Ах, какой это был радостный, какой счастливый, волнующий день! Солнце… даже солнце радовалось и светило как-то по-особенному ярко; приветливо кивали вершинами деревья, покачивались кусты, нежно переливались травы; казалось, ликовала вся природа. А какой был воздух: теплый, ароматный, струистый, ласково обвевавший лица… А поезд мчался, мчался по просторам родной земли. Тут-тук, тук-тук — говорили колеса. Пуф-пуф, пуф-пуф — отдувался паровоз, выпуская густые клубы то пара, то дыма, которые затягивали все вокруг сизоватой пеленой и вновь открывали истосковавшимся по родной земле глазам цветущие просторы. Рвались звуки гармошки. Песня налетала и уносилась куда-то вдаль. А колеса стучали, стучали… Мелькали телеграфные столбы; порой галка испуганно вспархивала с них; перестукивали, переговаривались буфера, и в ритм этому стремительному движению колотились, торопились тысячи горячих сердец: скорей, скорей! Скорей бы уж…

«Мы из Берлина» — было начертано на одном из вагонов. «Здравствуй, Родина!» — кричали слова на другом.

После четырех лет отсутствия — и каких лет! — возвращаться домой… Здравствуй, здравствуй, Родина, здравствуй, любимая, единственная! За эти годы сыны твои навидались многого, прошли многие страны, а дороже, краше своей не нашли…

— снова и снова налетала песня и уносилась куда-то вдаль.

А в вагонах… Нет, и вправду, это был необычный поезд! Вот двое солдат закусывают, а рядом с ними, на скамьях, торжественно восседают две собаки-овчарки и, аппетитно причмокивая, ловят и глотают угощение, которое им предлагают.

Овчарки и в других купе — большие, внушительного вида, но словно удивительно подобревшие, забывшие свою обычную суровость и терпеливо сносящие общество как себе подобных, так илюдей… Весь поезд полон людьми с собаками.

В одном из купе сидел усатый, светлоголовый, с загорелым до шоколадности лицом, красивый и статный молодец, из числа тех, чья судьба сушить девичьи сердца, и задумчиво смотрел в окно. У ног его дремал громадный пес… Нет, сказать «дремал», пожалуй, будет не верно. Хотя веки собаки и были приспущены, наблюдательный глаз отметил бы, что она только притворяется, будто спит, а точнее, даже не притворяется. Просто поступает так, как всегда делает собака: вроде бы, и спит — а слышит все, что происходит кругом; вроде бы, ничто ее не касается — а в любое мгновение готова вскочить и выполнить приказ хозяина или вступиться за него, если потребуется… Ждал ли пес также свидания с родимым домом после долгой разлуки, как его товарищ — старший сержант, про то не скажешь, ибо не умеем мы понимать собаку так, как она понимает нас.

Паровоз протяжно загудел. Мелькнул семафор, ход замедлился. За окнами поплыли крыши, фабричные трубы, сети воздушных электрических линий, тополя… Кое-где виднелись развалины: город еще не успел залечить свои раны.

Перрон. Тысячи встречающих. Цветы, знамена, море лиц — мужских, женских, пожилых и совсем юных, смеющихся и плачущих от безграничного счастья и радости, застывших в тревожном ожидании… Приехали! Приехали! Сыны наши, отцы, старшие братья, мужья — приехали…

Толчок. Вагоны дернулись — стали. Но еще раньше посыпались из вагонов люди — фронтовики. Вслед за ними выпрыгивали собаки. Пока человека тискали сразу десятки рук, целовали враз несколько уст, пес крутился где-то под ногами; его пинали, давили хвост, лапы; он только отскакивал, да берегся, но чтоб огрызнуться — ни-ни!

— Гляди, сколько собак! — воскликнул кто-то.

— А как же, — ответил другой. — Тоже воевали! А теперь по домам… на отдых, значит…

— По домам или в питомник…

— Собаки — и тоже воевали?! Чудно!

— Еще как воевали-то, будь здоров!

— Цельная воинская часть?!

— А как же… Они и на Параде Победы были!…

— Другие небось…

— Ну, эти или другие — какая разница…

В проеме вагонной двери показался уже знакомый нам старший сержант. Одной рукой он придерживал ремень заплечного вещевого мешка, другой сжимал поводок собаки… И немедленно из толпы, запрудившей перрон, донеслось:

— Алеша! Яранг!!!

Встречающих было трое: пожилой высокий мужчина, женщина с седыми прядями в волосах — его жена и хорошенькая синеглазая девушка — их дочь. Сперва сержант оказался в крепких руках мужчины, они троекратно, по русскому обычаю, поцеловались; потом его по-матерински мягко привлекла женщина. Девушка тем временем занималась псом. Опустившись перед ним на корточки, она трепала его, целовала прямо в морду, в холодный влажный нос, прижимала к себе, как самое близкое, дорогое существо, взволнованно повторяя:

— Неужели это ты, Яранг?! Неужели это ты? Милый… хороший… Ты узнал меня? Яранг! Ярик! Ярашка!!!

Да, конечно, он узнал! Разве может собака забыть близкого человека! Это будет уже не собака! Как глупый неотесанный щенок Яранг юлил, вилял хвостом, в восторге лизнул девушку в щеку, потом, словно устыдившись своего порыва и отсутствия выдержки, принял чинный вид, какой и полагалось иметь собаке, прошедшей через горнило войны. Но в блестящих глазах светились любовь и преданность.

Затем здороваться с собакой наступил черед мужчины и женщины, а девушка, выпрямившись, подала руку старшему сержанту.

— Здравствуй, Алеша.

— Здравствуй, Надя…

Счастьем сияли их глаза. Теперь старший сержант смотрел на девушку так, как минуту назад Яранг (право же это сравнение совсем не оскорбительно для человека). И понимающе улыбались их спутники…

По многим признакам — выражению лиц, непринужденности друг с другом, недомолвкам в разговоре — можно было безошибочно заключить, что они, эти четверо (не считая собаки), не просто давние добрые знакомые: их связывает нечто большее — общие пережитые тяготы.

— А тебя не узнать, Алексей, — сказал отец Нади, когда они выбрались из толпы. Мешок старшего сержанта теперь нес он, а Ярангов поводок перешел в руки девушки. — Возмужал. Возмужал. И усы смотри какие отпустил! Прямо сказать, гренадерские!

— Давно не видались, Степан Николаевич…

— А наград-то, наград! — всплеснула руками Надина мать.

— Целый иконостас! Ай да молодец! — И тут же вновь принялась оглаживать собаку: — Ярангушка… Ярангушка…

— Папа, а у Яранга золотой зуб, — сказала Надя.

Порывисто опустившись перед Ярангом, она бесцеремонно оттянула ему губу и показала. Верно: золотой. На один нижний клык была надета коронка, будто у человека. Вот диковина-то!

Пес не сопротивлялся, лишь моргал, как будто ему попала перчинка в глаз, да слегка вертел головой, пытаясь вежливо высвободиться. «Да будет вам, — говорил его вид. — Ну, золотой и золотой, чего тут такого…».

— Как же? — удивился Алексей. — Разве я вам не писал? Это после того случая… у моста… Надя, помнишь?

— Ой, еще бы не помнить! Рассказывала нам… Разве забудешь? Сейчас жуть берет… — И в голосе Елены Владимировны послышались отзвуки пережитых невзгод, на глазах блеснули слезы.

Разговор враз оборвался, все затихли, словно набежало облако. Тень недавнего прошлого коснулась всех.

Однако слишком хорош был этот день, чтоб грустить долго. И скоро все снова оживились, хотя воспоминания продолжались.

— А это — помнишь? — показала Надя Алексею.

С одной стороны через морду и скулу собаки тянулась глубокая борозда; давно заросшая, она, тем не менее, была сильно заметна, придавая Яранговой физиономии выражение подчеркнутой суровости. Сразу видно: бывалый пес. Видал переделки…

Алексей кивнул: он ничего не забыл.

— Милый мой, хороший! — продолжала Надя тормошить собаку, когда они уже шли по улице, а сама, встряхивая золотистыми кудрями, все лукаво поглядывала на красивого сержанта.

Как ей было не ласкать, не тормошить Яранга, коли он…

А ведь если сказать, что было время, когда Надя не переносила собак, брезгливо морщилась при их виде, а иной раз готова была кричать караул при встрече, трудно будет поверить.

Брезгливо и предубежденно поморщилась она и в тот раз, в вагоне пригородного поезда. Она возвращалась с подругой от знакомых. В купе сидели два молодых парня спортивного вида, и около одного, «жгучего блондина», как определили его подруги, приткнувшись тесно, точно к матери, лежал щенок. Такой маленький, такой беззащитный… Он мог разжалобить кого угодно, только не Надю.

— Может быть, вы уберете свое животное под лавку?

— А что? Вы боитесь его заразить чем-нибудь? Петро, тогда, и вправду, надо принять меры… — И блондин, осторожно поддев щенка под брюшко, невозмутимо переложил его… на столик.

Это было уж слишком. Единственная дочь обеспеченных родителей, избалованная и не очень привыкшая к тому, чтоб было не по ее, Надя взорвалась, как фугасная бомба. Наговорила невесть что (и теперь стыдно, как вспомнит). Подруга тщетно толкала ее в бок. Надя «закусила удила». С нею так бывало. Но, удивительное дело, чем больше она хорохорилась, тем шире расплывалось в улыбке лицо этого… «жгучего блондина». А что же ругаться, если не действует? Надя вдруг споткнулась и умолкла.

— Цицерон, — хладнокровно сказал блондин. — Правда?

— Факт, — подтвердил второй, круглолицый и чернявый.

— О, времена! О, нравы! — трагически-насмешливо воздел руки кверху блондин и вдруг взглянул на Надю так весело, так откровенно-дружелюбно, что окончательно обескуражил ее.

— Вы, милая барышня… — начал он уже другим тоном.

— Я не барышня!

— По мыслям барышня, по рассуждениям, — мягко уточнил он, ничуть не смущаясь. — А так, визуально, вроде бы, ничего…

Она — «ничего?!» Да все мальчишки в классе писали ей записочки, назначали свидания, подолгу терпеливо дожидались за углом, чтоб проводить ее… «Ничего»!!! Но сердиться почему-то уже не хотелось. Что с ним связываться?

— Так вот. Вы просто не представляете по невежеству своему…

— Спасибо, — поклонилась Надя.

— Пожалуйста, — также церемонно отвесил он поклон ей. — … По невежеству своему… (вот противный, еще повторяет!)… не знаете, что такое собака. А вот это существо мы нашли на дороге, какой-то подлец бросил. А может, сам сбежал…

«Сам сбежал»… Такой маленький! Наверное, без матери и есть-то еще не умеет… Вон, тычется носиком во все стороны. Скорее всего бросили его. И у Нади шевельнулась жалость.

— И куда вы его теперь? — поинтересовалась ее подруга.

— Там увидим. Пропасть, во всяком случае, не дадим.

— Факт! — снова с готовностью подтвердил чернявый.

Надя до сих пор не понимает, как получилось тогда: еще минуту назад готова была брезгливо оттолкнуть щенка, сбросить вниз, на пол, а тут рука сама потянулась и погладила малыша. Из-за жалости? А может, захотелось понравиться беловолосому? Но она ни за что не призналась бы в этом даже самой себе.

Щенок тихонько заскулил.

— Бедняжка…

— Конечно, бедняжка. Хотите, я вам подарю его?

— А что же вы себе не возьмете?

— А у меня уже есть.

— Возьмите второго, раз вы их так любите…

— Кобели — драться будут!

— У него пес — во! — показал приятель, выставив кверху большой палец. — Только уже старый…

— Пенсионер, — серьезно подтвердил блондин. — Обижать нельзя.

Встреча в вагоне оказалась роковой. Да! Не случись ее — не было бы Яранга, многих общих знакомых, не было бы ничего.

Пока Надя шла со щенком к дому, тот уже прилип к сердцу, просто необыкновенное что-то. Такой славный, плюшевый, тепленький. И как она могла считать подобные существа «вонючими»?!

Возможно кое-кого удивит столь быстрая метаморфоза, произошедшая в сознании Нади? Ничего удивительного. С Надей перемены, вообще, случались очень быстро. Она и сама порой не узнавала себя. Было же однажды: шла мимо кинотеатра — видит, дерутся двое парней. Мужчины разнять не могут. Прохожие глазеют. Треснула портфелем по лбу одного, другого, разогнала и пошла дальше. От Нади можно было ожидать еще и не такого. Решение она принимала мгновенно, хотя скажи минуту назад, что поступит именно так, — возмутилась бы. А сделала — как будто ничего особенного не произошло, как будто так и должно быть!

