лабиринте событий, окружающих смерть Дорн, он сглазил свою судьбу — эту нарушительницу спокойствия и дерзкую похитительницу личного права на уверенность в себе.

Человек в коричневом пальто подбежал к дверям комнаты ожидания в северном коридоре и рванул на себя дверь. Она не поддалась. За дверью не слышалось ни звука. Он догадался толкнуть дверь...

— Фил!

— Хильда! Дорогая...

Высокая молодая женщина с покрасневшими от слез глазами бросилась в его объятия. Он гладил ее по голове, приникшей к его плечу, бормоча слова утешения.

Они были одни в просторной комнате, где вдоль стен расположились длинные скамьи; на одну из скамей была небрежно брошена дорогая шуба.

Филип Морхаус нежно приподнял голову девушки, тронул ее за подбородок, заглянул в глаза.

— Ничего, Хильда, с ней все будет хорошо, — хрипловато заверил он. — Не плачь, дорогая, я... ну пожалуйста!

Она взмахнула ресницами, попыталась улыбнуться.

— Я... о, Фил, я так рада, что ты здесь... что ты сидишь здесь со мной... а то я все одна, одна... я жду, но никого нет.

— Я знаю. — Он, слегка нахмурившись, огляделся. — А где все остальные? И почему, черт возьми, они тебя оставили здесь одну?

— Не знаю... Сара, дядя Хендрик — они ушли куда-то... Она схватила его за руку, прижалась к его груди. Постояв, они подошли к скамье и сели. Хильда Дорн широко раскрытыми глазами глядела в потолок. Молодой человек пытался как-то утешить ее — но не находил слов.

Вокруг, угрюмый и молчаливый, возвышался госпиталь, приглушенно, словно улей, гудящий от усилий повседневной работы. Но сюда, в комнату, не долетало ни звука шагов, ни единого радостного голоса. Только безмолвствовали белые стены...

— О, Фил, мне так страшно, так страшно!

В южный коридор вошел странноватый низенький человечек и направился к Минхену и Эллери. Эллери сразу же ощутил магическую силу его личности, хотя пока еще не мог разглядеть черты лица. Возможно, он производил странное впечатление оттого, что как-то неестественно держал голову, либо оттого, что явственно хромал. То, что его левая нога не в порядке, было сразу ясно: весь вес тела он переносил на правую.

Наверное, мышечный паралич, подумал Эллери, глядя, как приближается хромоногий доктор.

Тот был одет в полную униформу хирурга: белое облачение, из-под брюк выглядывали носы парусиновых белых туфель. Белый пиджак был запачкан химикатами; на одном рукаве алел длинный кровавый потек. Голову укрывал белый медицинский колпак, подвернутый по окружности; доктор на ходу снимал с лица марлевую повязку, путаясь в завязках.

— Вот вы где, Минхен! Ну, работа сделана. Перфорировали аппендикс. Перитонита удалось избежать. Грязная работенка была... Как Абигейл? Видели вы ее? Знаете содержание сахара в последнем анализе? А это кто? — Доктор говорил с быстротой пулеметной очереди, и его небольшие живые глазки непрестанно перебегали с одного лица на другое.

— Доктор Дженни, познакомьтесь: мистер Квин. Мой хороший знакомый, — поспешно представил Минхен. — Эллери Квин, писатель.

— Ну, последнее — слишком сильно сказано, — вяло опроверг Эллери. — Рад познакомиться, доктор.

— Весьма, весьма рад, взаимно, — заверил хирург. — Рад узнать друга Минхена. Ну а теперь, Джон, давайте разберемся со всем остальным. Очень беспокоюсь за Абигейл. Разрыв очень нехорош, очень. Благодарение Богу, у нее здоровое сердце. Что там с внутривенным вливанием?

— Пока все неплохо, — ответил Минхен. — Они снизили со 180 до 135, как я в последний раз слышал. Это было около десяти утра. Все должно идти по расписанию. Наверное, она в предоперационной.

— Хорошо! Времени терять нельзя.

Эллери с извиняющейся улыбкой вмешался:

— Простите мое невежество, джентльмены, но что вы подразумевали только что под каббалистическими цифрами «со 180 до 135»? Кровяное давление?

— Боже, конечно нет! — вскричал доктор Дженни. — Это количество сахара на 100 миллилитров крови. Мы постоянно его снижаем, этот показатель. Оперировать нельзя, пока он не дойдет до нормальной величины: 110, хотя бы 120. О, простите, вы же далеки от медицины, сэр.

— Я совершенно потрясен, — заметил Эллери.

Минхен кашлянул.

— Я полагаю, с нашим бумагомаранием сегодня ничего не выйдет, раз миссис Дорн так плоха? — спросил он Дженни.

Доктор Дженни потер челюсть. Взгляд его продолжал перебегать с Минхена на Эллери и обратно. Эллери почувствовал себя неуютно.

— Конечно! — Дженни внезапно обратился к Эллери, при этом положив свою маленькую руку в резиновой перчатке на плечо Минхена. — Вы ведь писатель, не так ли? Ну что ж... — Он приоткрыл в улыбке пожелтевшие от табака зубы. — Так вот знайте, что имеете дело еще с одним литератором, молодой человек. Джонни Минхен. Блестящий медик и начинающий писатель, имею честь представить. Он помогает мне с книгой, мы работаем вместе, совершенно революционное в нашем жанре сочинение. И мне удалось привлечь к нему самого блестящего соавтора. Вы что-нибудь слышали о врожденной аллергии, Квин? Да-да, не думаю, чтобы вам доводилось... Книга должна произвести фурор в медицинских кругах. Нам удалось доказать нечто, вокруг чего наши коллеги ходили много бесплодных лет...

— Послушай, Джон! — улыбнулся Эллери. — Ты никогда не говорил мне...

— Простите, — резко извинился, повернувшись на каблуках к подошедшему человеку, доктор Дженни, — что там такое, Кобб?

Служащий в традиционном белом облачении, который до того стоял поодаль, пытаясь привлечь внимание доктора Дженни, застенчиво и неловко двинулся, шаркая башмаками, по направлению ко всей компании. Он почтительно снял белый головной убор.

— Там человек хочет вас видеть, доктор Дженни, — поспешно объяснил он. — Он говорит, что ему назначено время. Простите, что побеспокоил вас, доктор...

— Он лжет! — резко бросил доктор Дженни. — Вам же было сказано: я сейчас не могу ни с кем разговаривать, Кобб. Сколько можно повторять одно и то же, Кобб? И где мисс Прайс? Вы же знаете: с подобными вопросами нужно обращаться к ней. Идите, идите. Я не могу с ним говорить. Я слишком занят.

Он повернулся спиной к служащему. И без того пунцовый цвет лица Кобба стал еще ярче. Тем не менее он не двинулся с места.

— Но я... но она... он говорит...

— Вы, очевидно, забыли, доктор, — вмешался Минхен. — Мисс Прайс целое утро перепечатывала «Врожденную аллергию», а теперь не отходит от миссис Дорн, в соответствии с вашим собственным распоряжением...

— Вздор! А впрочем, все верно, — пробормотал доктор Дженни. — Но не могу я говорить сейчас с этим человеком, Кобб, я...

На своей огромной ладони служащий молча поднял и затем подал хирургу белую карточку, вручая ее бережно, будто самый ценный документ.

Дженни взял визитку так же быстро, как он проделывал все, и быстро же пробормотал:

— Кто это? Свенсон... Свенсон... О! — Тон его моментально изменился. Живые глаза доктора затуманились, он будто примерз к месту. Приподняв полы своего халата, он спрятал карточку в карман рубашки и тем же проворным движением извлек откуда-то из-под униформы часы.

— 10.29, — пробормотал Дженни. Он положил часы обратно и разгладил полы униформы. — Все верно, Кобб! — отчетливо произнес он. — Ведите меня. Где он там?.. Увидимся позже, Джон. Прощайте, Квин.

Так же внезапно, как и появился, он быстро захромал в сопровождении Кобба, который с видимым облегчением удалился. Минхен и Эллери долго глядели ему вслед. Оба отвернулись, как только Дженни и служитель ступили на эскалатор напротив главного входа.

— Кабинет Дженни находится внизу, — уточнил Минхен, пожимая плечами. — Странный парень, верно, Эллери? Но гениальные люди часто странны, а он гениален... Пойдем ко мне. Есть еще четверть часа перед операцией.

Они свернули в западный коридор и не торопясь пошли в кабинет Минхена.

— Он напоминает какую-то птицу, — сказал задумчиво Эллери. — По-птичьи держит голову, глаза такие же быстрые и хищные, как у птицы. Интересный тип. Ему около пятидесяти, так?

— Примерно... Интересен он во многом, Эллери. — Минхен увлекся, заговорил горячо, по-мальчишески. — Он из той редкой породы людей, которые всю свою жизнь посвятили профессии. Он никогда не жалел для дела ни самого себя, ни своих денег. Не было случая, чтобы он отказался от больного на основании того, что операция не может быть оплачена. Дженни сделал десятки операций, за которые не получил ни цента, да он и не рассчитывал на оплату... Имей в виду, Эллери, ты встретил поистине великого человека.

— Но если то, что его связывает с миссис Дорн, — правда, не думаю, что у него много финансовых забот, — улыбаясь, возразил Эллери.

— Ну конечно, — с готовностью усмехнулся Минхен. — И ты верно догадался: по смерти миссис Дорн он должен получить немалое наследство. Всем об этом известно. Он ведь был для нее поистине сыном. Ну вот мы и пришли...

Они вошли в кабинет Минхена. Минхен позвонил, коротко с кем-то переговорил по телефону и остался удовлетворен разговором.

— Абби сейчас в предоперационной. Содержание сахара в крови удалось снизить до ста десяти миллиграмм — и теперь операция начнется с минуты на минуту. Я жду ее окончания с нетерпением.

Эллери поежился, подумав об операции. Минхен предпочел не заметить этого. Они закурили и некоторое время сидели в тишине, пуская дым.

Эллери первым нарушил молчание:

— Между прочим, хотел спросить о вашем соавторстве, Джон. Никогда бы не подумал, что ты ударишься в писательство. Как такое случилось?

— А, это... — Минхен засмеялся. — Большая часть работы связана с описанием реальных случаев, доказывающих теорию, которую мы с Дженни разработали совместно; согласно этой теории можно выявить предрасположенность младенцев к большинству заболеваний еще в утробе матери. Не слишком сложно для тебя?

— Потрясающе звучит, профессор, — пробормотал в ответ Эллери. — А можно ли взглянуть одним глазком на манускрипт? Я мог бы дать несколько советов по литературной обработке.

— Разрази меня гром, нет! — вспыхнул Минхен. — Сожалею, но не могу, старик, — неловко попытался оправдаться он. — Дженни меня убьет. По правде говоря, и все описания клинических случаев, и сама идея — частная собственность и пока еще тайна; Дженни дорожит ими никак не меньше, чем жизнью. Старик недавно отчислил практиканта, который просто из любопытства искал что-то у него на столе... Прости, Эллери. Есть только три человека, которые могут видеть этот «манускрипт»: Дженни, я сам и мисс Прайс, ассистентка Дженни. Она медсестра, но выполняет для нас самую рутинную — машинописную работу.

— Ну хорошо, хорошо, — усмехнулся Эллери, прикрывая глаза в знак смирения. — Я просто хотел вам помочь, старый ты пройдоха... Помнишь, наверное, известные слова: «Легко с задачей справиться, когда берутся за нее друзья совместно...» Но раз ты отвергаешь мою помощь...

И они добродушно рассмеялись.

Эллери Квин, дилетант в криминологии, не любил вида крови. Сын полицейского, воспитанный на криминальных историях, привыкший с детства к информации об убийствах, к разговорам о контактах с убийцами и маньяками, он, тем не менее, с трудом переносил вид растерзанной плоти. Но его связь с грубыми умами и жестокими нравами людей, его литературные опыты по криминальной психологии — все это не поколебало его решимости сделать криминалистику своей профессией. При известии об очередном убийстве во взгляде его появлялась решимость, ум становился изощренным, однако... при виде терзаемой плоти им овладевала тошнота.

Он никогда прежде не присутствовал при хирургической операции. Хотя мертвые тела он видел в изобилии: ему приходилось периодически осматривать трупы в морге; сюда же можно приплюсовать в изобилии осмотренные обезображенные тела утопленников, выловленные из воды, и оторванные конечности и головы жертв железнодорожных происшествий; и даже найденные на улицах с огнестрельными ранениями трупы числились в его богатом опыте. Однако хладнокровное разрезание живого тела блестящей сталью хирургического инструмента, вытекающая из порванных сосудов горячая кровь — все это вызывало неодолимый, яростный протест.

Смешанное ощущение ужаса и возбуждения овладело им, когда он занял свое место на смотровой галерее амфитеатра Голландского мемориального госпиталя, устремив взгляд на бесшумно суетившихся внизу людей в хирургическом облачении. В кресле слева сидел доктор Минхен, придирчиво оценивая быстрыми синими глазами деятельность своих подчиненных... До них долетел шепот людей, наблюдавших за операцией рядом с ними. Прямо по центру галереи расположилась группа коллег в белом облачении — по виду молодые врачи и студенты-медики, собравшиеся оценить профессионализм знаменитого хирурга. Они сидели молча.

Позади Эллери и доктора Минхена устроился человек в госпитальных регалиях и с ним — хрупкая молодая женщина, которая постоянно что-то говорила спутнику на ухо. Это был доктор Люциус Даннинг, главный врач, а молодая женщина — его дочь, глава отделения социальной службы госпиталя. Доктор Даннинг был седовласым джентльменом с морщинистым лицом, с которого строго глядели карие глаза. Дочь его была хрупка, мила и некрасива, с явственным тиком одного глазного века.

Галерею отделял от операционной сплошной высокий барьер из стекла. Ряды кресел плавно спускались вниз, как в театре, и перед «зрителями» разворачивалась истинная драма. В задней стене галереи была дверь, открывавшаяся на винтовую лестницу, а та вела в северный коридор.

На лестнице послышался звук шагов, дверь распахнулась, и появился Филип Морхаус с горящим взглядом. Ни шляпы, ни коричневого пальто на нем уже не было. Высмотрев в толпе Минхена, он бегом спустился к нему и прошептал что-то на ухо.

Минхен кивнул с серьезным лицом, обернулся к Эллери:

— Познакомьтесь с Морхаусом, Эллери. Мистер Квин. — Он потряс пальцами в направлении Квина. — Квин, это поверенный миссис Дорн.

Мужчины пожали друг другу руки; Эллери машинально улыбнулся, а затем повернулся спиной к Морхаусу.

Филип Морхаус был худощав, с внимательными глазами и упрямым подбородком.

— Хильда, Фуллер, Хендрик Дорн — все собрались в комнате ожидания внизу. Можно ли им присутствовать при операции, доктор? — нервно спросил он.

Минхен покачал головой. Указал на кресло рядом с собой. Морхаус нахмурился, однако подчинился и тут же сосредоточился на передвижениях в операционной.

Старик в белом прошаркал вверх по ступеням, вглядываясь в лица на галерее, высмотрел кого-то, яростно кивнул ему и исчез. Послышался щелчок закрывшейся двери; еще некоторое время шаги старика были слышны за дверью, затем повисла тишина.

Слаженный оркестр внизу амфитеатра закончил настраиваться и замер в секундной готовности. Эллери подумал: как это схоже с тем моментом в театре, когда все замирает, публика сидит затаив дыхание, и вот-вот поднимется занавес... Под холодным бриллиантовым светом огромных медицинских светильников засветился операционный стол. Его белизна была так безжалостна... Возле него на передвижном столике громоздились бинты, гипс, склянки с лекарствами. Стеклянный кейс с блестящими и зловещими на вид медицинскими инструментами был во власти ассистента, отвечавшего за их стерилизацию. В дальнем конце операционной двое других ассистентов в белом стояли над фарфоровыми чашами умывальников и сосредоточенно мыли руки в голубоватой жидкости. Один из них величественно принял из рук сестры протянутое полотенце, вытер пальцы и опять окунул руки — на сей раз на секунду — в прозрачную бесцветную жидкость.

— Бихлорид ртути, а затем спирт, — прошептал, поясняя, Минхен Эллери.

Сразу же после этой процедуры ассистент вскинул руки, на которые сестра натянула пару перчаток, вынутых из стерилизационного ящика. Другой хирург повторил эти движения.

Внезапно левая дверь операционной открылась, и появился, хромая, доктор Дженни. Оглядев все вокруг своим птичьим взглядом, он стремительной прихрамывающей походкой подошел к рукомойнику, скинул свое облачение, и сестра отработанными быстрыми движениями надела на него стерильную хирургическую робу. В то время как он мыл руки в голубоватой жидкости, другая сестра ловко и осторожно натягивала на его седовласую голову белую шапочку.

Доктор Дженни разговаривал с персоналом, не поднимая головы.

— Пациента, — бросил он.

Две операционных сестры быстро открыли дверь в предоперационную.

— Пациента, мисс Прайс, — приказала одна.

Они исчезли обе, но появились спустя минуту, вкатив длинную белую каталку, на которой лежала неподвижная фигура, закрытая простыней. Голова пациентки откинута назад; лицо ее мертвенно-бледное, почти голубое. Простыня была обвязана вокруг шеи. Появилась и третья фигура — сестра, вошедшая из предоперационной. Она тихо встала у стены.

Пациентку подняли с каталки и переместили на операционный стол. Третья сестра тотчас же увезла каталку обратно. Она тихо закрыла дверь, исчезнув из вида. Фигура в белом заняла место у операционного стола, расположив рядом трубки и инструменты.

— Это анестезиолог, — пояснил Минхен. — Он обязан присутствовать на случай, если во время операции Абби выйдет из комы.

Двое хирургов-ассистентов с противоположных сторон приблизились к операционному столу. Простыню с пациентки сняли; она была моментально заменена стерильным покровом. Доктор Дженни, в перчатках, в свежей хирургической униформе, стоял в стороне от стола, пока сестра повязывала ему стерильную маску.

Минхен подался вперед в кресле, внимательно вглядываясь в пациентку. Взгляд его был странно-напряженным. Затем он срывающимся голосом пробормотал, обращаясь к Эллери:

— Что-то не так, Эллери, что-то не так!

— Что, неподвижность головы? — не оборачиваясь, переспросил Эллери. — Я заметил. Это диабет?..

Два хирурга склонились над операционным столом. Один поднял руку пациентки, разжал пальцы, и рука безжизненно упала. Она была твердой, негнущейся. Другой тронул пальцем глазное веко, внимательно всмотрелся... Врачи в растерянности посмотрели друг на друга.

— Доктор Дженни! — позвал один из них, выпрямляясь.

Дженни резко повернулся, замер, пораженный:

— В чем дело?

Он оттолкнул сестру, быстро, хромая, подошел. Склонился над безжизненным телом. Сорвал простыню, протянул руку к шее пациентки. Видно было, как напряглась его спина: его будто поразил удар.

Не поднимая головы, доктор Дженни проронил два слова:

— Адреналин. Искусственное дыхание.

Как по мановению волшебной палочки тут же двое ассистентов, две хирургических сестры и две операционных сестры включились в работу. Едва замер последний звук, произнесенный доктором, как в операционную внесли большой цилиндр и несколько фигур сгрудились вокруг стола. Сестра подала доктору Дженни небольшой блестящий предмет; он открыл рот пациентки и поднес предмет ко рту. Затем внимательно осмотрел его блестящую поверхность — это было зеркало. С тихим ругательством он отбросил зеркало, не оборачиваясь, взял из рук сестры шприц с адреналином. Обнажил торс пациентки и ввел препарат в тело в области сердца. Аппарат уже работал, стараясь наполнить легкие кислородом...

На галерее доктор Даннинг, его дочь, Филип Морхаус, доктор Минхен, Эллери — все привстали со своих мест и затаили дыхание. Не было слышно ни звука, за исключением шума работы аппарата.

Через пятнадцать минут — Эллери сверился с наручными часами — доктор Дженни выпрямился над телом пациентки, отыскал взглядом Минхена и яростно указал скрюченным пальцем в его сторону. Минхен сорвался со своего места и бросился к задней двери галереи. Спустя несколько секунд он появился из боковой двери операционной и подбежал к столу. Дженни отступил и молча указал на шею пациентки.

Лицо Минхена побелело... Как и Дженни, он тоже отступил и обернулся, затем пальцем поманил Эллери, который будто застыл с тех пор, как Минхен покинул его.

Эллери поднялся с места. Брови его удивленно вскинулись. Губы беззвучно выдавили одно слово, которое Минхен понял.

Доктор Минхен кивнул.

Это слово было «убийство».

Эллери мог более не сдерживать своего профессионального рвения: состояние тошноты и удушья, мучившее его, пока он наблюдал приготовления к издевательству над плотью, оставило его наконец. Жизнь ушла из тела миссис Дорн, хотя, когда он ворвался в операционную через дверь западного коридора, медики все еще хлопотали над безжизненным телом. Та, которую несколько минут назад готовили для жизни, теперь оказалась мертва; смерть ее была насильственной. Разгадка насильственной смерти — его работа, самая обыденная работа сына полицейского инспектора и детектива-любителя.

Минхен, помешкав, позвал:

— Доктор Дженни!

— Да?

Минхен говорил с напряжением, но убежденно:

— Квин практически является сотрудником полицейского управления. Он — сын инспектора Квина, и он уже помог в раскрытии множества сложных убийств, доктор. Возможно, он...

— О! — Дженни буравил своими маленькими глазками Эллери. — Тогда другое дело. Беритесь за дело, Квин. Все, что потребуется, в вашем распоряжении. Я занят.

Эллери тотчас же обратил свой взор на галерею. Там все, поголовно, встали. Доктор Даннинг с дочерью уже бежали по ступеням вверх, к выходу.

— Подождите. — Голос его окреп, стал кристально-чистым и разнесся по всему амфитеатру. — Вы весьма обяжете меня, если останетесь — все до одного, пожалуйста, — до приезда полиции и ее разрешения покинуть галерею.

— Чушь какая! Полиция? Но для чего? — немедленно среагировал доктор Даннинг, лицо которого побледнело от волнения и неясного страха. Дочь положила свою руку на его вздрагивающие кисти.

— Миссис Дорн была убита перед операцией, доктор. — Голос Эллери звучал спокойно.

Доктор Даннинг, лишившись речи, взял дочь за руку, и они молча пошли на свои места. Никто больше не произнес ни слова.

Эллери обернулся к Минхену, заговорил тихо, властно:

— Сделай это немедленно, Джон...

— Все, что прикажешь.

— Распорядись, чтобы каждая дверь госпиталя была немедленно закрыта и возле дверей поставлена охрана. Вызови кого-нибудь очень неглупого, кому можно было бы поручить вызнать, кто находился в здании в течение получаса до операции. Пациенты, персонал... все, кто угодно. Это крайне важно. Позвони моему отцу в управление. А также свяжись с полицейским участком и заяви о случившемся. Ты понял?

Минхен поспешил выполнять указания друга, Эллери вышел вперед, но встал в сторонке. Он пристально наблюдал за отлаженными движениями врачей, склонившимися над телом. С первого взгляда было ясно, что вернуть старуху к жизни не удастся. Основательница и попечительница госпиталя, миллионерша, инвестор бесчисленных благотворительных фондов, социальный лидер общества и просто человек, только что манипулировавший немалым числом жизней, она была беспомощна перед лицом смерти. Ей в решающую минуту никто не смог помочь.

Он спокойно спросил, остановившись перед склоненной головой доктора Дженни:

— Есть какая-нибудь надежда?

— Никакой. Все совершенно бесполезно. Она ушла от нас — была мертва еще полчаса назад. Трупное окоченение можно было констатировать, когда ее только ввезли в операционную. — Голос Дженни был бесстрастным, будто он говорил о ком-то совершенно постороннем.

— А что явилось причиной смерти?

Дженни распрямился, сорвал маску с лица. Он не ответил Эллери, вместо этого безмолвно сделал знак двум ассистентам. Те отключили и увезли аппарат искусственного дыхания. Медсестра расправила над телом простыню, чтобы прикрыть его.

Эллери поразился, когда увидел серое лицо Дженни, у того дрожали губы.

— Она... она удушена, — срывающимся голосом сказал Дженни. — Бог мой!

Он отвернулся, дрожащими пальцами достал откуда-то из-под облачения сигарету.

Эллери склонился над трупом. Шею старой женщины опоясывала тонкая кровавая линия. На столике, придвинутом к операционному, лежал обрывок обыкновенной проволоки, запятнанной кровью. На таких вешают настенные картины. Не трогая ее, Эллери заметил, что проволока по-особому перекручена в двух местах, будто ее завязывали узлом.

Кожа Абигейл Дорн была мертвенно-белой, с голубоватым оттенком, странно-опухшей. Губы сжаты, глаза закатились. Само тело, слишком напряженное, лежало в ненатуральной для естественной смерти позе...

Коридорная дверь открылась, вошел Минхен.

— Все сделано, как ты приказал, Эллери, — доложил он. — Джеймса Парадайза, нашего управляющего, я отрядил проверить всех входивших и выходивших из госпиталя; скоро он представит отчет. Он сам позвонил твоему отцу; тот уже едет. Полицейский участок тоже высылает нескольких человек...

Не успел он закончить, как на пороге амфитеатра появился человек в полицейской форме, огляделся и направился к Эллери.

— Здравствуйте, мистер Квин. Явился из участка, по вызову. Вы уже отдали распоряжения?

— Да. Постойте здесь, будьте добры.

Эллери бросил взгляд на амфитеатр. Люди на галерее не двинулись с места. Доктор Даннинг сидел погруженный в свои мысли. Дочери доктора, судя по ее виду, было плохо. В операционной доктор Дженни курил, отвернувшись к дальней стене. Медсестры и ассистенты бесцельно бродили, не зная, за что взяться.

— Давай-ка уйдем отсюда, — внезапно обратился Эллери к Мюнхену. — Куда мы можем пойти?

— Да, но я должен...

— Сообщить собравшимся родственникам миссис Дорн о случившемся? Нет. Не сейчас. У нас еще есть время. Пойдем сюда?

Они направились было к двери, но Эллери помедлил.

— Доктор Дженни...

Хирург будто нехотя обернулся, сделал шаг и остановился.

— Да? — Голос его был лишен эмоций.

— Я буду признателен, если вы останетесь здесь, доктор Я рассчитываю на разговор с вами... некоторое время спустя.

Доктор Дженни хотел, по всей видимости, что-то сказать. Однако раздумал, сжал губы и похромал обратно к стене.

Предоперационная была правильной квадратной формы — с вклиненным отсеком, в виде куба, вблизи которого находилась дверь с надписью: «Лифт амфитеатра (только для нужд операционной)».

Из обстановки здесь были те же знакомые шкафчики, сияющие стеклом, эмалью и металлом, рукомойник, стол на колесиках и белое металлическое кресло.

Минхен остановился на минуту в дверях, чтобы распорядиться принести несколько стульев. Медсестры выполнили распоряжение; двери закрыли.

Эллери встал посреди комнаты, обозревая скудную меблировку.

— Нельзя утверждать, чтобы у нас были хоть какие-то ключи к разгадке, а, Минхен? — с унылой миной сказал он. — Это и есть, я полагаю, комната, в которой находилась миссис Дорн перед тем, как ее привезли в операционную?

— Так и есть, — мрачно подтвердил Минхен. — Ее привезли сюда в четверть одиннадцатого, я полагаю. В то время она, несомненно, была жива, если ты именно на это намекаешь.

— Старик, нам нужно решить несколько простеньких уравнений, — пробормотал Эллери. — Это кроме вопроса, была ли она жива, когда ее привезли в эту комнату. Между прочим, как ты можешь быть уверен? Она же была в коме, не так ли? Вполне вероятно, что ее умертвили еще до того, как привезли сюда.

— Дженни должен знать, — подумав, пробормотал Минхен. — Он тщательно обследовал труп.

— Давай сюда доктора Дженни.

Минхен направился к двери.

— Доктор Дженни! — позвал он тихо.

Эллери услышал звук приближающихся хромающих шагов. Дженни помедлил на пороге, затем сказал с вызовом:

— Да, сэр!

Эллери поклонился:

— Садитесь, доктор! Мы также устроимся поудобнее...

Оба сели. Только Минхен ходил туда-сюда перед дверью амфитеатра.

Эллери расправил на колене складку брюк, посмотрел на свой начищенный ботинок. И внезапно взглянул доктору прямо в глаза.

— Я полагаю, доктор, для нас обоих будет лучше начать с самого начала... Пожалуйста, изложите мне события этого утра, связанные с миссис Дорн. Мне нужны все возможные детали. Вы не станете возражать?..

Хирург фыркнул.

— Бог мой, мне что, вам здесь истории рассказывать? У меня назначения, пациенты, среди них тяжелейшие... мне нужно дело делать!

— И тем не менее, доктор, — улыбнулся Эллери, — вам должно быть известно, что в расследовании убийства нельзя медлить. Возможно, вы не читали Новый Завет: «Собери все осколки, и чтобы ничего не осталось без внимания»... Как редко ученые вспоминают слова Писания! Мне предстоит собрать все осколки. Я полагаю, у вас есть несколько из них. Итак, сэр!

Дженни пристально всматривался в ничего не выражавшую улыбку Эллери. Боковым зрением он на секунду уловил фигуру Минхена в дверях.

— Вижу, что вы меня не отпустите. Что именно вам нужно знать?

— Порядок вещей. Все, что можно.

Доктор Дженни скрестил ноги, достал сигарету твердыми, уверенными пальцами хирурга, закурил.

— В 8.15 этим утром меня вызвали, оторвав от первого обхода в хирургическом корпусе, на лестничную площадку между вторым и третьим этажом. Там я обнаружил миссис Дорн, ее только что нашли. Она упала с третьего этажа, результат — разрыв желчного пузыря. Предварительный осмотр показал, что на лестнице ее настигла типичная диабетическая кома — и вот вам потеря сознания и падение.

— Хорошо, — пробормотал Эллери. — Вы ее, конечно, сразу же увезли?

— Разумеется! — зло выпалил хирург. — В одну из отдельных палат третьего этажа, раздели и положили в постель. Разрыв был сильный; дело плохо. Требовалось немедленное хирургическое вмешательство. При этом сахарный диабет не позволял приступить к операции, пришлось снижать содержание сахара в крови... да, опасным, но очень эффективным методом: инъекциями инсулин-глюкозы. Кома, надо сказать, пришлась кстати... анестезия грозила бы большим риском... Как бы то ни было, мы снизили сахар ей в крови внутривенными инъекциями, и к тому времени, как я закончил первую срочную операцию в блоке А, наша пациентка пребывала в предоперационной.

— Вы хотите сказать, доктор, что миссис Дорн была жива, когда ее поместили в предоперационную? — быстро спросил Эллери.

— Я не хочу сказать ничего такого, — в досаде хлопнул в ладоши хирург. — И не из-за интриг, а потому, что я лично не проверял, — вот и все. Пациентка находилась в ведении доктора Лесли, пока я оперировал в блоке А. Спросите лучше у самого Лесли... Судя по состоянию тела, я могу сказать, что она была мертва не более двадцати минут, возможно, даже меньше... к тому моменту, как мы обнаружили у нее на шее удавку.

— Так... доктор Лесли, говорите? — Эллери напряженно вглядывался в пол. — Джон, старик, нельзя ли позвать доктора Лесли, если он здесь? Вы не возражаете, доктор Дженни?