Вот так и вышло с Ярангом. А теперь возрази кто-нибудь против Яранга, вроде того, что Яранг плохой и вовсе не нужен ей… Ого, попробуй только! Да она совсем не представляет себя без Яранга! Весело-то как с ним!

Когда-то она так же увлеченно возилась с куклами; потом на смену куклам пришли книги с картинками; потом — музыка, пианино… Яранг — такой забавный и трогательный в своей детской беспомощности — на время вытеснил все остальное.

У щенка оказался золотой нрав. Только кликни — тут как тут, всегда готов играть, резвиться. Повиснет на тряпке, которой размахивала перед его носом Надя, и рычит, злится притворно… У-у, испугал! Умается, а потом плюхнется и лежит врастяжку, пока не отдышится. А какой смех, когда начинается возня с рыжим котом Апельсином! Апельсинка сперва все фыркал, взъерошится, хвост трубой. А щенок, глупый, не понимает, лезет к нему. Кот лапой, лапой (сколько царапин износил бедный Ярашка) или, бывало, опрокинет щенка, сам отскочит и смотрит, а Яранг поднимется и, переваливаясь неуклюже, опять бежит к нему…

Ярангу полгода. У него встали уши, вытянулась морда, стал пушистым и саблевидным хвост. Теперь уже не Яранг и Апельсин, а Надя и Яранг меряются силами. Они стараются отнять друг у друга веревку. Каждый тянет к себе. Трах! Хозяйка кубарем летит в одну сторону, Яранг — в другую… Не выдержала веревка… Ничего! Крепкая хватка ох как пригодится Ярангу, когда настанут грозные времена.

Надя готовит уроки — Яранг лежит у ее ног, положив голову на скрещенные передние лапы. Какой он стал большой — настоящая овчарка! Выполнив задание, Надя, резвясь (настроение превосходное: последние экзамены, а там — каникулы, лето!), хватает конфеты из вазы на столе: одну — себе, другую — Ярангу. Зажав конфету между лап, Яранг деловито разворачивает ее, сладкое содержимое съедает, бумажку оставляет на ковре.

— А это что? — кричит Надюша, показывая на мусор. — Прибери немедленно! А то больше не получишь! — И Яранг послушно берет бумажку в зубы и относит на кухню в мусорную корзину.

Пока щенок был мал, Надя баюкала, укачивала его, как прежде кукол, ночью вставала, чтоб глянуть: спит ли? на месте ли? А после, когда Яранг вырос, поменялись ролями. Устанет иной раз Надя, готовя уроки, приткнется к Ярангу, положит на него голову и не заметит, как уснет. А он не шелохнется.

Как услышит пес по радио «На зарядку становись!» — уж тут. Надя делает упражнения — он внимательно следит. Отзвучала музыка — сорвется с места, лизнет, дурачится, морда умильная — «наскучался».

Он всегда с нею.

— Пойдем мыть посуду, поможем маме, — говорит Надя.

Надя моет, вытирает и бросает тарелки Ярангу, а тот, подхватывая с виртуозной ловкостью, — только зубы сверкают! — стопкой укладывает их на край стола. Идет работа!

— Ты с ума сошла! — застав друзей за этим занятием, возмущается мать. — Фокусники! Право, фокусники, в цирк бы вас… Только и следи за вами! — ворчит она и принимается заново перемывать и перетирать всю посуду.

«Фокусники»… Видели бы папа и мама, как ловко бегает Яранг по буму… А какой берет барьер — два метра единым махом!

С тех пор, как появился Яранг, дочка сделалась другой. Шалит, правда, и по-прежнему озорница и выдумщица, но стала чаще помогать по дому, появилась в ней какая-то самостоятельность.

— А каковы отметки? — справляется отец у Нади. Оказывается, увлекшись собачьими делами, она запустила школьные. — Имей в виду: не будешь хорошо учиться — расстанешься с Ярангом…

Расстаться с Ярангом?! Ни за что!!! Страшная угроза.

— Даю слово, — обещает Надя исправиться. И действительно, в следующий раз в табеле появляется пятерка.

Вырос Яранг. Он теперь на учете в клубе служебного собаководства Осоавиахима.

Выросла и Надя. На жакетке у нее комсомольский значок.

— Ты знаешь, папа, — сообщает Надя за столом, — я вступила в бригаду содействия милиции…

— Ого! — поднял брови отец. — Да ты у нас стала совсем взрослой и сознательной!

— А что делает эта бригада? — спрашивает мать.

— Помогает бороться с жуликами и хулиганами…

— С ума сойти, — ужасается Елена Владимировна. — И ты будешь иметь дело с ними?! Гоняться? Ловить? Сама?! Без тебя не справятся…

— Да не я, а Яранг. А за него можешь не беспокоиться…

— Ничего, мать, — поддерживает отец, — зато мы с тобой будем спать спокойно. Раз Надежда взялась… И Яранг, по крайней мере, не будет зря дома сидеть… Нечего даром хлеб есть. Правильно. Пусть работает, раз он служебный!

Так вот, через это самое «пусть работает» и появилась борозда на физиономии Яранга, печать боевого крещения.

Как всякое сильное впечатление юности, событие это врезалось в память Нади во всех деталях.

— Милый мой, хороший! — прижимала она тогда тяжелую теплую голову Яранга к себе, гладила и целовала, испуганная до полусмерти. Кто бы не испугался! По морде собаки медленно стекала кровь, пес моргал и щурился, от сильной боли, вероятно…

… Как все вышло?

Надя с Ярангом возвращались с прогулки. Они очень любили эти прогулки — дальние, через весь город. Там жила бабушка (она умерла перед самой войной). Туда и обратно сходишь — как раз километров десять и получится. Настоящая тренировка! Недаром Яранг такой выносливый, тело как железное, лапы — в комке…

Внезапно донеслись крики, ругань, какие-то удары, грохот.

За забором шло настоящее сражение. Летели тяжелые сучковатые поленья, жерди. Какой-то пьяный хулиган зашел в чужой двор, влез на поленницу дров, припасенных на зиму, и принялся бомбардировать ими всех, кто попадал в поле зрения.

— Не подходи! Убью! — орал он, пошатываясь.

Поленья, как снаряды, взрывали землю вокруг, ударяли в стену дома, разнесли вдребезги окно, начали причинять другие беды. Видя свою безнаказанность, пьяный сатанел с каждой минутой.

Сбежался народ. Но никто не решался подступиться.

— Не подходи! Р-расшибу!

Мерзкий тип. Бывают такие. Сморчок, смотреть не на что, а туда же — шумит. Злое лицо в застарелой щетине, ворот грязной рубахи порван, ботинки давно просят каши. К такому-то и прикоснуться противно.

Но Надя из бригады содействия! Она должна вмешаться! И, кроме того, Ярангу практика.

— Слезай! — звонко крикнула Надя, придерживая Яранга за ошейник. — А то собаку спущу!

— Испугала!

— Яранг, барьер! Фас!

Яранг рванулся так, что комья земли брызнули из-под когтей, прижал уши, ощерился, прыгнул с глухим клокотанием в горле. И в ту же минуту тяжелое полено угодило ему в голову. К счастью, оно летело по касательной и лишь задело острым углом Яранга, прочертив на нем глубокую рваную рану от пасти до уха.

Бандит дико захохотал, как вдруг чьи-то руки ухватили его сзади за рваные штаны, потянули на себя; он хотел вырваться, но потерял равновесие и, пересчитав ребрами поленья, грохнулся наземь.

Яранг бросился и мгновенно прижал его к земле. Бесчинство кончилось.

Когда хулиган поднялся, от вызывающе-разнузданного вида не осталось и признака.

Надя прикладывала платок к ране Яранга. От растерянности (все вышло так быстро!) она не знала, что делать дальше. Неожиданно сзади чей-то молодой и бодрый голос произнес:

— Разве можно так пускать собаку! Так вам ее хватит ненадолго! Скажите спасибо, что он промазал!

Надя обернулась и… Да это же тот самый парень, что подарил ей щенка.

— Э, да это вы, принцесса! — (Он тоже узнал ее!) — А это, — перевел взгляд на Яранга, — если не ошибаюсь, тот самый найденыш, которого я презентовал? Я тогда даже не спросил, как вас зовут…

— Надя… Надежда.

— Алексей.

Он был такой же беловолосый, такой же энергичный. Если б не его вмешательство, неизвестно, как могла бы окончиться схватка на поленнице. Надя не могла не испытывать чувства признательности.

Парень осмотрел рану Яранга.

— Ничего. Заживет. Но в другой раз так баловаться не надо. Может получиться хуже. Ясно?

— Ясно, — покорно ответила Надя. Положительно во всем ей приходилось с ним соглашаться.

Он нажал на какую-то жилку, пульсирующую на голове собаки, и кровотечение почти прекратилось. Странно, но Яранг принимал его как нечто неизбежное, покорно позволял манипулировать над собой. Неужели — чуял? Запомнить этого человека он вряд ли мог: был слишком мал, и времени прошло достаточно.

Народ стал расходиться. Только отдельные зеваки, сбежавшиеся на шум, продолжали судачить о случившемся, разглядывая собаку, подавали советы. Задержанный стоял, переминался с ноги на ногу, потирал ушибленные места. Хмель его прошел. Вероятно, ему хотелось улизнуть, но присутствие овчарки удерживало.

— А ты давай, ножками, — обратился к нему Алексей.

— Куда?

— В аптеку, примочки делать. Отведем?

— Конечно! — ответила Надя.

Яранг проконвоировал задержанного до отделения милиции по всем правилам караульно-сторожевой службы. Прохожие останавливались и качали вслед головой: «Попался, голубчик…».

Кто бы мог знать, что эта случайная встреча человека с поленницы и собаки явится началом длительного знакомства и приведет к цепи многих злоключений, что этим двум существам, таким непохожим, суждено столкнуться еще не раз!…

— Хорошая собака, — говорил новый (или старый?) знакомый Нади, одобрительно поглядывая на Яранга. — И образованный. Воспитывать научились, хвалю.

— Ой, он теперь стал такой серьезный! Недавно у нас целая неприятность из-за него получилась… А у вас ведь тоже пес?

Ее спутник сразу посерьезнел, даже голос изменился:

— Был… Коротки сроки собачьей жизни…

Замолчали оба, а Надя впервые ясно подумала: «Он хороший».

Вот оно как. Выходит, у Нади есть собака, а у него — нет. Хоть он-то и сделал ее собачницей. Хоть Яранга ему обратно отдавай. Ведь в некотором роде Яранг — его…

— А что у вас, говорите, получилось из-за Яранга?

— Ох, и смех и слезы… — Надя оживилась.

Если признаваться откровенно, виновата не собака. Небрежность и оплошность допустили люди. Ведь надо было знать: овчарка есть овчарка. Не телок. Ну, а если говорить о Яранге, он вообще уже начал показывать свой характер.

Дома шел капитальный ремонт. Надя была в школе, отец на службе. Матери понадобилось сходить за чем-то в город.

Обычно Яранг слонялся по дому свободно, никто не ограничивал его. А тут — маляры, плотники, кровельщики… Привязывать его не хотелось: на привязи он принимался бешено лаять, выть. Беспокойство жильцам в других домах. Елена Владимировна и надумала: отведу-ка я его к соседям.

Сосед — зубной врач-протезист, практиковавший на дому, — отлично знал Яранга. И Яранг знал его. На улице всегда встречались, как друзья: сосед любил животных, а четвероногие тонко чувствуют это и сами тянутся к тому, кто благоволит к ним.

У врача был прием. Один больной сидел в кресле, другой, с завязанной щекой, покряхтывал от боли, ждал своей очереди.

— Вы не возражаете? — спросила Елена Владимировна вышедшего в прихожую соседа. В руках у него были щипцы: он только что приготовился тянуть зуб.

— Господи, мы же с ним приятели! Пусть посидит.

Приятели-то приятели, да только до поры до времени. У собаки свое понятие долга и вежливости. И стоило хозяйке скрыться с глаз, Яранг беззвучно поднялся и встал у двери, потом лег на резиновом коврике у порога, совершенно недвусмысленно давая понять, что теперь здесь за главного — он.