— Да-да. Конечно. — Дженни небрежно махнул сухой мускулистой рукой.

Минхен отошел и быстро вернулся с другим хирургом в белом облачении, из команды доктора Дженни.

— Доктор Лесли?

— Совершенно верно: Артур Лесли. — Он кивнул Дженни, который мрачно курил в кресле. — Это что — допрос?

— Вроде того... — Эллери подался вперед. — Доктор Лесли, это вы были рядом с миссис Дорн с того момента, как доктор Дженни оставил ее, чтобы оперировать пациента, и до момента, когда ее ввезли в амфитеатр?

— Вовсе нет. — Лесли вопросительно взглянул на Минхена. — Меня подозревают в убийстве, Минхен? Нет, старик, я не был возле миссис Дорн все это время. Я оставил ее в предоперационной под присмотром мисс Прайс.

— Понимаю. Но вы были с нею все время, пока ее не привезли в предоперационную?

— Это так.

Эллери тихонько постукивал пальцем по колену.

— Вы готовы под присягой показать, доктор Лесли, что миссис Дорн была жива все время, пока вы не ушли из предоперационной?

Брови хирурга удивленно вскинулись.

— Я не знаю, насколько аргументированной будет моя клятва, но... да! Я осмотрел больную, прежде чем покинул ее. Сердце ее определенно билось. Она была жива.

— Хорошо, хорошо! Наконец-то мы приходим к каким-то выводам, — пробормотал Эллери. — Ваши показания сужают период времени и подтверждают оценку доктора Дженни. Теперь можно обозначить примерное время смерти. Это все, доктор.

Лесли улыбнулся, повернулся на каблуках.

— Простите, и последнее, доктор, — спохватился Эллери. — В какое примерно время пациентку привезли в эту комнату?

— Слишком легкий для меня вопрос. Пожалуйста: в 10.20. Ее доставили из палаты на третьем этаже к лифту... — он указал на дверь с надписью «Лифт амфитеатра», — и прямо из лифта она попала сюда. Вам известно, что лифт и предназначен только для доставки операционных больных. Чтобы сделать свой ответ еще более точным, могу сказать: мисс Прайс и мисс Клейтон сопровождали меня вниз, после чего мисс Прайс осталась наблюдать за пациенткой, а я вошел в операционную для подготовки операции. Мисс Клейтон отправилась выполнять другие обязанности. Вам известно, наверное, что мисс Прайс является ассистенткой доктора Дженни.

— Она помогала доктору Дженни и опекала миссис Дорн на протяжении нескольких лет, — вмешался в разговор Минхен.

— И это все? — спросил доктор Лесли.

— Теперь да. Не попросите ли мисс Прайс и мисс Клейтон пройти сюда?

— Хорошо! — И Лесли ушел, с облегчением насвистывая.

— Послушайте-ка, Квин, — пошевелился Дженни. — Вам я больше, вероятно, не нужен. Позвольте мне уйти.

Эллери встал, расслабил мышцы рук...

— Простите, доктор... Вы все еще нужны нам! А... войдите!

Минхен раскрыл дверь, пропуская двух молодых женщин в белой униформе.

Эллери галантно поклонился, перевел взгляд с одной на другую.

— Мисс Прайс, мисс Клейтон?

— Я Клейтон, сэр, — быстро уточнила красивая высокая девушка с нежными ямочками на щеках, — а это — мисс Прайс. Какой ужас, правда? Мы...

— Конечно, конечно. — Эллери отступил на шаг и предложил им сесть.

Дженни не тронулся с места; он гневно смотрел на свою левую ногу.

— Присядьте, пожалуйста. Я так понимаю, мисс Клейтон, что вы с мисс Прайс привезли миссис Дорн на каталке с третьего этажа, сопровождаемые доктором Лесли. Это верно?

— Да, сэр. Потом доктор Лесли ушел в операционную, а я должна была идти обратно на третий этаж. Здесь оставалась мисс Прайс, — отвечала высокая девушка.

— Все верно, мисс Прайс?

— Да, сэр. — Вторая была среднего роста брюнеткой с ясными глазами и прекрасной свежей кожей.

— Прекрасно. — Эллери просиял. — Мисс Прайс, не будете ли добры вспомнить, что происходило, пока вы оставались в этой комнате с миссис Дорн наедине?

— Я все помню ясно.

Эллери бросил быстрый взгляд на присутствующих. Дженни по-прежнему гневно смотрел вниз; судя по его лицу, размышления его были не из радостных. Минхен внимательно слушал, опершись о стену. Мисс Клейтон, будто зачарованная, наблюдала за Эллери. Мисс Прайс сидела прямо, спокойно, сложив на коленях руки.

Эллери подался вперед:

— Мисс Прайс, кто входил в комнату после ухода доктора Лесли и мисс Клейтон?

Прямой вопрос будто бы ошеломил медсестру. Она некоторое время колебалась.

— Ну... никто, кроме доктора Дженни, сэр.

— Что? — прорычал доктор Дженни. Он вскочил с такой внезапностью, что мисс Клейтон вскрикнула. — Вы, должно быть, сошли с ума, Люсиль! Вы... вы сидите здесь и говорите мне прямо в лицо, что я заходил сюда до операции?!

— Да, доктор Дженни, — с испугом подтвердила мисс Прайс, и лицо ее побледнело. — Я... я видела вас.

Хирург с недоумением смотрел на нее; его длинные руки безвольно висели. Эллери взглянул на Дженни, затем перевел взгляд на мисс Прайс, затем на Минхена... и незаметно хмыкнул. Когда он заговорил, голос его чуть заметно дрожал:

— Вы можете быть свободны, мисс Клейтон.

Красивая сестра широко открыла глаза.

— Но я...

— Пожалуйста.

Она неохотно покинула комнату, бросив многозначительный взгляд через плечо, когда Минхен закрывал за нею дверь.

— А теперь, — Эллери снял пенсне, протирая стекло, — мы должны кое-что обсудить. Мы, по-видимому, пришли к некоторому несогласию во мнениях. Вы утверждаете, доктор, что не заходили в эту комнату до операции?

— Конечно нет! Утверждаю! — вспыхнул Дженни. — Это чушь, глупейшая чушь! Вы же сами разговаривали со мной в коридоре около 10.30 утра — и это после того, как я в течение двадцати минут делал операцию, и, вне сомнений, вы видели, как в сопровождении Кобба — привратника — пошел в комнату ожидания. Как я мог одновременно находиться в этой комнате? Люсиль, вы чудовищно ошибаетесь!

— Минутку, доктор, — прервал его Эллери. — Мисс Прайс, во сколько доктор Дженни вошел в эту комнату? Не можете ли припомнить?

Пальцы медсестры нервно теребили накрахмаленный фартук.

— Ну... я точно не помню, где-то... около 10.30... может быть, несколько позже. Доктор, я...

— А вы уверены, что это был доктор Дженни, мисс Прайс?

— Ну конечно! — Она нервно рассмеялась. — Я уверена, я узнала его... подумала, что это он.

— Подумала, что это он? — Эллери быстро встал перед нею. — Вы что, не видели его лица? Если бы вы видели его лицо — вы бы знали наверняка.

— Вот именно! — вмешался Дженни. — Мы с вами достаточно долго знакомы, Люсиль. Не могу понять... — Он был не просто раздражен — он был в растерянности.

Минхен тоже выглядел совершенно озадаченным.

— Ну, вы... то есть этот человек был одет в нашу хирургическую форму... — Девушка начала запинаться. — Я могла рассмотреть только глаза из-под маски. Да он и хромал, сэр, и был одного роста с вами. Вот что я имела в виду, говоря, что подумала...

— Бог мой, кто-то подражал мне! — воскликнул пораженный Дженни, в ужасе глядя на нее. — Ничего себе — имитировать хромоту... надеть маску... Квин, кто-то... кто?!

Эллери положил руку на вздрогнувшую руку доктора Дженни.

— Не волнуйтесь, доктор. Сядьте, сядьте. Скоро мы доберемся и до этой разгадки... Ну хорошо. Войдите!

В дверь настойчиво стучали. И вот она открылась; вошел высоченный человек в цивильной одежде, с грубоватым лицом, широкоплечий, светлоглазый.

— Вели! — воскликнул Эллери. — А отец уже здесь?

Вошедший из-под густых бровей оглядел Дженни, Минхена, медсестру...

— Нет, мистер Квин. Он еще в пути. Люди из местной полиции и детективы из районного участка уже приехали. Просят разрешения войти. Я полагаю, вы не хотите... — Он со значением посмотрел на публику.

— Нет-нет, Вели, — быстро проговорил Эллери. — Подержите этих людей еще чуть-чуть там, займите их чем-нибудь. Я пока не впущу их сюда. Дайте мне знать, как только приедет отец.

— О'кей. — И гигант молча удалился, тихо закрыв за собой дверь.

Эллери вновь обратился к мисс Прайс:

— Ну так вот, мисс Прайс, теперь вам предстоит быть максимально точной и аккуратной в ваших показаниях — как если бы ваша жизнь от этого зависела. Расскажите мне, что именно здесь произошло с того момента, как доктор Лесли и мисс Клейтон оставили вас наедине с миссис Дорн, и до момента, когда ее ввезли на каталке в операционную.

Сестра облизнула губы и бросила на Дженни нервный, застенчивый взгляд: тот мрачно, как-то отчужденно смотрел на нее.

— Я... видите ли, — она делано рассмеялась, — это все так странно, но говорить нечего, мистер Квин... Доктор Лесли и мисс Клейтон ушли сразу после того, как мы привезли миссис Дорн с третьего этажа. Мне, собственно, ничего не оставалось делать. Доктор еще раз осмотрел пациентку, и все вроде бы было в порядке... Вы, конечно, знаете, что анестезию решено было не применять? — Эллери кивнул. — Это означало, что анестезиологу не было нужды присутствовать при пациентке и не было необходимости постоянно проверять ее пульс... Она находилась в коме и была готова к операции...

— Да-да, мисс Прайс, — нетерпеливо перебил ее Эллери, — мы все это уже знаем. Пожалуйста, переходите к тому человеку, который вошел к вам.

— Да, сэр, — вспыхнула сестра. — Человек — я думала, что это доктор Дженни, — вошел в предоперационную через десять — пятнадцать минут после того, как доктор Лесли и мисс Клейтон удалились. Он...

— В какую дверь он вошел? — спросил Эллери.

— В эту. — Медсестра указала на дверь, ведущую в помещение анестезиологов.

Эллери быстро обернулся к Минхену:

— Джон, кто находился в кабинете анестезии в это утро? Он использовался?

Минхен в недоумении молчал. Мисс Прайс уточнила:

— Там готовили к анестезии пациента, мистер Квин. Я полагаю, там работали мисс Оберманн и доктор Байер...

— Хорошо.

— Этот человек... он вошел хромая, одетый как хирург перед операцией, закрыл дверь...

— Быстро закрыл ее?

— Да, сэр. Он сразу же закрыл дверь за собой и подошел к каталке, на которой лежала миссис Дорн. Он склонился над ней, затем поднял голову и... как бы в задумчивости сделал движение руками, приказывая мне приготовить дезинфицирующий раствор.

— Что-что?

— Да, сэр, он не сказал ни слова — просто потер кисти рук друг о друга, будто омывая. Конечно, я немедленно поняла, чего от меня хотят. Это типичный жест доктора Дженни. Он означает, что ему нужно продезинфицировать руки... может быть, для того, чтобы окончательно осмотреть пациентку перед операцией. Поэтому я пошла вот в это стерилизационное помещение... — она указала на кубический отсек в углу предоперационной, — и приготовила бихлорид ртути и спиртовой раствор. Я...

— Как долго, как вы считаете, вы пробыли в стерилизационной? — видимо довольный результатом, спросил Эллери.

— Минуты три или около того. — Сестра явно колебалась. — Точно не помню... Я вошла обратно и поместила дезинфицирующие растворы возле умывальника. Доктор Дженни — я имею в виду, тот человек, которого я за него приняла, — быстро поднял руки...

— То есть более быстро, чем обычно? — уточнил Эллери.

— ...да, я заметила это, мистер Квин, — ответила она, отвернувшись от Дженни, который, облокотясь о колено, пристально смотрел на нее. — А затем он вытер руки хирургическим полотенцем, которое я ему протянула, и подал знак, чтобы растворы убрали. Пока я несла их в стерилизационную, я заметила, как он подошел к каталке и снова наклонился над пациенткой. Когда я вернулась, он как раз распрямился, вернув простыню на место.

— Очень хорошо, мисс Прайс, — похвалил Эллери. — А теперь несколько вопросов, если позволите... Когда вы стояли возле этого человека, а он мыл руки, вы отметили, какие у него руки?

Она нахмурила брови.

— Руки... нет, ничего особенного. Видите ли, я ничего не заподозрила и все это восприняла как нечто совершенно обыденное...

— Жаль, что вы не рассмотрели его руки. Это очень важно. Мисс Прайс, скажите-ка мне: надолго ли вы выходили в стерилизационную вторично — когда относили растворы?

— Не больше чем на минуту. Я просто вылила растворы, сполоснула посуду и тут же вернулась.

— И как скоро после вашего возвращения этот человек ушел?

— Да сразу же!

— Он ушел через ту же дверь, через которую вошел, — через кабинет анестезии?

— Да, сэр.

— Так... — Эллери прошелся по комнате, постукивая в задумчивости пенсне по подбородку. — То, что вы нам рассказали, мисс Прайс, совершенно меняет дело. И то, что ваш таинственный посетитель не произнес ни слова за это время... может быть, хоть одно слово, какое-нибудь ключевое приказание?

— Вы знаете, мистер Квин... он рта не раскрыл за все это время! — Мисс Прайс выглядела изумленной своим открытием, и взгляд ее был направлен в пространство.

— Это неудивительно, — сухо сказал Эллери. — Гениально сработано... И вы ничего ему не говорили, мисс Прайс? Вы не поприветствовали его, когда он вошел?

— Нет, я не приветствовала его, сэр, но я обратилась к нему, когда готовила растворы в отсеке.

— Что именно вы ему сказали?

— Ничего важного, мистер Квин. Я достаточно хорошо знаю характер доктора Дженни: он иногда бывает нетерпелив. — На ее губах появилась улыбка. Она тут же исчезла, как только доктор Дженни хмыкнул. — Я... я предупредила его: «Еще секунду — и все готово, доктор Дженни!»

— Вы назвали его «доктор Дженни», так? — Эллери вопросительно взглянул на хирурга. — Превосходный у вас помощник, я скажу, доктор. — Дженни что-то неясно пробормотал. Эллери вновь обратился к медсестре: — Мисс Прайс, не вспомните ли еще что-нибудь? Вы совершенно точно описали нам, что случилось, пока этот человек был в комнате?

Она задумалась.

— Ну, если я правильно помню, случилось еще кое-что. Но это не важно, мистер Квин, — извиняющимся тоном произнесла она, смущенно глядя на детектива.

— Поймите, здесь очень важны детали, мисс Прайс, — улыбнулся Эллери. — Так что же случилось?

— Пока я была в первый раз в стерилизационной, я услышала, как в предоперационной открылась дверь, и мужской голос сказал после некоторого колебания: «О, простите!» — а затем дверь закрылась. По крайней мере, я слышала звук закрываемой двери.

— Какая именно дверь?

— Простите, сэр, но я не знаю. Ведь нельзя определить издалека направление звука; по крайней мере, я не смогла. И конечно, мне не было этого видно.

— Ну что ж. А узнали ли вы голос?

Ее пальцы нервно задвигались.

— Боюсь, я не смогу вам сказать, сэр. Он показался мне знакомым, но мне не было до этого дела — и я не вслушивалась. В самом деле, не знаю, кто это был.

Хирург устало встал, в отчаянии бросил взгляд на Минхена.

— Бог мой, какая чушь! — почти прорычал он. — Глупость несусветная. Джон, хотя бы ты веришь, что я не замешан в этом деле, — или нет?

Минхен нервно поправил воротничок.

— Доктор Дженни, я не могу... я не могу не верить. Но я не знаю, что и думать.

Сестра быстро поднялась, подошла к Дженни и успокаивающе положила руку ему на плечо.

— Доктор Дженни, пожалуйста... я не хочу вам причинить вреда... конечно, это были не вы... мистер Квин это понимает...

— Хорошо, хорошо! — воскликнул Эллери. — Время, время! Давайте не будем разыгрывать в такой неподходящий момент мелодраму. Пожалуйста, сядьте, сэр. И вы тоже, мисс Прайс.

Они сели и напряженно застыли.

— Не показалось ли вам что-либо необычным, странным, когда этот... назовем его «налетчик»... когда он находился в комнате?

— В то время — нет. Но конечно, теперь я понимаю, то, что он не произнес ни слова, и его требование помыть руки, и все это... теперь я вижу, что это странно.

— А что случилось после того, как «налетчик» вышел?

— Ничего. Я поняла это так, что доктор пришел осмотреть пациентку и убедиться, что все в порядке. Так что я просто сидела и ждала. Никто больше не заходил, ничего не происходило, пока персонал операционной не пришел за пациенткой и не увез ее. Я последовала в операционную за ними.

— Вы не смотрели на миссис Дорн все это время?

— Я не подходила, чтобы осмотреть ее или сосчитать пульс, если вы это имеете в виду, мистер Квин, — вздохнула сестра. — Конечно, я время от времени посматривала на нее, но я знала, что она в коме — лицо ее было очень бледно, — да и доктор осмотрел ее...

— Понимаю, — серьезно заметил Эллери.

— Во всяком случае, мне было приказано не беспокоить пациентку, пока не случится чего-либо серьезного...

— Конечно! Но еще один вопрос, мисс Прайс. Вы не заметили, на какую именно ногу опирался наш «налетчик»? Вы помните, вы сказали: он хромал?

Ее тело на кресле как-то обмякло.

— Хромал — на левую. Она была явно слабее. Он — как и доктор Дженни — опирался на правую ногу. Но впрочем...

— Да, — подтвердил Эллери, — любой, кто хотел бы ввести нас в заблуждение, был бы внимателен к этой детали. С вами — все, мисс Прайс. Вы нам очень помогли. Можете идти.

— Спасибо, — полушепотом сказала она, посмотрела на доктора Дженни, улыбнулась Минхену и вышла через дверь амфитеатра.

Наступила тишина. Минхен молча закрыл дверь. Он некоторое время потоптался на месте, кашлянул и опустился в кресло, в котором только что сидела мисс Прайс. В другом кресле Эллери, откинувшись на спинку, поигрывал пенсне. Дженни взял сигарету и раздавил ее сильными пальцами. Внезапно он вскочил.

— Послушайте, Квин, — заорал он, — дело зашло слишком далеко, не так ли?! Вам прекрасно известно, черт побери, что меня здесь не было! Это мог быть любой мерзавец, знакомый со мной и обстановкой госпиталя! Все здесь знают, на какую ногу я хромаю. Все знают, что три четверти времени на работе я одет в хирургическую униформу. Эти детали яйца выеденного не стоят! Бог мой! — И он в ярости затряс головой.

— Это вполне может оказаться покушением на вашу врачебную честь, доктор, — спокойно сказал Эллери, глядя доктору в глаза. — Но одного нельзя отрицать: этот мерзавец весьма умен.

— Я согласен отдать должное его уму, — проворчал доктор. — И мисс Прайс хороша — ведь она работала со мной несколько лет... И ее провели! А ведь он обвел вокруг пальца еще пару человек, что находились в кабинете анестезии... Но послушайте, Квин, а что вы намерены делать со мной?

На этом месте Минхен нервно пошевелился. Брови Эллери изумленно подскочили.

— Делать? Доктор, мое ремесло имеет диалектическую подкладку. Я задаю вопросы... Так что я намерен задать вопрос — и знаю, что вы ответите на него честно, — где вы были, доктор, на протяжении всего этого зловещего спектакля и что делали?

— Вы же знаете, где я был, — оскорбленно фыркнул Дженни. — Вы слышали, как меня вызвал Кобб и как я накричал на него. Вы видели, как я ушел с ним — к посетителю. Бог мой, это несерьезно, послушайте, это прямо детский сад.

— Но я совершенно серьезен этим утром, доктор... Как долго вы говорили с вашим посетителем? И где? Это все детали, которые весьма важны, доктор...

— К счастью, я взглянул на свои часы как раз в то время, когда оставил вас, — вздохнул Дженни. — Если вспомните, было 10.29. Часы у меня точные — по крайней мере, я так полагаю. Я ушел с Коббом, встретился с посетителем в комнате ожидания, прошел вместе с ним в свой кабинет, который находится через коридор как раз рядом с главным лифтом... И все, я полагаю.

— Вряд ли, доктор. Как долго вы находились в кабинете вместе с посетителем?

— До 10.40. Операция приближалась, и мне пришлось сократить встречу. Мне еще предстояло приготовиться: облачиться в свежую униформу, пройти дезинфекцию... Так что посетитель ушел — и я пошел прямо в операционную.

— Войдя в нее через дверь западного коридора, как я это видел, — пробормотал Эллери. — Проверим... вы проводили посетителя к главному входу? Вы убедились, что он вышел?

— Естественно. — Хирург вновь занервничал. — Послушайте, Квин, вы допрашиваете меня прямо как преступника! — Он вновь был в ярости. Голос его уже срывался на крик; на шее вздулись вены.

Эллери улыбнулся ему с упреком:

— Между прочим, доктор, кто был этот посетитель? Поскольку вы были со мной так откровенны во всем, вы не станете скрывать его имя?

— Я... — Ярость медленно покидала Дженни. Он побледнел. Внезапно он встал, щелкнул каблуками, облизнул губы...

Тихий упреждающий стук в дверь показался собеседникам громом небесным.

— Войдите! — крикнул Эллери.

Дверь открылась — и тощий маленький человечек в темно-сером пиджаке, с седыми волосами и серебряными усами вежливо улыбнулся присутствующим. Позади него стояла группа людей с непроницаемыми лицами.

— Привет, папа. — Эллери поспешил навстречу. Они пожали друг другу руки и радостно посмотрели в глаза. Эллери покачал головой. — Ты приехал в весьма драматический момент. Это самая запутанная история из всех, в которые мы вляпывались, сэр. Приступим!

Он отступил на шаг. Инспектор Ричард Квин сделал знак, чтобы сотрудники следовали за ним. Он быстрым, оценивающим взглядом окинул комнату, кивнул доктору Дженни и доктору Минхену и решительно вошел в комнату.

— Входите, парни, входите, — поощрил он своих ребят. — У нас тут много работы. Томас, войди и закрой за собой дверь. Эти джентльмены? А, они врачи! Хорошая профессия... Нет, Ритчи, ты ничего не обнаружишь в этой комнате. Я так полагаю, что убитая лежала здесь перед смертью? Какой ужас, что ни говори!

Он оглядывал все пронзительными маленькими глазками, ничего не упуская, и при этом беззаботно болтал.

Эллери представил ему двух врачей. Оба молча поклонились. Детективы с инспектором заняли всю комнату. Один с любопытством потрогал каталку; та прокатилась несколько дюймов по полу.

— Местные детективы? — с ухмылкой спросил Эллери.

— Ритчи привык быть в курсе всего, — улыбнулся с иронией старик. — Они делают свое дело, ты — свое... Пройдемте в этот угол, сэр, и выкладывайте все. Я полагаю, загадка будет не из легких.

— Вы правильно полагаете. — Усмешка Эллери была мрачной.

Они тихо двигались и еле слышно говорили между собой. Эллери шепотом изложил отцу суть дела. Кратко передал результаты опроса. Отец кивал. По мере рассказа лицо инспектора становилось все серьезнее. Он покачал головой.

— Дела все хуже и хуже, — заключил он. — Но такова жизнь полицейского. Каждый случай может потребовать университетских знаний. Включая университет криминалистики... Так, сначала нужно кое-что сделать.

Инспектор повернулся спиной к сотрудникам, подошел к высокому сержанту с тяжелой челюстью — Вели.

— Что там сказал док Праути, Томас? — осведомился он. — Нет, сидите, доктор Минхен, я похожу пока... Ну так что?

— Медэксперт что-то вызнал, — глубоким басом сообщил Вели. — Будет здесь с минуты на минуту.

— Хорошо. Ну так вот, джентльмены...

Он хотел было что-то сказать. Эллери обращал на него мало внимания; боковым зрением он наблюдал за доктором Дженни. Тот отошел к стене и стоял, рассматривая свои ботинки.

Было весьма заметно, что ему полегчало.

Инспектор отечески разговаривал с Вели, который нависал над ним, почтительно слушая.

— Теперь, Томас, нужно сделать следующее, — внушал старик. — Первым делом разыскать этого Парадайза — как его?.. как его имя, доктор Минхен? — управляющего госпиталя. Нужно опросить его по поводу людей, которые входили и выходили из госпиталя этим утром. Я понимаю, что Парадайза взяли в оборот сразу же после того, как произошло убийство. Выясни то, что он в свою очередь выяснил. Второе — проверь охрану на всех входах и выходах; поставь там своих людей. Третье — пригласи сюда доктора Байера и мисс Оберманн. Приступай, Томас!

Когда Вели открывал дверь амфитеатра, все увидели, сколько в операционной полицейских. Эллери бросил быстрый взгляд на галерею и увидел, что Филип Морхаус вскочил на ноги, яростно протестуя против чего-то. Он о чем-то спорил с суровым полицейским чином. Сбоку доктор Даннинг с дочерью сидели молча, в каком-то оцепенении.

Эллери воскликнул:

— Бог ты мой, отец, а родственники!.. — Он обернулся к Минхену: — Джон, тут для тебя грязная работенка. Отправляйся-ка ты в комнату ожидания, да возьми с собой молодого Морхауса — он, видимо, попал в оборот. Да скажи Хендрику Дорну и Хильде Дорн, мисс Фуллер и кто там еще есть... Подожди, Джон.

Он тихим голосом поговорил о чем-то с инспектором. Старик кивнул и двинулся к детективу.

— Послушай, Ритчи, тебе хочется, я вижу, что-то сделать, — начал инспектор. — Пойди в комнату ожидания с доктором Минхеном и возьми на себя труд поговорить с родственниками. И держи их всех там; доктор, вам понадобится помощь. Я не удивлюсь, если начнутся обмороки и все такое; взяли бы вы нескольких медсестер в помощь. И не выпускай ни одного из них, пока я не распоряжусь, Ритчи.

Ритчи, субъект с решительным и торжественным выражением лица, что-то неясно ответил и последовал за Минхеном. Через открытую дверь было видно, как Минхен жестом приглашает Морхауса наверх и Морхаус тут же следует за ними.

Дверь закрылась. Почти в тот же момент она открылась вновь, чтобы впустить врача и медсестру в белых облачениях.

— А... доктор Байер? — воскликнул инспектор. — Входите, входите! Рад, что вы так быстро отозвались. Мы не очень оторвали вас и эту очаровательную леди от работы? Нет? Ну хорошо, хорошо!.. Доктор Байер, — решительно начал он, — вы были в кабинете анестезии, вот здесь, за дверью, этим утром?

— Конечно.

— При каких обстоятельствах?

— Я давал анестезию пациенту вместе с мисс Оберманн. Мисс Оберманн — моя постоянная ассистентка.

— Находился ли кто-то кроме вас, мисс Оберманн и вашего пациента в комнате?

— Нет.

— В какое время вы выполняли свои обязанности?

— Мы занимали эту комнату с 10.25 до 10.45. Пациенту была назначена аппендиктомия, оперирующим хирургом утвержден доктор Джонас; он несколько опоздал. Нам пришлось ожидать освобождения как операционной А, так и операционной Б. Да, мы сегодня были плотно заняты.

— Хмм. — Инспектор вежливо улыбнулся. — Доктор, кто входил в кабинет анестезии, когда вы находились там?

— Никто... то есть никто посторонний не входил, — поспешно добавил врач. — Доктор Дженни прошел через кабинет около 10.30, я бы сказал... может быть, я ошибаюсь на пару минут. Он прошел в предоперационную, около десяти минут пробыл там и вышел. Десять минут или менее.

— И вы туда же, — пробормотал доктор Дженни, бросая на Байера злобный взгляд.

— Что-что? Простите? — с запинкой переспросил Байер.

Медсестра его была изумлена.

Инспектор вышел чуть вперед и поспешно заговорил:

— Не обращайте внимания, доктор Байер. Доктор Дженни неважно себя чувствует... расстроен... и это естественно, естественно! Вам, сэр, предстоит сделать заявление под присягой о правдивости своих слов. Итак, вы утверждаете, что человек, который прошел туда и обратно через кабинет анестезии этим утром, был доктор Дженни?

Доктор колебался.

— Вы слишком прямо ставите вопрос, сэр... Нет, я в этом присягать не стану. В конце концов, — нашелся доктор Байер, — я не видел его лица! На нем была маска, колпак, хирургический костюм и все, что полагается. Он был полностью закрыт от меня.

— В самом деле. Так вы не готовы присягнуть в этом? Но секунду назад вы были вполне уверены, что это был доктор Дженни... Почему вдруг вы засомневались?

— Ну... — немного растерянно протянул Байер, — конечно, потому, что он хромал — с этой походкой мы все в госпитале хорошо знакомы...

— Так! Хромал... Продолжайте.

— И затем, подсознательно, я ожидал присутствия там доктора Дженни, поскольку знал, что следующий его пациент находится в предоперационной. Мы были так расстроены, когда узнали о миссис Дорн, вы, наверное, знаете... и поэтому я думал, что это вошел он, вот и все.

— А вы, мисс Оберманн, — быстро обернулся инспектор к сестре, — вы тоже думали, что это проходил доктор Дженни?

— Да... да, сэр, — вспыхнув, ответила медсестра. — По тем же причинам, что и доктор Байер.

— Хм-м-м, — заключил инспектор. Он обошел комнату. Дженни не мигая смотрел в пол. — Скажите, доктор, а ваш пациент видел, как доктор Дженни проходил? Он был в сознании в это время?

— Я полагаю, — отвечал врач, — что он мог видеть, как доктор... доктор Дженни вошел, поскольку еще не был закрыт и стол, на котором больной лежал, расположен напротив двери. Однако, когда доктор Дженни еще раз прошел через кабинет, пациент уже находился под наркозом. Тогда, конечно, он его не мог видеть.

— А кто этот ваш пациент?

Усмешка появилась на губах доктора Байера.

— Я полагаю, он вам хорошо известен, инспектор. Это Майкл Кадахи.

— Кто? Не может быть! Большой Майк!

От восклицаний инспектора вздрогнули все полицейские, находившиеся в комнате.

Глаза старика Квина сузились. Он резко обернулся к одному из сотрудников.

— Ты сказал мне, что Майкл Кадахи уехал в Чикаго, Риттер, — выпалил он. — Ты большой... большой фантазер! — Он вновь повернулся к доктору Байеру: — Где Большой Майк теперь? В какой палате? Я желаю видеть эту гориллу!

— Он в отдельной палате, номер 32, на третьем этаже, инспектор, — ответил врач. — Но предупреждаю: ничего хорошего из вашего визита не выйдет. Он пока ничего не соображает. Его только что вывезли из операционной. Оперировал доктор Джонас. Ваш человек говорил со мной о больном сразу после операции. Он очнется от наркоза не ранее чем через два часа.

— Джонсон! — угрюмо позвал инспектор.

Отозвался невысокий полицейский.

— Напомни мне навестить Большого Майка. Значит, он теперь под наркозом, да? Новое дело.