Да и это, быть может, было бы полбеды… Но тут из кабинета донесся крик. Шерсть на овчарке мгновенно встала дыбом, и, забыв свое первоначальное намерение никого не выпускать из квартиры, Яранг ринулся к кабинету и лапами распахнул дверь.

Вероятно, он хотел сделать лучше. Наверное, пытался оградить от боли того, кто кричал. Но, к сожалению, собачье разумение не всегда сходится с человеческим.

Тщетно его старался уговорить врач-сосед.

— Ну, Яранг… ну, пусти… ну, что ты! Дружок!

«Дружок» был неумолим. Говорить он еще позволял. Но — не более.

Получилось и смешно и глупо. Больной сидит с раскрытым ртом. Врач застыл с щипцами в руках. И оба боятся пошевелиться. Чуть что — Яранг угрожающе скалит зубы. Недоверчивый пес встал над душой, как часовой на посту, и — ни туда, ни сюда!

В этой позиции и застала их вернувшаяся Елена Владимировна. Яранг, завидев хозяйку, сразу оставил свою вахту, завилял радостно хвостом и вообще, кажется, считал, что все обстоит нормально, а если что и начиналось, так он пресек вовремя; даже, возможно, ждал, что его похвалят за проявленную бдительность.

С соседом после этого надолго испортились отношения. Поговаривали также, что некоторые бывшие клиенты стали обходить его сторонкой: вдруг еще раз кому-нибудь придется пережить такое… Уж лучше обратиться в поликлинику… А если к этому прибавить, что вскоре после описанного происшествия доктор по милости Яранга вывалялся в грязи (Яранг несся за кошкой и так влетел ему в колени, что тот и с ног долой), то понятно, какие чувства отныне он испытывал, когда видел эту собаку.

Теперь, когда утекло столько времени и пронеслось много неизмеримо важнейших событий, вспоминать о том, что связано с мирными ушедшими днями, было приятно и дорого. Эх, жаль, нет доктора, чтобы посмеяться вместе. Но он еще поприветствует Яранга и его проводника.

— Ты, конечно, заночуешь у нас, — сказал старшему сержанту отец Нади. — Квартиру-то твою разбомбило…

— Если разрешите…

— Что за разговор, — вмешалась Елена Владимировна. — Пошли без рассуждений! Стол давно накрыт, ждет. Надюшка-то сегодня поднялась ни свет, ни заря, все к твоему приезду готовилась… Как стало известно, что возвращаешься, так и часы у нас стали медленнее идти, и то не так, и это не эдак…

— Мама!

Надя отвернулась, чтоб скрыть порозовевшие щеки. Алексей сделал вид, что не понял намека.

— У меня машина, — сказал отец. — Поедем? Или, может, хочешь пройти пешком, посмотреть город? Тут ведь недалеко. Соскучился, поди, по родным местам…

— Пешком, конечно, пешком!

Они пошли. Алексей жадно осматривался, отмечал перемены в облике города. Все они главным образом вызваны временным пребыванием врагов в городе, тяжким периодом оккупации. Были, кажется, недолго, а сколько разрушили, напакостили, навредили!

Степан Николаевич напоминал: здесь помещалась фашистская комендатура — не забыл? Партизаны рванули ее на воздух. А тут были полицейское управление и гестапо, тоже, наверное, никогда не выветрится из памяти…

— Помнишь, как мы тут…

— Еще бы не помнить! — отозвался Алексей.

Гестапо… Страшнее, кажется, ничего не выдумала история. По лицам вновь прошла тень. Наде стало зябко. Как она вынесла тогда? Мама права: жутко вспомнить, жутко даже сейчас, когда все прошло и больше никогда не повторится!

Спасибо друзьям — советским людям. Алексею. Его товарищам. И Ярангу тоже спасибо. Ведь и он… И она опять потянулась рукой к Ярангу, хотелось еще и еще тормошить его…

Яранг с достоинством шел рядом. Добрый, умный пес! Понимал ли он всю торжественность момента? Вряд ли таинственно звучащее слово «демобилизация» могло быть расшифровано его мозгом. И потом, собака никогда не «демобилизуется», она служит всю жизнь — пока ноги носят ее. Могут измениться место службы, цель, иногда — хозяин, а собака остается верна своему предназначению до конца дней.

Яранг тоже поглядывал вокруг, поматывал головой. Словно и его одолевали воспоминания. Вероятно, умей говорить, он сказал бы сейчас: «А вот этим путем мы ходили на дрессировочную площадку… А вот тут нам однажды попалась кошка. Я припустил за нею, а потом мне основательно попало от хозяйки…» Во всяком случае, видно было, что дорогу он не забыл — шел к прежнему своему дому уверенно и вел за собой людей.

Но что вдруг случилось с ним? Остановился резко — так, что шедшие сзади отец и мать Нади натолкнулись на него, — завертелся под ногами, нюхая землю; черная мочка шумно втягивала воздух. Надя потянула за собой — ни с места. Как прилип! Сделал круг, опять принялся нюхать напряженно… Что он зачуял?

— Что с ним? — сказал Степан Николаевич.

— Не пойму… Яранг, рядом!

Яранг не повиновался. Всегда дисциплинированный, действующий безотказно, как хорошо выверенный механизм, образец поведения, сейчас пес словно не видел, не слышал никого. Будто оглох и ослеп — весь обратился в обоняние. И вид какой! Шерсть на загривке вздыбилась, весь напрягся… Не было случая, чтобы чутье обмануло его; но что он мог зачуять здесь, на улице родного города, после нескольких лет отсутствия?!

— Ну, пошли, хватит, — сказал Алексей.

— Яранг! Ты намерен слушаться? — одернула пса Надя. Но бесполезно.

Поводок натянулся, ошейник врезался… Давясь непонятной злостью, совершенно неузнаваемый, Яранг что есть мочи тащил в сторону. Ну, и силища! Пожалуй, мужчине не совладать, не то что девушке…

— Да угомонись ты!

— Дай-ка мне, у него карабин расстегивается, — сказал Алексей, протягивая руку. Но было уже поздно.

Яранг сделал рывок, карабин сорвался с петли — пес оказался на свободе. Очевидно, это ему и было нужно, потому что, не оглядываясь и не слушая подзыва, не отрывая носа от земли, он устремился куда-то совсем в другом направлении. Мелькнул за углом пушистый хвост — только и видели!

— Что с ним? — всплеснула руками Елена Владимировна. Надя растерянно переводила взгляд с Алексея на отца, с отца опять на Алексея, на поводок, оставшийся в руке.

Кошка? Но Яранг давным-давно отучился бегать за кошками. Не щенок, серьезный служебный пес, прошедший большую выучку — и «теорию», и «практику». Может, взыграл какой другой инстинкт? Но поблизости не виднелось ни одной собаки. Да и все равно, не похоже это на Яранга…

Алексей побежал следом за собакой, за ним — Надя. Родители остались на углу. Спустя несколько минут сержант и девушка вернулись, запыхавшиеся, еле переводя дух.

— Что — нет?

— Как испарился! Ничего не понимаю… — Алексей снял пилотку, отер взмокший лоб, затем снова надвинул ее на свою льняную шевелюру. Он был зол, но старался сохранить хладнокровие. Вот так Яранг, разуважил дружище…

— Вернется. Куда ему деваться? — сказал Степан Николаевич. — Собачников у нас в городе пока нет, некому этим заниматься. Так что на сей счет ты не беспокойся. А (потеряться — тоже вряд ли. Хотя, в общем-то, неприятно: что за чертовщина… Радоваться должен, что опять к своим попал!

— А может быть, он домой побежал? — высказала предположение Надя. — Помните, он раз щенком бегал…

Все ухватились за эту догадку. Теперь все мысли сосредоточились на Яранге (задал задачу!), и остаток пути до дома прошли быстрым шагом. Увы, Яранга там не было.

— Есть захочет — прибежит. Надо же ему немного подышать вольным воздухом, а то все на поводке, да на поводке, — попробовал пошутить Степан Николаевич, но это не успокоило.

Что стряслось с Ярангом? Куда он побежал? Почему вдруг вышел из повиновения, да еще так ощерился, когда хотели задержать? Для служебной собаки просто ненормально все…

Только один раз в прошлом, пять лет назад, было нечто подобное. То был первый случай, когда он показал свой нрав, так сказать, свое личное и чрезвычайно субъективное отношение к событиям. Надя также ломала голову, пока все не разъяснилось. Впрочем, до конца, до таинственных глубин собачьей психологии (возьмем на себя смелость сказать это) она, пожалуй, так и не добралась…

Если вы никогда не воспитывали собаку, не ходили с нею на дрессировочную площадку, не устанавливали день за днем теснейший контакт, не добивались ее расположения, расположения, переходящего в дружбу, по силе и прочности которой, быть может, не так уж много примеров в человеческих отношениях, если вы не пытались на практике постичь непередаваемую прелесть этого общения, то вам, конечно, не понять, какие чувства могут обуревать собаковода, когда он направляется, чтоб подвергнуть своего четвероногого друга серьезному экзамену.

Вам никогда не приходилось присутствовать на собачьих экзаменах? Парт, классных досок, чернил, мела, глобуса и линеек, конечно, тут нет. Есть специальная площадка или какая-нибудь огороженная территория, чтоб ненароком от экзаменующегося не пострадал зритель или прохожий. «Ученики» тут серьезные — не подступись!

Собственно, в этом «не подступись» и заключался экзамен Яранга. Он должен был показать, как умеет охранять добро хозяина, насколько велика его неустрашимость на посту.

Яранг шел номером третьим, до него испытывались две собаки. Первый номер, красавец боксер, выдержал все блистательно. Он так накинулся на человека в толстом ватном дрессировочном халате, что тот — дабы не дошло до беды — немедля свалился на землю и замер лицом вниз, пока курносого пса не оттащили.

— Держите его?

— Держим…

Боксер яростно сопел и пускал пузыри. Вот берет, так берет.

Псу выставили высший балл и отпустили.

Следующей была овчарка. Вот тут-то и начались у Нади страхи. Когда видишь, как злобный пес превращается в ягненка, невольно начинаешь сомневаться в чем угодно! Тем более, что владельцем собаки и ее дрессировщиком была женщина! Правда, они с Надей были очень непохожи, прямо-таки совершенно разные. Имя собаке под номером два дали нежное — Мики, но с любовью и лаской его не произносили. Был Мики ненужным, надоевшим своей хозяйке, многократно битым и потому свирепым, злобным, но… Но это не было храбростью. Свирепость и лютость далеко не всегда ее признак. Мики бесновался на привязи до тех пор, пока на него не пошли решительно и спокойно; тогда он поджал хвост и не только отдал без сопротивления то, что было поручено охранять, но даже, кажется, готов был разрешить делать с собой что угодно. Пса сняли с испытаний, его карьера закончилась. Хозяйка была красна, щеки ее точно натерли кирпичом (бедный Мики, все это должно было неминуемо отозваться на его шкуре!).

Нет, судьба Яранга ничем не напоминала судьбу горемыки Мики, который, наверняка, теперь, когда его забраковали, начнет кочевать из одних рук в другие, пока где-то не прервется его печальный путь. Тем не менее Надя не могла не волноваться. Уши и щеки пионами горели у девушки, когда она вывела своего драгоценного Ярашку на середину площадки. В стороне, за столиком, в молчаливом ожидании (молчание это не предвещало ничего доброго) восседало жюри, вокруг на почтительном расстоянии толпились зрители — проверка была публичной. Очередное плановое мероприятие и одновременно пропаганда служебного собаководства.

Ярангу все это было уже знакомо. Помахивая хвостом, он словно бы успокаивал хозяйку: «Ты не беспокойся, не подведу уж как-нибудь, что я, не понимаю?!».

Надя положила вещи. Отошла.

— Охраняй!

Яранг не исходил лаем, подобно Мики, не пускал вожжи слюны, как боксер. Он стал ждать.

«Хорошо… хорошо…» — мысленно подбадривала его Надя, стоя в сторонке, где полагалось находиться в такой момент дрессировщику испытуемого животного.

«Хорошо берет», — обычно говорили про Яранга все инструкторы и показывали на дрессировочный халат: там после его хватки оставались дыры — проколы белых, как сахар, клыков. И если бы кто-нибудь сказал сейчас, что Яранг способен сдрейфить, показать себя раззявой или телком, право, это могло вызвать только иронический смех. Но окончилось на сей раз смехом, да и каким смехом!

Когда в противоположном конце площадки показалась фигура в стеганом халате с капюшоном, Яранг так и впился глазами в условного преступника… Условного, конечно, для людей, подвергавших его этому искусу, но не для него. Он-то принимал его всерьез!

Поначалу и было так. В Яранге мгновенно закипела злоба, словно заработал какой-то спрятанный под черепной коробкой механизм. Это сильно и мощно заговорила извечная привычка оберегать хозяйское имущество, привычка, многократно усиленная и закрепленная дрессировкой. Он натянул привязь, потом немного отступил, как бы готовясь к прыжку. Фигура приближалась. Пес издал предупреждающий рык, исходивший из недр груди… Но что это? Надя не верила глазам! Яранг вдруг мгновенно успокоился, завилял добродушно хвостом. Человек в капюшоне подошел… протянул руку… нагнулся… взял охраняемый тюк… А весь вид, морда Яранга выражали полнейшее благодушие. «Пожалуйста, — как бы говорил пес. — Тебе надо — бери. Мне не жалко…».

Вот так Яранг, грозный служебный пес! Вот тебе и «хорошо берет»! Конфуз… Обернувшись в сторону девушки, члены жюри вопросительно-недоуменно ожидали объяснения: почему вывела неподготовленного пса. Надя была готова разреветься. Опозорился ее Яранг! Сам опозорился и ее опозорил! А человек в дрессировочном халате принялся гладить собаку, разговаривать с нею — и, представьте, тоже сошло безнаказанно. Эдак подходи любой жулик, вор, бандит, подходи и бери — собачка будет только рада?! А давно ли пес так отважно действовал у поленницы, даже ранение получил. Яранг проявил себя тогда как настоящий, неустрашимый и верный боец. А история с зубным врачом!

Но кто это смеется так весело? Капюшон откинут, перед Надей улыбающееся, немного раскрасневшееся лицо Алексея. Да, да, он — Алексей Белянин. Надо же! Откуда он взялся? Он всегда появляется, когда его не ждут… Доволен!!!

Алексей приехал с практики (он оканчивал институт), пришел к ним домой, ему сказали: «Надежда с Ярангом экзамен сдают», и — тоже сюда. А тут как раз выкрикнули желающего проверить выучку собаки; не долго думая, предложил свои услуги, надел халат… Бросится ли Яранг на него? Алексей знал, что нет, и решил не упустить случая позабавиться. Задают же на экзаменах по математике задачи, у которых нет решения. Он не ошибся: вышло забавно…

Забавно? Он считает — забавно?! А провал перед членами комиссии! А что пережила она, Надя? Сейчас она прямо-таки готова была растерзать его (вместо Яранга, который отказался сделать то же!). Ну, можно ли так шутить! Свидание Нади с Алексеем на сей раз получилось не совсем таким, каким виделось обоим.

Один Яранг ничего не соображал и продолжал невинно помахивать своей пушистой метлой. Морда его улыбалась. У-у, противная морда! Такой же остолоп, как его приятель Алешка!

Но разве мог пес поступить иначе?

Вполне доволен был и выдумщик Алексей. Его даже не очень огорчало, что Надя обиделась и не смотрела на него.

— Дай, думаю, попробую, узнает или нет? — повторял он, объясняя свой поступок. — Узнал ведь, узнал, друг. И маскировка не помогла, не проведешь! Как носом потянул, так — все…

— Память у них хорошая, — сказал инструктор, руководивший испытаниями. — Долго помнят. И добро и зло… Может, повторим?

Когда инструктор понял, в чем дело, он решительно принял сторону пса. И для остальных было ясно, что надо повторить. В инструкции предусматривалось: нельзя проводить испытания на злобу с использованием людей, знакомых собаке. Не среагируют, как надо.

Но сегодня Ярангу положительно не везло.

Все началось сначала. Теперь его противником был кто-то другой, правда, в том же халате. В первый момент Яранг показал себя образцово: накинулся на приближавшегося с такой яростью, что тот не устоял от толчка и повалился наземь. Дальше полагалось ни в коем случае не дать «чужому» подняться, дождаться «своего», то есть хозяина, чтоб сдать задержанного по всей форме. Яранг же понюхал жертву и вдруг, обрадованный чем-то, принялся энергично подтыкать лежащего носом, как бы приглашая: «Вставай… Ну! Вставай же! Что ты лежишь? Я не трону, не бойся!».

Тот поднялся, отряхнулся…

Ну — история! Пса точно подменили. Что, еще один Алексей?! Что за собачья «сверхвежливость»? Облаял, повалил, страху нагнал, а потом сам же любезно приглашает встать, как бы даже извиняется… Может, у него уже установился рефлекс на дрессировочный халат? Нежелательная связь, как говорят дрессировщики? Так ведь тоже случается, когда люди недостаточно продуманно подходят к обучению животных, не учитывают тонкостей их психологии. Теперь уже и Алексей смотрел с изумлением. Это не входило в его программу!

Новый «экзаменатор» Яранга, веселый молодой парнишка, никому не известен, и собаке, надо полагать, тоже. С его лица сразу сползла улыбка, как только он понял, что Яранг оскандалился, и он — косвенная причина тому. Хотя парню явно льстило, что Яранг проявил такое доверие и симпатию к нему…

Вот бы торжествовал доктор, видя эту сцену! Ага, сказал бы, вот вам и ваш умница Яранг! Так ему, страшилищу! Где не надо — показывает характер, а где надо — в кусты!

— Вы с ним не встречались раньше? Он вас не знает? — спросил тучный лысоватый председатель жюри, в прошлом военный. Его заинтересовало непонятное поведение Яранга. Еще до испытаний ему показали на собаку, как на возможного претендента на золотую медаль и первое место, а тут такой исход!

— Вы говорю, незнакомы с ним? — повторил он вопрос.

— Да нет, вроде… — отвечал парень.

И в самом деле. Если б они встретились хотя бы раз, Надя наверно знала бы об этом… Эх, спросить бы Яранга!

Может быть, нервная травма после собачьего ящика, психический шок? Бывает ведь. Надя ухватилась за эту мысль. Да, да, наверное!

Вернемся и мы к этому происшествию, случившемуся незадолго до того. Происшествию случайному в биографии Яранга, но занявшему не случайное место в целой цепи дальнейших событий.

Для щенка все люди и вообще все окружающие существа одинаково хороши. Яранг появился на свет для того, чтобы жить, и как только раскрылись его глаза, взирал на все в полном убеждении, что и все, с кем он сталкивается, тоже одержимы одним стремлением — помогать ему жить. А иначе, для чего было рождаться?

Первая и серьезная неприятность постигла его, когда он оказался на дороге, один, в пыли, с пустым животишком, который вскоре подвело так, точно щенка переехали колесом. Но нашелся добрый человек, который подобрал, позаботился о сироте. Так у щенка появился дом — Надин дом.

Там его ожидало очередное испытание в лице кота Апельсина. Ох, и сварливый кот, вероятно, все рыжие таковы! Эгоист и задира, Апельсин, считавший себя полноправным и единственным властелином в доме, никак не хотел мириться с тем, что вдруг невесть откуда взялся этот неуклюжий, курносый и беспомощный увалень, которому почему-то все оказывают явное предпочтение. Кот сразу пошел в наступление против такой несправедливости, и нос щенка немедленно украсили глубокие кровоточащие и сильно саднившие царапины. Но — ничто не вечно! — вскоре и Апельсин сменил гнев на милость, и тогда начались игры, в которых чаще всего страдал опять же щенячий нос.

После сообща они принялись терроризировать других. По неосторожности заберется к ним во двор чужая кошка — они ее загонят куда-нибудь под крыльцо или в старую будку, пустовавшую с давних времен, Апельсин вспрыгнет на крышу, Яранг разляжется напротив на земле, и держат в осаде целый день, пока не проголодаются сами. Развеселое житье!

Иногда влетало от Нади. Получит тройку в школе, а виноват он, Ярашка! Но, в общем, вполне можно было мириться и с этим.

Яранга окружали хорошие, добрые люди, и он сперва думал, что и все они таковы, сколько их ни есть. Но постепенно стало выясняться, что люди разные — есть хорошие, есть похуже и совсем плохие. Так он и стал делить их — на хороших и плохих. К хорошим относились Надя, Алексей, частенько наведывавшийся после того, как молодые люди повстречались у поленницы, Надины родители, подруги и вообще все знакомые семьи Таланцевых (правда, потом из этого числа пришлось исключить соседа-доктора). Туда же можно было отнести начальника клуба и еще очень многих людей. Плохие — все, кто почему-либо проявлял неприязнь к хозяевам Яранга или просто пытался без разрешения войти в их квартиру, плохим был тип, встреченный на поленнице и угостивший Яранга таким ударом, что у него долго гудело в голове и осталась метка на всю жизнь.

Однако это было все-таки примитивное деление, в чем Яранг вскоре вынужден был убедиться. Человек казался хорошим: не делал подозрительных движений, не кричал, не грозил, а на поверку вышло — хуже его нет; улыбался — а потом причинил тебе зло; вроде проявлял самое что ни на есть сердечнейшее расположение — а оказалось, для того, чтобы усыпить твою бдительность. Значит, надо быть все время начеку, остерегаться. Нельзя доверять всем. Но этот вывод дается опытом. А в молодости и при благополучной жизни его мало!

Кто бы мог подумать, что человек, встреченный им на улице, окажется таким коварным существом! Впервые в жизни (если не считать младенчества, когда Яранг оказался один-одинешенек на пыльной дороге) он вышел на городскую улицу без сопровождающего. Надя была в школе, ворота забыли запереть, и Яранг решил встретить ее. Естественное желание! Ничего предосудительного… Он пробежал квартала два, не обращая ни на кого внимания, когда из-за угла вывернул этот дурно пахнущий детина со странной палкой в руках… О, эта палка! Яранг не знал, что на конце ее была приделана проволочная петля-удавка. Человек мирно остановился, вроде бы давая ему дорогу. Но только он оказался рядом — палка свистнула, проволока обвилась вокруг шеи, петля затянулась и стала душить. Сильный, мощный пес оказался совершенно беспомощным, как новорожденный. Хотел броситься на обидчика — палка не пускала, держала в отдалении; хотел высвободиться, но проволока врезалась в шею с такой силой, что он начал задыхаться. Его куда-то потащили. Затем внезапно ноги его отделились от земли, тело рывком взвилось на воздух (страшная боль в шее и удушье не дали даже завизжать, в глазах потемнело), ударилось так, что кости затрещали; его запихнули во что-то, над головой загремела крышка. Прощай, свобода! Прощай, Яранг! Он был в собачьем ящике.

Вероломство! Какое вероломство! И чье? Человека! Этого урока Яранг не забудет никогда.

Вероятно, если бы Яранг умел анализировать события, как человек, он бы подумал: как глупо все вышло. Ведь достаточно было чуть отклониться в сторону, и проклятая петля миновала бы его, ловец промазал. А что Яранг мог так сделать, была порукой та молниеносность и быстрота, которые позволяли ему ловить пастью муху на лету. Хлоп — и нет жужжалки! Как капкан! Но он был типично городской, домашней, даже, вернее сказать, квартирной собакой… Однако больше он не опростоволосится так ни разу.

Ящик был набит собаками-дворнягами. Яранг выглядел среди них великаном. Он мог разорвать их, и за них некому было бы вступиться. Но все они такие несчастные. И сам он тоже почувствовал себя несчастным, таким покинутым, таким одиноким, чего с ним еще не бывало никогда… Он не представлял, что ожидало их дальше, а то шкура, наверное, сама бы стала отделяться со страху от тела…

Что делать? Бежать, вырваться? Но как? Кругом стены, снизу обитый жестью пол, сверху — железная решетка… Надя, Надя, приди и спаси!

Снова загремела крышка. Еще одна жертва. На сей раз маленькая глупая болонка. Затем послышались голоса.

— Ну что, все? Полно?

— Найдется место. Запихнем!

— Тогда пойдем еще…

Грубые голоса. Разговаривали ловцы. Яранг не видел их, но один голос показался ему знакомым. Проверить по запаху он не мог — слишком воняет кругом псиной, бензином, смазочным маслом, отработанными газами. Ящик — на колесах, в кузове грузовика.

Неужели так и пропадать?!