— Доктор Байер! — Это заговорил Эллери. — Пока вы работали в кабинете анестезии, вполне возможно, что слышали какой-либо разговор, доносившийся отсюда. Не вспомните ли? Или вы, мисс Оберманн?

Доктор и сестра некоторое время смотрели друг на друга. Затем доктор Байер поднял глаза на Эллери:

— А в самом деле! Весьма странно, но мы слышали, как мисс Прайс сказала доктору Дженни, что все будет готово через секунду, или что-то в этом роде; и мне помнится, как я обратил внимание мисс Оберманн, что наш доктор что-то не в духе сегодня, потому что даже не ответил.

— Ага! Итак, вы отметили, что не слышали ни звука от доктора Дженни во все время его визита в предоперационную? — быстро спросил Эллери.

— Совершенно верно: ни звука, — сказал Байер.

Мисс Оберманн молча кивнула в знак согласия.

— А вы помните, как дверь открылась и закрылась и чей-то голос сказал: «Простите»?

— Думаю, что нет.

— А вы, мисс Оберманн?

— Нет, сэр.

Эллери что-то прошептал на ухо инспектору. Инспектор покусал ус, кивнул, властно сделал знак солидному на вид полицейскому:

— Хессе!

Тот склонился, чтобы лучше слышать.

— Сделай немедленно. Пойди в операционную и опроси всех, заглядывал ли кто-либо в соседнюю комнату между 10.30 и 10.45. И приведи человека, давшего положительный ответ, сюда.

Хессе пошел исполнять, а инспектор отпустил врача и мисс Оберманн. Дженни мрачно наблюдал, как они уходили. Эллери о чем-то совещался с отцом, когда дверь открылась, и вошел молодой темноволосый врач-еврей. Хессе пропустил его вперед.

— Это доктор Голд, — кратко отрапортовал он.

— Да, — обратился к инспектору Голд, — я заглянул в эту дверь... — и он указал на дверь, ведущую в западный коридор, — около 10.35, вероятно. Я искал доктора Даннинга, чтобы уточнить диагноз. Конечно, мне сразу стало ясно, что там нет Даннинга, — так что я извинился и не стал входить.

Эллери подался вперед:

— Доктор Голд, насколько широко вы открывали дверь?

— Всего сантиметров на тридцать... достаточно для того, чтобы просунуть голову. А что?

— Да так, — улыбнулся Эллери. — Во всяком случае, кого вы увидели?

— Какого-то доктора — не знаю, кто это был.

— А как вы узнали, что это был не Даннинг?

— Так ведь Даннинг высок и худ, а этот человек был достаточно низенький и плотный... да и разворот плеч был совсем другой... не знаю, во всяком случае, мне стало ясно, что это не Даннинг.

Эллери с энтузиазмом протирал стекла своего пенсне.

— А как именно стоял этот незнакомый доктор? Расскажите, что вы увидели, просунув голову в дверь.

— Он стоял ко мне спиной и слегка склонясь над каталкой. Его спина заслоняла мне обзор.

— А его руки?

— Я их не видел.

— Он был один в комнате?

— Я видел только его. Конечно, на каталке был пациент; но что касается еще кого-то — не могу сказать.

— Вы сказали: «О, простите!» — не так ли?

— Да, сэр.

— А что ответил этот человек?

— Да ничего. Даже не обернулся, хотя я увидел, как плечи его дрогнули, когда я заговорил. Я закрыл дверь. Вся сцена заняла не более десяти секунд.

Эллери подошел к доктору Голду и положил руку на его плечо:

— И еще один вопрос. Мог ли этот врач быть доктором Дженни?

— О-о, вероятно, мог, — протянул Голд. — Но мог быть и совершенно другой человек. А что-то случилось, доктор? — Он повернулся к Дженни, который не ответил. — Наверное, мне можно идти, если...

Инспектор легко отпустил его, бросив полицейскому:

— Хессе, введи Кобба, привратника.

— Бог ты мой, — бесцветным голосом простонал Дженни.

Никто не отозвался.

Дверь отворилась, и вошли Хессе с Айзеком Коббом. Лицо Айзека по-прежнему было пунцовым, колпак лихо сидел на голове, и он беспрестанно оглядывался на полицейских.

Инспектор решил быть предельно кратким.

— Кобб, поправьте меня, если я выскажу что-то не соответствующее реальным событиям. Вы подошли к доктору Дженни, когда мистер Квин и доктор Минхен разговаривали с ним в коридоре. Вы сказали, что его хочет видеть какой-то человек. Поначалу он отказался от свидания, но когда вы вручили ему визитку — визитку с именем Свенсон, — он изменил свои планы и последовал за вами в комнату ожидания. Что произошло потом?

— Доктор сказал «хэлло!» этому парню. А потом они вышли вместе, повернули направо — вы знаете, там кабинет доктора Дженни, вошли туда. Они закрыли дверь, то есть доктор закрыл. Так что я вернулся на свой пост, в вестибюль, и был там все время, пока не заглянул ко мне доктор Минхен, и он сказал...

— Одну минуту, одну минуту! — поспешно перебил инспектор. — Допустим, вы не покидали пост. Предположим... — он взглянул на доктора Дженни, по-прежнему сидевшего в углу, но внезапно насторожившегося, — допустим, доктор Дженни или его посетитель вдруг решили бы пройти в операционную. Могли бы они пройти незаметно для вас?

— Наверное! — Привратник почесал голову. — Думаю, так. Я не вглядывался, куда они дальше пошли. Иногда я просто открываю дверь и глазею на улицу.

— А вы глядели на улицу этим утром?

— Конечно!

— Вы говорите, что доктор Минхен подошел и приказал вам закрыть дверь. Задолго ли до того этот посетитель — Свенсон — покинул госпиталь? Между прочим, он ведь ушел, не так ли?

— О, конечно! — Кобб широко ухмыльнулся. — Даже дал... хотел дать мне четвертной. Но я не взял — не положено. Да, этот парень вышел на улицу минут за десять или вроде того, перед тем как доктор Минхен приказал закрыть дверь.

— А кто-то еще, — продолжал Эллери, — выходил из парадной двери в промежуток времени между тем, как вышел Свенсон и как вы закрыли дверь?

— Ни души.

Эллери обратился к Дженни, который тут же устремил взгляд в пространство:

— Есть вопрос, доктор, который мы не успели разрешить. Вспоминаете? Вы хотели рассказать мне, кто был наш посетитель, но нам помешал вошедший инспектор... — Он не успел закончить, так как дверь распахнулась, и вошел Вели в сопровождении двух детективов. — Ну хорошо, — с улыбкой сказал Эллери, — мы, похоже, обречены откладывать этот вопрос. Давайте же, господа. Похоже, Вели есть что сказать.

— Что там, Томас? — спросил инспектор.

— Никто не выходил из госпиталя, начиная с 10.15, кроме посетителя доктора Дженни. Кобб сказал нам об этом Свенсоне. У нас есть список людей, входивших в здание в это время, мы проверили: они все здесь. Мы никого не выпустили, все собрались и ждут.

— Превосходно, Томас, превосходно! — Инспектор лучился восторгом. — Ну вот, Эллери, везунчик! Убийца находится в этом здании. Удача сопутствует тебе. Ему не уйти!

— Возможно, он и не желает уйти, — сухо отвечал Эллери. — Я бы не стал торжествовать раньше времени... Послушай, отец...

— Что? — Инспектор скис.

Дженни со странным любопытством посмотрел на него.

— У меня навязчивая идея, — мечтательно произнес Эллери. — Давай предположим... — он улыбнулся хирургу, — я надеюсь, во благо доктора Дженни, что воплотивший этот план хитрец — вовсе не доктор Дженни, но некто весьма опытный и хитроумный... самозванец.

— Вот теперь вы, наконец, говорите дело, — заметил Дженни злобно.

— И давайте пойдем еще дальше в нашем предположении, — раскачиваясь на каблуках и глядя в потолок, продолжил Эллери. — Предположим, что преступник после осуществления своего плана избавился от кровавых, фигурально выражаясь, одежд и спрятал их где-то... Теперь нам известно, что он не покидал здания. Обыскав помещение...

— Риттер! — рявкнул инспектор. — Ты слышал, что сказал мистер Квин? Бери Джонсона и Хессе, и начинайте обыск!

— И я искренне надеюсь, что вы найдете эту одежду, Риттер, слышите?! Хотя бы во имя успокоения доктора Дженни! — добавил Эллери.

— И вновь приступим, — произнес Эллери, склонясь к доктору Дженни после того, как за тремя детективами закрылась дверь, — к тому же вопросу. Доктор... кто именно был ваш посетитель?

Инспектор Квин подошел к ним вплотную. Поступь его была мягкой, крадущейся, будто он боялся кого-то спугнуть. Эллери стоял неподвижно; по его позе и молчанию даже суровые практики, чуждые эмоциям полицейские почувствовали в этом немудрящем вопросе плохо скрытую трагедию.

Доктор Дженни ответил не сразу. Он покусал губы, нахмурившись, поразмышлял над какой-то тяжкой проблемой. Когда он заговорил, то был внешне спокоен:

— Вы, Квин, делаете из мухи слона: ко мне приходил друг...

— Друг по фамилии Свенсон.

— Именно. Он находится в финансово стесненных обстоятельствах и попросил меня о помощи.

— Очень, очень похвально! — пробормотал Эллери. — Ему нужны деньги, он просил вас одолжить... Ничего таинственного, согласен. — И он вновь улыбнулся. — Вы, конечно, одолжили ему денег?

— Да... — Хирург запнулся. — Дал ему персональный чек на пятьдесят долларов.

Эллери необидно рассмеялся:

— Да-да, доктор, конечно. Персональный чек — и такая незначительная сумма. Вы счастливец... деньги не имеют для вас веса. Между прочим, как имя вашего друга?

Он спросил легко, как будто бы это была совершенно незначительная деталь. Инспектор Квин, задержав взгляд на Дженни, покопался в кармане и извлек старую табакерку. Рука его остановилась... он ожидал ответа.

Дженни вдруг взорвался:

— Я предпочел бы не называть вам его имя!

Рука инспектора продолжила движение к крышке табакерки. Он втянул носом табак и поднялся, выступив вперед, глядя на доктора доброжелательно и с любопытством.

Эллери предвосхитил его:

— Я бы хотел знать точно, доктор... Вероятно, этот Свенсон так дорог вам... Он ваш старинный друг, очевидно?

— Нет-нет! — быстро воскликнул Дженни.

— Нет?! — Брови Эллери пошли вверх. — Тогда не совсем понятно ваше к нему трепетное отношение, доктор Дженни... — Он навис над хирургом. — Ответьте на вопрос, доктор, и я оставлю вас в покое.

— Я не понимаю, к чему вы клоните, — пробормотал Дженни, отступая.

— Тем не менее, — примирительно проговорил Эллери, — ответьте. Если этот Свенсон не приходится вам особо близким другом, то почему вы уделили ему этим утром пятнадцать минут вашего драгоценного времени, в то время как ваша благодетельница лежала без сознания и практически без помощи, ожидая участия умелых рук хирурга? Если вам нужно время для того, чтобы продумать ответ, — пожалуйста.

Он отвернулся, когда Дженни, полыхнув огнем ненависти, почти бешенства, нараставшего в глазах, холодным тоном изрек:

— Я не могу добавить ничего такого, что помогло бы вам в расследовании.

Эллери опустился в кресло, оставленное отцом, подал отцу знак рукой.

Обманчиво добродушная улыбка старика стала еще приятнее. Он мерил шагами пространство перед Дженни, который следил за ним презрительным взором маленьких глаз.

— Нет нужды говорить, доктор Дженни, — вежливо начал вновь инспектор, — что мы не можем принять вашу позицию в данном вопросе. Видите ли... — Голос инспектора стал ледяным. — Может быть, вы окажете мне честь и поведаете все как есть, без увиливаний?

Дженни молчал.

— Ну хорошо, давайте начнем... Что произошло между вами и Свенсоном в те пятнадцать минут, которые вы пробыли в кабинете вдвоем?

— Я не отвечаю не из упрямства, — вдруг переменив тактику, сказал доктор Дженни. Он, видимо, устал, поискал глазами, обо что бы опереться. — Свенсон пришел повидаться со мной, как я вам уже сказал, и взять взаймы пятьдесят долларов, которые ему были крайне нужны и которые он нигде больше одолжить не мог. Поначалу я отказал ему. Он принялся объяснять мне свои обстоятельства. Они были таковы, что я просто из человечности обязан был помочь. Я дал ему чек, мы еще немного поговорили о делах — и он ушел. Вот и все.

— Ну что ж, кратко и логично, доктор, — серьезно резюмировал инспектор. — Однако если все так невинно, как вы только что представили, то почему вы отказываетесь назвать имя этого человека, дать его адрес? Вы должны понимать, что у нас есть определенные рутинные обязанности и что сведения, которые даст ваш друг, необходимы для поддержания вашего же собственного алиби. Дайте нам недостающую информацию, и покончим с этим!

Дженни упрямо покачал взлохмаченной головой:

— Простите, инспектор... Наверное, сразу стоило бы сказать, что друг мой — жертва ужасных обстоятельств, он очень несчастен. Это чувствительная натура, тонкая, получившая хорошее воспитание. Любое вмешательство в его частную жизнь станет губительным для него. И он просто не может иметь отношения к убийству миссис Дорн. — Голос его постепенно возвысился, наконец, стал крикливым. — Бог мой, почему вы так настойчивы?

Эллери задумчиво протирал пенсне, внимательно следя за выражением лица доктора.

— Вероятно, бесполезно с моей стороны просить вас описать наружность Свенсона? — спросил инспектор. Улыбка покинула его лицо.

Дженни сжал губы.

— Ну ладно! — выпалил инспектор. — Вы понимаете, что без заявления Свенсона ваше алиби под угрозой, доктор Дженни?

— Мне нечего сказать.

— Я дам вам еще один шанс, доктор Дженни. — Голос инспектора звенел от плохо сдерживаемой ярости; губы его дрожали. — Дайте мне визитную карточку Свенсона.

Повисла неловкая тишина.

— Что? — выдавил Дженни.

— Карточку, визитку! — нетерпеливо крикнул инспектор. — Визитку с именем Свенсона, которую привратник вручил вам, пока вы разговаривали в коридоре с доктором Минхеном и мистером Квином. Где она?

Дженни поднял на инспектора измученные глаза:

— У меня ее нет.

— Где она?!

Дженни остался нем как могила.

Инспектор резко обернулся к Вели, который давно неподвижно стоял в углу:

— Обыщи его!

Хирург возмущенно выдохнул и отступил к стене, глядя на присутствующих затравленным взглядом. Эллери поднялся было в кресле, затем, в то время как гигант Вели все более зажимал маленького хирурга в углу, с безразличным видом бросил напоследок:

— Вы вручите ее мне добровольно или обыскать вас?

— Боже! — ахнул багровый от гнева Дженни. — Только прикоснитесь ко мне — и я... — Его голос клокотал от негодования.

Вели обнял Дженни своей могучей рукой, будто ребенка Хирург дрожал от отвращения и гнева, но не препятствовал. Краска отхлынула от его лица, глаза источали испепеляющую злобу...

— Пусто, — сказал Вели и отступил в свой угол.

Инспектор Квин пристально смотрел на маленького человека, и во взоре его читалось искреннее восхищение. Он заговорил, не поворачивая головы, небрежно:

— Обыщи кабинет доктора Дженни, Томас.

Вели вышел из комнаты, взяв с собой следователя.

Эллери хмурился. Он вытянулся в неудобном для его роста кресле. Поговорил тихим голосом с инспектором. Старик с сомнением качал головой.

— Доктор Дженни, — позвал тихо Эллери.

Хирург неподвижно стоял возле стены, глядя в пол. Лицо его было темным от прихлынувшей крови, дышал он неровно, тяжело.

— Доктор Дженни, я приношу извинения за происшедшее. Но что мы можем сделать?.. Мы пытаемся, пытаемся изо всех сил понять вашу позицию... Доктор, а не приходит ли вам в голову, что если Свенсон, из-за которого на вас пали подозрения, является столь же хорошим другом вам, как вы — ему, то он должен помочь вам и отвести от вас подозрения? И здесь совершенно не причем его затрудненные обстоятельства... Вы так не думаете?

— Простите... — хрипло выговорил Дженни. Голос его был едва слышен, так что Эллери пришлось склонить голову, чтобы расслышать. Решимость и непреклонность доктора куда-то делись. Он был выжат как лимон.

— Понимаю. — Эллери был предельно серьезен. — Осталось уточнить только одно. Я не вижу иного пути заставить вас говорить. Доктор Дженни, покидал ли кто-либо из вас двоих кабинет между тем, как вы вошли в него — и как вышли, попрощавшись?

— Нет. — Дженни наконец-то посмотрел в глаза Эллери.

— Благодарю.

Эллери отошел и сел. Он взял сигарету, зажег и задумчиво закурил.

Инспектор Квин коротким приказом отослал детектива. Через минуту тот вернулся с Айзеком Коббом. Привратник вошел уверенно, с сияющим красным лицом.

— Кобб, — напрямик приступил к делу инспектор, — вы говорили, что видели, как посетитель входил в госпиталь и как вышел из него. Опишите его внешность.

— Конечно, — засиял еще больше Кобб, — я никогда не забываю лиц... Да, сэр. Парень этот среднего роста, вроде как блондин, выбрит, одет во что-то темное... На нем был черный сюртук.

— Как вы считаете, Кобб, — быстро спросил Эллери, — в нем было что-то необычное или, если сказать иначе, производил он впечатление человека с достатком?.. Я имею в виду одежду.

— Нет, — решительно покачал головой привратник. — Выглядел парень с головы до ног, я бы сказал... так себе. Да. Еще ему, должно быть... лет тридцать пять или что-то в этом роде.

— Как долго вы здесь служите, Кобб? — спросил Эллери.

— Лет этак девять или десять...

— И вы когда-нибудь видели здесь этого Свенсона, Кобб?

Привратник ответил не сразу.

— Ну-у... — наконец протянул он, — кажется, он чем-то знаком... физиономия его — но я не знаю.

— М-м-м! — Инспектор Квин вновь понюхал табаку. — Кобб, какое имя у этого человека? Вы знаете! — властно и решительно добавил он, захлопывая и убирая табакерку. — Вы принесли доктору Дженни его визитку.

Тут Кобб испугался.

— Я не знаю... Не смотрел. Просто отдал визитку доктору Дженни.

— Кобб, дорогой вы мой, — лениво вставил слово Эллери, — это очень важно! И потом — вы плохо относитесь к своим обязанностям. Вы не приняли гонорар, но вы и не поинтересовались личностью постороннего. Меня это поражает!

— Вы хотите сказать, — с угрозой в голосе продолжил инспектор, — что вы шли по длинному коридору, чтобы вручить визитку доктору Дженни, и за все это время ни разу не взглянули на нее?

— Я... нет, сэр. — Кобб был явно напуган.

— Вот черт! — пробормотал инспектор, отворачиваясь. — Дурак-дураком. Идите, Кобб!

Кобб молча вышел. Сержант Вели, вошедший в кабинет во время допроса Кобба, тихо выступил на шаг вперед.

— Ну что, Томас? — Инспектор взглянул на Вели едва ли не враждебно.

Эллери бросил взгляд на доктора Дженни. Тот, казалось, был поглощен своими мыслями.

— Там ее нет.

— Ха! — Инспектор пошел к доктору Дженни. — Что вы сделали с этой визиткой? Отвечайте! — прогремел он.

— Я сжег ее, — устало ответил Дженни.

— Прекрасно! — прорычал инспектор. — Томас!

— Слушаю.

— Давай поживее. Мне нужен этот Свенсон сегодня вечером в штабе. Среднего роста, светловолосый, в темной одежде, небрежно одет. Около тридцати пяти лет, стеснен в финансах. Давай поворачивайся!

— Вели, — вздохнул Эллери. — Минуточку.

Детектив остановился на полпути к двери. Эллери обернулся к доктору Дженни:

— Доктор, не будете ли так добры показать мне чековую книжку?

Дженни конвульсивно вздрогнул; в глазах опять появился гнев. Но затем он произнес с тем же устало-обреченным видом:

— Буду.

Он извлек из кармана согнутую книжку, без слов передал ее Эллери.

Эллери быстро перевернул страницу: там был чек. Левая страница была помечена словом «наличные».

— Значит, так! — улыбнулся Эллери, отрывая страницу и возвращая книжку Дженни, который, не дрогнув ни мускулом, положил ее обратно в карман. — Вели, возьми чек. По пути зайди в Банк Нидерландов. Потом — в депозитарий. Чековый номер 1186, помечен сегодняшним числом, на наличные в пятьдесят долларов, с личного счета доктора Дженни. Получи личную подпись Свенсона по меньшей мере. И еще одно! — Голос Эллери звенел. — Осматривая кабинет доктора Дженни, не заглянул ли ты в его записную книжку на «Свенсон»?

На губах Вели появилась торжествующая улыбка.

— Конечно. И ничего. Никого — на это имя. Не записан и персональный телефон, не внесен в список телефонов, подложенный под стекло на столе доктора. Это все, мистер Эллери?

— Все.

— Послушайте. — Инспектор навис над доктором Дженни. — Нет никакой необходимости упираться. Доктор... — Голос его стал добрым, проникновенным. — И почему бы вам не сесть. — Хирург взглянул на него с удивлением. — Поскольку, — продолжил инспектор, — мы еще пробудем здесь некоторое время.

Дженни сел в кресло. Воцарилась тишина, пока не постучали в дверь западного коридора и очередной детектив не открыл ее.

Детектив Риттер ворвался в предоперационную с большим белым узлом под мышкой. Позади него, уже более спокойно, шли Джонсон и Хессе — оба широко ухмыляясь.

Инспектор Квин подался вперед. Эллери поднялся, пошел навстречу. Дженни, казалось, уснул: голова его покоилась на груди.

— Что такое? — закричал инспектор, хватая у них из рук сверток.

— Шмотки, шеф! — проорал Риттер. — Нашли мы шмотки, в которые вырядился убийца!

Инспектор развернул сверток с одеждой на каталке, на которой еще недавно лежало безжизненное тело Абигейл Дорн.

— По крайней мере, с этим уже можно работать, — сказал он, жизнерадостно взглянув на Эллери.

Эллери склонился над каталкой, тронул белые одежды длинным пальцем.

— Больше топлива — больше огня, ребята, — пробормотал он, искоса взглянув на кресло, с которого доктор Дженни уже живо приподнялся, услышав разговор и пытаясь рассмотреть улики.

— Что такое ты бормочешь? — спросил инспектор, озабоченно разглядывая одежду.

— Пепел, — загадочно сказал Эллери.

Все собрались вокруг каталки, склонились к ней и наблюдали, как инспектор Квин разворачивает предметы хирургического костюма.

Доктор Дженни нетерпеливо взмахнул рукой. Он наполовину поднялся, затем вновь уселся в кресло, затем встал вновь. Кажется, любопытство все-таки взяло верх, и он начал кружить вокруг стола, всматриваясь в «улики» поверх голов детективов.

Инспектор поднял длинный белый предмет и подержал его на весу.

— Хмм. Хирургический халат, так, доктор? — Внезапно его седые брови сдвинулись, он бросил взгляд на Дженни. — Это ваше, доктор?

— Откуда я знаю? — пробормотал доктор. Тем не менее, он ввинтился между детективами и пощупал одежду.

— А подойдет ли он вам, интересно? — пробормотал Эллери и, как бы между прочим, приподняв халат, приложил его к Дженни.

Халат был доктору по самые каблуки ботинок.

— Не мой, — четко сказал Дженни. — Слишком длинен.

Одежда была скомкана, но не запачкана. Возможно, она уже была отстирана.

— Но она не новая, — сказал Эллери. — Взгляните на эти потертые манжеты.

— А метка прачечной... — Инспектор повертел в руках одежду, но на месте метки увидел только две дырочки: метка была вырвана.

Старик инспектор отбросил халат в сторону. Затем поднял небольшой предмет со свисающими по обе стороны завязками. Как и длинный халат, этот предмет был смят, но чист, однако имел ясные приметы использования. Без сомнения, он держал в руках хирургическую маску.

— Это может быть чье угодно, — вставил слово Дженни.

Следующим шел хирургический колпак: не новый, чистый, очень измятый... Эллери взял его в руки и вывернул наизнанку. Тщательно надев пенсне, он поднес колпак близко к глазам и поковырял пальцем в изгибах ткани. Пожав плечами, он положил колпак на стол. Просто и кратко пояснил:

— Убийца счастливо отделался.

— Вы имеете в виду — не оставил волос?

— Да, что-то вроде этого. Как вы метко заметили, доктор... — И Эллери подался вперед, чтобы рассмотреть четвертый предмет, который уже держал в руках инспектор Квин. Старик поднес его к свету. Это были сильно накрахмаленные белые брюки.

— Вот! Что это? — вскрикнул инспектор.

Он бросил брюки на стол, указав на брючины выше колена: по обеим пролегала широкая складка.

Эллери был, по всей видимости, доволен. Он достал из кармана серебряный карандаш и осторожно приподнял край одной из складок. Карандашом ему удалось что-то поймать. Собравшиеся наклонились и увидели несколько шовчиков, которые были сделаны когда-то, чтобы заложить складку. Швы были выполнены суровой белой нитью. На нижней стороне брюк пролегал такой же шов.

— Очевидно, складки заложены неопытным человеком, — пробормотал Эллери, — и сделаны наспех, как временная мера.

— Томас! — Инспектор быстро оглянулся.

У другого конца стола возник Вели.

— Как ты думаешь, удастся выяснить происхождение этой нитки?

— Как сказать.

— Возьми образчик.

Вели вынул перочинный нож и срезал пять сантиметров нитки на правой брючине. Он так аккуратно убрал ее в отдельный пакетик, будто это был волос с головы убийцы.

— Давайте взглянем вот на это, доктор. — Инспектор говорил без улыбки. — Нет, я не имею в виду примерять — достаточно будет, если вы просто приложите к себе...

Дженни молча взял из его рук брюки. Концы брюк достали как раз до носков его ботинок.

— Этими складками они укорачивались, — вслух размышлял Эллери, — поскольку в складку забрано около десяти сантиметров материала. Какой у вас рост, доктор?

— Пять футов пять дюймов. — Дженни бросил брюки обратно.

— Не то чтобы я на кого-то намекаю, — пожал плечами Эллери, — но владелец брюк был ростом... пять футов девять дюймов. Но... — и он холодно улыбнулся, — это вряд ли может считаться уликой. Этот костюм может быть украден из любого другого госпиталя города, у любого врача...

Тут он резко смолк, поскольку рука инспектора, разбиравшая вещи из свертка, наткнулась на пару парусиновых мужских туфель. Старик хотел было отбросить их в сторону...

— Один момент! — рванулся Эллери. Он смотрел на туфли в красноречивом молчании.

— Риттер, — позвал он.

Детектив отозвался.

— Ты прикасался к этим туфлям, прежде чем предъявить их нам?

— Нет. Просто нашел в общем свертке. Я ощущал, что внутри свертка что-то твердое.

Эллери вновь вынул из кармана серебряный карандаш. Он подцепил им кончик шнурка на правой туфле.

— Итак... — сказал он, выпрямляясь. — Наконец-то найдена улика, — прошептал он на ухо отцу.

Отец неуверенно кивнул.

На шнурке болтался обрывок скотча. Его внешняя поверхность была чистой.

— Шнурок порвался. И чтобы соединить два обрывка, кто-то слепил их клейкой лентой, — пробормотал инспектор.

— Вряд ли это может представлять интерес. — Эллери озадаченно вертел туфлю. — Лента вроде бы вполне обычная... Не в этом суть. Слишком прозрачная...

— Черт возьми! — Это вступил в дискуссию доктор Дженни. — Я не вижу здесь ничего необычного. Чисто бытовое явление. Кто-то просто наспех соединил порвавшийся шнурок. Но я вижу кое-что интересное в размере обуви! Я ношу больший размер.

— Возможно. Нет, не трогайте! — воскликнул Эллери, когда доктор протянул руку.

Хирург пожал плечами, недоуменно оглянулся. Затем отошел в дальний угол кабинета и сел, глядя перед собой невидящим взором.

Эллери отлепил край ленты, пощупал ее внутреннюю поверхность.

— Ну что ж, доктор, — сказал он, — извините за то, что пренебрегаю вашим умением и вашим профессионализмом. Однако я намерен произвести хирургическую операцию сам. Вели, дай-ка перочинный нож.

Он начал разматывать ленту; потянув за край, он с легкостью вытянул значительный кусок.

— Все еще влажная, — сказал он с торжеством. — Это же подтверждение! Ты заметил, отец... — поспешно продолжил он, делая знак Вели, чтобы тот подал конверт, — что лента была наложена поспешно? Один ее край даже не прилип к поверхности шнурка; при этом лента очень клейкая. — И он вложил кусок адгезивной ленты в конверт из лощеной бумаги; последний немедленно был отправлен в нагрудный карман сюртука.

Еще раз обойдя стол, он потянул за сморщенный конец верхней части шнурка — тот был все еще внутри туфли — и связал два фрагмента вместе. Производя это несложное действие, он умудрился сделать так, чтобы кончик шнурка свисал из последнего верхнего отверстия шнуровки.

— Не требуется знания черной магии, — улыбнулся он, оборачиваясь к инспектору, — чтобы понять, что, если оба куска связать узлом, не хватит длины шнурка, чтобы зашнуровать. Следовательно, найден выход — скрепить их клейкой лентой. И за это нам следует поблагодарить некоего неизвестного производителя шнурков.

— Но, Эллери, — выразил протест инспектор, — это забавно, да только и всего. Мне, конечно, очень интересно, но я не вижу...

— Поверьте, сэр, я совершенно в своем уме — даже, как никогда прежде, здраво мыслю. Но раз вы спрашиваете... — усмехнулся Эллери, — так и быть. Допустим, у кого-то разорвался шнурок от туфель. Допустим, это случилось как раз совершенно некстати — в самый неудобный момент. Некто также обнаруживает, что если связать шнурок узлом, то зашнуровать туфлю не представится возможным — не хватит длины. Что бы вы сделали на его месте, господа?

— О! — Инспектор покрутил седой ус. — Думаю, что я соединил бы куски шнурка чем-то... что, впрочем, и сделал убийца. Но даже в таком случае...

— Уже хорошо, — с удовлетворением констатировал Эллери, — я чувствую интерес...

Детектив Пигготт кашлянул с явным намерением привлечь общее внимание. Инспектор Квин нетерпеливо обернулся:

— Что там?

Пигготт покраснел, как школьник.

— Вы знаете, я тоже кое-что заметил, — застенчиво сообщил он. — Где, черт побери, язычки этих туфель?

Эллери издал громоподобное восклицание, что заставило Пигготта посмотреть на него с подозрением. Эллери начал протирать пенсне.

— Пигготт, вы заслуживаете значительного повышения.

— Да? Что такое? — Инспектор недовольно приглядывался к туфлям. — Вы что, насмехаетесь надо мной?

Эллери сделал значительное лицо.

— А теперь взгляни сюда, — сказал он. — Кроме порванного шнурка, эта тайна — я назвал бы этот феномен тайной пропавших язычков — является решающим моментом расследования. Где язычки? Когда я, еще раньше, осматривал туфли, я обнаружил... вот это!

Он быстро схватил туфлю и засунул палец под ее носок. Там он с усилием что-то нащупал — и вытянул наружу пропавший язычок!

— Вот он, — продемонстрировал Эллери. — И весьма важно, что язычок был плотно прижат к стельке; он был разглажен и приплюснут давлением изнутри... Выстраивается весьма интересная, хотя и небольшая теория...

Он порылся в левой туфле. Язычок ее также был загнут вперед и вовнутрь, также плотно прижат.

— Вот в чем загадка, — пробормотал инспектор Квин. — Ты уверен, Риттер, что ничего не делали с этими туфлями?

— Джонсон вам точно скажет, — серьезно отвечал Риттер.

Эллери переводил взгляд с инспектора на Риттера; затем он отвернулся от стола и пошел к двери, погруженный в свои мысли.

— С этими туфлями — поосторожнее, — задумчиво проговорил он, меряя шагами пространство. Внезапно он остановился, озаренный какой-то идеей. — Доктор Дженни!

— Да? — Хирург прикрыл глаза.

— Какой размер обуви вы носите?

Дженни инстинктивно перевел взгляд на свои туфли — совершенную копию тех, что лежали на столе.

— Угадайте, — проронил он. Внезапно он вскочил, как ванька-встанька, и прорычал, подойдя вплотную и заглядывая в глаза Эллери: — Все еще идете по следу?! Квин, вы потеряли след на этот раз. У меня размер шесть с половиной.

— Но вы видите — эти туфли шестого размера! — спокойно отвечал Эллери.

— Да, шестого, — перебил его инспектор, — но...

— Подождите! — улыбнулся Эллери. — Вы и представить себе не можете мою радость при открытии, что убийца надевал эти туфли... и моя радость, доктор, ничего не имеет общего с вашей личностью... Риттер, где вы нашли этот костюм?

— Лежал в углу телефонной будки на пересечении южного и восточного коридоров.

— Итак! — Эллери нахмурился на секунду, покусал губу. — Доктор Дженни, вы видели кусок клейкой ленты, которую я снял со шнурка. Такая лента используется в госпитале?

— Конечно. И что из этого? Такая лента используется практически в каждом медицинском учреждении города.

— Не могу сказать, что разочарован... Ожидать несовпадения было бы уж слишком... Доктор, конечно, ни один на этих предметов одежды не принадлежит вам?

— Какого черта вы хотите получить от меня ответ: «да» или «нет»? Какая разница? — Доктор в возмущении протянул руку к разбросанной одежде. — Это не кажется мне похожим на мое! Вот и все. Но чтобы быть точным, мне нужно заглянуть в свой шкаф.

— Но шапочка и маска могут быть вашими?

— Они могут быть чьими угодно! — Дженни расстегнул тугой воротничок сорочки. — Вы же видели — халат слишком длинен для меня! Что касается брюк — кто-то их подшивал, кто — определить нельзя. А туфли определенно не мои.

— Я не уверен в этом, — вставил слово инспектор. — По крайней мере, доказательств этому нет.

— Они есть, отец, — мягко возразил Эллери. — Взгляни. Он повернул обе туфли и указал на задники. Подошвы были из черной резины. Туфли были заметно поношены, и резина стерлась. На правой туфле каблук был сильно стерт на правой стороне. На левой — симметрично стерт налево. Поставив обе туфли рядом, Эллери красноречивым жестом указал на каблуки:

— Вы видите, что оба каблука стерты приблизительно на одну глубину и симметрично...

Инспектор устремил взгляд на левую, хромую ногу доктора.

— Доктор Дженни совершенно прав, — продолжил Эллери. — Это не его туфли!

Приученная к порядку душа доктора Джона Минхена получала удар за ударом со времени ужасающего утра смерти Абигейл Дорн. Его детище — его госпиталь был дезорганизован. Медперсонал бесцельно бродил по коридорам, безнаказанно закуривая где попало и там же, в нарушение всех инструкций, в живом профессиональном разговоре обсуждая убийство. Женский контингент госпиталя нарушил все возможные правила: молоденькие медички хихикали на каждом углу, болтали и несли вздор, собираясь кучками, пока старшие медсестры, возмущенные столь скандальным нарушением, не водворили их обратно в палаты.

Главный этаж госпиталя был наводнен детективами и полицейскими. Угрюмый Минхен, хмурясь, пробивал себе путь через толпы, заполнившие прежде пустынные коридоры, и с трудом дошел до двери в предоперационную. Он рывком открыл дверь — и попал в объятия прокуренного детектива.

Беглым взглядом он оценил расстановку сил: побледневший Дженни против служителей правосудия; на Дженни напирал инспектор Квин с явными следами раздражения на лице; Эллери Квин, облокотясь на каталку, показывал всем что-то внутри белой парусиновой туфли. Полицейские детективы собрались вокруг, молчаливые и задумчивые.

Он кашлянул. Инспектор повернулся на каблуках и пошел через комнату. Щеки Дженни слегка порозовели; тело его обмякло в кресле.

— Ну как, Джон? — улыбнулся Эллери.

— Прости, что прерываю. — Минхен нервничал. — Но дело в комнате ожидания приняло неожиданный оборот, и я думал...

— Мисс Дорн? — быстро спросил Эллери.

— Да. Она на грани истерики. Ее хотят увезти домой. Как ты думаешь?..

Эллери и инспектор вполголоса посовещались. Инспектор выглядел встревоженным.

— Доктор Минхен, вы уверены, что молодая леди нуждается... — Он внезапно переменил направление мысли. — Кто ее ближайший родственник?

— Мистер Дорн, Хендрик Дорн. Он ее дядя — единственный брат Абигейл Дорн. Я также предлагаю, чтобы ее сопровождала женщина — возможно, мисс Фуллер...

— Компаньонка миссис Дорн? — медленно спросил Эллери. — Думаю, этого делать не следует. По крайней мере, не сейчас. Джон, скажи, мисс Дорн и мисс Даннинг — приятельницы?

— Да, хорошо знакомы.

— М-да, знакомы.

Эллери разглядывал свои ногти. Минхен пристально смотрел на него, как будто не мог понять истинной природы этой «проблемы».

Инспектор Квин нетерпеливо вмешался:

— Послушай, сын... Она не может оставаться здесь, в госпитале... Ей так плохо — бедное дитя! — ей срочно нужно домой. Отпусти ее — и продолжим.

— Хорошо. — Глубокая морщина пролегла по лбу Эллери. Он рассеянно потрепал Минхена по плечу. — Пусть мисс Даннинг сопровождает мисс Дорн и мистера Дорна. Но прежде, чем они уедут... Да. Это лучше всего. Джонсон, позовите сюда мистера Дорна и мисс Даннинг. Я не задержу их надолго. Я полагаю, Джон, с мисс Дорн рядом находится медсестра?

— Безусловно. С ней также молодой Морхаус.

— А Сара Фуллер? — спросил Эллери.

— Да, тоже.

— Джонсон! В то время как позовете сюда мистера Дорна и мисс Даннинг, отведите мисс Фуллер на галерею амфитеатра и проследите, чтобы она находилась там до тех пор, пока я ее не приглашу.

Джонсон — внешне совершенно неприметный детектив — быстро ушел.

Молодой врач в белом одеянии проскользнул в коридорную дверь и, застенчиво оглядываясь, подошел к доктору Дженни.

— Так! — прорычал инспектор. — Куда это вы идете, молодой человек?

Вели медленно навис над врачом, который испуганно покосился на него. Хирург поднялся.

— Не волнуйтесь, — усталым голосом сказал Дженни. — Что нужно, Пирсон?

— Только что позвонил доктор Хаутторн. По поводу консультации по ангине. Нужно...

Дженни хлопнул ладонью по лбу:

— Черт побери! Все забыл! Выскочило из памяти — что ты будешь делать... Послушайте, Квин, мне нужно идти. Серьезное дело. Редкий случай. Ангина по Людвигу. Ужасающий процент смертности.

Инспектор Квин взглянул на Эллери, который небрежно помахал рукой.

— Мы, конечно, не уполномочены мешать медицинскому прогрессу, доктор. Если нужно — значит, нужно. О ревуар!

Доктор Дженни был уже у двери и подталкивал к ней молодого врача. Он выждал мгновение, положил ладонь на дверную ручку, взглянул назад, странно улыбнулся прокуренными коричневыми зубами.

— Чуть душу не отдал здесь... Бог судья! Бай!

— Не так быстро, доктор Дженни. — Инспектор стоял недвижимо. — Вам не разрешается покидать город ни под каким предлогом.

— Бог ты мой! — прорычал хирург, входя обратно. — Это невозможно. У меня медицинская конференция в Чикаго на этой неделе, и я планировал завтра вылететь. Абби сама, будь жива, не захотела бы...

— Я сказал, — отчетливо повторил старик, — что вам не разрешено покидать город. Я настаиваю. Конференция или еще что там... В противном случае...

— Да бога ради! — почти завизжал хирург, с яростью хлопая дверью. Он почти выбежал из комнаты.

Вели в три шага пересек комнату, почти волоком потянув за собой детектива Риттера.

— Следуй за ним! — прорычал он. — Не выпускай его из виду, или я завью тебе хвост!

Риттер усмехнулся и поплелся в коридор, двинувшись затем в направлении убегающего Дженни.

Эллери сказал улыбаясь:

— Частота, с которой наш доктор призывает своего Создателя, как-то не стыкуется с научным агностицизмом, не так ли?

Он не успел закончить, как дверь распахнулась, и Джонсон пропустил вперед Эдит Даннинг и коротенького человечка неимоверной толщины.

Инспектор Квин поспешил навстречу:

— Мисс Даннинг? Мистер Дорн? Входите, входите! Мы не задержим вас дольше необходимого!

Эдит Даннинг, с растрепанными светлыми волосами, с покрасневшими настороженными глазами, остановилась на пороге.

— Я буду говорить кратко. Хильда в плохом состоянии, и мы должны отвезти ее домой, — произнесла она металлическим голосом.

Хендрик Дорн прошаркал внутрь комнаты. Инспектор не без изумления наблюдал за ним. Складки живота Дорна возлежали одна над другой, обладатель этого «сокровища» как-то просачивался вперед, а не шагал; желеподобная масса тела колыхалась в грузном ритме его шагов.

Луноподобный лик Дорна сиял от жира; он был покрыт крошечными розовыми пятнами; и пятна сгущались в одно ярко-розовое пятно на носу. Он был совершенно лыс, с мертвенно-бледной кожей черепа, отражавшей свет ламп.

— Да-а, — протянул он, и голос его оказался не менее поразителен, чем внешность. Он был странно высоким, хотя несколько надтреснутым. — Да, — пропищал он. — Хильда нуждается... в покое. Что за глупые расс-с-спросы? Мы ничего не знаем.

— Секундочку, только секундочку, — успокаивающе сказал инспектор. — Войдите, пожалуйста. Эту дверь нужно закрыть. Садитесь, садитесь!

Взгляд маленьких глазок Эдит Даннинг ни на мгновение не покидал лица инспектора. Машинально, как автомат, она села на стул, поставленный для нее Джонсоном, и угловато сложила худые руки. Хендрик Дорн проплыл к другому стулу и, застонав, опустился в него. Его жирные бока, оплывая, спустились с боковин сиденья.

Инспектор взял щепотку табаку и поднес к носу.

— Ну а теперь, сэр, — вежливо произнес он, — один вопрос — и вы будете распоряжаться собой как угодно... Есть ли у вас предположения: кто хотел смерти вашей сестры?

Толстяк промокнул щеки шелковым платком. Его маленькие черные глазки перебегали с лица инспектора на пол и обратно.

— Я?.. Боже! Это так ужасно для всех нас-с-с. Кто знает? Абигейл была забавная женщ-щ-щина, очень забавная женщ-щ-щина...

— Послушайте. — Инспектор пошел в атаку. — Вы должны знать что-нибудь о ее личной жизни: были у нее враги или их не было. Что-нибудь в этом роде. Можете ли вы рассказать что-нибудь следствию?

Дорн продолжал промокать лицо короткими движениями. Хитрые маленькие глазки его все время бегали. Кажется, он внутренне боролся с какой-то мыслью.

— Ну... — наконец сказал он слабым голосом, — есть кое-что... Но эт-т-то не здесь! — И он поднялся со стула. — Не здесь!

— В таком случае вам что-то известно, — мягко заключил инспектор. — Уверен, что ваше сообщение представит интерес для следствия. Избавьтесь же от этого, мистер Дорн, скажите нам. Скажите, или вы не выйдете отсюда!

Женщина, сидевшая возле толстяка, беспокойно зашевелилась:

— Ради бога, мистер, давайте скорее уйдем отсюда...

Тут ручка двери бешено дернулась, а вслед за этим дверь распахнулась. Все оглянулись: вошел Морхаус, шатаясь и поддерживая высокую женщину, которая вошла с закрытыми глазами и безвольно свисающей набок головой. С другой стороны ее поддерживала медсестра.

Лицо молодого адвоката было красным от ярости. Глаза его метали молнии. Инспектор и Эллери быстро помогли отнести женщину в предоперационную.

— Боже мой, боже! — бормотал возбужденно инспектор. — Так это и есть мисс Дорн? Мы просто...

— Да, вы просто-напросто!.. — выкрикнул Морхаус. — И как раз вовремя. Что это у вас здесь — испанская инквизиция? Я требую разрешения отвезти мисс Дорн домой!.. Преступники! Убийцы! Прочь от нее!

Он резко оттолкнул Эллери и приподнял бесчувственную девушку, чтобы уложить ее на каталку. Морхаус стоял над нею, обмахивая ей лицо рукой, но медсестра мягко отодвинула его и поднесла к ее носу пузырек. Эдит Даннинг подошла и нагнулась над Хильдой, похлопывая девушку по щекам ладонью.

— Хильда! — звала она в беспокойстве. — Хильда! Не будь дурочкой. Открой глаза!

Девушка открыла глаза, отпрянула от пузырька с нашатырем. Не понимая, посмотрела на Эдит Даннинг, затем повернула голову и увидела Морхауса.

— Ах, Фил! Она... она... — Больше девушка не могла сказать ни слова. Она захлебнулась рыданиями, протянула руки к Морхаусу, ничего не видя от слез.

Сестра, Эдит Даннинг, Эллери отступили; лицо Морхауса вдруг помягчело и разгладилось; он склонился над Хильдой, что-то быстро шепча ей на ухо.

Инспектор высморкался. Хендрик Дорн, молча взиравший со своего стула на эту сцену, содрогнулся всем телом.

— Позвольте нам и-д-т-ти, — квакнул Хендрик Дорн: — Девушка...

— Мистер Дорн, что вы хотели сказать до того? — Эллери быстро сориентировался. — Вы знаете кого-то, кто вынашивал зловещие планы? Кто мог мстить вашей сестре?

Дорн покачнулся жирным телом:

— Я не стану говорить. Моя жизнь может оказаться в опасности. Я...

— Ага! — Инспектор присоединился к Эллери. — Значит, и с вами приключилась жуткая история? Кто-то вам угрожает, мистер Дорн?

Губы Дорна затряслись.

— Я не буду говорить в эт-т-том месте. Сегодня днем — может быть. В моем доме, а теперь — нет.

Эллери с инспектором обменялись взглядами, и Эллери отошел. Инспектор доброжелательно улыбнулся Дорну и добавил:

— Хорошо. Этим днем в вашем доме... И вам лучше быть там сегодня... Томас! — Явился Вели. — Нужно бы послать кого-то вместе с мистером Дорном к нему домой. И проводить мисс Дорн и мисс Даннинг — позаботься о них.

— Я уже еду! — вдруг крикнул Морхаус, резко оборачиваясь. — И я не нуждаюсь в ваших чертовых детективах... Мисс Даннинг, держите Хильду!

— Нет, вы не едете, мистер Морхаус. — Инспектор говорил мягко и убедительно. — Вы должны подождать. Вы нам нужны.

Морхаус гневно взглянул на него; их взгляды скрестились. Адвокат оглянулся, наткнувшись на ряд хмурых лиц. Он пожал плечами, помог плачущей девушке встать, проводил ее до двери. Она держала руку в его ладони до тех пор, пока не дошла до двери. Они нежно пожали друг другу руки, девушка распрямила плечи — и Морхаус остался один.

Наступила тишина. Он обернулся.

— Ну так что... — горько произнес Морхаус, — я к вашим услугам. Чего вы от меня хотите? Не держите меня слишком долго. Пожалуйста.

Доктор Праути смел со своих колен крошки, встал, поковырял во рту пальцем, взял свой черный чемоданчик...

— Пошел, — провозгласил он. — Пока.

Он прошел через дверь, насвистывая и шаря в кармане в поисках сигары.

Эллери Квин отступил, чтобы позволить Морицу Кнайселю войти в амфитеатр.

Инспектор Квин делал умозаключения быстро и сразу; по его мнению, Кнайсель относился к «людям-козырям». Он был мал ростом, темноволос, с европейским типом лица, с ощипанной бородкой, с глубокими и мягкими, как у женщины, глазами.

При этом Мориц Кнайсель был самым неожиданным индивидуумом из тех, кого Квин встретил в деле Абигейл Дорн.

Пальцы его были запятнаны, прожжены химикатами. Кончик левого указательного пальца был порезан и кровил. Униформа его выглядела так, будто он побывал в химической атаке: она была буквально испещрена цветными пятнами и прожжена до дыр. Даже обшлага его брюк и парусиновые туфли и те были потрепаны и прожжены.

Эллери, рассматривая его из-под полуприкрытых век, прикрыл дверь и указал на стул:

— Садитесь, доктор Кнайсель.

Ученый подчинился без единого слова. Он источал ауру всецелого поглощения своими мыслями — и это приводило в замешательство. Он не замечал взглядов ни Квина, ни окружного прокурора, ни других детективов; они же сразу поняли причину его отрешенности. Он не был напуган, не был ни уклончив в ответах, ни насторожен. Он просто был глух и слеп к окружающему.

Он сидел, отгородившись от них своим собственным миром, странная хилая фигурка из фантастических, псевдонаучных фильмов.

Эллери встал напротив Кнайселя, сверля его глазами. Прошло несколько минут, и ученый, кажется, почувствовал устремленный на него взгляд: он поднял глаза.

— Простите, — сказал он по-английски, слишком правильно выговаривая слова; и сразу стало ясно, что говорит иностранец. — Вы хотите допросить меня. Я только что услышал, что миссис Дорн была удушена.

Эллери расслабился и сел рядом.

— Что так поздно, доктор? Миссис Дорн мертва уже несколько часов.

Кнайсель чуть притронулся ладонью к шее.

— Я, видите ли, здесь почти посторонний. В моей лаборатории — совершенно особый мир. Научный интерес...

— Хорошо, — сказал Эллери, положив ногу на ногу, — я всегда думал, что наука — это особая форма нигилизма... вы, похоже, не сильно взволнованы новостью, доктор...

Глаза Кнайселя выразили удивление.

— Дорогой мой! — запротестовал он. — Смерть — это вряд ли то явление, которое может вызвать у ученого много эмоций. Конечно, фатальные явления всегда поражают, но не до той степени, чтобы вызвать сантименты. В конце концов... — На губах его появилась загадочная улыбка, — мы ведь против буржуазного отношения к смерти, не так ли? «Покойся с миром» — и так далее. Я бы с большим удовольствием процитировал испанскую, возможно несколько циничную, эпиграмму: «Лишь тот достоин почитания и оплакивания, кто мертв и покоится под плитой».

Эллери был удивлен и ожидал продолжения разговора, неожиданно обретя интересного собеседника. И улыбка, и любопытство ясно читались в его глазах; брови его то и дело в изумлении поднимались.

— Поражаюсь вашей эрудиции, доктор Кнайсель, — сказал он с теплотой. — Но вам, вероятно, известно, что, когда этот таинственный возница — смерть — берет в повозку сопротивляющегося новичка, он иногда сбрасывает прежнего, чтобы уравновесить экипаж... Я, конечно, заинтересован в столь пошлом и неинтересном последствии смерти, как наследование и завещание. В первом завещании покойной не все ясно, доктор... Могу я похвалиться своей эрудицией перед вами, доктор? Вот эта цитата, как ни забавно, из датского: «Тот, кто ждет смерти ближнего, чтобы завладеть его башмаками, рискует остаться босым».

Кнайсель ответил приятным голосом:

— И из французского тоже, вероятно. Множество афоризмов совпадают в разных народностях.

Эллери засмеялся почти счастливо, с восхищением кивнул:

— Я и не знал. Придется проверить вас, доктор. Ну а теперь...

— Вы, без сомнения, желаете знать, где и как я провел это утро... — любезно продолжил Кнайсель.

— Будьте так любезны, расскажите.

— Я приехал в госпиталь в 7.00, в мой обычный час. — Кнайсель сложил руки на коленях. — Пришел в лабораторию уже переодевшись, поднявшись из подвала, где у нас находятся общие раздевалки. Лаборатория располагается на этом этаже, через коридор по диагонали из северо-западного угла амфитеатра. Но я уверен, что вам это уже известно...

— Ну конечно! — пробормотал Эллери.

— Я закрылся в лаборатории и пробыл там до тех пор, пока один из ваших помощников не позвал меня. Я сейчас же прошел в амфитеатр, в соответствии с вашим приказом, и тут только узнал, что миссис Дорн этим утром была убита.

Он сделал паузу, держась со сверхъестественным спокойствием. Однако Эллери не сводил с него глаз.

— Этим утром никто меня не тревожил, — продолжал безмятежно Кнайсель. — Иначе говоря, я был один в лаборатории с нескольких минут начала восьмого до недавнего времени. Работал не прерываясь — и без всяких свидетелей. В это утро даже доктор Дженни не появился в лаборатории, вероятно по причине смерти миссис Дорн и последовавших забот. А доктор Дженни обязательно навещает меня каждое утро... Думаю, — задумчиво заключил он, — это все.

Эллери продолжал сверлить его взглядом. Инспектор Квин, не мигая, наблюдал за ними обоими. Он вынужден был признаться себе, что, несмотря на высокое самообладание Эллери, тот никогда еще не был так несобран.

Старик начал хмуриться. Он ощутил приступ неопределенного, но явственного гнева.

Эллери улыбнулся:

— Превосходно, доктор Кнайсель. И, поскольку вам заранее известно все, что я хотел у вас спросить, возможно, вы ответите на мой следующий вопрос без вопроса как такового?

Кнайсель задумчиво погладил свою некрасивую бородку:

— Не так уж сложно, э... мистер Квин, я полагаю?.. Вы хотели бы знать о сути исследований, которые мы с доктором Дженни совместно проводим? Я прав?

— Совершенно.

— Преимущества научного опыта для ума неисчислимы, как видите, — добродушно прокомментировал Кнайсель. Глядя прямо в глаза друг другу, эти двое разговаривали как хорошие старые приятели. — Хорошо. Мы с доктором Дженни вот уже два с половиной года... ах нет, в следующую пятницу это будет уже два года и семь месяцев — работаем над применением металлических сплавов в медицине.

Эллери весьма серьезно ответил:

— Ваше научное мировоззрение, доктор, для меня недостаточно ясно — да простится мне грех сомнения... Мне хотелось бы знать гораздо больше. Я хотел бы узнать от вас о конкретной природе этого металлического сплава. И о том, сколько денег было уже вложено в эксперимент. Я хотел бы узнать о вашей личной биографии — и на каком основании вы с доктором Дженни сформировали столь прочную научную коалицию. Мне хотелось бы знать, почему миссис Дорн решила прекратить субсидирование ваших дальнейших работ... — Он на секунду замолк, насмешливо скривив рот. — Мне бы хотелось также узнать, кто убил миссис Дорн, но это, я полагаю...

— О, это вовсе не бесполезный вопрос, сэр, вовсе нет... — Кнайсель чуть улыбнулся. — Мой научный опыт учит меня тому, что все, что нужно аналитику для разрешения трудного вопроса, — это, во-первых, многообразие запутанных и непонятных явлений, имеющих отношение к вопросу; во-вторых, это терпение и еще раз терпение; в-третьих, способность объять умом и неиспорченным воображением всю целостность проблемы... Впрочем, это все не отвечает на ваши вопросы.

Итак, какова природа нашего металлического сплава? Боюсь, — деликатно сказал Кнайсель, — что я вынужден отказаться удовлетворить ваше любопытство. Во-первых, это отнюдь не поможет вам раскрыть преступление; во-вторых, это научная тайна, которая принадлежит нам с доктором Дженни... Однако одно могу сказать: когда мы закончим работу в том виде, как планируем, мы произведем сплав, который позволит забыть об использовании стали в медицине!

Окружной прокурор и его заместитель обменялись красноречивыми взглядами, затем вновь обратили глаза — уже с новым вниманием — к маленькому нелепому человечку.

Эллери хмыкнул.

— Не буду давить на вас. Если вам двоим удастся заменить сталь более дешевым и превосходящим ее по свойствам металлом — вы станете миллионерами за одну ночь.

— Именно. И в этом причина того, что лаборатория засекречена, укреплена со всех сторон замками и стенами, металлическими дверями и всем, что охраняет от воровских рук и взглядов. Я могу сказать, — не без гордости продолжал Кнайсель, — что наш окончательный продукт будет значительно легче, прочнее, пластичнее и долговечнее, чем сталь. Кроме того, столь же прочен и более дешев в изготовлении.

— Вы, случаем, не открыли философский камень? — пробормотал Эллери.

Взгляд Кнайселя стал острым.

— Разве я похож на шарлатана, мистер Квин? — напрямую спросил он. — Опять-таки, научная вера доктора Дженни в меня и мои научные достижения является гарантией серьезности наших исследований. Говорю вам, — и тут голос его окреп и возвысился, — что мы работаем над лучшим конструктивным материалом будущего! Он произведет революцию в аэронавтике! Разрешит одну из самых больших проблем астрофизики. Человек сможет завоевать не только космическое пространство, но и всю Солнечную систему. Этот сплав будет применяться везде: от изготовления булавок и ручек до строительства небоскребов... И ведь это, — закончил он, — уже почти законченная работа.

Повисла тишина. Слова ученого впечатляли и делали все нереальные события возможными.

Эллери казался впечатленным менее, чем другие.

— Я не хотел бы попасть в ту же категорию антинаучных мракобесов, которые мучили Галилео и смеялись над Пастером, однако — скажу как аналитик аналитику — я предпочел бы увидеть ваш продукт своими глазами. От слов к делу... Какова стоимость ваших исследований, доктор Кнайсель?

— Не знаю точно, хотя полагаю, что гораздо более восьмидесяти тысяч... Финансовая сторона дела — в ведении доктора Дженни.

— Наивный экспериментатор, — чуть слышно пробормотал Эллери. — Все проще. Итак, сэр, что там... хром, алюминий, уголь, молибден — все это не может столько стоить, если, конечно, вы не заказываете их вагонами. Нет, доктор, вам придется просветить меня подробнее по этому вопросу.

Кнайсель позволил себе скептическую улыбку.

— Вижу, что вы незнакомы со стоимостью химически чистых металлов. Вы могли бы упомянуть молибденит, вульфенит, шилит, молибдит и прочие руды, из которых извлекается чистый молибден. Я преподнес вам проблему с совершенно нетрадиционной точки зрения...

А что касается стоимости, то я могу быть не в курсе некоторых вещей. Я заведую самой лабораторией и оборудованием. Покупкой реактивов и приборов. Но скажите, вы имеете хоть какое-то представление о стоимости новейшей вентиляционной системы, оборудования для обогащения металлов, турбин, наконец, электролитического оборудования, катодных трубок и тому подобного?

— Примите мои извинения. Я — всего лишь законник. Так какова ваша краткая биография, доктор?

— Мюнхен в Германии, Сорбонна во Франции, Массачусетс в США. Специальная лаборатория и исследовательская работа... Три года в США, в Бюро стандартов департамента металлургии, после получения американского гражданства. Пять лет после этого в одной из крупнейших сталелитейных компаний Американского континента. И все это время вел независимые исследования, во время которых и появилась у меня та идея, над которой сейчас работаю...

— Как вы встретились с Дженни?

— Нас познакомил коллега, так... знакомый по научной работе. Я был тогда беден. Мне требовалась помощь человека, который помог бы финансами в экспериментах, а также с технической стороной дела. И кроме всего прочего, человека, которому я мог бы доверять. Доктор Дженни соответствовал всем этим требованиям. Он загорелся моей идеей. Остальное вы додумаете сами.

— Почему вдруг миссис Дорн решила прекратить субсидировать ваш проект?

На переносице Кнайселя появилась тонкая белая линия.

— Она устала. Две недели назад она вызвала нас с Дженни на беседу к себе домой. Шесть месяцев экспериментов — срок, который мы первоначально поставили, — обратились в два с лишним года. И мы все еще не завершили. Она сказала нам, что потеряла интерес к нашей работе. Она очень деликатно сообщила о своем решении, и нам нечего было возразить. Это и определило ее решение.

Мы были, конечно, обескуражены. Но какие-то деньги еще оставались. Мы решили прекратить эксперименты, только когда они совсем закончатся, а до того времени работать так, как если бы ничего не изменилось. Тем временем доктор Дженни решил каким-то образом пополнить фонды...

Внезапно в разговор вступил окружной прокурор:

— Когда она вам это сказала, она говорила, что ее адвокат вносит изменения в завещание?

— Да.

— Вам известно — было ли написано новое завещание и было ли оно подписано? — Инспектор Квин похлопал Кнайселя по колену.

Кнайсель пожал плечами:

— Я не знаю. Я только надеюсь, что нет. Ситуация значительно облегчится, если первое завещание все еще в силе.

— А разве вам неинтересно, подписано ли новое завещание? — тихо спросил Эллери. — Почему вы не спросите об этом прямо?

— Я не позволяю земным интересам пересекаться с моей работой. — Кнайсель спокойно поглаживал бородку. — Я не только металлург, но и философ в некотором смысле. Чему быть — того не миновать.

Эллери устало встал.

— Вы столь невероятно порядочны, доктор, что трудно в это поверить. — Он в задумчивости растрепал свою шевелюру и смотрел на Кнайселя сверху вниз.

— Благодарю, мистер Квин.

— И все же мне не верится, что вы настолько лишены эмоций, как это показываете. Например, — Эллери навис над Кнайселем, фамильярно опершись на спинку его стула, — я убежден, что, если к вашей груди подвесить кардиометр, доктор, он бы отметил учащенный пульс при таком заявлении: «Абигейл Дорн была убита до того, как успела подписать второе завещание...»

— Напротив, мистер Квин. — Кнайсель блеснул белыми зубами на смуглом лице. — Я вовсе не удивлен, поскольку и ваша методика, и ваша мотивировка столь очевидны... Я совершенно убежден, что инсинуации недостойны вашего интеллекта... Это все, сэр?

Эллери внезапно выпрямился.

— Вы в курсе того, что доктору Дженни причитается приличный кусок недвижимости по завещанию миссис Дорн?

— Разумеется, в курсе.

— В таком случае можете идти.

Кнайсель легко поднялся и поклонился Эллери с континентальной грацией. Отдельно и столь же грациозно он отвесил поклоны окружному прокурору, инспектору, Кронину и Вели, а затем с невозмутимым видом вышел из комнаты.

— А теперь, — вздохнул Эллери, обессиленно опускаясь в кресло, — я вынужден признать, что встретил достойного противника...

— Ерунда! — Инспектор взял понюшку табаку. — Просто классический «ботаник».