И тут свершилось чудо. Да, чудеса все-таки бывают. Их делают добрые люди. И поскольку хороших, добрых людей больше, то и чудеса, в общем-то, не столь уж редки… Едва затихли шаги ловцов, крышка вдруг приподнялась, и чей-то ободряющий голос — совсем, совсем не такой, как у них! — произнес:

— А ну, драпайте! Быстро! Пока мне за вас не влетело…

Их спас мальчишка — случайный прохожий. Увидел. Стало жалко. Подождал, когда ловцы отлучились от машины, залез и открыл клетку. Спасайся, друзья!

Приглашать вторично, уговаривать не потребовалось. Пленники начали выскакивать, будто их выбрасывало катапультой, — и — врассыпную по домам. Только один Яранг заартачился. Совсем, как иногда его хозяйка. Вздумал показать свой нрав — тяпнул за руку, просунутую в клетку. Добрый голос возмущенно-прощающе отреагировал:

— Что ты, дура! Я ж тебе помочь хочу! Беги!

Лишь после этого Яранг понял, что сделал глупость; непростительной глупостью было и задерживаться здесь, когда открылась возможность к спасению. Впрочем, во всем этом была и своя польза: теперь-то уж он узнает эту руку, а точнее, запах этого человека, в любых обстоятельствах, пусть даже пройдут годы.

Яранг понесся так, точно его прижгли каленым железом. Как уж там реагировали ловцы, сколько было ругани, когда обнаружили ящик пустым, узнали ли они, кто виновник того, что все их труды пропали даром или нет, он не видел, спешил скорей отдалиться от проклятого места, от ненавистной вонючей автомашины с ящиком — фургона собачьей смерти.

Вот когда он испугался! Вид его говорил сам за себя. Пса била дрожь, трепетала каждая жилка, взгляд дикий. Даже протянутой руки боялся… Так что у Нади имелись все основания говорить о нервном шоке. След от удавки на шее объяснил ей лучше всяких слов, какой опасности избежал Яранг. Это было уроком и для нее.

Однако не в нервном шоке была причина второго «провала». Он давно уже оправился от потрясения, пережитого за те считанные минуты, что просидел в ящике. Случилось совсем, совсем иное! Положительно, все складывалось сегодня не в пользу Яранга, хотя, право же, он не был виноват ни в чем. Наоборот!

Просто тот добросердечный мальчишка, который спас тогда собак, пришел сегодня на площадку. Это так естественно для любителей четвероногих. А потом ему захотелось поучаствовать в происходящем, испытать себя: очень боязно или нет подходить к грозному псу, дрогнет сердце или нет протянуть к нему руку, хотя и защищенную длинным рукавом дрессировочного халата. И паренек вызвался после Алексея. Вот в чем секрет, секрет, который не мог раскрыть ни человек, ни собака. Первый — потому, что не успел толком рассмотреть собаку, а главное, давно забыл про этот случай; он ведь сделал благодеяние мимоходом, не рассчитывая на благодарность. Второй — потому, что не умел говорить.

И в результате Яранг оказался в виноватых. Ему не поверили, что он может знать своего «противника».

Если бы люди тоньше разбирались в собачьей этике, они должны были бы — нет, просто обязаны! — положиться на совесть Яранга и поверить ему, как говорится, на слово… Потому что собака не умеет лицемерить. Она честна и прямодушна в каждом поступке — и тогда, когда любит, и тогда, когда ненавидит и одержима злобной, ненасытной страстью рассчитаться с кем-то сполна. Как мог объяснить Яранг, что он не хочет, не должен, не имеет права причинять неприятности человеку, который так много сделал для него. Не может он бросаться на своего спасителя! Это было бы вопиющей несправедливостью и черной неблагодарностью с его стороны. И пусть человек надел дрессировочный халат; но Яранг-то знает, что это — друг. Его халатом не проведешь. И тщетно требовать, возмущаться, принуждать: нападать на друга он не станет ни при каких обстоятельствах!

Яранг благодушно крутил хвостом, приветствуя чужого, подлаживался с изъявлениями верноподданнических чувств и к рассерженной хозяйке. Нашел время! Ненормальный, прямо ошалевший какой-то! — поражалась и возмущалась Надя.

В общем получились не испытания, а какой-то фарс с четвероногим персонажем в главной роли. Надя была удручена до последней степени. Расстроился и Алексей, переживая за своих друзей. Что же, тоже снимать собаку с испытаний, как сняли Мики, и выносить ее способностям приговор? Но тут на сцену выступило новое лицо…

Наде показалось, что она уже видела его. Щуплый, с характерным острым личиком и злыми, как буравчики, глубоко запрятавшимися, алчно горящими глазками.

Почему он улыбается насмешливо, кривясь на один бок? Похоже, что они, и вправду, уже встречались где-то…

Да это же тот самый, с поленницы, который немного не снес Ярангу полголовы! Ну, конечно! Как Надя сразу не узнала его?!

И Алексей припомнил его:

— Здравствуйте! Что — уже вернулись с курорта?

Алексей не вкладывал в эту фразу никакого особого смысла: ну понес наказание, какое положено за хулиганство, и — все. Он вовсе не имел в виду что-то более серьезное. Но стрела попала прямо в цель. Таково уж было свойство Алексея — вечно задевать самые чувствительные струны. «Хорек» (как мысленно назвала его Надя) внезапно весь сжался, как сжимается змея, прежде чем ужалить, затем злобно проговорил, нет, швырнул им в лицо, будто пустил плевок:

— Почем отдашь собачку?

Вопрос предназначался Наде (она — хозяйка), но глаза насмешливо перебегали с Нади на Алексея, и обратно. Очевидно, постоянно встречая эту пару вместе, «хорек» уже не разделял их.

Он видел все, и теперь издевался. Это была отплата за поленницу и милицию, куда его препроводили тогда.

Надя не нашлась, что ответить, а он уже нанес новый удар:

— На что она тебе? Зря хлеб травить…

— А тебе на что? — спросил Алексей, враз изменившись. В зрачках его появился тот холодноватый металлический блеск, который всегда предшествовал принятию важных решений.

— Пригодится. На сало. Туберкулезников лечить, А шкура — на варежки. С паршивой овцы хоть шерсти клок…

Это Яранг-то — паршивая овца?! От гнева и возмущения Надя буквально лишилась дара речи. Зато Алексей становился спокойнее и спокойнее. По губам проскользнула саркастическая усмешка, он предложил:

— А может, пригодится еще на что-нибудь?

— На что, например?

— Да, например, хотя бы, чтоб проучить некоторых…

— Это кого же?

— Да хотя бы и тебя!

— Валяй!

Ох, Алексей, все-то ему неймется! Он явно подзадоривал, провоцируя «хорька» померяться силами с Ярангом. Алексей был повинен в том, что случилось в дальнейшем.

— Тятю-маму не закричишь, как в первый раз?

— А ты не пугай. Пуганые. Давай, станови своего кабы-здоха!

— Надя, не возражаешь? — спросил Алексей. Надя мотнула головой. Отступать все равно было нельзя; за диалогом Алексея и «хорька» с интересом следили окружающие, даже ход испытаний задержался из-за них.

— Ну, что ж, — сказал главный судья, он же председатель жюри, вытирая от жары лоб. — Попробуем еще раз. Попытка не пытка. Только — в последний. Больше никаких оправданий…

Надя повела Яранга на указанное место, «хорек» направился на свое, откуда ему предстояло пойти на сближение с псом, чтоб обманом или психической атакой отнять охраняемое добро. Вид у «хорька» был самоуверенный, как тогда — на поленнице. Яранг уже выказывал свою неприязнь к нему: ощеривался, дергал губой, морщил нос, как всегда делают собаки в раздражении, готовясь пустить в ход зубы, и пока Надя вела его к привязи, все оборачивался и озирался. Можно было подумать, что он испугался. У хозяйки на сердце тоже было не очень спокойно.

Два чувства способны всецело захватить собаку — любовь и ненависть. И — навсегда. Ей не известны разочарование, охлаждение, привычка. Ровный неугасимый огонь до конца останется в ее сердце. И ничто не в силах затушить этих чувств, если они вспыхнут: ни голод, ни страх, ни лишения, ни разлука. И так же как настоящая любовь, настоящая ненависть всегда имеет свои истоки, свою историю…

Яранг чувствовал, что хозяйка чем-то недовольна; он чувствовал это по подергиванию поводка, по интонациям ее голоса. Инстинкт и тут никогда не обманывает собаку, хотя бы вы не произнесли ни слова. Он послушно — в третий раз! — повлекся на место, которое стало для него уже роковым. Если он еще и теперь осрамится и не сумеет показать, на что способен…

Но успокоим наших читателей: с Ярангом этого не произойдет. Если друзья Яранга не знали, кто спас его от собачьего ящика и живодерни, то они точно также не знали и другого — кто поймал его тогда, вернее, кто был «хозяином» того ящика для бродячих собак и руководил отловом. Помните, один голос показался Ярангу в тот день знакомым? Теперь обладатель этого голоса находился здесь. Однажды он чуть не убил Яранга поленом, второй раз чуть не отправил его на живодерню.

Какой же подвох готовил он теперь? Теперь он жаждал реванша и твердо рассчитывал взять верх над собакой. Реванша жаждал и Яранг. О, он опознал этого проклятого удавочника, едва тот заговорил! Память — второй ум собаки. Расстояние между ними быстро сокращалось. «Хорек» думал испугать пса, а также надеялся на свою изворотливость и ловкость. Вот они уже в метре друг от друга. «Хорек» протянул руку; Яранг, стоявший до этого неподвижно, но весь напряженный, внезапно резким рывком подал тело вперед.

Короткая привязь не дала сделать настоящий толчок; но хватило и этого. Слышно было, как они сшиблись. Человек упал на колени, пытаясь избежать страшных клыков, отклонился в сторону, но они все же не миновали его…

Любовь и ненависть руководили Ярангом. Любовь к людям, выпестовавшим, вырастившим его и доверившим важное дело; ненависть к разного рода проходимцам, к тому, кто пытался вторгнуться в мир радостных отношений, которые именно и сделали Яранга Ярангом. Каждого из этих чувств достало бы для непримиримой борьбы. Яранга вели сразу оба…

К сцепившимся человеку и собаке бежали Надя, Алексей, старший инструктор. «Хорек» пытался на четвереньках уползти от собаки, она, уцепившись за ногу, не пускала его. Привязь мешала ей; иначе получилось бы еще и не то. По окрику Яранг неохотно отступился; «хорек» сел на траву, зажимая щеку рукой; сквозь пальцы проступила кровь. Когда он отнял их, стала видна работа Яранга: одним клыком на лету, в прыжке, он порвал щеку и скулу врага — как раз по той же линии, по какой красовался у него самого шрам, полученный у поленницы. Сочлись, так сказать! Наступая на пса столь смело, противник его рассчитывал, видимо, что служебные собаки приучены, как правило, «брать» за правую руку (защищенную халатом, он и выставлял ее все время вперед); но Надя обучила своего питомца, если рука не вооружена (так подсказал ей Алексей, опять он!), сразу переключаться на другое место, более уязвимое. Так и поставил Яранг своему противнику метку на лице.

Шрам у собаки, шрам у человека… Оба они теперь стали мечеными. И они еще встретятся и сразятся насмерть, чтоб решить окончательно разгоревшийся между ними спор.

— Ну, погоди, еще попадешься! — прохрипел Меченый-человек и с тем покинул это поле второй по счету схватки.

Но до них ли, до возникшего ли между ними поединка будет нам? Скоро надвинутся грозные и страшные события, великое испытание постигнет всю страну, весь народ. Настанет суровая пора. Скоро и собак-то почти не останется в городе. До того ли?

Но — последуем за нашими героями и в радости, и в горе. Проследим их пути и судьбы дальше.

Ночь.

Ах, как томительно долги и жутки ночи, проводимые в одиночестве, в холодном, давно не топленном доме, без света, без привычного уюта, в непрерывном ожидании неминучей беды!

Сколько уже ночей просидела вот так, без сна, ловя каждый шорох на улице, каждый отдаленный звук, Елена Владимировна… Она сидит, зябко кутаясь в шаль, время от времени машинально поглаживая прикорнувшего у нее на коленях, сжавшегося в комочек Апельсина. Какой он стал тощий. Теперь-то и у него есть работа: гонять и душить мышей и крыс, которые нахально скребутся по всем углам, лезут даже на стол, на кровать. Полчища грызунов. Словно кто-то нарочно привез и рассыпал по дому — так их стало много! Апельсину не управиться с таким нашествием.

Отощал и Яранг. Он здесь же, около ног старшей хозяйки; молодую теперь видит очень редко, и то лишь по ночам, в самое глухое время. Но ждет ее непрерывно, и потому его уши всегда насторожены, всегда шевелятся чуть-чуть, даже тогда, когда голова положена на лапы и глаза закрыты.

Внешне в доме все так же, как было всегда. По-прежнему висят низенько дипломы на стене, над подстилкой Яранга в углу. Тут же праздничный ошейник с подвешенными к нему медалями. Надя пристроила сюда все это на уровне лица трехлетнего ребенка, видимо, чтоб лучше разглядывать Ярангу. Но получается не для него, а для других. Кто бы ни вошел, сразу увидит и восхитится. Ого, какой пес, сколько у него наград!

Вспоминается: вокзальный перрон, паровоз под парами, отъезжающий воинский эшелон. Тысячи провожающих. Тысячи отбывающих — туда, на запад, где грохочет война. Алексей в форме, с полной боевой выкладкой, только без винтовки.

Грустные, расстроенные лица, печальные улыбки, под которыми прячутся озабоченность, тревога за близкого, дорогого человека.

Яранг, и ты нынче не такой, как всегда. Притих. Не помахиваешь хвостом, не улыбаешься. Чуешь, что происходит? Ушли для тебя в прошлое тренировки, испытания, прогулки в лес, ушла вся милая-милая мирная повседневная суета: проводы хозяина на службу, Нади в школу, хождение со старшей хозяйкой на рынок за продуктами… Все ушло. Каждый день теперь через городской железнодорожный узел проходят воинские эшелоны на запад. Везут пушки, танки. Без конца — пушки, танки… Каждый день — проводы, разлуки…

— Да поцелуйтесь вы, — сказала Елена Владимировна и отвернулась, чтоб скрыть заблестевшие слезами глаза и не смущать молодых.

Алексей взял Надю за плечи, она подставила ему щеку, затем сама поцеловала неловко и, лишь когда он пошел к вагону, бросилась вдогонку, обхватила, прижалась к груди и припала губами к его губам…

На Алексея давно смотрели как на жениха. Славный малый, и Надежда его любит. В последнее время дня не могли прожить друг без друга. Умный, трудолюбивый, а главное, добрый. Всегда готов помочь хоть своему, хоть чужому. Как-то явился — где фуфайка? Товарищу отдал. Надежда рукавички ему связала — тоже «выручил» кого-то…

Воюет Алексей. Давно не писал. Где сейчас, неизвестно.

В партизанах Степан Николаевич, командир отряда. А Надя, дочь, — разведчица. Поддерживает связь между городским партийным подпольем и отрядом.

Не забыть, как в одну тревожную ночь из репродуктора разнеслось (перед тем за город шли тяжелые бои):

— Товарищи, Красная Армия оставляет город…

Можно умереть, услышав такое. Не забыть ужаса, который охватил тогда… Люди, дорогие, родимые! Уходит Советская власть, уходят наши защитники — как же так?!

А после — лязг танков, чужая резкая речь. Оккупация.

Пусто. Холодно. Голодно. И самое страшное — постоянная тревога за близких. Будто огненный смерч налетел, закружил и развеял все, что было дорого, из чего состоит человеческая жизнь!

Елене Владимировне предлагали эвакуироваться: муж — коммунист, занимал видный пост, дочь — комсомолка. Что оба в партизанах, тоже может стать известно… Не согласилась. Пока рядили да судили, ушел последний эшелон на восток.

Пусто. Одиноко. Жутко. Щемит сердце, нечего есть, нечем накормить животных. Апельсин — тот хоть пропитается мышами. А Яранг? О себе Елена Владимировна старалась не думать. Ее могло подстерегать и худшее, нежели голод и холод.

А может, забудут про нее? Пронесется черная туча над головой? Кто им скажет? Кругом свои, советские люди — наши люди. Кто захочет стать иудой, предателем, выдаст своего? Да о ней ли речь! Всеми помыслами она — с Надей, с мужем…

Как она ждет редких приходов дочери в город и как всегда не хочет их. Сопряжено со смертельной опасностью. Если схватят — что тогда? Верная смерть, а перед тем еще пытки, издевательства…

Шорох… Елена Владимировна поспешно прикрыла свечу колпаком, который постоянно держала наготове, стала напряженно слушать… Нет, мимо. И Яранг спокоен. Уж он-то услышит первый, у него слух потоньше. Наверное, опять поскреблись мыши за печкой или крысы шуруют в подполье. Нахалы. А не крысы ли — прожорливые, ненасытные — те, что пришли оттуда, с Запада, и теперь хотят слопать, уничтожить всю страну…

Внезапно Яранг вскинул голову, мгновение прислушивался, затем вскочил и направился к двери. Глухое клокотанье заворочалось в глотке, шерсть зашевелилась. Елена Владимировна замерла, исхудавшее лицо сделалось еще бледнее, выделяясь в полумраке комнаты белым пятном. Апельсин недовольно спрыгнул с колен и, сидя на полу, стал чесаться.

Может быть, Надя? Но сердце предсказывало: пришла беда.

Яранг порывался залаять.

— Тихо, Яранг, не шуми…

Тишина… Как тихо, с ума можно сойти. Только тикают часы на комоде. Перестаньте! Неужели вам нет дела ни до чего? Тикали, когда дом был полон счастья, точно также тикаете и сейчас… Бесчувственные! Это крикнул кто или только подумалось?

А Яранг уже не находил себе места, со сдавленным ворчанием метался от двери к окнам, от окон снова к двери. Вопросительно оборачивался на хозяйку: как быть? И тотчас на крыльце загремели тяжелые солдатские сапоги, дверь задрожала от ударов.

Открывать или не открывать?

Глупый вопрос. Если она не откроет, они выломают дверь. Слышно же: пришли «хозяева», они не стесняются…

— Яранг, на место!

Пришлось несколько раз повторить, чтобы он подчинился. Заворчав, пес отошел. Елена Владимировна загнала его в соседнюю комнату, плотно прикрыла дверь. Снаружи тем временем продолжали сыпаться удары, чей-то грубый настойчивый мужской голос по-русски требовал, чтобы их пустили немедленно, иначе они разнесут стены. Эх, надо было уехать куда-нибудь, скрыться. Поздно…

Елена Владимировна сняла цепочку, повернула ключ в скважине. Дверь распахнулась, обдало холодом, но женщина не почувствовала его. На пороге стоял невысокий и невзрачный мужчина с повязкой полицая. Сзади тускло блеснули каски немецких солдат. Глубокий шрам пересекал лицо незнакомца. Сверлящие, глубоко запавшие глазки смотрели зло и торжествующе. Изменник Родины, вот он! Елена Владимировна до этой минуты не встречалась с ним, знала о его существовании и бесчинствах только по рассказам соседей, но сердце сжалось…

Меченый, он же Крызин, еще в детстве почувствовал в себе стремление утверждать себя над окружающими с помощью грубой силы. Любимое его дело было помучить кого-либо, побить слабого. Он выворачивал лапки котятам, обрывал крылышки воробьям. И в уличные ловцы бродячих собак пошел потому, что здесь можно было безнаказанно измываться над живыми существами.

Потом — драки, пьянки, грабежи.

Перед самой войной в городском суде слушалось нашумевшее дело — ограбление большого универсального магазина. Дело было «мокрым»: воры убили сторожа. Старик, присев около дверей и поставив ружье между колен, стал свертывать цигарку, и в это самое время один из бандитов, подкравшись из темноты, ударил его ломом по голове, проломил череп. Смерть старика была мгновенной, беззвучной. А папироска так и осталась зажатой в руке.

Однако преступников нашли. На следствии выяснилось, что орудовал ломом вор-рецидивист с большим уголовным прошлым, неоднократно судимый ранее.

Основным свидетелем обвинения на суде выступил отец Нади, Степан Николаевич. Он опознал убийцу. Некоторое время тот подвизался на предприятии, руководимом Таланцевым, и скрылся, совершив с группой юнцов мерзкое насилие над старой женщиной. По уполномочию коллектива завода Степан Николаевич произнес на суде яркую, гневную речь. Как общественный обвинитель, он потребовал для главного подсудимого высшей меры наказания. Подобных людей коммунист Таланцев считал главным злом на земле, злом, которому не должно быть места в нашей действительности. Однако суд не нашел возможным удовлетворить требование прокурора и общественного обвинителя, ограничившись пятнадцатью годами заключения для убийцы и десятью для его сообщника. И так получилось, что мягкостью этого приговора были уготованы многие дальнейшие события.

Никто из друзей и членов семьи Таланцева, исключая Степана Николаевича, не был на суде, не видел преступников в лицо. Надя с Алексеем находились в это время в туристском походе, Елена Владимировна уезжала в другой город навестить родственников. И для всех них так бы и осталось неизвестным, для кого Степан Николаевич требовал самую суровую кару, от кого хотел обезопасить общество, если бы не эта глухая страшная ночь в городе, захваченном врагом. Да, не случайно появился здесь с немецкими солдатами этот человек. Приход оккупантов освободил его от наказания. Теперь он решил свести счеты. Первое, что сделал, очутившись на свободе, — узнал адрес Таланцевых. О, он прекрасно запомнил черты своего обвинителя — узнает днем и ночью! А отомстить, как следует, он сумеет. Недаром на его руке повязка полицая.

Уголовщина — еще не предел падения. Есть падение еще ниже, еще хуже: измена Родине. Меченый-Крызин глазом не моргнув, нацепил на себя знаки пособника захватчиков. Так он пришел к закономерному и неизбежному финишу. Перерождение завершилось, круг замкнулся.

Елена Владимировна отступила в глубь комнаты. Крызин вошел. Следом прогрохотали немецкие солдаты. Один остался с автоматом у наружной двери, один — у внутренней. Не убежишь.

— Тэк-с, — сказал Меченый, пронизывающими глазами щупая углы. — Гражданка Таланцева? Елена Владимировна?

— Да.

— Нам нужен ваш супруг.

— Его нет.

— А где он?

Что сказать? Что Степан Николаевич командует партизанским отрядом, что он как был коммунистом и советским человеком по убеждениям, по своему образу жизни, так и остался им, несмотря на все невзгоды, поражения на фронте и временные успехи врага?

Она в упор посмотрела полицаю в глаза и отвернулась.

— Не хотите сказать? Понятно… Вы, конечно, идейная. Достойная супружница своего благоверного, — начал издеваться он. — Такой мы вас и представляли… Стоп. А это кто? Чья личность? — внезапно ткнул он пальцем в сторону комода.

Елена Владимировна помертвела: там стоял портрет Нади. Как раз сегодня Елена Владимировна достала его, чтоб посмотреть на дорогие черты, а убрать не успела — позабыла…

Крызин взял портрет, повертел в руках. Затем удовлетворенно, с торжествующей злой иронией, от которой мгновенное сознание непоправимости своей ошибки стиснуло душу Елены Владимировны острым страхом, заставив онеметь все остальные чувства, отметил:

— Похожа.

Только теперь Елена Владимировна поняла, насколько прав был Степан Николаевич, когда перед уходом в отряд несколько раз напомнил ей, чтоб она непременно убрала все альбомы с семейными фотографиями, вообще все, что могло бы помочь врагам в опознании нужных им лиц. Не послушалась, прособиралась…

Но что толку укорять себя теперь!

А Крызин, прищурившись и напряженно припоминая что-то, продолжал изучать портрет. Взял в руки, приблизил к себе, отставил, снова приблизил, строя гримасы и время от времени бросая быстрые испытующие взгляды на хозяйку дома. Комментировал:

— Ничего дивчина. С завитушками. Что-то они мне знакомы, вроде, как встречались… Стало быть, дочка? Комсомолка, конечно. Тэк-с, тэк-с… А где они пребывают в данный момент?

Молчание.

— Тэк-с, тэк-с.

От этого «тэк-с, тэк-с» цепенела душа.

За внутренней запертой дверью послышался царапающий звук.

— А там кто? — быстро обернулся Крызин. Солдаты стояли, выпучив глаза. Куклы с ружьями! Но, услышав шорох, сразу приготовились стрелять. Не люди, механизмы, выученные убивать!

— Собака.

— Да? И собака? Интересно…

Ох, как блеснули недобро его глаза…

— А ну-ка, выпусти ее… или его… Кто он — он или она?

— Он…

— Мы желаем посмотреть на него.

— Он может броситься…

— Ничего. Мы его усмирим… Тэк-с, тэк-с! Да пошевеливайся быстрее!