— Он — та еще загадка, — произнес Сэмпсон.

Харпер, газетчик, за все это время не произнес ни слова, сидя в своем кресле и надвинув на глаза шляпу. Но ни разу за все время опроса ученого он не перевел взгляда с его лица на другой объект.

— Ну что, старик, — сказал вдруг Харпер, — тебя можно поздравить: ты получил горячую информацию. Не возражаешь против газетной метафоры? «Горячая информация от айсберга».

— Склонен согласиться с тобой, Пит. — Эллери вытянул ноги, улыбнулся. — Ты, наверное, знаешь научный факт: восемь девятых айсберга скрыто под водой...

Накачанная рука сержанта Вели покоилась на ручке двери, в то время как он препирался с неизвестным в коридоре.

Эллери Квин впал в некий ступор, поглощенный своими нелегкими мыслями. Инспектор Квин, обхватив себя руками, также размышлял о чем-то; окружной прокурор и Тимоти Кронин были поглощены дискуссией о сложности расследуемого случая.

Только Пит Харпер, положив голову на грудь, обняв ногами ножки стула, казалось, находился в совершенном покое и согласии с окружающим миром.

То была сцена-натюрморт, полная тишины, в которую весьма скоро ворвутся полицейские фотографы и судебные эксперты.

Комната наполнилась официальными лицами.

Сэмпсон и Кронин взяли со стула свои пиджаки и шляпы и встали поодаль.

Главный полицейский фотограф что-то пробормотал про «другую работу» и без получения разрешения начал фотографировать.

Они наводнили и амфитеатр, и предоперационную, и кабинет анестезии. Они ходили вдоль операционного стола; двое на лифте спускались в подвал — фотографировали труп. Бело-голубые вспышки магния и приглушенные хлопки высвечивали общий бедлам. Едкий запах магниевого порошка смешивался с острым медицинским запахом холлов и комнат, создавая тошнотворную атмосферу.

Эллери, погруженный в свои мысли, словно Прометей, возвышался на стуле среди этой неразберихи и вряд ли замечал то, что творится вокруг...

Инспектор что-то сказал полицейскому, отослав его с поручением. Почти незамедлительно тот вернулся с моложавым русоволосым человеком:

— Вот он, шеф.

— Вы — Джеймс Парадайз, управляющий госпиталем?

Человек в белой униформе кивнул. Глаза его были влажными, что придавало ему полусонный или едва ли не плачущий вид. Копчик носа был ненатурально мясистым, большие уши пылали огнем. При этом лицо управляющего не было лишено привлекательности. Он казался слишком простым, чтобы быть неискренним, и слишком испуганным, чтобы говорить неправду.

— Моя жена... — запинаясь, начал он. Он был смертельно бледен, исключая пылающие уши.

— Ну так что? — пробормотал инспектор.

— Моя жена Шарлотта... — управляющий нервно ухмыльнулся, — у нее всегда видения... Этим утром она сказала, что у нее было не только видение, но она и голос слышала. Голос сказал: «У нас будут неприятности этим утром!» Забавно, правда? Мы...

— Конечно, конечно, очень забавно. — Инспектор был раздражен. — Послушайте, Парадайз, вы нам много помогали этим утром, и вы вовсе не так тупы, как хотите казаться. Мы заняты, и мне нужны быстрые ответы на мои вопросы. Итак, ваш личный кабинет находится прямо напротив восточного коридора, верно?

— Да, сэр.

— Вы были там все утро?

— Да, сэр. Утро — самое напряженное для меня время. Я сидел за столом, пока не прибежал доктор Минхен...

— Знаю, знаю. Как я понимаю, ваше кресло и стол находятся как раз напротив двери. Ваша дверь была открыта все утро?

— Ну... наполовину.

— Вы могли... вы видели телефонную будку через свою полуоткрытую дверь?

— Нет, сэр.

— Плохо, — пробормотал инспектор. Он кусал ус. — В таком случае... в поле вашего зрения с 10.30 до 10.45 проходил какой-нибудь доктор?

Парадайз задумчиво почесал кончик мясистого носа.

— Я... я не знаю. Я был занят... — Глаза его наполнились слезами. Инспектор почувствовал замешательство. — Ведь доктора снуют то и дело по коридору...

— Ну хорошо. Не плачьте, бога ради, вы же мужчина! — Старик отвернулся. — Томас! У всех дверей выставлена охрана? Пока все в порядке? Были ли попытки вырваться из здания?

— Ничего похожего, инспектор. Парни начеку, — прогремел Вели, грозно взглянув на управляющего.

Инспектор Квин величественно кивнул Парадайзу:

— Я бы хотел, чтобы вы глядели в оба. Работайте в связке с моими людьми. Госпиталь будет под охраной, пока мы не найдем убийцу миссис Дорн. Надеюсь на полное взаимное сотрудничество — тогда я обязуюсь создать вам нормальные условия для работы. Понятно?

— Д-да, но... — Уши Парадайза запылали еще сильнее. — Я... я... никогда еще не имел дела с убийством. Сэр... в нашем госпитале... Я надеюсь, вы... ваши люди не разрушат его...

— Не опасайтесь, ничего такого не планируется. И хватит! — Инспектор не без облегчения хлопнул Парадайза по плечу и проводил к дверям. — Прощайте!

Управляющий исчез из вида.

— Я буду через секунду, Генри, — пообещал инспектор.

Сэмпсон одобрительно кивнул.

— А теперь, Томас, — продолжал старик, обращаясь к сержанту Вели, — мне нужно, чтобы охрана была поставлена везде: в амфитеатре, в предоперационной и в кабинете анестезии. Никого не впускать, абсолютно никого.

И пока вы здесь, можно проследить маршрут убийцы от кабинета анестезии по коридору либо найти кого-то, кто мог видеть его. Он, вероятно, всю дорогу хромал. И еще — мне надо, чтобы вы узнали фамилии и адреса всех, кто находился здесь: медсестер, докторов, практикантов, пришлых людей и так далее. И еще одно...

Сэмпсон быстро спросил:

— И биографии, Квин?

— Да. Слушай, Томас. Организуй агентов, чтобы выяснили личные биографии каждого, без исключения, кого мы до сих пор опрашивали. Просто для проверки. Кнайсель, Дженни, Сара Фуллер, доктора, сестры... каждого. Не докладывай мне о них, пока не встретишь чего-то необычного, настораживающего. То, что меня интересует, — это факты, которые не сходятся или не обнародованы в опросе.

— Конечно, сэр. Охрана, проход убийцы по коридору, имена и адреса, морг. Я понял, — отвечал Вели, записывая в блокнот. — Между прочим, инспектор, Большой Майк все еще под наркозом. Мы с ним не сможем поговорить еще несколько часов. Некоторые из ребят стоят на посту там, наверху.

— Хорошо! За работу, Томас.

Инспектор выбежал из двери, отдал краткие инструкции детективам и полицейским и быстро вернулся.

— Все улажено, Генри. — Он взялся за сюртук.

— Уходим? — Окружной прокурор вздохнул и натянул шляпу на уши. Харпер и Кронин двинулись к двери.

— Мы сделали свое дело. Пошли... Эллери! Проснись!

Отцовский голос донесся до Эллери сквозь туман его дум. Он поднял голову и увидел инспектора, Сэмпсона, Кронина и Харпера, готовых к уходу.

— А... весь мусор убран? — Он потянулся — морщины пропали с его лба.

— Да, пошли, Эллери. Поедем в поместье Дорнов, чтобы разобраться, — сказал старик. — Не время бездельничать, сын, слишком многое нужно сделать.

— Где мое пальто? А, слушайте, мои вещи — в кабинете доктора Минхена.

Эллери молчал, пока его спину не укрыло тяжелое черное пальто. Он сунул трость под мышку и задумчиво теребил длинными пальцами поля шляпы.

— А знаешь, — сказал он, когда за ними закрылась дверь предоперационной и спина в голубой форме подперла ее изнутри, — Абигейл Дорн вполне могла бы соперничать в стилистике своей кончины с императором Адрианом. Помнишь, какая надпись была выбита у него на надгробии? — Когда они выходили из кабинета анестезии, другой человек в голубой форме подпер дверь изнутри, заняв свой пост. — «Меня уничтожили полчища врачевателей...»

Инспектор остановился, пораженный:

— Эллери! Не думаешь ли ты...

Эллери прочертил тростью дугу и решительно треснул ею о мраморный пол.

— О! Это не обвинение, — мягко сказал он. — Это эпитафия.

— Фил...

— Прости, Хильда. Когда я пришел час назад из госпиталя, ты отдыхала. Бристоль так сказал, и я знал, что с тобой Эдит Даннинг и Хендрик... Я не хотел тебя тревожить. Мне нужно было уехать. Срочные дела в офисе... Но теперь я с тобой, Хильда, и — Хильда...

— Я так устала от всего этого!

— Знаю, дорогая, знаю. Хильда — как мне сказать? — Хильда, я...

— Фил. Пожалуйста.

— Я не знаю, как сказать это. Дорогая моя. Милая. Это ведь значит кое-что, правда? Ты знаешь, как я люблю тебя. Но весь мир — особенно газеты — ты знаешь, что скажут они, если ты... если мы...

— Фил! Ты что, думаешь, что дурные слухи что-то для меня значат?

— Они скажут, что я женюсь на миллионах Абби Дорн!

— Я не хочу обсуждать наш брак. Как ты мог подумать...

— Но, Хильда! Хильда! О, дорогая моя. Какой я идиот, что заставляю тебя плакать...

Полицейская машина подрулила к бордюру и остановилась перед массивными стальными воротами поместья Дорнов. И особняк, и площадка перед домом занимали всю площадь между Пятой авеню и шестидесятыми улицами. Высокая каменная стена, выщербленная дождем и ветром, поросшая мхом, окружала дом и парк подобно старому гранитному плащу. Стена скрывала нижние этажи здания, затаившегося в глубине территории среди живописных куртин и лужаек.

Войдя в это поместье, можно было, отгородившись от шума города и автомобильного рева, вообразить себя в другом веке, затерявшимся среди мраморных статуй парка, разбитого возле романтического замка.

Через улицу простирался Центральный парк. Вверх по Пятой авеню видны были белый купол и простые каменные стены Музея «Метрополитен».

Инспектор Квин, окружной прокурор Сэмпсон и Эллери Квин оставили трех детективов курить в машине и неспешно поднялись по мраморным ступеням особняка.

Тощий человек в ливрее открыл им двери. Инспектор Квин отодвинул его в сторону и мгновенно очутился в просторнейшем холле.

— К мистеру Дорну, — грозно сказал он, — и не задавайте мне вопросов.

Дворецкий открыл было рот, чтобы протестовать, но не осмелился.

— Но как мне доложить?..

— Инспектор Квин, мистер Квин, окружной прокурор Сэмпсон.

— Да, сэр! Проходите, джентльмены. — И дворецкий пригласил их следовать за ним через богато меблированные комнаты с зашторенными окнами. Остановившись на секунду перед двойными дверями, он открыл их. — Если вас не затруднит, подождите здесь с этим джентльменом. — И дворецкий, отвесив поклон, пошел в обратном направлении.

— С этим джентльменом? Каким таким?.. Кто тут? А, Харпер?

Они всмотрелись через полумрак в угол, где Питер Харпер, погруженный в глубины кожаного клубного кресла, усмехался, глядя на них.

— Послушай, — потребовал инспектор, — мне показалось, ты сказал, что едешь в свою редакцию. Пытаешься украсть наш кусок информации?

— Это все причуды войны, инспектор. — Старый репортер весело помахал рукой. — Пытался увидеться тут с нашим престарелым плейбоем, но — не удалось. Так пришлось ожидать вас. Садитесь, парни.

Эллери задумчиво ходил кругами, осматривая библиотеку. На всех стенах от пола до старомодного с лепниной потолка помещались тысячи книг. Эллери почтительно пробежал глазами некоторые названия. Но почтительность разом умерла — и на лице появилась шаловливая улыбка, как только он взял в руки один том. Это был тяжелый, богато оформленный том в кожаном переплете с золотым тиснением.

— Похоже, — с усмешкой сказал он, — что я открыл еще один порок миллионеров. Чудесные книги — и без хозяев.

— Что вы имеете в виду? — с любопытством спросил Сэмпсон.

— Вольтер в прекрасном оформлении, изумительно издан, роскошно переплетен — и совершенно не прочитан. Страницы не разрезаны. Бьюсь об заклад: девяносто восемь процентов этих книг никогда не брали в руки с тех пор, как купили.

Инспектор со стоном усталости опустился в удобное кресло:

— Хотел бы я, чтобы этот старый жирный осел...

«Старый жирный осел» появился незамедлительно: широкая, хотя и нервная улыбка приклеилась к его лицу.

— Как приятно! — вскрикнул он фальцетом. — Рад видеть вас, джентльмены! Садитесь, садитесь!

Он подался вперед, и желеобразная масса перетекла в другое место.

Окружной прокурор медленно подчинился, не скрывая отвращения при взгляде на Дорна. Эллери не придал его появлению никакого значения. Он продолжал рассматривать книги.

Хендрик Дорн упал на широкий диван и обвил одну жирную руку другой. Его улыбка исчезла, как только он заприметил в углу фигуру Харпера.

— Это репортер?! — взвизгнул он. — Я не стану говорить перед репортерами!

— Успокойтесь, мистер Дорн! — пытался урезонить его Харпер. — Я здесь не как журналист, не правда ли, мистер Сэмпсон? Окружной прокурор подтвердит вам, мистер Дорн. Я просто помогаю расследованию. По-дружески, знаете ли.

— Все в порядке, Харпер говорит верно, — резко сказал Сэмпсон. — Вы можете говорить при нем так же свободно, как и при нас[1].

— Ну... — Дорн сверлил репортера взглядом. — Если он не напечатает то, что я скажу...

— Кто — я? — Харпер принял оскорбленный вид. — Вы обижаете меня...

— Вы говорили нам в госпитале о какой-то истории, — прервал его инспектор. — Вы намекали, что она очень важна, да еще и угрожает вашему существованию. Я верно вас понял? Так как же, сэр?

Дорн с надутым видом восседал на диване. Не глядя на присутствующих, он заговорил:

— Но сначала, джентльмены, пообещайте мне. — Он понизил голос до шепота. — Это — тайна! — Он быстро, по очереди, оглядел всех, как конспиратор.

Инспектор Квин закрыл глаза. Он опустил пальцы в старую коричневую табакерку — своего постоянного компаньона. Казалось, он избавился, наконец, от своего раздражения.

— Вы делаете нам предложение? — пробормотал он. — Заключаете пакт с полицией, так? Опомнитесь, мистер Дорн. — Он внезапно открыл глаза и резко сел прямо. — Вы нам рассказываете все подробности без всякого торга, и немедленно!

Дорн хитро покачал лысой головой.

— А вот и нет, — неприятнейшим фальцетом позлорадствовал он. — Вы не смеете нажимать на меня, мешье инш-пектор... Вы мне обещаете — я рассказываю. Иначе — нет.

— Я вот что вам скажу, — внезапно смягчился инспектор. — Наверное, вы опасаетесь за свою жизнь. Мистер Дорн, я уверяю вас, что, если вам нужна защита, мы вам ее предоставим.

— Вы предоставите мне полицейских? — с интересом вопросил Дорн.

— Если ваша безопасность того потребует — да.

— Ну хорошо. — Дорн подался вперед и громко и быстро зашептал: — Я весь в долгах, весь... все заложено, до трусов. Я много лет подряд занимал у него деньги. Большие суммы, огромные!

— Послушайте, послушайте! — прервал его инспектор Квин. — Это требует пояснения. Мне уже дали понять, что у вас есть небольшой, но постоянный доход.

Толстяк игнорировал ремарку небрежным жестом руки:

— Ерунда. Ничего у меня нет. Я играю в карты. Я ставлю на лошадей. Я... то, что вы называете... спортсмен. Мне не везет... фатально не везет. Итак! Этот человек — он дает мне деньги. Затем говорит: «Мне нужны мои деньги назад». А я не могу заплатить. Затем я иду, говорю ему — и он дает мне еще денег. Я имею в виду Ай-оу-ю[2]. Сколько? Боже, боже! Сто десять тысяч долларов, джентльмены!

Сэмпсон присвистнул. В глазах Харпера появился огонек. Выражение лица инспектора посерьезнело.

— Но какую гарантию вы ему можете дать? Весь мир знает, что у вас нет собственных денег.

— Гарантию? — Глаза Дорна превратились в узкие щелочки. — Лучшую в мире гарантию! — Он ухмыльнулся во всю ширину своего жирного лица. — Состояние моей сестры!

— Вы имеете в виду, — спросил Сэмпсон, — что миссис Дорн давала вам доверенности на получение этих сумм, подписывала ваши векселя?

— О нет! — Он икнул. — Но в качестве брата Абигейл Дорн я был известен как наследник. Естественно, моя сестра ничего не знала о моих долгах.

— Интересно, — пробормотал инспектор. — Хорошо устроились, мистер Дорн! Вам дают деньги под богатое наследство!

Губы Дорна обвисли. Он испугался.

— Ну ладно, ладно! — воскликнул инспектор. — И какой в вашей истории для нас смысл? Давайте выкладывайте!

— А смысл в том... — и дряблые щеки Дорна обвисли вниз, когда он наклонился к инспектору, — что годы шли, а Абигейл все не умирала, я так и не отдавал долги... и тогда он сказал, что ее нужно убить!

Он торжествовал в наступившей паузе. Инспектор и Сэмпсон переглянулись. Эллери, с раскрытой книгой в руке, воззрился на Дорна.

— Значит, это и есть то, что вы хотели нам сказать? — спросил инспектор. — А кто ваш заемщик? Банкир? Брокер?

Дорн побледнел как мел. Он внимательно оглядел своими поросячьими глазками все углы комнаты. Его испуг был натурален. Заговорил он свистящим шепотом:

— Майкл Кадахи...

— Большой Майк! — воскликнули вместе инспектор и Сэмпсон. Старик вскочил на ноги и начал сновать по толстому ковру. — Большой Майк, черт побери! И тоже в госпитале...

— Мистер Кадахи, — холодно пояснил Эллери, — имеет первоклассное алиби, отец. В то время, когда горло миссис Дорн перетянули, его положили под наркоз, и это подтвердят врач и две медсестры. — Он вновь вернулся к книжным полкам.

— Конечно, у него алиби, — внезапно хмыкнул Харпер из своего кресла. — Молодец парень! Классно задумано. Все гладко, ни сучка...

— Это дело не может быть сделано руками Кадахи, — пробормотал инспектор.

— Но это мог сделать один из трех молодчиков, которые были с ним, — живо возразил окружной прокурор.

Инспектор не проронил ни слова. Он выглядел неудовлетворенным.

— Не вижу тут связи, — пробормотал он. — Преступление слишком идеально сработано, слишком отполировано. Для такой работы не годятся ни Джо Гекко, ни Снэппер, ни Крошка Вилли.

— Да. Но их действиями могли руководить мозги Кадахи, — возразил Сэмпсон.

— Послушайте, — сказал из угла Эллери. — Не торопитесь, джентльмены. Старик Публилий Сир[3] знал, о чем говорил, когда сказал: «Мы должны тщательно взвесить то, что требует только однократного решения». Ты не должен допустить ошибки в очередности, отец.

Казалось, толстяк доволен результатом, которого он достиг разглашением своей «тайны». Хотя глазки его были практически не видны в складках жира, на лице лоснилась торжествующая улыбка.

— Сначала Кадахи сказал, что я сам должен сделать это. Но я пригрозил, что пойду в полицию, если он будет настаивать. «Что? — возмутился я. — Свою собственную родную сестру?..» Тогда он рассмеялся и сказал, что и сам сделает это. «Ты это серьезно, Майк?» — спросил я. Тогда он сказал, что это его дело. Но я должен держать рот на замке, иначе... Вы понимаете? Что мне оставалось делать? Он... он убил бы меня...

— Когда состоялся этот разговор? — спросил Квин.

— В прошлом сентябре.

— Кадахи обсуждал вопрос с тех пор?

— Нет.

— Когда вы в последний раз видели его?

— Три недели назад... Мало о чем говорили... — Дорн начал неприятно и обильно потеть; его маленькие глазки беспокойно перебегали с одного лица на другое. — Когда я этим утром увидел, что моя сестра убита, что еще я мог подумать, кроме того, что это сделал Кадахи... Понимаете? Теперь мне придется... я имею в виду, я теперь смогу выплатить мой долг. Этого он и хотел.

Сэмпсон обеспокоенно покачал головой:

— Кадахи, как очнется, разобьет ваши обвинения против него в пух и прах, мистер Дорн. У вас есть свидетели его угроз? Думаю, что нет. Я думаю, у нас нет оснований для задержания Большого Майка. Конечно, мы можем подержать в предварительном заключении трех его орлов, но до тех пор, пока не выяснится, что улик против них нет.

— Они, конечно, попытаются освободить их сегодня же, — угрюмо предположил инспектор. — Но эти ребята останутся у нас в руках. Я обещаю тебе, Генри. Однако все это не решает проблемы... Вряд ли. Снэппер — единственный из них, кто достаточно мал ростом, чтобы имитировать доктора Дженни.

— Я вам говорю все это, — взвизгнул Дорн, — только из-за моей сестры. — Лицо его потемнело. — Я требую отмщения! Убийца должен заплатить сполна. — Он сел, распрямив спину, и стал похож на разжиревшего петуха.

Харпер изобразил своими пожелтевшими от табака пальцами аплодисменты. Эллери уловил его движение и улыбнулся.

— Мне кажется, мистер Дорн, что вам не следует опасаться Кадахи и его команды.

— Вы так думаете?

— Я говорю совершенно серьезно. Вы гораздо ценнее для Кадахи живой, чем мертвый. В его интересах, чтобы вы вступили в права наследования и выплатили ему все долги.

— Полагаю, — спросил инспектор, — вы платите ему еще и проценты?

— Пятнадцать процентов... — простонал Дорн. — Вы будете молчать о моей истории? — В наступившей тишине он смахивал пот с лица. Его жирный подбородок дрожал.

— Ростовщичество... — пробормотал инспектор. — Мы сохраним в тайне вашу ситуацию, мистер Дорн. Я вам обещаю. И вы получили защиту от Кадахи.

— Благодарю, благодарю вас!

— Ну а теперь, может быть, вы расскажете нам о ваших передвижениях этим утром? — невзначай спросил инспектор.

— О моих передвижениях? — Дорн смотрел непонимающе. — Но вы, конечно... Ха! Пожалуй. Это чистая формальность, правда? По телефону мне сказали, что моя сестра упала. Звонили из госпиталя. Я еще был в постели. Хильда и Сара поехали первыми. Я приехал в госпиталь около 10.00. Я пытался отыскать доктора Дженни. Но не смог, и примерно за пять минут до операции я вошел в комнату ожидания, где сидели Хильда и молодой Морхаус. Юрист.

— Вы просто ходили по госпиталю, так? — Инспектор угрюмо кусал ус.

Эллери, подойдя поближе, стоял с улыбкой.

— Послушайте, миссис Дорн была вдовой, — вмешался он. — Как же это получается, в таком случае, что она «миссис Дорн»? Может быть, она вышла замуж за дальнего кузена, носившего такую же фамилию, как ее собственная?

— Очень просто, — отдуваясь, отвечал толстяк. — Видите ли, мистер Квин, Абигейл вышла замуж за Чарльза Ван дер Донка, но, когда он умер, взяла обратно свою девичью фамилию и добавила «миссис». Она очень гордилась нашей фамилией.

— Могу подтвердить все сказанное, — ввернул Харпер, — поскольку утром в госпитале просмотрел ее досье.

— О, я нисколечко не сомневался. — Эллери протирал пенсне. — Я просто полюбопытствовал. А как насчет ваших долгов Майклу Кадахи, мистер Дорн? Вы упомянули карты и тотализатор. А еще более волнующие игры? Я имею в виду женщин.

— Ч-что? — Лицо Дорна заблестело еще больше. — Как... вы...

— Внимание! — резко сказал Эллери. — Отвечайте на вопросы. Есть ли в вашем списке женщины, которым вы должны деньги? Заметьте: я, как джентльмен, опускаю причину вашей возможной задолженности.

Дорн облизал пухлые губы.

— Нет. Я... я все заплатил.

— Данкен зи![4]

Инспектор пристально смотрел на сына. Эллери едва заметно кивнул. Инспектор встал и, как бы между прочим, положил руку на огромную пухлую руку Дорна.

— Думаю, пока достаточно, мистер Дорн. Благодарим вас — и не волнуйтесь насчет Кадахи.

Дорн с трудом встал, промокая лицо.

— Между прочим, мы бы хотели на минутку увидеть мисс Хильду. Не пригласите ли вы ее?

— Да. Да. До свидания.

Дорн вышел из комнаты настолько быстро, насколько был способен.

Они переглянулись. Инспектор Квин позвонил в полицейское управление. Пока он переговаривался с заместителем инспектора, Эллери сказал Харперу, как бы между прочим:

— А не приходило ли тебе в голову, что наш друг Дорн, этот Колосс Родосский, несколько подтасовал свою историю?

— Наверное, — кратко ответил Харпер.

— Ты имеешь в виду, что если Кадахи будет обвинен в убийстве... то ему не придется?.. — Сэмпсон нахмурил брови.

— Именно, — пробормотал Эллери. — Этому мамонту не придется выплачивать то, что он должен. Поэтому он так торопится навести подозрения в убийстве на Кадахи...

Но тут в библиотеку, опираясь на руку Филипа Морхауса, вошла Хильда Дорн.

Опекаемая настороженным и дотошным Морхаусом, который непрерывно вертелся вокруг нее, Хильда Дорн не сразу поняла, что за прочными и безопасными стенами поместья Дорнов расцвела непримиримая вражда. Она поняла это только после перекрестных вопросов инспектора и окружного прокурора, которые принесли ей извинения за то, что более не смогли скрывать неприятные факты.

Морхаус стоял позади нее, и резкие черты его лица все более темнели от раздражения.

Абигейл Дорн и Сара Фуллер... две старые женщины, которые травили друг друга за закрытыми дверями, борясь друг с другом сами не понимая за что... Хильда ничего не знала. Неделю за неделей две женщины, семидесятилетняя вдова и старая дева, когда-то сошедшиеся по взаимной симпатии, обречены были жить бок о бок, порой даже не разговаривая от взаимной ненависти. Месяцами они общались только междометиями или местоимениями. Годами они не произносили ни единого доброго слова друг о друге. И все же — недели, месяцы и годы проходили, а Сара Фуллер оставалась в услужении у Абигейл Дорн.

— Ставился ли когда-либо вопрос о том, чтобы рассчитать мисс Фуллер?

Хильда покачала головой:

— О, мать, бывало, начинала злиться и говорила, что нужно расстаться с Сарой, но все знали, что это только слова... Я часто спрашивала у матери, отчего они с Сарой не ладят. Она... она сразу напускала на себя неприступный вид и говорила, что их вражда — это только плод моего воображения и что женщина ее положения не может поддерживать близких отношений с прислугой даже высшего ранга. Но подобные рассуждения были ей совершенно чужды... Я не знала, что и думать...

— Я все это вам говорил, — вырвалось у Морхауса. — Зачем же вы мучаете ее...

Они не обратили на его высказывание никакого внимания.

— Домашние свары, — наконец, сказала устало Хильда. — Ничего более серьезного — неужели не ясно?

Инспектор внезапно оборвал разговор. И задал положенный вопрос, что она делала утром. Хильда еще раз рассказала, что она была в комнате ожидания и что Сара куда-то отлучалась.

— Вы говорите, — настойчиво переспросил инспектор, — что Сара Фуллер оставила вас в комнате ожидания и куда-то удалилась, мистер Морхаус пришел к вам вскоре после ее ухода... Был ли он с вами все время до того момента, как отправился наблюдать за операцией?

Хильда задумчиво поджала губы.

— Да. О! Кроме минут десяти, я так думаю. Я спросила Филипа, не будет ли он так любезен найти доктора Дженни и узнать, как там мама. Сара ушла и не вернулась. Филип пришел позже, сказав, что не смог найти доктора. Правда, Фил? Я... я не совсем поняла...

Морхаус быстро вставил:

— Да. Да. Конечно.

— А в какое время, мисс Дорн, — деликатно осведомился инспектор, — мистер Морхаус вернулся?

— О, я не помню. Какое было время, Фил?

Морхаус покусал губы.

— Я бы сказал — это было около 10.40, поскольку я почти сразу отправился на галерею амфитеатра, а операция... операция должна была вот-вот начаться.

— Понимаю. — Инспектор встал. — Думаю, это все.

— Мисс Даннинг в доме, мисс Дорн? — спросил Эллери. — Я хотел бы поговорить с ней.

— Она уехала. — Хильда устало закрыла глаза; ее губы горели, — казалось, она больна. — Она так мила, что поехала сюда со мной. Но ей нужно было обратно в госпиталь. Вы, наверное, знаете: она заведует отделением социальной службы.

— Между прочим, мисс Дорн... — начал, улыбаясь, окружной прокурор. — Я уверен, что вы искренне хотите помочь полиции... Нам совершенно необходимо проверить частные бумаги миссис Дорн для того, чтобы найти возможную разгадку преступления.

Девушка кивнула; но от присутствующих не укрылось выражение ужаса, на минуту исказившее ее лицо.

— Да-да. Я только... я думаю...

— В доме нет бумаг, которые могли бы помочь вам, — зло бросил Морхаус. — Я веду всю деловую переписку миссис Дорн. Думаю, вам здесь больше нечего делать...

Морхаус склонился над Хильдой, она беспомощно посмотрела на него.

Поняв друг друга без слов, они быстро вышли из комнаты.

Позвали старого дворецкого. У него было какое-то замороженное, деревянное лицо — но яркие и живые глаза.

— Вас зовут Бристоль? — спросил отрывисто инспектор.

— Да, сэр. Гарри Бристоль.

— Вы понимаете, что должны говорить исключительно правду?

Человек моргнул:

— Да, сэр!

— Прекрасно. — Инспектор потыкал в ливрею дворецкого пальцем. — Часто ли ссорились миссис Дорн и Сара Фуллер?

— Я... хорошо, сэр.

— Да или нет?

— Хорошо... да, сэр.

— Причина ссор?

На лице дворецкого появилось выражение беспомощности.

— Я не знаю, сэр. Они всегда ссорились. Мы иногда слышали эти ссоры. Но мы никогда не знали причины. Просто... просто они не любили друг друга.

— А вы уверены, что никто из прислуги не знает, почему они ссорились?

— Нет, сэр. Мне кажется, они обе старались не ссориться в присутствии прислуги. Всегда — или в комнате миссис Дорн, или в комнате мисс Фуллер.

— Как давно вы работаете здесь?

— Двенадцать лет, сэр.

— Вы свободны.

Бристоль поклонился и с достоинством вышел из библиотеки.

Все поднялись.

— Как насчет этой Фуллер, инспектор? — спросил Харпер. — Мне кажется, ее стоит поместить в предварительное заключение.

Эллери энергично покачал головой:

— Она не убежит. Пит, я удивлен. В ее лице мы имеем дело с необычным преступником — даже если это и она. Просматривается случай редкого помешательства.

Они пошли по домам.

Окружной прокурор опаздывал в свой офис, поэтому требовал ехать быстрее. Харпера высадили по его просьбе в Вест-Сайде для срочного звонка по телефону. Полицейская машина взвизгивала тормозами, пробираясь через напряженное движение полуденного Нью-Йорка.

В дергающейся на ходу машине инспектор Квин мрачно подсчитывал на пальцах те вопросы, в которые он обязан вникнуть по приезде в управление... Поиски таинственного посетителя Дженни; исследование найденной хирургической униформы для того, чтобы обнаружить ее истинного владельца; кроме того, нужно было определить магазин, который продал проволоку, которой удушили миссис Дорн; исследовать в лаборатории нитки, собранные с униформы...

— ...И большинство из этих манипуляций — совершенно бесполезны! — прокричал старик через шум мотора и вой сирены.

Машина остановилась у парапета Голландского мемориального госпиталя, чтобы высадить Эллери, затем сразу же набрала скорость и исчезла в направлении Даун-тауна.

Второй раз за этот день Эллери Квин поднялся по ступеням госпиталя — и во второй раз в одиночестве.

Айзек Кобб нес дежурство в вестибюле, переговариваясь с полицейским. Напротив главного лифта Эллери обнаружил доктора Минхена.

Он кинул взгляд вдоль коридора. При входе в кабинет анестезии стоял детектив, оставленный час тому назад. Полицейские сидели и в комнате ожидания. Тут же подскочили трое, тащившие тяжелое фотооборудование.

Эллери и доктор Минхен повернули за угол налево и вошли в восточный коридор. Они прошли мимо телефонной будки, в которой был найден брошенный хирургический костюм. Будка была теперь запечатана клейкой лентой. Несколькими шагами дальше по коридору они свернули в северный коридор, подошли к закрытой двери.

— Подожди, Джон. Это — внешняя дверь к лифту предоперационной, так? — насторожился Эллери.

— Да. Здесь двойная дверь, — ответил Минхен. — В лифт можно войти либо из коридора, либо через предоперационную. Коридорной дверью пользуются, когда пациент поступает через больничную палату на этом этаже.

— Прекрасно продумано, — прокомментировал Эллери. — Как и все вокруг. И, как я вижу, наш сержант опечатал здесь дверь.

Минуту спустя, когда они были в кабинете Минхена, Эллери вдруг попросил:

— Расскажи мне подробнее о взаимоотношениях Дженни с остальным штатом. Мне нужно знать, как его воспринимали люди.

— Дженни? С ним нелегко поладить; поначалу его приняли настороженно, однако скоро стали уважать, и это уважение заслужено. Его репутация хирурга неоспорима. Профессионализм — прежде всего, Эллери.

— Ты утверждаешь, — уточнил Эллери, — что у него не было врагов в госпитале?

— Враги? Вряд ли. Если только какая-то личная вражда укрылась от моего взгляда. — Минхен задумчиво поджал губы. — Правда, но если подумать, то есть в госпитале один человек, который всегда был в оппозиции к Дженни...

— Да? И кто же он?

— Она... Доктор Пеннини. Заведующая — впрочем, бывшая заведующая — родильным отделением.

— Почему «бывшая»? Сама подала в отставку или уволена?

— Ах, нет-нет. Просто в госпитале недавно была перетасовка кадров, и Пеннини была назначена главой ассистентского совета. А вместо нее, пока номинально, назначен Дженни.

— А почему?

— Это произошло не по воле самой Пеннини, — поморщился Минхен. — Просто воля покойной... видишь ли, еще одно из ее проявлений любви и уважения к Дженни.

— Понятно. — Эллери нахмурился. — Говоришь, была в оппозиции? Просто профессиональная ревность, я полагаю.

— Не просто. Ты не знаешь личности доктора Пеннини, иначе бы так не говорил. Итальянская кровь, страстный темперамент, да еще, как мне кажется, налицо определенная мстительность.

— И что из того?

— Я сказал тебе — это мстительная женщина. Вот, собственно, и все. — Минхен выглядел слегка удивленным.

Эллери церемонно, медленно зажег сигарету.

— Естественно. Глупо с моей стороны. Ты не упомянул... Я бы хотел видеть эту Пеннини, Джон.

— Конечно. — Минхен набрал номер. — Доктор Пеннини? Джон Минхен. Рад, что быстро нашел вас. Вы всегда заняты в этот час... А не можете ли прийти прямо сейчас в мой кабинет, доктор?.. Нет, ничего особо важного. Несколько вопросов к вам, познакомитесь с одним представителем... Да. Будьте добры.

Эллери разглядывал свои ногти, пока в дверь не постучали. Оба встали, Минхен крикнул:

— Войдите!

Вошла коренастая женщина в белом облачении. Взгляд приковывали ее нервные движения.

— Доктор Пеннини, позвольте мне представить вам мистера Эллери Квина. Мистер Квин помогает расследовать дело об убийстве миссис Дорн.

— Понятно. — Голос доктора был грудным, глубоким, почти мужским. Она подошла к одному из кресел и села.

Женщина оказалась примечательной внешности. Царственная осанка. Оливкового цвета кожа; над верхней губой заметный пушок. Пронзительные черные глаза. Лицо с идеально правильными чертами. Совершенно черные волосы, на которых поражала яркостью одна седая прядь, безупречно разделены на прямой пробор и зачесаны назад. Возраст определить невозможно: ей могло быть и тридцать пять, и пятьдесят.

— Я так понял, доктор, — мягко начал Эллери, — что вы прослужили в госпитале достаточно много лет.

— Совершенно верно. Позвольте сигарету. — Видно было, что Пеннини импонировал взятый Эллери тон.

Эллери предложил ей свой позолоченный портсигар, любезно подержал спичку у ее сигареты. Она глубоко затянулась и расслабилась, с любопытством разглядывая его.

— Понимаете, — продолжил Эллери, — расследуя данный случай, следствие зашло в тупик. Все выглядит совершенно необъяснимым. Я опрашиваю всех и задаю всем самые разнообразные вопросы... Как хорошо вы знали миссис Дорн?

— Как? — Черные глаза доктора блеснули. — Вы подозреваете меня в убийстве?

— Дорогой доктор...

— Послушайте, мистер Квин. — Она решительно сжала полные красные губы. — Я не знала миссис Дорн, почти не знала. И ничего не знаю об убийстве. Если вы полагаете, что я вам что-то открою, — вы напрасно тратите время. Вас удовлетворил мой ответ?

— Нет, конечно, — с сожалением сказал Эллери, и глаза его настороженно сузились. — Но я никогда не делаю заключений так стремительно. Причина, по которой я задал вам этот вопрос, следующая: если бы вы хорошо ее знали, вы бы могли назвать ее предполагаемых недоброжелателей.

— Простите. Я не могу этого сделать.

— Доктор Пеннини, давайте перестанем сооружать на своем пути преграды. Я буду совершенно откровенен. — Он закрыл глаза и откинул голову на подголовник. — Скажите, вы когда-либо... — он резко выпрямился и уперся в нее взглядом, — угрожали миссис Дорн в присутствии свидетелей?

Пеннини была так изумлена, что несколько мгновений смотрела на него, не мигая. Минхен вытянул ладонь, протестуя, и пробормотал какие-то извинения. Он досадовал на Эллери.

— Так отвечайте на вопрос: угрожали ли вы ей? — Эллери говорил нарочито резко. — Здесь, в этом именно здании?

— Совершенно невероятное предположение. — Она искренне рассмеялась, откинув голову назад. — Кто вам сказал такую глупость? Я никак не могла себе позволить угрожать старой леди. Я ее почти не знала. И никогда не делала в чьем-то присутствии замечаний о ней. Я вам ответила. Я... — И вдруг она остановилась, смутилась и кинула взгляд на доктора Минхена.

— Что?.. — переспросил Эллери. Он отбросил всякую суровость и теперь улыбался.

— Ну... видите ли... я позволяла себе критические замечания о докторе Дженни, — смущенно объяснила она. — Но это были не угрозы, и, уж конечно, они не были направлены против миссис Дорн. И не могу понять, как...

— Хорошо! — Эллери лучезарно улыбался. — Итак, против Дженни, а не против миссис Дорн. Хорошо, доктор Пеннини. А что вы имели против доктора Дженни?

— Ничего личного. Полагаю, вы уже слышали... — И она снова взглянула в сторону Минхена. Он вспыхнул и пытался уйти от ее взгляда. — Меня отстранили по желанию миссис Дорн от руководства родильным отделением. Естественно, я была обижена — и обижена до сих пор. Я полагаю, что именно доктор Дженни нашептал обо мне на ушко миссис Дорн. Конечно, в пылу обиды я говорила, наверное, гадости, а доктор Минхен и еще некоторые могли слышать это. Но какое все это имеет отношение к...

— Естественно, естественно, — с симпатией сказал Эллери. — Я понимаю вас. — Пеннини фыркнула. — А теперь, доктор, некоторые рутинные моменты... Пожалуйста, дайте мне полный отчет о ваших передвижениях по госпиталю этим утром.

— Дорогой мой, — холодно сказала она. — Вы так прямолинейны! Мне нечего скрывать. Рано утром я вовсе не могла передвигаться по госпиталю, поскольку оперировала в родильном отделении. Близнецы — трудные роды, если только вас это интересует. Кесарево сечение, но один из детей умер. Жизнь матери тоже под угрозой... Операция закончилась в восемь. Я позавтракала и пошла с традиционным обходом по родильному отделению. Вы же знаете, очевидно, — с сарказмом подчеркнула она, — что доктор Минхен не затрудняет себя обыденными делами. Его должность исключительно почетная. Я обошла около тридцати пяти пациенток и еще целую армию орущих младенцев. Большую часть утра я посвятила работе.

— Но вы не находились достаточно долго на одном месте, чтобы обеспечить себе алиби.

— Если бы я нуждалась в алиби, я бы позаботилась о том, чтобы обеспечить его, — моментально среагировала она.

— Не факт, — пробормотал Эллери. — Скажите, вы покидали здание госпиталя до полудня?

— Нет.

— Вы нам так помогли, доктор... И вы не можете дать никакого объяснения этому ужасному убийству?

— Опять-таки нет.

— Вы ответственно это заявляете?

— Если бы я могла дать объяснение — я бы вам его дала.

— Это я буду иметь в виду. — Эллери встал. — Благодарю.

Доктор Минхен, чувствуя себе неловко, встал — и все трое стояли в напряженной тишине. Затем Пеннини вышла, громко хлопнув дверью. Минхен опустился в кресло и, отклонившись назад, задумчиво покачался в нем.

— Вот это женщина, не правда ли?

— Замечательная! — согласился Эллери, закуривая. — Между прочим, Джон, не знаешь ли, здесь Эдит Даннинг? Я не разговаривал с ней утром, поскольку она повезла Хильду Дорн домой.

— Сейчас узнаем. — Минхен набрал несколько номеров, что-то спросил. — В госпитале ее сейчас нет, выехала по вызову некоторое время тому назад.

— Ну, теперь это не важно. — Эллери глубоко затянулся. — Интересная женщина... — Он выдохнул облако дыма. — Послушай, Джон, а? Еврипид был недалек от истины, когда изрек: «Ненавижу ученых женщин». И как он был близок к классическому заявлению Байрона...

— Бога ради, — простонал Минхен, — о какой из них ты говоришь — о мисс Даннинг или о Пеннини?

— Это тоже не важно. — Эллери вздохнул и взял со стула пальто.

Особые отношения между инспектором Квином и его сыном — скорее товарищеские, чем патернально-сыновние — никогда не были яснее, чем во время общих трапез. Час еды, будь то завтрак или обед, был часом шуток и острот, воспоминаний, живого и добродушного разговора. Трещал в камине огонь, Джуна подавал блюда и кофе; ветер завывал в каньонах длинной Западной Восемьдесят седьмой улицы; порой трещали окопные рамы. Такие семейные вечера были бережно хранимы в памяти отца и сына и явились позже достойной частью летописи Главного полицейского управления Нью-Йорка.

Однако в тот трагический январский вечер, когда Абигейл Дорн ушла к праотцам, традиция была нарушена.

Не было ни счастливого смеха, ни атмосферы мира и покоя небольшой сплоченной семьи. Эллери сидел, поглощенный думой и мрачный, сигарета дымилась над недопитой чашкой кофе. Инспектор поеживался от холода в своем большом кресле напротив камина; несмотря на три старых поношенных жакета, память о холоде прошедшего дня пробирала до костей. Джуна, всегда без слов понимавший настроение хозяев, молча убрал со стола.

Первый произведенный допрос ничего не дал. Фигура Свенсона, главного подозреваемого в деле, все еще оставалась нераскрытой и маячила вокруг будто призрак. Сержант Вели со своими клевретами не преуспели в деле его отыскания, несмотря на объявленные поиски всех возможных Свенсонов во всех возможных направлениях. В управлении царила сутолока, сходная с переполохом; инспектор заперся в собственном кабинете, сославшись на внезапную простуду. Предварительные отчеты от детективов, прочесавших лечебные учреждения города, не внесли ясности в вопрос о происхождении врачебного облачения, брошенного в телефонной будке. Справка поставщика проволоки, которой была задушена жертва, вовсе ничего не дала. Химический анализ образца ее был полным и исчерпывающим, но настолько же бессмысленным. Исследование с целью выявления финансовых соперников Абигейл Дорн не принесло полезных плодов. Бумаги покойной не изобличали никого и не давали никакого намека — в них все выглядело невинно, как в записной книжке ребенка. И будто бы чтобы еще более запутать следствие, окружной прокурор Сэмпсон позвонил сообщить сведения о двух поспешно созванных конференциях в близлежащих штатах. Все губернаторы и важные официальные лица были крайне встревожены случившимся и требовали ясного и быстрого расследования. Газетчики осаждали управление, а также госпиталь — место преступления.

При таком положении дел инспектор сидел в своем кресле в состоянии близком к истерике. Ярость душила его; ощущение беспомощности обессиливало. Эллери молчал, погруженный в думы...

Зазвонил телефон. Инспектор крикнул «возьми!», но с такой силой, что Джуна подпрыгнул.

— Это вас, папаша Квин.

Инспектор поспешил к телефону, облизывая пересохшие от волнения губы.

— Да. Кто? Томас? Ну что там... — Голос его окреп, стал настойчивым. — Так. Так. Что? О боже! Подожди у трубки. — Лицо его стало белым и напряженным. — Итак, сынок, удача показала нам задницу. Дженни улизнул от Риттера.

Эллери, пораженный, вскочил на ноги.

— Вот глупец! — пробормотал он. — Узнай подробности, отец.

— Алло! Алло! — злобно кричал инспектор в трубку. — Томас, скажи от меня Риттеру, пусть потрудится объяснить, как это случилось, или у него будут неприятности... Никаких новостей о Свенсоне? А?.. Работайте, работайте хоть всю ночь, чтобы были факты... Что?! Хорошо, молодец Хессе... Да, знаю. Он был наверху в доме, пока мы там разбирались... Хорошо, Томас. Прикажи Риттеру оставаться в отеле, где Дженни... Черт побери!

— Что там? — спросил Эллери, когда старик прошаркал обратно к креслу и протянул зябнущие руки к огню.

— Много всего... Дженни проживает в Тэрейтоне, на Медисон-авеню. Риттер выслеживал его весь день. Он околачивался возле здания, когда Дженни в половине шестого вышел, в большой спешке, сел прямо у дверей в такси и поехал на север. Риттер допустил большую оплошность... несколько минут он не мог поймать машину, да и вообще... все произошло так быстро, что он был словно парализован... А когда, наконец, поймал кеб, то засек было в потоке цель, но скоро снова потерял ее на улице... Наконец, на Сорок второй улице снова выследил их — и увидел только, как Дженни выпрыгнул из кеба, заплатил водителю и исчез в переходе... Вот так: Дженни, счастливчик, для нас потерян!

Эллери казался озадаченным.

— Намеренно нарушил данные ему инструкции? Растворился в толпе... Конечно, единственное предположение...

— Естественно! Поехал предупредить Свенсона. — Старик искренне скорбел о таком повороте событий. — Риттера закрутила толпа возле Центрального вокзала, а когда он выбрался — Дженни растворился. Риттер тут же мобилизовал полицейских, чтобы отследить людей у отходящих поездов, но бесполезно. Это как искать иголку в стоге сена.

— Ну что ж, — нахмурясь, пробормотал Эллери, — практически ясно: первое — Дженни предупредит Свенсона, и второе — Свенсон проживает где-то в пригороде.

— Здесь уже все схвачено. Томас организовал группу, работающую в этом направлении... — Тут инспектор, внезапно что-то вспомнив, сверкнул глазами. — А знаешь, что сделала эта лунатичка Фуллер?

— Сара Фуллер! — мгновенно среагировал Эллери. — Нет, а что?

— Пропала из дома Дорнов приблизительно час назад. Хессе выслеживает ее весь день. Он шел за ней по пятам — и куда же она его привела? К дому доктора Даннинга! Что ты думаешь обо всем этом?

Эллери пристально посмотрел на отца.

— Доктора Даннинга? Интересно, — медленно проговорил он. — Что-нибудь еще от Хессе?

— Ничего дельного. Но сам по себе факт... Она оставалась там в течение получаса. Выйдя от Даннингов, она взяла такси и поехала домой. Хессе еще там — работает, а о Фуллер доложил по телефону.

— Сара Фуллер и доктор Люциус Даннинг, — пробормотал Эллери. Глядя на огонь, он присел к столу и задумчиво забарабанил по нему пальцами. — Сара Фуллер и Люциус Даннинг. Вот комбинация... — Неожиданно он улыбнулся отцу. — Религиозная фанатичка, пророчица — и врач. Нелепое сочетание.

— Забавное, ты прав, — ответил инспектор. Он поплотнее закутался в халат. — Нужно будет это обдумать утром.

— Наверное, и здесь ты прав, — с чувством странного удовлетворения сказал Эллери, — если верить славянской пословице, то «утро вечера мудренее». Ну хорошо... посмотрим.

Старик ничего не ответил. Так же неожиданно, как и появилось, выражение удовлетворения и спокойствия исчезло с лица Эллери. Он быстро поднялся и пошел в спальню.

Взрыв интереса прессы произошел на следующий после убийства день. Информация, излившаяся на страницы газет, потрясла весь мир.

Во вторник утром любое издание в Соединенных Штатах поражало яркими заголовками, раздутыми до размеров слона подробностями в передовицах, слезливыми и фальшивыми биографическими описаниями. Пресса Нью-Йорка в особенности налегала на яркость и живописность в подаче фактов, в том числе — характеризующих взлет финансовой карьеры Абигейл Дорн, признавая ее финансовую гениальность. Далее шло красочное перечисление благотворительных актов и фондов — как неоспоримой заслуги покойной, а также преподнесение деталей ее романа с давно ушедшим Чарльзом Ван дер Донком. Один газетный синдикат даже запустил наспех сработанный газетный сериал под названием «Жизнь и смерть Абигейл Дорн».

Начиная с полуденных изданий, разразились громы и молнии якобы общественного гнева. Стрелы были направлены, разумеется, против Главного полицейского управления, лично против инспектора Квина, и даже одна — сдобренная политическим ядом — против мэра города.

«Двадцать четыре драгоценных часа времени было упущено впустую, а нет еще даже и намека на разоблачение убийцы, чья кровавая рука нанесла вчера удар нашей великой современнице, жизнь которой оборвалась до обидного преждевременно. Тень ее взывает к отмщению», — писалось в одной из статей.

«Нет сомнений, что слава знаменитого сыщика и ловца криминала инспектора Квина закатилась, — пророчествовалось в другой. — Он подорвал народное доверие на одном из самых важных дел своей карьеры».

Третья газета язвительно проходилась по адресу Главного полицейского управления, «которое из года в год доказывало свою некомпетентность в порученном ему деле и способствовало падению морали нашего города, но теперь доказало это согражданам как нельзя более ясно».

Единственной газетой Нью-Йорка, которая не торжествовала и не угрожала, была, как ни странно, та, в которой нес свою репортерскую службу Пит Харпер.

Но не потребовалось ни инсинуаций, ни обвинений ядовитой городской прессы, чтобы вывести из привычной летаргии официальных представителей государства. Политические и социальные сферы были потрясены до самых основ; на чувствительном сейсмографе полицейского управления толчки этого землетрясения отразились сразу же. Значимые публичные фигуры со всех сторон забрасывали мэра телеграфными, телефонными и персональными требованиями справедливости и возмездия. Уолл-стрит, встревоженная неизбежными падениями котировок и нарастающей паникой, требовала финансовой стабильности. Федеральное правительство продемонстрировало необычайную заинтересованность в этом уголовном деле. Сенатор, в чьем штате Абигейл Дорн владела немалой собственностью, произнес в конгрессе пламенную речь.

Инспектор Квин сидел за своим столом в Главном полицейском управлении в редкий спокойный час ранним утром среды. Перед ним была расстелена газета, готическим шрифтом заголовков крикливо провозглашающая арест доктора Фрэнсиса Дженни, знаменитого хирурга, по обвинению в «покушении на человеческую жизнь». Эта деликатная фраза означала, что доктору предъявлено обвинение в удушении Абигейл Дорн.

Инспектор не был удовлетворен своей работой и своими аналитическими способностями. Его яркие маленькие глазки то и дело посверкивали беспокойством; он покусывал усы, иногда выдергивая из них волоски, по мере того как читал и перечитывал статью, написанную Питером Харпером. В соседней комнате непрерывно раздавались телефонные звонки; телефон на столе старика почтительно молчал. Однако он сам сказал всем, что для посторонних его «нет».

Репортеры толпились в просторном здании полицейского управления до ночи. «Скажите, капитан, это правда, что Дженни обвинен в убийстве старой леди?» Казалось, никто в управлении ничего не знает и не желает отвечать на вопросы.

Полицейский комиссар и мэр, посвященные инспектором во вторник в разработанный им план, также отказывались выйти к прессе. При остром дефиците официальной информации большинство изданий пересказывали статью Питера Харпера. В кабинетах самого харперовского издания ответственные лица недоуменно пожимали плечами на вопросы об источнике информации.

В 9.00 поступил долгожданный телефонный звонок от доктора Дженни. Хирург потребовал, чтобы его соединили с инспектором, — но вместо него был соединен с кабинетом лейтенанта. Его информировали, что инспектор находится на конференции и его нельзя беспокоить.

Дженни разразился потоком ругательств. Его все утро, кричал он, осаждают репортеры с требованиями интервью.

— Скажите мне одну вещь, — прорычал Дженни в трубку. — Эта газетная статья правдива?

Лейтенант полиции выразил всевозможные сожаления о происшедшем, но искренне признался, что ничего не знает. Дженни вслух поклялся, что переедет в свой кабинет в госпитале и никого не станет принимать; он был так зол, что голос его дрожал от гнева. В ухе лейтенанта будто выстрел раздался — с такой силой Дженни бросил трубку.

Разговор был немедленно передан инспектору, который мрачно улыбнулся и издал приказ, согласно которому сержант Вели должен был пресекать всякие попытки репортеров прорваться в Голландский мемориальный госпиталь.

Он позвонил окружному прокурору.

— Никаких известий по Свенсону?

— Никакого даже следа его. Впрочем, пока еще рано. Как только он позвонит — я сразу дам вам знать. Мы проследим его путь.

— Мы тоже принимаем меры. — Последовала пауза, после которой инспектор заговорил более язвительно: — Генри, вы подумали над моими рекомендациями насчет мистера Морхауса?

Сэмпсон кашлянул.

— Послушайте, Квин, я пойду навстречу вам во всем, что касается работы, и вам это известно. Но опасаюсь, что с Морхаусом все придется оставить как есть.

— Так вы изменили свое мнение, Генри? — съязвил старик.

— Я всеми помыслами с вами, Квин, — отвечал Сэмпсон. — Но после того, как я чуть остыл, обдумал ситуацию со всех сторон...

— И что же произошло тогда?

— Квин, его действия совершенно в рамках закона! Ведь приложение к завещанию Абби не касалось имущественных вопросов — это частная жизнь. Что касается частных бумаг, Морхаус не обязан был ждать времени вступления завещания в силу и уничтожил, как следовало по его служебным обязательствам, опасные, с точки зрения завещательницы, документы. Это совершенно другое. Вы не сможете назвать причину, по которой документы подлежали сохранению против воли покойной, так?

— Если вы имеете в виду, что я смею утверждать, будто в этих документах содержались улики, то нет, конечно. — Голос инспектора звучал устало.

— В таком случае простите, Квин. Я не могу ничего сделать.

Как только он положил трубку, инспектор отложил газету со статьей Харпера и позвонил сержанту Вели:

— Томас, доставь ко мне эту пару туфель из Голландского госпиталя, те, что нашли в телефонной будке!

Вели почесал свою огромную голову и пошел за туфлями.

Старик поставил их на стеклянную поверхность своего стола и долго на них глядел. Нахмурясь, он обернулся к Вели:

— Что-нибудь из этих треклятых туфель извлекли, Томас?

Гигант осторожно погладил ладонью тяжелую челюсть.

— Только то, — наконец сказал он, — что некто, надевавший их, соединил концы порвавшегося шнурка скотчем.

— Да, но что из этого следует? Это за пределами моего понимания. — Инспектор сделал несчастное лицо. — Эллери ничего не говорит, Томас, мальчик мой, а ведь что-то есть в этих туфлях, достойное внимания! Оставь-ка их лучше здесь. Может, мне придет в голову какая-нибудь здравая мысль.

Вели вышел из кабинета, оставив старика, погруженного в раздумья над парой весьма невинно выглядевших парусиновых туфель.

— Он здесь!

Эта весть дошла до инспектора в среду приблизительно в половине десятого утра, когда худой человек в темной одежде, пройдя пешком по Сентр-стрит, вошел в здание управления полиции. Он в нерешительности остановился и пробежал глазами номера кабинетов, вывешенные для всеобщего обозрения, не зная в точности, куда следует обратиться. Дойдя до нужного ему — 137, он поправил воротник своего темного пальто и прошел в здание.

Таинственный, неуловимый Свенсон!

Его имя зазвучало, повторенное сначала устами клерка в приемной окружного прокурора, а затем разнесенное по всем коридорам полицейского управления. Каждый детектив в полицейском ведомстве и каждый постовой в радиусе четырех кварталов отсюда услышал новость о том, что Свенсон поднялся на лифте и вошел в кабинет 137.

Это был кабинет окружного прокурора Сэмпсона.

Десять минут спустя, около десяти часов утра, Свенсон оказался в центре устремленных на него глаз. В непосредственной близости от него находились окружной прокурор и его заместитель Тимоти Кронин; несколько полицейских чинов; слабо улыбавшийся инспектор Квин, неестественно быстро откуда-то возникший; сержант Вели, неколебимо-твердый как всегда; и комиссар полиции собственной персоной, сидевший молча в некотором отдалении.

До этого момента Свенсон подал голос только раз. Он сказал густым баритоном, удивительным при его немощном теле:

— Я — Томас Свенсон.

Окружной прокурор вежливо склонил голову и предложил ему кресло.

Свенсон сидел спокойно, обозревая собравшихся. У него были тусклые голубые глаза и темные ресницы, при этом он был выраженный блондин, черты лица его правильно было бы назвать неопределенными.

Когда компания угомонилась и за стеклянной дверью кабинета замаячила фигура детектива, окружной прокурор спросил:

— Мистер Свенсон, почему вы сами пришли к нам сегодня?

— Я полагал, что вы ищете меня, — удивленно отвечал Свенсон.

— В таком случае вы, видимо, читаете газеты? — спросил Сэмпсон.

Свенсон улыбнулся:

— О, конечно... И я могу сразу же все разъяснить. Но сначала — послушайте, джентльмены, я полагаю, что вы подозреваете меня в чем-то, поскольку я скрывался, несмотря на сообщения в газетах о том, что меня разыскивают...

— Мы восхищены вашей прозорливостью, — холодно парировал Сэмпсон. — Вам предстоит многое объяснить, мистер Свенсон. Поиски вас стоили полицейским службам города немалых денег. Так какой же довод в свою пользу вы можете привести?

— Мне не в чем оправдываться, сэр. Я был в беде до этого — и с тех пор бедственное положение мое не изменилось. Но все случившееся — трагедия для меня. Видите ли, у меня были причины не обнаруживать себя до сегодняшнего дня. И потом, я и подумать не мог всерьез, что доктора Дженни обвинят в смерти миссис Дорн. Ничто в газетах даже не намекало на подобный оборот...

— И все же мы ждем от вас объяснений, — терпеливо повторил Сэмпсон, — почему вы прятались от полиции.

— Я знаю, знаю. — Свенсон уставился в пол. — Это трудно. Я появился даже не из-за того, что доктора Дженни собираются арестовать по обвинению в убийстве, которое, абсолютно очевидно, он не совершал — просто у меня были причины скрываться до сего времени. Но послушайте... он же не виновен!

— Вы были в кабинете доктора Дженни в период с 10.30 до 10.45 в понедельник утром? — спросил инспектор Квин.

— Да. То, что он сказал, — абсолютная правда, до малейшей детали. Я пришел, чтобы попросить взаймы небольшую сумму денег. Мы вместе были в его кабинете все это время — и ни один из нас не отлучался.

— Гмм. — Сэмпсон настороженно посмотрел на Свенсона. — Такая простая история, мистер Свенсон, такие недлинные показания — а вы заставили нас прочесать весь город, разыскивая вас? Положить столько сил, чтобы услышать всего несколько слов?

— От чего такого Дженни упорно защищает вас? — внезапно спросил инспектор.

Свенсон жестом беспомощности закрыл лицо руками.

— Наверное, настало время... во всем признаться. Джентльмены, это тоже недлинная история. Я — вовсе не Томас Свенсон. Я — Томас Дженни, я сын доктора Дженни!

Абигейл Дорн, доктор Фрэнсис Дженни... Два убийства вместо одного.

Инспектор Квин был погружен в мрачные размышления, сидя в полицейской машине, едущей по направлению к Голландскому мемориальному госпиталю... Дженни убит! Невероятно! С другой стороны, это, второе, убийство может быть раскрыто с большей степенью вероятности, что, чем черт не шутит, и приведет к раскрытию первого... Или же, возможно, эти два убийства не имеют отношения друг к другу... Однако в данном случае убийство вовсе странное — совершено в здании, переполненном полицией, и без всякого следа, какой-либо улики... Где же ключ? Вместе с инспектором к госпиталю ехали придавленный горем Свенсон и окружной прокурор Сэмпсон.

Следом двигался служебный автомобиль комиссара полиции, который был срочно извещен о случившемся. Он уже дымился от ярости и ощущения беспомощности...

Кавалькада с визгом тормозов остановилась у госпиталя, приехавшие бросились вверх по каменным ступеням. На ходу, задыхаясь, комиссар прокричал инспектору:

— И ваша, и моя работа яйца выеденного не будут стоить, если мы не раскроем это... сегодня. Сейчас же! Что за бестолковщина, Создатель!

Если после убийства Абигейл Дорн в госпитале царил траур, то сейчас его работа была полностью парализована. Вся профессиональная деятельность застыла. В коридорах не было видно ни сиделок, ни докторов. Даже Айзек Кобб, привратник, исчез со своего поста. Однако повсюду суетились синие мундиры — полицейские — и одетые в штатское сыщики.

Лифт стоял пустым. Комната ожидания была плотно закрыта. Кабинеты опечатаны; их охраняли полицейские.

Жужжащий рой детективов окружал закрытые двери кабинета доктора Дженни.