Яранг вырвался из комнаты с фосфоресцирующими зелеными глазами и… попятился, ослепленный направленным на него лучом фонарика. Беглого взгляда Крызину было достаточно, чтоб определить, кто перед ним. Если бы даже он забыл раскраску шерсти и формы Яранга, отметина на морде сразу выдала бы пса.

— А-а, так это ваш? Приятная встреча. Чего не ожидал, того не ожидал… Друзья встречаются вновь! — Отступая на шаг, Крызин торжествующе мерял животное взглядом.

Почему он так рад? Почему этот отвратительный человек на минуту забыл даже о ней, жене партизана и матери партизанки? Все внимание сосредоточилось на собаке. Саркастическая усмешка кривит лицо с тонкими синими губами и шрамом на щеке… Чем его так привлек Яранг? И где они встречались?

Елена Владимировна этого не знала, не знала и того, что этот злобный субъект — тот самый, которого обвинял на суде Степан Николаевич. А если бы знала, стала прощаться с жизнью. В самом деле, что еще оставалось ждать от этого садиста, убийцы, отступника?

Зато Крызин ликовал. Вот удача так удача! Такой улов в течение нескольких минут. Он шел за одним, а оказалось, можно отомстить, расквитаться сразу за несколько обид. Неслыханная удача! Ноздри его раздувались, словно он уже чувствовал запах крови.

А что Яранг? Узнал ли он своего недруга?

О, пес готов был растерзать этого ненавистного, убить его или умереть сам. Он рванулся — рука хозяйки ласково, но твердо попридержала его. «Фу, Яранг». И тотчас заговорил какой-то внутренний голос, то, что мы называем инстинктом животного. И этот внутренний контролер и подсказчик сразу отрегулировал поведение собаки: сейчас Ярангу нельзя нападать на этого человека. Бесполезно. В этом убеждало и все поведение хозяйки, и что-то еще. Ведь не случайно даже самый кровожадный зверь смиряется в клетке при определенных обстоятельствах.

Это не было трусостью, нет-нет. Это было что-то выше его храбрости и желания сражаться. Он прижался к хозяйке, и только глухое, будто застрявшее в горле клокотание продолжало говорить, сколь ненавистен и противен ему этот грязный проходимец, что примирения между ними не может быть никогда.

— Тэк-с, тэк-с, — сказал Крызин, поблескивая глазками. — Ну, что же мы будем с вами делать? Разговаривать с нами вы не желаете, загордились. Придется прихватить вас с собой. И ты тоже пойдешь, не беспокойся, мы тебя не забудем… — обратился он к Ярангу. — Наденьте на него намордник!

Елена Владимировна выполнила приказ. Своими руками она отдавала друга Яранга в руки его заклятого врага…

— Поводок крепкий? На-те, нацепите еще вот это, — и Крызин подал свернутый кольцом прочный резиновый жгут с проволочной жилкой внутри. Он и сейчас предпочитал удавку, как тогда, у ящика, и постоянно носил ее с собой.

Яранг с тоской смотрел на хозяйку. На него упала ее слеза.

Поводок и жгут перешли к Крызину. Елена Владимировна стала медленно одеваться, почти не ощущая, что делает.

Апельсинушка, прощайся с хозяйкой и другом Ярангом! Кот подошел и мягкой спинкой потерся о морду пса. Крызин пинком сапога отшвырнул его прочь. Яранг задрожал от этой новой обиды.

— А с домиком тоже придется проститься. Теперь он вам не нужен. Ключ, пожалуйста, сюда…

Елена Владимировна отдала ключ Крызину.

— Теперь пошли. Женщина — дорогу! Прошу…

Свободной рукой Крызин издевательски сделал широкий жест, предлагая Елене Владимировне идти впереди, затем резко дернул поводок. Жгут, захлестнутый на шее овчарки, затянулся, но Яранг стоял как вкопанный.

Подумав, Крызин передал поводок и конец жгута одному из солдат, сам стал снимать ремень с толстой медной пряжкой…

— Иди, Ярангушка, — тихо сказала Елена Владимировна.

Яранг поднял голову, посмотрел долгим-долгим взглядом, в котором стоял немой укор, боль расставания, и — пошел.

Отдан, выдан во власть врагу, без попытки к сопротивлению, без надежды на спасение… Впрочем, кто сказал, что нет надежды на спасение… Надежда есть всегда, пока сам не отказался от нее.

Яранга поместили в клетку на заднем дворе фашистской комендатуры. Тут уже было много собак. Но то были чужие собаки. Яранг безошибочно определил это по запаху. Это были конвойные немецкие овчарки, несшие службу при комендатуре. И только один он был здесь пленником в настоящем смысле слова.

На дворе то пробегали люди, то маршировали гитлеровские солдаты, слышалась незнакомая резкая и отрывистая речь, трещали мотоциклы. О Яранге забыли.

Уже двое суток находился он здесь, все так же в наморднике и жгуте, туго замотанном вокруг шеи, без пищи и воды. Но состояние его было таково, что он не ощущал ни жажды, ни голода. Только — тоска, только неутомимая лютая ненависть и желание любой ценой вырваться отсюда… Но как?

Уже в первую ночь он внимательно обыскал все углы, решетку, дверь, стены. Все было прочно, крепко, основательно, без изъяна. Немцы умели строить такие вещи. Однако и Яранг тоже был не лыком шит. Едва затихли голоса и прекратилось хождение по двору, он вступил в единоборство с клеткой.

Намордник мешал, не позволял ухватиться как нужно, чтоб применить всю силу. Постепенно он смял намордник, тыкаясь им о стену, а потом надорвал его — теперь можно хватать. И едва Яранг достиг этой первой скромной победы, зубами впился в деревянный толстый брус, и с такой яростью и ожесточением принялся расшатывать, отрывать его, что дерево заскрипело, застонало.

Из десен сочилась кровь, и сам Яранг был измочален до последней степени, когда ему наконец удалось достичь своего — брус подался и отвалился, до половины обхвата изгрызенный в щепы. Однако дальше оказался второй брус, толще первого. И пока Яранг воевал с ним — остервенело, упрямо, не щадя ни зубов, ни десен — ночь кончилась, стало светать, снова послышались голоса.

Он решил не прекращать работу. На шум от его возни сбежались немецкие солдаты. Они гоготали, улюлюкали, показывая на него. Их очень забавляло, что этот волкообразный пес хочет свободы. Потом пришел еще один, старший, прикрикнул на них, и они ушли, а он, наловчившись, вдруг через решетку так хватил пса тупым концом тесака по боку, что у Яранга перехватило дыхание.

— Швайн, — сказал после этого гитлеровец и удалился, гордый от сознания, что проучил эту русскую собаку.

Надо было ждать ночи. Иначе — все напрасно. Выбьешься из сил и ничего не достигнешь. Не дадут, если увидят, что у тебя что-то стало получаться.

Следующую ночь он трудился с таким старанием, что пена пошла из пасти. Он рыл подкоп. Одолеть клетку, видимо, не представлялось возможным, а земля поддавалась когтям гораздо быстрее. Но прокопав с полметра, Яранг убедился, что и тут его враги оказались очень предусмотрительны, перехитрили его: стены клетки были закопаны на неопределенно большую глубину и, кроме того, переплетены железной проволокой. Зубы ее не брали.

Он оказался в западне. Конец. Все. Не уйти.

Тогда он лег и стал ждать. Чужие собаки где-то терлись боками о стенки своих вольеров. По соседству, очевидно, была сука, потому что она не рычала на него, а словно кузнечный мех, принялась громко дуть в крохотную щель между бревнами. Подует — послушает. Но Яранг не принял предложенного знакомства.

Время ползло невыразимо медленно. Но все равно, все равно. Вы еще не знаете, как могут ждать собаки. Неистощимо, упорно. Пока последнее дыхание и последнее тепло не отлетит от тела. Пока не затихнет последний удар преданного сердца. И ничем не подвинешь их в этой решимости.

Так прошел еще день.

Крызин не показывался. Но Яранг знал, что враг его придет. Иначе — зачем бы он привел его сюда?

Он издали зачуял его приближение и принял оборонительную позу. Но Крызин не спешил входить к нему. Сперва Меченый хотел насладиться своим положением победителя и унижением пленника: прошелся перед решеткой туда и обратно, потом, уперев картинно руки в бока, остановился напротив и сказал:

— Ну как, милок, настроение? Как здоровье? Будешь кусать меня еще или тебе сделать второй массаж на морде?

Яранг зарычал и вдруг всем телом обрушился на решетку. Крызин вздрогнул и попятился, потом захохотал.

— Не угомонился? Тэк-с, тзк-с. Ну, ничего. Ни-че-го, дорогой. Надолго тебя не хватит. Ручаюсь!

Он разговаривал с псом как с человеком. И Яранг почти как человек вбирал его слова. Смысл их доходил до него.

Яранг понимал, что от этого человека ему не будет пощады, а потому все, что бы тот ни сказал, все говорило об одном: о мести, об унижении, об их старых счетах и лютой вражде.

А для Крызина в их поединке даже было нечто большее, чем подведение баланса их отношений. Хоть Крызин говорил себе, что отныне он господин и повелевает другими, попавшими в зависимость от него, однако он шагу ступить не мог без фашистов; каждое его движение, даже желание, было запрограммировано заранее его хозяевами; когда пошел в дом Таланце-вых, он вынужден был согласовать это; и не он, а молчаливые часовые-фрицы, эти чурки с глазами, да, они, а не он, не Крызин, по сути распоряжались всем — он только изображал, что командует, теша сам себя. Они, фашисты, были хозяевами; он только услуживал, наводил на след, как гончая собака, пресмыкался, получая право на жизнь, пока был нужен. С появлением Яранга жизнь его качественно изменилась: вот когда он сможет отвести душу, дать выход своим чувствам! Но он не торопился, как истый садист оттягивая и тем самым стараясь продлить ожидающее его удовольствие.

В этот день Крызин так и не зашел к нему. Но наутро он явился с короткой увесистой дубинкой в руке, сразу отодвинул задвижку, шагнул в клетку и встретил прыжок Яранга таким ударом, что у того помутилось в глазах, а голова загудела, как колокол. И всякий раз, как только Яранг пытался повторить нападение, дубинка отбрасывала его назад. Она была резиновая и словно прилипала к телу, а боль проникала куда-то внутрь и долго держалась там. Он был избит на следующий день… и на следующий. И так стало повторяться каждодневно. Аккуратно он получал свою порцию. Днем его били, а ночь он отлеживался. Снова и снова приходил Крызин, и снова на собаку сыпался град тяжеловесных ударов. А Яранг все старался достать врага клыками.

За всю жизнь до этого его ни разу по-настоящему не ударили. Надя даже не держала плетки в доме; только на дрессировочной площадке надевала иногда строгий ошейник — парфорс, который колол, но не ранил. И разве могли слабые руки девушки сравниться с изощренной жестокостью рук Меченого! На теле Яранга не осталось местечка, которое не отзывалось бы острой болью. Но Яранг не покорялся.

Его выколачивали, как старую перину, а он не сдавался и глупо лез под удары, доставляя этим несказанное удовольствие Меченому. С того лился пот, когда он выходил из клетки, оставив собаку лежащей замертво. А наутро все начиналось сызнова.

«Упрямая скотина! — восторгался Крызин. — Живуч, подлец!» Право, он даже начал уставать от ежедневной «разминки», как называл жестокую экзекуцию, ставшую отныне привычной частью бытия Яранга. Сказать, однако, что Крызин ничего не добился, было бы неверно. Пес изменился неузнаваемо. Дикий огонь теперь, не переставая, горел в его желто-карих глазах, шерсть стояла дыбом, глухой рык постоянно клокотал в горле. Дичая, Яранг все больше походил на волка. Сейчас он совершал обратный для собаки путь — от приручения и одомашнивания к дикости.

Постепенно его начали подкармливать (а то, наверное, он давно бы сдох); но Яранг съедал так мало, что удивительно, как держался.

Однако худшее было впереди.

Однажды после очередного избиения Крызин приказал перетащить собаку в другую клетку. Здесь не было решетки, кругом стены, на полу слой воды. Нельзя ни сесть, ни лечь. Яранг долго стоял. Затем ноги его вдруг задрожали, и он рухнул.