Толпа расступилась перед инспектором, комиссаром и Сэмпсоном. Замыкал шествие сержант Вели. Инспектор первым ступил в кабинет теперь уже покойного доктора Дженни. Свенсон замедлил шаг; лицо его было белым, напряженным. Вели плотно закрыл за ними двери.

В просторном кабинете, прямо на рабочем столе, распласталось тело доктора Дженни... Хирург сидел в кресле, упав грудью на стол, седая голова опустилась на скрюченную левую руку. В пальцах правой руки все еще была зажата ручка...

Эллери, Пит Харпер, доктор Минхен и Джеймс Парадайз, управляющий госпиталем, расселись по левую стену кабинета на стульях. Из них только Эллери и Харпер спокойно взирали на труп, Минхен и Парадайз ощутимо дрожали.

Доктор Сэмюэль Праути, медицинский эксперт, стоял возле стола, рядом с ним на полу его черный портфель.

Никто ни с кем не здоровался, не проронил ни слова. Им было нечего сказать, от потрясения не находилось подходящих слов. Ужас на лицах выражал сущность происходящего. Некоторые воспринимали действительность как катастрофу. Свенсон, дрожа, оперся о дверь, после одного краткого взгляда в сторону окостеневшей фигуры отца он старательно отводил от нее глаза. Инспектор, комиссар и Сэмпсон стояли плечом к плечу и глядели на немую сцену.

Кабинет был квадратным. Одна дверь, одно окно. Дверь, выходящая в южный коридор, была широкой. Налево был маленький стол для стенографистки с пишущей машинкой на нем. Большой стол покойного доктора располагался справа. Около стола стояло только кресло, а в нем тело доктора Дженни. По правую руку от стола находился плотно набитый книгами книжный шкаф.

Кроме четырех гравированных портретов усатых медицинских знаменитостей по стенам, в кабинете больше ничего не было...

— Ну что, док, каков вердикт? — резко спросил комиссар.

— Та же история, господин комиссар. — Доктор Праути достал сигару. — Удушение.

Эллери наклонился, облокотившись о колено.

— Проволокой, как и в прошлый раз?

— Да. Можете посмотреть сами.

Квин медленно подошел к столу, сопровождаемый комиссаром и Сэмпсоном. Взглянув на шею покойного, они увидели на затылке темную полосу и быстро отвели взгляд.

— Перед тем как накинуть ему на шею проволоку, убийца ударил его по голове, — добавил доктор Праути. — Каким-то тяжелым предметом — трудно определить каким. Контузия в области мозжечка.

— И еще предварительно усыпил, чтобы он не подал голоса, — пробормотал инспектор. — Как вы узнали, что он сидел за столом, когда его ударили? Если он сидел — убийца стоял сзади.

Эллери вскинул голову, но ничего не сказал.

— Вы правы, инспектор. — Праути все еще не успел зажечь сигару. — Тот, кто ударил его, стоял сзади. Когда мы его нашли — он не лежал вот так на столе, а сидел в кресле — позвольте, я покажу... — Он осторожно приподнял тело так, чтобы оно вновь оперлось о спинку кресла, при этом голова свесилась на грудь. — Вот в таком он был положении. Правда, мистер Квин? — спросил Праути.

Эллери, все еще не оправившись от шока, механически улыбнулся:

— О да, да. Именно.

— Ну вот. Теперь вы можете видеть проволоку. — Праути осторожно приподнял голову. Проволока так глубоко вошла в плоть, что след был узким, почти невидимым. Позади она была скручена концами — точно как в случае с Абигейл Дорн.

Инспектор выпрямился.

— Значит... Он сидел вот так, кто-то вошел, зашел сзади, ударил его по голове и затем удушил. Так?

— Именно. — Праути пожал плечами, взял свой портфель. — Я могу ручаться за одно — такой удар можно было нанести только сзади... Ну, я пошел. Фотографии сделаны, инспектор, и отпечатки пальцев тоже ребята взяли. Их здесь тьма, особенно на стеклянной поверхности стола, но наверняка это отпечатки пальцев Дженни и его стенографистки.

И медицинский эксперт, закусив сигару, натянул на уши шляпу и вышел.

Все молча смотрели на труп.

— Доктор Минхен, эта травма от удара на голове могла вызвать смерть?

— Нет, — с трудом, подавленно сказал Минхен. Глаза его были красны. — Праути прав. Его просто оглушили, чтобы случайно не крикнул. Он умер... он умер от удушья, инспектор, это очевидно.

Все склонились над проволокой, чтобы рассмотреть.

— Выглядит так же, как в прошлом случае, — заключил Квин. — Томас, как только удастся — проверь.

Гигант кивнул.

Тело оставалось в кресле в том же положении, как Праути оставил его пять минут назад. Комиссар, изучив лицо покойного, что-то пробормотал. На нем не отражались ни страх, ни удивление. Кожа уже начинала приобретать характерный голубоватый оттенок, но черты лица были совершенно спокойными. Глаза были закрыты.

— Вы тоже заметили, сэр? — внезапно спросил Эллери со своего стула. — Совсем не похоже на выражение лица человека, на которого внезапно напали, когда тот сидел в одиночестве.

— Именно это я и подумал, молодой человек, — жестко ответил комиссар. — Вы — сын Квина, так? Странно.

— Именно странно. — Эллери встал и прошел к столу, чтобы еще раз вглядеться в лицо Дженни. — А предмет, которым его ударили, унесли. Унес убийца... Заметили, что делал Дженни в момент нападения?

И он указал на ручку, зажатую в пальцах убитого. На столе лежал листок. Он был наполовину исписан мелким неразборчивым почерком. Дженни, по всей видимости, оборвали на середине предложения. Последнее слово заканчивалось конвульсивным росчерком пера и кляксой.

— Он работал над рукописью книги, когда ему нанесли удар, — пробормотал Эллери. — Это элементарно. Он и доктор Минхен совместно работали над интереснейшей рукописью.

— В какое время он умер? — задумчиво спросил Сэмпсон.

— Праути говорит, что, предположительно, между 10.00 и 10.05. Джон Минхен согласен с ним.

— Это нас никуда не приведет, — резко бросил вдруг инспектор. — Томас, отправь тело в морг. Не забудь предварительно тщательно обыскать. И приходи — ты мне нужен. Садитесь, комиссар. И вы, Генри... Свенсон!

Свенсон вздрогнул, посмотрел на него широко открытыми глазами.

— Я... нельзя мне уйти? — хрипло спросил он.

— Да, — мягко ответил инспектор. — Вы нам сейчас не нужны. Томас, пошлите кого-нибудь в Порт-Честер проводить мистера Свенсона.

Вели вывел Свенсона за дверь. Свенсон казался ошеломленным, напуганным — ноги не слушались его. Он вышел, даже не оглянувшись.

Эллери мерил шагами кабинет. Комиссар со вздохом сел и начал вполголоса совещаться с прокурором и инспектором. Парадайз, молча дрожа, все еще сидел у стены. Минхен не проронил ни слова — уставился взглядом в пол.

Эллери остановился напротив него, загадочно глядя.

— На что смотришь — на новый линолеум?

— Что? — Минхен облизнул сухие губы, попытался улыбнуться. — А... А как ты узнал, что он новый?

— Это очевидно, Джон. Это так?

— Да. Полы всех личных кабинетов недавно были перестелены новым линолеумом...

Эллери вновь начал ходить по кабинету.

Дверь открылась. Два студента-практиканта, явно взволнованные, с белыми лицами, вошли с носилками.

Пока они поднимали и перекладывали тело, Эллери стоял у окна, хмурился, смотрел на стол. Сузив глаза, подходил посмотреть на убитого еще раз.

Когда тело переложили на носилки, он обернулся и резко произнес — так, что все вздрогнули:

— Позади стола должно быть окно!

— Что творится в твоей голове, сын? — с изумлением спросил инспектор.

— Это так на тебя подействовало, Эллери? Здесь никогда не было окна, — засмеялся Минхен.

Эллери покачал головой:

— Архитектурная оплошность, которая не дает мне покоя... Жаль. Бедняга Дженни не знал девиза, начертанного на кольце Платона. Как же там?.. «Легче предотвратить дурную привычку, чем покончить с ней...»

Несколько часов спустя небольшая молчаливая компания сидела в кабинете покойного, наполненном серо-голубым табачным дымом. По напряженным лицам, плотно сжатым челюстям, наморщенным лбам было ясно, что все ощущают близость полного провала расследования и что убийство доктора Дженни так же необъяснимо, как и первое убийство.

Комиссар полиции ушел в полной прострации, с абсолютно серым лицом. Подавленный Харпер исчез еще за час до того, чтобы передать по телефону важные новости в свою газету. Сэмпсон, крайне озабоченный, в то же самое время оставил госпиталь, чтобы вернуться в свой кабинет для выполнения неизбежной обязанности давать интервью прессе и сделать заявление для общественности.

Сержант Вели все еще бродил по коридорам, собирая свидетельства возможных очевидцев. Смертоносная проволока после анализа была сочтена аналогичной той, которой удушили миссис Дорн. Сержант начал еще одно расследование в поисках второго источника проволоки — однако без всякого видимого успеха.

Только инспектор, Эллери, доктор Минхен и Люсиль Прайс, ассистентка убитого Дженни, остались на месте. Мисс Прайс срочно вызвали, чтобы застенографировать заявление инспектора.

В противоположность сомнамбулическому состоянию Минхена, Эллери был ошеломлен и подавлен вторым убийством. Лицо его выражало страдание, в глазах таились боль и тусклый свет несчастья. Он сидел возле окна, опустив голову...

— Готовы, мисс Прайс? — спросил инспектор.

Медсестра, сидевшая за маленьким столиком в углу с карандашом наготове, выглядела испуганной. Она была бледна, рука дрожала, глаза были устремлены на пустой лист стенографического блокнота, и она явно избегала останавливать взгляд на столе теперь уже покойного патрона.

— Тогда пишите, — начал инспектор. Он ходил перед ней туда-сюда, сдвинув брови и тесно сжав руки за спиной. — Филип Морхаус. Морхаус обнаруживает тело.

Детали. Морхаус заехал в госпиталь с кейсом с документами, чтобы поговорить с доктором Дженни относительно его доли в завещании. Прибыл в 9.50. При входе его встретил Айзек Кобб, привратник. Время подтверждено. Оператор связи соединился с кабинетом Дженни, передал послание, что Морхаус желает побеседовать с доктором. Голос, без сомнения принадлежавший Дженни — подчеркните это, мисс Прайс, — отвечал, что он очень занят, но вскоре освободится. Мистеру Морхаусу предложили подождать. Морхаус выразил недовольство и раздражение отсрочкой, что подтверждает оператор связи, но решил ждать. Кобб увидел, что он входит в комнату ожидания из вестибюля и садится на скамью... Я не слишком быстро диктую?

— Нет... нет, сэр.

— Добавьте следующее замечание, — продолжил инспектор. — Кобб не может поручиться, что Морхаус не покидал комнату ожидания в течение всего периода времени. Кобб находился в вестибюле, еще одна дверь из комнаты ожидания ведет в южный коридор, поэтому нельзя поручиться, что посетитель не выходил в южный коридор, никем не замеченный.

Продолжение. Детали. Морхаус утверждает, что просидел в комнате ожидания полчаса, приблизительно до 10.15. Затем он снова прошел к оператору связи, выйдя через вестибюльную дверь, и попросил позвонить Дженни еще раз. Оператор выполнил просьбу, но ответа не получил. Морхаус в гневе пересек южный коридор и постучал в дверь кабинета Дженни. Никто не откликнулся. Кобб, видя это, выразил протест и пошел вслед за Морхаусом. Пришел также дежурный полицейский, находившийся на посту снаружи. Морхаус спросил, видели ли они, чтобы Дженни за последние полчаса выходил из кабинета. Кобб ответил, что нет, однако он не наблюдал за дверью кабинета. Морхаус сказал, что с Дженни могло что-нибудь случиться. Кобб почесал затылок, Моран (дежурный полицейский) попробовал открыть дверь. Кобб, Морхаус, Моран вошли и увидели тело Дженни. Кобб сразу же объявил тревогу, Моран позвал на помощь детективов, находившихся в здании госпиталя. В это время доктор Минхен вошел в госпиталь. Минхен присутствовал в кабинете до приезда полиции. Несколькими минутами позже по своей воле в госпиталь вошел Эллери Квин... Записали, мисс Прайс?

— Да, сэр.

Минхен сидел скрестив ноги, озадаченно посасывая палец. В его глазах был ужас.

Инспектор бродил по кабинету, консультируясь время от времени с клочком бумаги. Он положил руку на плечо медсестре.

— Добавьте это к данным по Морхаусу. Наблюдение. У Морхауса нет абсолютного алиби на период совершения преступления. Теперь берите чистый лист бумаги и пишите про мисс Хильду Дорн.

Хильда Дорн в госпитале. Приехала в 9.30, ее видели Кобб и Моран. Цель приезда — забрать личные вещи Абигейл Дорн в комнате, которую ее мать занимала как назначенная на операцию пациентка. С мисс Дорн в комнате никого не было. Утверждает, что при виде вещей миссис Дорн она так расстроилась, что ничего не могла делать — только сидела и думала. Была найдена плачущей на кровати в 10.30 медсестрой Оберманн. Никакого фактического подтверждения тому, что мисс Дорн находилась в комнате в означенный период и никуда не выходила, нет.

Медсестра Прайс быстро писала. Кроме звука графитного карандаша, царапающего бумагу, в комнате других звуков не было — стояла мертвая тишина.

— Доктор Люциус Даннинг и Сара Фуллер. — Губы инспектора при последнем имени сжались. — Даннинг приехал в госпиталь, как всегда, рано, для исполнения своих обычных обязанностей. Это подтверждено его ассистентами. Сара Фуллер приехала в 9.15, чтобы увидеться с Даннингом, — подтверждено Мораном, Коббом, оператором связи. Они беседовали, закрывшись, в течение часа. Сара Фуллер пыталась выйти из госпиталя минуту спустя после момента, когда было обнаружено тело доктора Дженни.

Оба отказываются назвать предмет разговора. Каждый выгораживает другого — утверждают, что оба не покидали кабинета Даннинга в течение разговора. Третьего лица, которое могло бы подтвердить их алиби, не найдено. — Инспектор сделал паузу, поглядев в потолок. — По настоянию комиссара полиции Даннинг и Сара Фуллер арестованы как свидетели. Отказываются называть предмет их переговоров — оба. Оба выпущены под залог в двадцать тысяч долларов за каждого — залог уплачен адвокатской конторой Морхауса.

Эдит Даннинг, — быстро продолжал он. — Пришла на службу в социальный отдел госпиталя в девять утра. Весь означенный период находилась в госпитале. Посетила нескольких больных. Нет абсолютной уверенности в ее утверждениях. Она не берет на вызовы ассистента, поэтому никто не может подтвердить ее алиби и нет оснований исключить ее из списка подозреваемых...

Майкл Кадахи. Все еще находится в палате, выздоравливая после операции аппендицита. Охрана у палаты. Невозможность передвижения. Общение с внешним миром пресечено. Однако и это не дает гарантии, что такой опытный преступник, как Кадахи, не найдет иных способов сообщения.

Доктор Пеннини. Была занята обычной работой в родильном отделении. Посетила нескольких (двадцать) пациенток, однако никто не может подтвердить фактов ее передвижения. По словам Морана и Кобба, здания госпиталя не покидала.

Мориц Кнайсель. Все утро находился в своей лаборатории, никем не замеченный. Утверждает, что Дженни посетил лабораторию незадолго до 9.00, сообщил о грозящем ему аресте, чем был подавлен. Сказал Кнайселю, что пойдет в свой кабинет работать над книгой, что никого не желает видеть. Они кратко обсудили результаты экспериментальной работы, после чего Дженни ушел. Кнайсель — вне подозрений, однако весть об убийстве его поразила... Записали, мисс Прайс?

— Готово, инспектор Квин.

— Хорошо. Теперь еще одно. — Инспектор просканировал взглядом свои заметки и продолжил: — Хендрик Дорн. Посетил госпиталь двадцать минут десятого, для получения назначенного ему трижды в неделю ультрафиолетового облучения. Ожидал приема на пятом этаже в лаборатории лучевой терапии до 9.35, сеанс был закончен в 9.50. Лежал в отдельной палате, как назначено, после процедуры, на главном этаже до момента обнаружения тела. Нет подтверждения того, что он оставался все время в палате...

Ну, это все, мисс Прайс. Пожалуйста, перепечатайте это немедленно. Сделайте две копии и отдайте все сержанту Вели — тому большому человеку на посту. Он будет здесь до вечера.

Медсестра послушно кивнула и начала перепечатывать стенограмму.

Эллери устало взглянул на отца:

— Если ты покончил с этими пустыми отчетами, отец, то давай поедем домой. — И он посмотрел из окна вниз.

— Еще минутку, сын. Не бери в голову. Нельзя же так переживать в каждом случае. — Инспектор облокотился о стол Дженни и взял понюшку табаку. — Я не поверил, что такое возможно. — Он грустно покачал головой. — Дженни, похоже, накликал свою собственную смерть. Закрылся в кабинете, сказал мисс Прайс, что она ему не нужна этим утром, и тем самым подставил себя под удар убийцы, который вошел и вышел незамеченным. Последним его видел Кобб, который показал, что Дженни вышел из лаборатории Кнайселя и вошел в свой кабинет. Это было немногим позже девяти утра. И ни единая душа не видела его и не говорила с ним, кроме оператора связи в 9.50, который объявил о прибытии Морхауса. Врачи в один голос говорят, что Дженни был убит между 10.00 и 10.05 — так что, несомненно, в телефонную трубку в 9.50 говорил сам Дженни... Ну ладно!

— Какая путаница и неразбериха... — глядя в окно, проронил Эллери. — Хильда Дорн, Хендрик Дорн, Даннинг, Сара Фуллер, Кнайсель, Морхаус — все были здесь, и никто не был свидетелем.

Минхен пошевелился, слабо улыбнувшись.

— И единственный, кто никак не мог быть убийцей, — это Майкл Кадахи. И я. Вы уверены, что не подозреваете меня, инспектор? После того, что случилось, все возможно... О боже! — И он закрыл глаза руками.

В наступившей тишине слышен был только треск машинки.

— Ну что ж, — угрюмо сказал старик, — если вы это сделали — вы просто дух, мистер Минхен. Вы не могли быть одновременно в двух местах...

Они еще несколько минут поговорили. В голосе Минхена слышались истерические нотки.

Эллери аккуратно застегнул пальто на все пуговицы.

— Пошли, — решительно сказал он. — Пошли, пока у меня мозги не взорвались от предположений.

Горе и озадаченность — вот слова, которыми можно описать состояние Эллери Квина, когда он выходил из Голландского мемориального госпиталя и когда спустя полчаса вместе с отцом входил в его кабинет в Главном полицейском управлении.

Он еще раз выразил пожелание вернуться домой и забыться на время над томиком Марселя Пруста. Инспектор не захотел прислушаться к его увещеваниям. Им нужно поехать в управление, сказал отец, и спокойно поговорить, а потом дать отчет обо всем происшедшем мэру...

Поэтому теперь они сидели втроем: Ричард и Эллери Квин, а также окружной прокурор Сэмпсон, и двое из них небрежно болтали о чем угодно, только не о двойном убийстве в госпитале.

Газеты Нью-Йорка торжествовали. Два громких убийства всего за три дня, обе жертвы — фигуры общественно значимые! Городской Холл-Парк кишел репортерами, комиссар полиции исчез из поля зрения общественности, мэр, якобы по совету своего врача, заперся у себя дома.

Все лица, имевшие хотя бы косвенное отношение к убийствам, стали объектом охоты репортеров и фотографов. Новость о явке Свенсона просочилась через двери Главного полицейского управления очень быстро, и теперь Порт-Честер, прославившись, стал наполняться жаждущими крови журналистами. Инспектор Квин применил всю свою власть, чтобы сохранить судьбу Свенсона в секрете, и пока он в этом преуспел, но момент раскрытия близился и неизбежно угрожал им. Свенсон был под усиленной охраной.

Вели задним числом отслеживал последние передвижения теперь уже покойного хирурга, найдя, правда, только несколько совершенно невинных контактов. Частная переписка и документы, найденные дома у Дженни, были прочитаны и скопированы до мельчайших подробностей. Поиски оказались, по большому счету, бесплодными — нашлось только несколько писем, подтвердивших историю Томаса Свенсона.

Итак, везде чистый лист... Никаких следов.

Старик сидел и пересказывал прокурору анекдот времен своей юности. Эллери нервно барабанил пальцами по отцовскому столу. Однако и веселье инспектора было деланым — под глазами у него залегли темные тени.

— Давайте перестанем обманывать себя, — резко сказал Эллери. — Мы похожи на испуганных детей в темноте, которые хорохорятся и смеются, чтобы не заплакать. Отец, Сэмпсон, мы в проигрыше.

Никто ему не ответил. Сэмпсон повесил голову, а старик инспектор внимательно разглядывал свои ботинки.

— Отец вынужден продолжать по долгу службы, я понимаю... Но мне осталось, по моей галльской гордости, упасть на собственный меч грудью и найти долгожданный покой.

— Ну что с тобой, Эллери? — спросил инспектор, не глядя на него. — Я никогда не слышал от тебя подобных речей. Только вчера ты говорил, что у тебя родилась мысль относительно главного подозреваемого...

— Ну да, — энергично подпел ему Сэмпсон, — по крайней мере, второе убийство, без сомнения, связано с первым. Может, ниточка и потянется... Я уверен, что-то прояснится.

— Видите ли, Сэмпсон, — вздохнул Эллери, — я не так уверен, как вы... — Он вышел из-за стола, проникновенно взглянул на них. — То, что я говорил вчера, — не отрицаю. Неясным образом у меня в уме маячит убийца Абигейл Дорн. И еще добрых полдюжины подозреваемых я могу с уверенностью отмести теперь. Но...

— Их полдюжины и не наберется, — сказал с вызовом инспектор. — Так что тебя так озаботило?

— Некоторые вещи.

— Послушай, сын, — энергично продолжил старик, — ты мучаешь себя, потому что не предотвратил это второе убийство, так? Забудь. Как ты или кто-то мог предугадать, что Дженни последует за Абби?

Эллери помахал рукой:

— Нет, дело не в этом. Я не мог предугадать смерти Дженни, как ты сказал... Сэмпсон, вы только что подчеркнули, что эти два преступления связаны. Что заставляет вас так думать?

Сэмпсон, казалось, был поражен вопросом.

— Ну... я просто полагаю, это представляется само собой разумеющимся. Два преступления так взаимосвязаны, как и две их жертвы, и место осуществления одно и то же, и методы идентичны, и все намекает на то, что...

— Это кажется каким-то проклятием, так? — Эллери склонился над ним. — Разве перечисленное — не такой же аргумент в пользу существования двух негодяев вместо одного? Итак, в определенных обстоятельствах с определенной целью убита Абигейл Дорн. Убийца номер два говорит сам себе: «Ага! Прекрасная возможность для меня убрать Дженни и навести полицию на мысль, что это сделал убийца номер один...» Соответственно мы думаем, что это сделал один и тот же преступник, находим сходство в методах и расследуем подобным же образом. Избегайте этой ошибки!

Инспектор скривился:

— Мальчик мой, не нужно осложнять и без того непростое дело! Если все так и есть... нам придется начинать все сначала.

Эллери пожал плечами:

— Имейте в виду — я не говорил, что второе преступление совершил непременно другой преступник. Я просто обозначил возможность этого. Пока что одна теория так же хороша и столь же несовершенна, как и другая.

— Но...

— Сознаюсь, что одна и та же криминальная личность — вариант более приятный, нежели два преступника. Но отметьте мои слова, — искренне добавил Эллери, — если оба преступления совершил один и тот же человек, то нам придется подумать над вариантом, почему столь умный негодяй пошел на риск дублирования одного и того же способа убийства.

— Ты имеешь в виду, — озадаченно спросил инспектор, — что было бы преимуществом для преступника избежать удушения?

— Конечно. Если бы Дженни нашли, к примеру, застреленным, или отравленным, или зарезанным — у нас бы не было повода думать, что преступление совершает один и тот же человек. Отметьте, что в последнем случае Дженни перед удушением оглушили! Почему бы не довершить это черное дело просто сильным ударом по голове? К чему эта задержка с накидыванием проволоки на шею?.. Послушай, отец, я полагаю, что преступник хотел, чтобы мы подумали, будто преступления связаны!

— Бог мой, ты прав, — пробормотал старик, пораженный догадкой сына.

— Это настолько близко к истине, — продолжал Эллери, устало опускаясь в кресло, — что, если бы я знал, почему убийца хочет, чтобы мы ему поверили, я бы разгадал всю историю... Но я все время держу в уме второе преступление. И все же, нужно поискать доказательство того, что оба преступления совершил один и тот же человек.

Так прошла среда, и с отчетом каждого сумеречного часа сенсационное двойное убийство в Нью-Йорке все более грозило навсегда обратиться в неразгаданное.

Расследование смерти доктора Фрэнсиса Дженни, так же как и смерти Абигейл Дорн, достигло критической стадии. В кабинетах, близких к высшим эшелонам полиции, было единогласно решено, что в течение сорока восьми последующих часов нужно принимать решительные меры.

Утром в четверг инспектор Квин проснулся после нелегкой ночи в невеселом настроении. Его мучил кашель, а глаза лихорадочно блестели — он был близок к настоящей простуде. Однако он игнорировал протесты Джуны и Эллери и, поеживаясь в своем тяжелом пальто, надетом несмотря на теплый для зимы январский день, побрел по улице по направлению к станции метро.

Эллери сидел на подоконнике и задумчиво смотрел, как удаляется отец.

Стол был завален посудой с остатками завтрака. Джуна взял чашку и сел, уставив цыганские глаза на Эллери. На лице его не дрогнул ни один мускул. У юноши был природный, звериный дар затаиваться, замирая в одной позе, не шевелясь. Эллери заговорил с ним, не поворачивая головы:

— Джуна.

Джуна бесшумно оказался у подоконника.

— Джуна, поговори со мной.

— Я — с вами, мистер Эллери? — Джуна вздрогнул.

— Да.

— Но... о чем?

— О чем угодно. Хочу слышать твой голос.

— Вы с папашей Квином волнуетесь о чем-то, — блестя жгучими черными глазами, сказал Джуна. — Сделать вам жареного цыпленка на ужин? Думаю, книга эта, что вы мне дали почитать — о Моби Дике, — просто атас!

— Просто великолепна, Джуна.

— Не как та — Горацио Элжерс и прочее. А ниггер там, как его... Кви... Кви...

— Квикег, сынок. И не говори никогда «ниггер». Негр, а не ниггер.

— Ну хорошо... Вот здорово было бы сейчас поиграть в бейсбол! Я бы поглядел, как Бейб Рут всыпал им всем. А чего вы не лечите этот кашель у папаши Квина? А я знаком с футболистами клуба. Я-то видел, как они подают друг другу сигналы...

— Послушай... — Улыбка вдруг тронула губы Эллери. Он притянул к себе Джуну и усадил его на стул. — Ты слышал вечером, как мы с папашей обсуждали убийства Дорн и Дженни?

— Да, — закивал Джуна.

— Скажи мне, что ты думаешь по этому поводу?

— Что я думаю? — Джуна широко открыл глаза.

— Да.

— Думаю, что вы их поймаете.

— В самом деле? — Пальцы Эллери нащупали тонкие, крепкие ребра Джуны. — Слушай, пора уже наращивать мускулы, а? Футбол тут будет кстати... Так ты уверен, что поймаем? Завидная уверенность! Наверное, ты понимаешь, что пока мы далеки от истины?

— Вы что, сдаваться хотите?

— Ну что ты! Конечно нет!

— Вы не должны сдаваться, мистер Эллери! — искренне, горячо воскликнул Джуна. — Моя команда играла в последнем матче — так счет был четырнадцать к нулю. И то мы не сдались. Мы их проучили, хоть и проиграли.

— Как ты думаешь, что мне делать, Джуна? Я прошу твоего совета. — В лице Эллери не было улыбки.

Джуна ответил не сразу. Он напряженно думал. После долгого молчания он отчетливо произнес:

— Яйца.

— Что?! — в изумлении переспросил Эллери.

— Я говорю: яйца. Однажды я варил яйца для папаши Квина. Я всегда осторожно варю для него — он не любит, чтобы было не так. Я переварил их, как назло. Так я выбросил их со злости и начал варить другие. И на этот раз все было как надо. — Он, явно гордый собой, посмотрел на Эллери.

— Да... Плохо на тебя действует окружающая среда, — хмыкнул Эллери. — Ты стянул у меня мой аллегорический метод, признавайся! Джуна, какая богатая идея! Великолепная мысль, в самом деле! — Он взъерошил черные волосы юноши. — Так говоришь, начать все сначала? — Он энергично встал со стула. — Клянусь всеми твоими богами, это свежая мысль!

И он исчез в спальне, а Джуна принялся убирать со стола.

— Достань мне план главного этажа, Джон.

Доктор Минхен, казалось, был унесен прочь нарастающим энтузиазмом Эллери. Из человека, поглощенного своими мрачными думами, с переменчивым настроением, язвительно-умозрительного, Эллери превратился в человека деятельного, живого, искрящегося энергией...

Управляющий Парадайз сам принес копию плана в кабинет. Он улыбнулся печальной улыбкой и вышел из пугающего его кабинета спиной вперед, как будто Эллери был особой королевской крови.

Эллери не обратил на него ни малейшего внимания. Он уже расстилал на столе план и прослеживал пальцем какой-то лабиринт. Минхен, выглядывая из-за его плеча, ничего не понимал. Врач удивлялся исключительной концентрированности этого человека на занимавшей его проблеме. Эллери находился в каком-то недоступном окружающем мире, который для него был совершенной реальностью.

После долгого ожидания Минхена Эллери распрямился; лицо его выражало удовлетворение. Он снял пенсне.

Калька плана этажа с тихим шелестом свернулась сама собой.

Эллери начал вновь ходить по кабинету, что-то обдумывая. Он зажег сигарету — и лицо его закрылось голубым облаком дыма.

— Еще один визит — только один визит. Вот так, Джон!

Эллери хлопнул Минхена по плечу.

— ...Если только это возможно... Если сила привычки... — Он остановился и усмехнулся. — Если только нам помогут боги! Одна песчинка улики, только песчинка...

Он выбежал из кабинета в коридор, и Минхен, опомнившись, ринулся за ним. Эллери остановился перед кабинетом анестезии и резко обернулся.

— Быстро! Ключ от медицинского шкафчика с перевязочным материалом в предоперационной! — Он нетерпеливо перебирал пальцами.

Минхен вытащил связку ключей. Эллери выхватил предложенный ключ у него из рук и ворвался в кабинет анестезии.

По пути он поспешно выхватил из кармана блокнот и перебирал страницы, пока не нашел нужную, на которой были таинственные пометки карандашом. Они имели геометрическую форму. Он внимательно изучил их и улыбнулся. Не говоря ни слова, сунул блокнот обратно в карман, прошел мимо полицейского в предоперационную. Минхен, ничего не понимая, следовал за ним.

Эллери ринулся прямо к шкафчику. Он открыл ключом стеклянную дверцу и стоял, рассматривая ряд узких ящичков перед собой. На каждом ящичке была наклейка с подробным описанием содержимого.

Он быстро пробежал взглядом этикетки; одна его явно заинтересовала. Он выдвинул ящик и внимательно пересмотрел все имеющиеся материалы. Несколько раз он что-то вынимал из ящика и рассматривал на свет, однако оставался неудовлетворенным, пока не нашел то, что искал. Затем, пробормотав что-то про себя, встал, достал блокнот, перевернул страницу со странными пометками и внимательно сравнил записи с добытым предметом.

Улыбаясь, он сунул блокнот в карман, возвратил вещь на место. Однако, подумав, достал конверт атласной бумаги и положил свою добычу туда.

— Я полагаю, — обретя голос, сказал Минхен, — что ты завладел чем-то важным. Но для меня это полнейшая тайна. И почему ты так странно усмехаешься?

— Для меня это не открытие, Джон, — для меня это подтверждение догадки. — Эллери выглядел торжествующе. — Этот случай — совершенно особенный в моей практике. Наверное, эта улика достаточно важна, чтобы подтвердить мою сложную гипотезу, но если бы я додумался достать ее раньше — она бы мне не сослужила столь важной службы. Представь себе. Все время улика лежала у меня под носом, а я мучился разгадками, вместо того чтобы пустить ее в дело!

Ранним вечером в четверг Эллери Квин входил в свой дом на Восемьдесят седьмой улице с широкой улыбкой на лице, неся под мышкой большой пакет, а в руке — тонкий бумажный рулон.

Как только Джуна услышал звон ключей за дверью, он бросился навстречу и был немного изумлен, когда увидел, как Эллери прячет от него пакет за спину.

— Мистер Эллери! Вы так быстро вернулись... Почему не звоните? Я бы открыл...

— А... — Эллери улыбнулся. — Джуна, скажи... кем бы ты хотел стать, когда повзрослеешь?

— Когда буду совсем взрослым?.. Я хочу быть детективом!

— А ты знаешь, как надо маскировать свою внешность? — строго спросил Эллери.

— Нет... нет, сэр. Но я научусь! — растерянно, а затем с воодушевлением ответил юноша.

— Ну, вот тебе кое-что, чтобы научиться. — И он сунул таинственный пакет в руки парнишки.

Он с достоинством прошел в свой кабинет, оставив позади себя потерявшего дар речи Джуну.

Две минуты спустя сияющий Джуна влетел в гостиную с криком:

— Мистер Эллери! Это — мне?! Для меня?!

Минуту назад он бережно разложил пакет на столе, затем нетерпеливо разорвал обертку, извлек из нее металлическую коробку, раскрыл ее и обнаружил внутри богатый набор самоклеящихся усов, бородок, волосяных накладок, косметических красок и прочего инвентаря.

— Для тебя, для тебя, юный друг. — Эллери отбросил пальто и шляпу, склонился над Джуной. — Для тебя, потому что ты — самый лучший детектив в нашей семье.

На лице Джуны отобразился спектр самых разных переживаний.

— Если бы не ты, — торжественно провозгласил Эллери, ласково ущипнув Джуну за щеку, — и твой наивный совет этим утром, то загадка двойного убийства не была бы отгадана.

— Вы поймали их?

— Пока нет, но обещаю тебе, весьма скоро это случится. Ну а теперь возьми, это по праву принадлежит тебе, и иди развлекись. Мне нужно подумать. Передо мной еще много вопросов и задач.

Джуна, привыкший к переменчивому настроению Кви-нов — сына и отца, — растворился в воздухе, будто джинн.

Эллери расстелил бумажный рулон на столе. Это была копия плана, врученного ему в госпитале. Сигарета выпала у него изо рта, но он не заметил этого, поскольку ушел с головой в изучение плана.

Время от времени он сверялся со своими криптограммами в блокноте. Что-то беспокоило его. Он начал расхаживать по кабинету, выкуривая сигареты одну за другой.

План лежал забытым на столе. Изборожденный морщинами лоб Эллери был влажен.

Застенчиво вошел Джуна. У него был неуверенный и в то же время хитроватый вид. На черных вьющихся волосах алел ярко-рыжий парик. С подбородка свисала узкая бородка песочного цвета под Ван Дейка. Воинственные черные усы пролегали под носом. Для завершения созданного облика он наклеил кустистые седые брови — весьма схожие с бровями старика инспектора. Щеки были ярко-красные, а черным карандашом Джуна обвел глаза.

Он молча с надеждой остановился у стола, ловя взгляд Эллери.

Эллери застыл и в изумлении поднял брови, но быстро справился с собой и изобразил серьезность и строгость. Слегка дрогнувшим голосом он спросил:

— Кто вы? Как вы сюда попали?

Глаза Джуны чуть не вылезли из орбит от восторга.

— Мистер Эллери, ну это же я!

— Что?! — Эллери отступил на шаг. — Уходите, — хриплым шепотом произнес он. — Вы дурачите меня... Джуна, это ведь не ты?

— Это я! Я! — в восторге кричал Джуна. Он сорвал с себя бороду и усы.

— Иди сюда, мерзавец! — со смехом пробормотал Эллери. — Ну и напугал!

И вот они сидят рядом в широком инспекторском кресле.

— Джуна, — торжественно сказал Эллери. — Преступление раскрыто. Найдены все решения, кроме одного. Я бы мог прямо сегодня арестовать убийцу — единственное лицо, которое могло совершить оба преступления. Это был изощренный, труднейший случай. Но осталась одна упрямая деталь... такая небольшая деталь. — Он говорил скорее сам с собой, чем с Джуной. — Как ни странно, она не мешает нам задержать преступника, однако мне хотелось бы знать все... — Голос его звучал ровно, он сидел с полузакрытыми глазами.

Джуна отошел, завороженный.

— Благодарение небесам, — продолжил Эллери. — Я все понял.

Он вскочил с кресла и ринулся в спальню. Джуна побежал за ним.

Эллери схватил телефонную трубку и набрал номер.

— Пита Харпера!.. Пит! Слушай внимательно. Не задавай вопросов. Просто слушай. Пит, если ты сделаешь то, что я тебе скажу, я обещаю тебе самую замечательную статью, еще лучше предыдущей... Ты понял? Взял карандаш и бумагу? И упаси тебя бог сказать кому-нибудь хоть слово об этом... Ни единой душе, ты понял? Публиковать не смей, пока я не дам тебе знак.

Ну вот, а теперь то, что ты должен сделать...

На этом этапе истории о голландской туфле и ее тайне, как всегда в своих романах, я обращаюсь к читателю. Я полагаю, что теперь читатель располагает всеми необходимыми фактами для раскрытия преступлений в случае Дорн-Дженни.

Полагаю, что мой читатель уже достаточно поднаторел в дидактике и неумолимой логике расследований, чтобы теперь запросто назвать убийцу Абигейл Дорн и Фрэнсиса Дженни. Я смело делаю такое предположение. Само собой разумеется, расследование — не из простых. Оно требует полета мысли и одновременно острых, вдумчивых наблюдений.

Имейте в виду, что даже без той улики, которую автор извлек из ящичка в медицинском шкафу, а также без той информации, которую он рассчитывал раздобыть с помощью репортера Харпера, уже можно прийти к решению. Хотя если вы строго следуете логике, то сможете догадаться, что это была за улика, — и с меньшей долей вероятности, что за информация нужна была автору.

Чтобы избежать любой несправедливости, я делаю следующее заявление. Я сам пришел к вероятному ответу, еще не имея данной улики и еще до того, как сумел дозвониться Харперу.

Эллери Квин

«ФИЛИП МОРХАУС,

действительный член коллегии адвокатов

Инспектору Ричарду Квину

обращаюсь к вам по настоятельной просьбе мистера Эллери Квина, с которым я разговаривал этим утром по телефону.

Мистер Квин сообщил мне, что ему известны некоторые подробности частной жизни моих клиентов и что эти факты не являются достоянием полиции, поскольку переданы ему доктором Джоном Минхеном из Голландского мемориального госпиталя.

Поскольку теперь эти подробности перестали быть тайной, мне нет необходимости умалчивать об известном лично мне. Я готов обнародовать те факты жизни Даннинга-Фуллер, которые остаются до сих пор неясными.

Прежде чем я приступлю к этому, позвольте мне взять на себя смелость и напомнить вам о персональном обещании, данном мне этим утром мистером Эллери Квином. Он пообещал мне, что подробности рождения и удочерения Хильды Дорн не появятся в прессе и, по возможности, также в файлах полиции.

Документы, которые согласно воле миссис Дорн должны были быть уничтожены по ее смерти, являлись, по сути, ее личными дневниками, которые она вела в период, когда происходили описываемые события; документы строжайше охранялись вплоть до ее смерти.

Мистер Квин проницательно угадал, что я превысил свои законные полномочия, когда в понедельник, вместо того чтобы уничтожить конверт, не взламывая печать на нем — как того требовала моя юридическая этика, — я вскрыл его и прочел содержимое.

Инспектор Квин, позвольте мне заметить, что я весьма долгий срок являюсь личным поверенным миссис Дорн и веду адвокатскую практику, и всегда выполнял заветы моего отца, поддерживая его безупречную репутацию. Миссис Дорн являлась не просто клиентом, но и другом моей семьи. Ее интересы для нас были святы. Если бы миссис Дорн умерла своей естественной смертью, я бы никогда не нарушил своего профессионального долга. Но убийство, а также тот факт, что я теперь обручен с мисс Дорн и собираюсь на ней жениться, с полного согласия ее приемной матери, то есть на данный момент я практически являюсь членом семьи Дорн, — все это заставило меня вскрыть конверт и прочесть документ.

Если бы я отдал его в полицию, не вскрывая, то факты личной жизни, совершенно не имеющие отношения к убийству, стали бы достоянием общественности. Поэтому я вскрыл его лично, пользуясь своей позицией скорее члена семьи, чем поверенного. Если бы что-то в документе коснулось причин убийства, я бы немедленно передал в полицию.

Однако, когда, прочтя дневник, я обнаружил в нем поразительные факты, касающиеся рождения Хильды... инспектор, будете ли вы чисто по-человечески обвинять меня в том, что я скрыл их от полиции и уничтожил дневник? Для меня общественное мнение почти ничего не значит, но подумайте, каково будет пережить такой ранимой девушке, как Хильда, информацию о том, что она является незаконнорожденной дочерью экономки своего собственного семейства?

Однако есть в связи со случившимся и еще одна тема... она может возникнуть при обращении к последнему варианту завещания покойной. Там значится, что Хильда наследует большую часть владений семьи как законная дочь Абигейл Дорн, которой она и является. Ее истинное происхождение никак не влияет на ее имущественные права. Соответственно, мое вмешательство в это дело не должно рассматриваться как мотивированное эгоистическими соображениями, что мне могли приписать.

Мистер Квин был также прав в своем предположении, что Абигейл и Сара Фуллер беспрестанно ссорились из-за тайны рождения Хильды. В дневнике утверждалось, что Сара, несомненно, жалела о когда-то заключенной сделке и что она постоянно угрожала тем, что раскроет Хильде тайну ее рождения, если ей не вернут дочь. Абигейл с течением времени привязалась к Хильде искренней материнской любовью. И только страх разоблачения их общей тайны удерживал ее от того, чтобы рассчитать постаревшую и безумную теперь компаньонку и удалить ее от дома.

После смерти миссис Дорн я конфиденциально разговаривал с Сарой Фуллер и получил от нее уверения в том, что она не раскроет тайну рождения Хильды теперь, когда ненавистная ей Абигейл мертва, и я собираюсь жениться на Хильде. Относительно доктора Даннинга волноваться не стоит — он не раскроет тайну по личным мотивам. Его карьера и репутация зависят от его молчания.

Нетрудно догадаться, что и сделал мистер Эллери Квин, что стало причиной частых и таинственных свиданий доктора Даннинга и Сары Фуллер за несколько прошедших дней. Достаточно странно, но она ничего против доктора Даннинга не имеет и не планирует. Она безумна и поэтому непредсказуема. Она поведала мне, что обсудила с отцом Хильды вопрос со всех сторон, и с застенчивой гордостью сообщила, что решила послушаться его совета дать девочке жить спокойно, делая вид, как и раньше, что она законная дочь миссис Дорн.

Еще один важнейший вопрос, приоткрытый дневником, — это участие в деле доктора Дженни. Вы можете не знать этого, но доктор Дженни был очень близким миссис Дорн человеком. У нее не было от него тайн. При всем этом доктор Дженни присутствовал при рождении Хильды, поэтому знал историю с самого начала. Похоже, Дженни занимал такую позицию, что мужчине простительно плодить отпрысков на стороне, потому что он не поменял своего отношения к Даннингу после того, как узнал о его отцовстве. Сару же он упрекал в нагнетании проблем, в том, что она испортит жизнь Хильде только из одной материнской ревности. Странно, не правда ли? Может быть, он просто ценил по достоинству профессиональные качества своего коллеги. Потом, он был человек достаточно широких взглядов.

Дженни был другом миссис Дорн в любом смысле этого слова. Он всегда защищал ее на словах, между ними не бывало недопонимания, даже намека на раздражение или недовольство действиями одного или другой.

Простите мне повторную настойчивую просьбу молчать обо всем, что вам открылось. Я прошу не для себя — только ради блага Хильды. Она мне дороже всего сущего.

Искренне, Филип Морхаус.

P. S. Буду вам благодарен, если вы сразу по прочтении уничтожите это письмо, дубликатов которого не существует».

Близясь к завершению описания дела, могу сказать, что напряжение всех душевных сил чрезвычайно отразилось на атмосфере дома Квинов. Воздух был напоен сложным сочетанием возбужденности, которую они не контролировали и не скрывали, и молчаливой раздражительности инспектора, подкреплявшейся торжествующей решимостью Эллери.

Эллери собрал всех старых друзей отца на тайное совещание. Его планы были покрыты мраком. И хотя он в течение ночи пятницы посвятил отца в некоторые свои предположения, оба их до поры до времени скрывали.

Ни один из них конечно же ни словом не обмолвился о появлении в половине третьего ночи на субботу у их дверей Питера Харпера. Инспектор, впрочем, дремал в своей кровати, когда Эллери, в шлепанцах и пижаме, самолично впустил Харпера, налил ему виски и положил перед ним сигареты. Затем взял у него из рук небольшой документ на хрустящей бумаге и проводил репортера до дверей — утомленного, с воспаленными глазами, но торжествующего.

В субботу днем, около двух часов, инспектор Квин и Эллери принимали двух гостей — окружного прокурора Сэмпсона и сержанта Вели. Джуна, взвинченный, с полураскрытым ртом, не мог найти себе места и бродил вокруг.

— Я чувствую, что вы что-то готовите, — сказал Сэмпсон Эллери.

— Пейте кофе, ваша честь. Мы скоро отправляемся в воображаемое путешествие — к конечному пункту нашего расследования.

— Вы имеете в виду — расследование закончено? — недоверчиво спросил Сэмпсон.

— Более или менее. — Эллери обратился к сержанту Вели: — Вы получили отчет о контактах Кнайселя в течение прошедшего дня?

— Конечно. — Гигант встал и протянул через стол лист бумаги.

Эллери пробежал его глазами.

— Прямо скажем, теперь это не имеет никакого значения.

Он опустился в кресло и мечтательно посмотрел в потолок.

— Это была чарующая погоня за мыслью преступника, — пробормотал он. — Несколько замечательных в своем роде штучек, совершенно замечательных по изобретательности. И не припомню момента, когда я был бы более доволен собою. Я имею в виду нынешнюю, финальную фазу расследования. — И он усмехнулся.

Я пока не могу дать вам окончательного ответа... Некоторые мои доводы очень сложны, я хотел бы знать, что ты, отец, или Сэмпсон, или Вели об этом думаете. Давайте вспомним первое убийство. В случае с Абигейл Дорн было два ярких эпизода, ведущие к раскрытию. С одной стороны — пара белых парусиновых туфель, с другой — пара белых хлопковых брюк.

— Ну и что из этого? — проворчал Сэмпсон. — Да, конечно, обе улики интересны, но базировать на них следствие...

— Так говорите, почти нечего извлечь из подобных улик? — Эллери совсем закрыл глаза. — Ну что ж, скажите мне сначала, что вы можете из них извлечь, а я затем наведу вас на несколько забавных выводов.

Мы нашли пару хирургических туфель. Были зафиксированы три замечательные детали, связанные с ними, — порванный шнурок, клейкая лента, которой он был соединен, язычки, которые были разглажены и заложены вовнутрь туфель.

Вроде бы объяснение лежит на поверхности. Порванный шнурок — это происшествие, починка клейкой лентой — это выход из ситуации, а заложенные вовнутрь язычки — это... что?

Сэмпсон сурово свел брови. Гигант Вели был потрясен логической связью. Инспектор о чем-то напряженно размышлял. Но никто из троих не проронил пи слова.

— Что, ответа нет? Вы не видите логической цепочки? — Эллери вздохнул. — Ну что ж... именно эти три детали впервые навели меня на мысль, что имитатор хотел приспособить пару туфель под себя. Это важнейшее для расследования открытие, а всего-то пара туфель.

— Так, значит, — хрипло спросил Вели, — вы, мистер Квин, уже тогда знали, кто убийца?

— Вели, старина, — улыбнулся Эллери, — я не знал этого ни сном, ни духом. Но могу сказать, что из отпечатков туфель и из факта подшива брюк я сделал выводы, которые позволили мне сузить круг подозреваемых до минимума. И довести отточенность мысли до такой степени, что я смог бы рассказать о преступнике очень многое. Что касается брюк, то очень информативно, что эти нитки, с помощью которых наспех подгоняли брюки по фигуре... и присутствие брюк как таковых...

— Кроме того, что первоначальный обладатель брюк, кто бы он ни был, — устало продолжил инспектор, — выше ростом, чем имитатор и их похититель, поэтому возникла необходимость подшивать брюки, — и я не вижу здесь ничего, что помогло бы следствию.

Сэмпсон яростно потушил сигарету.

— Может быть, я просто идиот, — сказал он, — но я не вижу продолжения теории.

— К несчастью, — заметил Эллери. — Но давайте продолжим. Второе убийство, когда наш потерянный теперь и обретенный так поздно друг был трагически исключен из числа живых... И здесь позвольте мне проявить некоторую категоричность. Я заметил и отметил... именно положение, в котором был найден убитый Дженни.

— Положение? — озадаченно переспросил Сэмпсон.

— Да. А еще одна улика — посмертное выражение лица Дженни. Если вы вспомните, он был убит во время работы над книгой «Врожденная аллергия». Выражение его лица было столь безмятежно, как если бы он умер во сне. Ни удивления, ни ужаса на лице. Не было предчувствия смерти. Кроме того, рана на голове и специфическое положение тела убитого — и вот перед вами вполне загадочная ситуация. И эта ситуация стала еще более интригующей, когда мы использовали вторую найденную подсказку.

— Для меня это вовсе не интригующая ситуация, — возразил Сэмпсон. Он был, похоже, в раздражении.

— Ну хорошо, сэр. — Эллери улыбнулся. — Второй ключ... Ах, второй ключ! Это когда Минхен приказал вынести из кабинета убитого бюро с папками историй болезни. А как близко я подошел бы к разгадке, если бы не чрезмерно развитое чувство собственности у Минхена... Если бы не было совершено второе преступление, убийство миссис Дорн могло бы остаться нераскрытым... Я признаю — если бы Дженни не отправили на тот свет, я был бы сегодня беспомощным. И только при обдумывании вопроса о наследовании Дженни по завещанию покойной я мысленно проследил поразительную цепочку событий, приведшую к убийству миссис Дорн.

Инспектор погрузил пальцы в свою табакерку.

— Боюсь, я в данном случае так же туп, как и друг мой Генри, — сказал он. — Каждый раз, когда ты объясняешь решение вопроса, совершенно не проясняя деталей, а говоря загадками, я ощущаю себя в положении того парня, который услышал анекдот, не понял его сути — и смеется только для того, чтобы не выглядеть идиотом... Так кстати, а в чем значение бюро с историями болезней? Ты говоришь, это так же важно, как и пара туфель, а я не вижу смысла ни в том ни в другом. Так как же бюро состыкуется с расследованием?

— Так вот, господа, здесь мы и приходим к открытию, которое я вам обещал, — хмыкнул Эллери. — Время подошло. — Он встал и оперся о стол. — Пульс мой начинает биться учащенно. Я могу пообещать вам удивительный сюрприз. Давайте-ка одевайтесь, а я позвоню в госпиталь.

Собравшиеся изумленно покачали головой, а Эллери пошел звонить. Они слышали, как он набирает номер.

— Доктор Минхен? Джон? Это Эллери Квин. Я хочу провести небольшой лабораторный эксперимент, и ты мне нужен. Да, работенка для тебя... Прекрасно! Поставь-ка на место бюро доктора Дженни. Обязательно на то самое место, все как было. Тебе ясно? Да, прямо сейчас. Я навещу сейчас тебя с небольшой, но достойной компанией. До встречи!

Доктор Джон Минхен был бледен, но сгорал от любопытства. Он ожидал у дверей кабинета Дженни вместе с полицейским, молчаливой горой возвышавшимся у его плеча. В это время Эллери, инспектор Квин, окружной прокурор, сержант Вели и — сколь бы ни было невероятно — дрожащий Джуна с горящими глазами быстро вошли в Голландский мемориальный госпиталь.

Несмотря на холодноватую учтивость, с которой держался Эллери, он был самым возбужденным членом группы, не считая Джуны, на смуглой коже щек которого горели два ярких пятна, и чьи глаза поблескивали живым огнем.

Он пропустил всех вперед себя в кабинет, довольно бесцеремонно отодвинув плечом полицейского, пробормотав несколько куцых пояснений в его адрес.

Минхен, тихий, печальный, задумчиво смотрел на своего друга.

Эллери схватил его за руку:

— Джон! Мне нужна стенографистка. Кто может?.. А! Вспомнил. Сестра, ассистентка доктора Дженни... Люсиль Прайс. Пошли мне ее немедленно.

Он вошел в кабинет, а Джон Минхен поспешил выполнять просьбу.

Инспектор сидел в центре кабинета, сложив за спиной руки.

— Ну так что, господин великий режиссер? — мягко, с иронией спросил он. Однако глубоко во взгляде его гнездилась досада. — Не вижу здесь никаких изменений.

Эллери кинул взгляд за стол покойного хирурга. Теперь прямо за спинкой стула Дженни, в правом углу, стоял шкафчик-бюро из стали, с крашеными панелями.

— Вели, — неожиданно сказал Эллери, — вы единственный из нас, кто бывал в кабинете до убийства доктора Дженни. Во время предварительного допроса по поводу убийства миссис Дорн... Вы приходили обыскивать кабинет в поисках записной книжки, когда мы шли по следу Свенсона.

— Все верно, мистер Квин.

— Вы вспоминаете обстановку в кабинете?

— Разумеется, — с упреком прогремел голос гиганта. — Это моя профессия, мистер Квин. Я даже пытался открыть дверцы шкафа, чтобы найти записную книжку. Однако они были заперты. Я тогда не упомянул это — поскольку шкаф с медкартами, это видно. Они и сейчас здесь, в таком же порядке. Вот только этой книги, пожалуй, не было.

— Это естественно. — Эллери закурил. — А бюро находится в том же месте?

— Да.

— И углы стола так же близко к стене, как и сейчас?

— Это надо обдумать, мистер Квин. Я помню, стол был поставлен так близко к стене по этой стороне, что я едва смог пролезть позади него вот здесь, ближе к окну. Даже тогда там было очень тесно.

— Превосходно! Ваша наблюдательность делает вам честь, Вели. Однако тогда, не упомянув о положении, в котором находилось бюро, вы сами упустили свою славу. Однако кто знал?.. А, входи, Джон. Входите, мисс Прайс.

Доктор Минхен отступил, чтобы пропустить вперед тщательно и аккуратно одетую мисс Прайс. Как только оба они переступили порог, Эллери быстро прошел к двери и закрыл ее на защелку.

— Итак, мы начинаем, — жизнерадостно провозгласил он. Вернувшись в центр кабинета, он потер руки. — Мисс Прайс, я хотел бы, чтобы вы сели на свое законное рабочее место и сделали стенограмму нашей беседы. Прекрасно.

Медсестра уселась за маленький столик и, выдвинув ящик, извлекла оттуда блокнот и карандаш. Она приготовилась писать и выглядела совершенно безмятежной.

Эллери сделал знак отцу.

— Отец, я был бы тебе обязан, если бы ты пересел в кресло доктора Дженни. — С недоуменной улыбкой инспектор подчинился. Эллери хлопнул Вели по спине, сделав ему знак, чтобы он занял пост у дверей. — А вы, Сэмпсон, сядьте вот здесь. — Эллери подвинул стул к западной стене, и окружной прокурор пересел. — Джуна, сынок. — Юноша замер в восторженно-возбужденном ожидании. — Ты можешь остаться. Только стань около сержанта Вели, под его мощной защитой. — Джуна пружинящим движением в мгновение ока оказался точно на обозначенном месте. Он очень старался ничем не расстроить таинственный план Эллери. — Джон, сядь возле Сэмпсона. — Врач подчинился. — Ну вот мы и готовы. Сцена — перед вами. Паук ждет, фигурально выражаясь, с распростертыми объятиями свою жертву — и я не сомневаюсь, она попадет в его сети быстрее быстрого.

Эллери придвинул большой стул к восточной стене — для себя, занял командную позицию, с раздражающей тщательностью посадил на нос пенсне, затем откинулся на стуле и со вздохом протянул длинные ноги.

— Готовы, мисс Прайс?

— Да, сэр.

— Очень хорошо. Мы подготовим меморандум для комиссара полиции города Нью-Йорка. Начните его с обращения «Уважаемый господин комиссар!». Успеваете?

— Да, сэр.

— Теперь подзаголовок. От инспектора Ричарда Квина касательно — подчеркните это «касательно», мисс Прайс, — дел об убийстве миссис Абигейл Дорн и доктора Фрэнсиса Дженни. Дальше — текст. Пользуясь предоставленными мне полномочиями, имею честь доложить...

В этот момент, когда в кабинете были слышны лишь ровный голос Эллери, постукивание карандаша о бумагу и напряженное дыхание аудитории, послышался резкий стук в дверь.

Эллери быстрым кивком скомандовал Вели:

— Посмотрите, кто там.

Сержант раскрыл дверь на несколько дюймов и прорычал:

— Что там?

— Доктор Минхен у вас? — спросил нерешительно мужской голос. — Доктор Даннинг просит его пройти к нему в кабинет.

Вели перевел вопросительный взгляд на Эллери. Эллери обернулся к доктору Минхену и насмешливо спросил:

— Ты хотел бы уйти, Джон? Даннингу ты, верно, позарез понадобился.

Врач приподнялся со стула; было заметно, что он колеблется.

— Как ты сам полагаешь? Я обязан остаться или уйти?

— Поступай, как считаешь нужным. Я полагаю, здесь разворачивается самое захватывающее зрелище, и лишать себя этого...

— Скажите ему, что я занят, — пробормотал Минхен. Он вновь опустился на стул.

Вели захлопнул дверь.

— Кто это был, Вели? — спросил Эллери.

— Этот парень Кобб, привратник.

— А! — Эллери вновь откинулся на спинку стула. — Ну, продолжим, мисс Прайс, с места, где нас так бесцеремонно прервали. Что я там надиктовал?

— Меморандум для комиссара полиции города Нью-Йорка. От инспектора Ричарда Квина касательно дел об убийстве миссис Абигейл Дорн и доктора Фрэнсиса Дженни. Уважаемый господин комиссар, пользуясь предоставленными мне полномочиями, имею честь доложить... — чистым, ясным голосом скороговоркой прочитала девушка.

— ...что оба дела на настоящий момент успешно раскрыты. Миссис Дорн и доктор Фрэнсис Дженни были убиты одним и тем же лицом. По причинам, которые я изложу позже, в своем регулярном подробном отчете...

Снова послышался стук в дверь. Эллери вскочил на ноги, лицо его вспыхнуло.

— Господи боже мой, кто там еще?! — воскликнул он. — Вели, позаботьтесь о том, чтобы дверь была закрыта. Мне не нужны бесконечные визиты посторонних!

Вели приоткрыл дверь, высунул наружу свою огромную ручищу, сделав красноречивый жест, убрал ее и захлопнул дверь.

— Это был доктор Голд, — сказал он. — И черт с ним.

— Истинно так. — Эллери направил указующий перст на медсестру Прайс. — Продолжим... По причинам, которые я изложу позже, в своем регулярном подробном отчете, я не вхожу сейчас в детали и методы расследования. С красной строки, мисс Прайс. Убийца миссис Дорн и доктора Дженни...

Эллери сделал паузу, во время которой в кабинете не слышалось ни звука.

— Один момент. Я забыл. Здесь нужна вставка, небольшая информация о случае Фуллер — Даннинга из профессиональной практики Дженни... Мисс Прайс, найдите и передайте мне, пожалуйста, указанную историю болезни, а потом мы продолжим.

— Пожалуйста, мистер Квин.

Медсестра поднялась со своего места и, положив блокнот и карандаш, подошла к столу доктора Дженни. Пространство за креслом, на котором сидел инспектор, было узко, и она пробормотала:

— Простите, я побеспокою...

Инспектор Квин что-то пробормотал в ответ и подвинулся ближе к столу, чтобы позволить ей пройти за своей спиной, между столом и стеной. Она проскользнула за спинкой кресла, достала из кармана накрахмаленного фартучка ключик и начала открывать нижний ящик бюро.

В кабинете повисла мертвая тишина. Инспектор не повернул головы, его пальцы нервно играли стеклянным прессом для бумаг. Вели, Сэмпсон, Минхен, Джуна — все, как зачарованные, напряженно следили за спокойно-уверенными движениями девушки.

Она выпрямилась, держа в руках папку с голубой наклейкой, и, вновь ловко проскользнув мимо инспектора, вручила ее Эллери. Спокойно вернувшись к своему столу, она застыла в ожидании с карандашом в руке.

Эллери, удобно развалившись на стуле, покуривал. Его пальцы механически перебирали листки истории болезни, однако глаза уперлись взглядом в глаза отца, сидевшего за столом покойного Дженни. Между ними, несомненно, происходил какой-то безмолвный разговор. Что-то сложно передаваемое появилось во взгляде инспектора: и изумление, и понимание, и целенаправленность одновременно. И почти мгновенно оно умерло, оставив угрюмое и собранное выражение в лице старика.

Эллери улыбнулся.

— Я так понимаю, — сказал он, — что инспектор Ричард Квин сделал важное открытие. Давайте его послушаем! Отец, не хотел бы ты завершить диктовку меморандума комиссару полиции?

— Хотел бы, — спокойным, ровным тоном произнес инспектор.

Он поднялся с кресла, протиснулся в узкое пространство и, медленно перейдя кабинет, положил кулаки на пишущую машинку мисс Прайс.

— Ну что же, мисс Прайс, — сказал он, сверля ее яростным, внушающим страх взглядом. — Убийца миссис Дорн и доктора Дженни — хватай ее, Томас! — это Люсиль Прайс!

Уже вечером газеты кричали со всех полос об аресте по подозрению в двойном убийстве медсестры и ассистентки доктора Дженни Люсиль Прайс.

И при этом никаких деталей не сообщалось.

Никаких деталей никто и не мог дать. Более новостей не было.

Каждый главный редактор Нью-Йорка задавал своим репортерам по криминалистике один и тот же вопрос: «Это доподлинный факт или еще одна утка, как и арест Свенсона?»

И в каждом случае ответом было: «Не знаю».