Вот когда ужас начал закрадываться в его мозг. Он лежал в воде, и ледяной холод проникал ему в сердце, тело тряслось в мелком ознобе, клацали зубы. За последние дни заметно похолодало, и под утро он с трудом вырвался из ледяного плена: за ночь вода застыла. Оторвался ото льда лишь после нескольких отчаянных попыток, оставив на полу большие клочья шерсти.

Но забить собаку до смерти вовсе не входило в планы Меченого. Он хотел сделать из нее раба, подчинить своей злой воле. Настал день — Крызин сам открыл клетку и вывел Яранга во двор. Было тихо. В воздухе беззвучно порхали белые мухи. Одна, кружась, медленно опустилась на нос Ярангу. Пес замер. После долгого сидения в темноте он почти ослеп на ярком свету, запахи воли ударили все разом, голова затуманилась, закружилась. Он стоял, покачиваясь, широко расставив лапы, чтоб не упасть.

Какой он стал — не узнать! У него кровоточили десны, бока ободраны, проступили ребра, шерсть стала тусклой и висела клочьями.

Один… один среди врагов… И он — сдался. Крызин мог торжествовать. Сдался все-таки!

И не стало Яранга, друга. Появился свирепый, угрюмый зверь с диким блеском в мрачных глазах — помощник изверга Крызина… Вместе с предателем он теперь работал на оккупантов. Он уже участвовал в облавах на мирное население, конвоировал задержанных. Однажды в него угодил кирпич. Предназначался, вероятно, Крызину, а попал в собаку; а может, и ему, Ярангу, они теперь стоили друг друга… А ночью он подолгу лежал в своей клетке без сна и думал свою горькую собачью думу. Чем он был полон в эти тяжкие безмолвные часы? Переживал ли вновь то радостное светлое время, которое пришлось на первую половину его жизни? Или одна лютая злоба кипела в еще недавно преданном сердце? Если тогда, в начале жизни, его учили служить людям, то теперь принуждали быть их врагом…

… Было утро, когда Крызин, как обычно, вывел Яранга из клетки. И вдруг знакомый и такой бесконечно дорогой и волнующий запах ударил в ноздри овчарки… Да, здесь недавно прошел один из близких Ярангу людей, он не мог ошибиться… Значит, они существуют, они где-то недалеко! Яранг задрожал. На минуту он даже потерял способность ориентироваться. Откуда ему было знать, что совсем недавно отсюда увезли на расстрел его бывшую старшую хозяйку, что в этот момент, может быть, она уже мертва и покоится в общей могиле… Он понимал лишь, что она была тут и ушла. Этого достаточно для него.

Яранг поднял голову. Он был снова прежний Яранг — смелый, неукротимый пес. Мощно и сильно заработал инстинкт, снискавший собаке славу вернейшего существа на свете. Один быстрый взгляд, чтобы оценить обстановку. Ворота комендатуры открыты, а солдат-часовой зашел за угол и притулился у стены, потягивая папироску. И сам Крызин, кажется, ослабил внимание…

Резиновой дубинкой палач выколотил волю не у одного человека. Он полагал, что достиг того же и с этой собакой…

Откуда взялись силы! Прыжок Яранга был также могуч и молниеносен, как в самые лучшие времена, когда пес был сыт, выхолен и налит мускулами. Толчок отбросил Меченого назад, прижал обеими лопатками к земле, а костлявое тело Яранга в мгновение ока оказалось в нескольких метрах от него. Поводок лопнул. Яранг саженными прыжками понесся к выходу со двора. Сзади неслись крики, брань. Мелькнуло растерянное лицо солдата-часового; он поспешно стягивал винтовку с плеча. Хлопнул выстрел — это стрелял из пистолета Крызин. Сердито, как оса, провизжала пуля. Один дом, другой, конец квартала, поворот… и вот уже стены зданий встали защитой между беглецом и преследователями. Затем начался длинный пустырь с кучами битого кирпича и остатками стоявших здесь до войны построек. Яранг продолжал рвать упругий свежий воздух громадными плавными прыжками; потом, уже вне досягаемости для ружейного выстрела, перешел на рысь, стелясь над заснеженной землей, постепенно успокаиваясь и налаживая ритм движения, как хорошо отрегулированная машина…

На рассвете арестованных, полураздетых и полубосых, стали выгонять из камер на мороз. Выкликали по номерам. Длинная шеренга изможденных людей выстроилась на плитах тюремного двора. Некоторые еле стояли на ногах, их поддерживали товарищи. После пересчета всем приказали лезть в грузовики.

Уже по составу увозимых было ясно, что их ждет. Увозили педагогов, инженеров, врачей, передовиков предприятий, бывших работников советских учреждений. Среди них были Елена Владимировна и сосед Таланцевых, не сумевший когда-то столковаться с Ярангом. Он держался все время около Елены Владимировны. Эпизод у зубоврачебного кресла был забыт, а может быть, стал казаться даже милым. Главное теперь было то, что это бледное серое утро для них — последнее.

Чего навидалась за это время Елена Владимировна, того и рассказать, пожалуй, сил не хватит. Как она выстояла, вынесла! Их морили голодом. Им давали соленое и отказывали в питье. Свистели розги. Пьяные гестаповцы, дыша винным перегаром, со свиными рылами вместо лиц, измывались, хохотали, тыкали зажженными папиросами. Все выдержала, не сказала ничего.

Теперь — конец. Уж скорей бы!

Моторы зарычали, распахнулись тяжелые ворота, белые обшарпанные стены стали быстро удаляться.

Миновали городскую окраину. Значит, где-то в лесу, в укрытом от глаз людских овраге…

Последнее путешествие, последний скорбный путь…

Елена Владимировна не ощущала страха смерти. Все время перебирала в памяти: не сказала ли лишнего, не обронила ли хотя бы одной мелочи, которая могла оказаться роковой, — роковой не для нее, о себе она не думала.

Как она кляла себя за неосторожность с портретом дочери! Она признавала главенство мужа во всех вопросах; как не прислушалась к его словам в тот раз, сама не поймет.

С Крызиным они больше не виделись с той ночи, как он увел ее и Яранга. Сделал свое черное дело — и как сгинул; но она не сомневалась, что он где-то существует и продолжает творить зло. Неужели он, и вправду, думает, что наши никогда не вернутся, что «новый порядок», о котором твердят гитлеровцы, утвердится навсегда? Только в тюрьме Елена Владимировна узнала, какова была истинная подоплека прихода Крызина в дом, и это еще более стеснило грудь тяжкой тревогой за мужа и дочь. Счастлива была одним: по слухам, подпольная партизанская группа в городе оставалась нераскрытой, устраивала диверсии, нападения на гитлеровцев, заставляя их круглосуточно держать под ружьем солдат и трепетать при каждом выстреле.

— Озябли? — шепнул сосед-врач, придвигаясь к ней теснее, чтоб согреть своим теплом и самому согреться хоть немного. — Крепитесь. Уже недолго…

Она машинально кивнула головой. Какое это теперь имеет значение, озябла она или нет? Ровно никакого.

Они въехали в лесок. Молчаливые березы печально протягивали к небу голые ветви, будто прощались с обреченными. С карканьем пролетела спугнутая ворона.

— Гляньте, косой!… — торопливо вновь шепнул врач. В обведенных синевой глазах его вспыхнула живая искра. По свежей целине, вспугнутый ревом «оппелей», катился, подскакивая, будто комок резины, белый упругий шарик. Вот он мелькнул еще раз за пригорком, взбрыкнул сильными задними лапками и пропал, растворился. Узники проводили его долгими взглядами.

Жизнь — она неистребима, она будет и после них, павших, но не сдавшихся, выстоявших наперекор всему.

Дорога шла вниз, под увал. Их бросало, швыряло друг на друга и на борта. Ледяной ветер пронизывал насквозь. У кого-то уже был обморожен нос, кто-то пытался иззябшими пальцами согреть побелевшие уши. Надо ли? Тоже инстинкт жизни… Вдруг головы запрокинулись, как по команде. Все лица были обращены вверх, на тусклое белесое небо, откуда прилетали редкие снежинки. Туда же глядели охранники и солдаты-эсэсовцы из последней машины, которые должны были привести в исполнение приговор. С неба тянулся ровный напряженный звук. Словно звучала туго натянутая струна или летел рой пчел.

Самолетов еще не было видно, но рокот нарастал с каждым мгновением. И вдруг они вырвались из-за леска. Красные звезды язычками пламени горели на крыльях. Наши, наши!

Первыми стали выпрыгивать солдаты-эсэсовцы. Сигнал к этому подал их командир, похожий на обтянутый пергаментной кожей скелет и с усиками «а-ля Гитлер». Толкнув дверцу кабины, он выпрыгнул из машины и, путаясь в длиннополой шинели, скользя по накатанной дороге блестящими сапогами с высокими голенищами и балансируя руками в элегантных перчатках, устремился к кювету. Он успел сделать лишь несколько шагов. Головной самолет пронесся с ревом, и тотчас воздух рванул тяжелый раскат. Бомба попала в самую середину грузовика, и взрыв разметал его на тысячу кусков. От щеголеватого эсэсовца и его подчиненных остались лишь кровавые ошметки.

Почти тотчас же раздалось: та-та-та-та-та-та-та-та-та… Но быстрая убегающая вперед пулеметная строчка легла рядом с грузовиками с их живым грузом. Видели ли советские летчики, кого везут грузовики, или сама судьба была против того, чтобы они обагрили руки кровью своих, но вышло так, что из приговоренных не пострадал ни один, а вот несколько конвойных, хотевших последовать примеру эсэсовцев и тоже спрыгнувших на дорогу, были пришиты к ней и остались лежать навсегда. Уцелевшие бежали кто куда. Шоферы тоже кинулись в разные стороны. Тяжелые «оппели» остались без водителей и охраны.

— Бежим! — сорвалось с бескровных губ доктора. — Лес недалеко… — И он стал первым неловко перелезать через борт, потом помог спуститься наземь Елене Владимировне.

Бомбы принесли им свободу или хотя бы надежду на свободу, может быть, мимолетную, краткую, но…

Самолеты ушли и вернулись снова. Видимо, летчики догадались, что творится на земле, хотя с высоты было трудно разобраться в происходящем. Они больше не стреляли и не бомбили. Прошли на бреющем полете над кюветами и березами, взмыли вверх.

Чем закончилось происшествие на дороге, Елена Владимировна не знала. Задыхаясь, увязая в снегу по колено, она бежала все дальше и дальше, прочь от дороги, к опушке. Сердце колотилось, вот-вот разорвется, в висках будто били молотом. Сзади, у машин, раздавалась беспорядочная стрельба.

Больше невозможно, нет сил. Миновав перелесок, Елена Владимировна остановилась, чтобы перевести дух. Прислушалась. Почему так тихо? Только жалобно скрипели деревья, покачиваясь на ветру. Неужели она успела отбежать так далеко? Или, может быть, уже все кончилось: охрана справилась с приступом слабости, сопротивление подавлено, и товарищи ее, дорогие, родные, милые товарищи, уже лежат захолодевшие.

Медленно разгорался морозный день. Солнце, нехотя вылезшее из-за дальних возвышенностей, как большой медный таз висело в небе. Далеко за холмом чуть поднимался дымок. Деревня, но туда нельзя. Вдруг там фашисты? К чему тогда весь побег, все мучения?

Запахнувшись плотнее и повязав туже шаль, прибрав растрепавшиеся волосы, она решительно повернулась и зашагала в сторону, противоположную той, где лежало селение. Только сейчас она поняла, как хочет жить, бороться, снова увидеть своих, прижать к сердцу дочь, мужа, заглянуть им в глаза, увидеть их улыбки, услышать веселые родные голоса…

Она шагала по снежной целине, ноги увязали, и скоро почувствовала очередной приступ слабости. Недоедание давало о себе знать. Нет, не выдержать. Холодно, голодно, кончаются силы. В пустом желудке сосет… Вернуться назад, и будь что будет. Сейчас вот дотащится до колка и там все обдумает, решит, немного соберется с мыслями…

Что-то внезапно заставило ее обернуться. Далеко на снеговой равнине мелькала какая-то точка. Она приближалась по ее следам. Неужели волк? Конечно! Она уже различает его оскаленную морду, горящие глаза, стоячие треугольные уши…

Спастись от двуногих зверей, чтоб погибнуть от этого! Нет! Бежать, бороться, попытаться влезть на дерево… Скорей, скорей! Еще несколько шагов! Ну! Вот уже запорошенные снегом пеньки, след прошлогодней порубки, мелкие елочки…

Обламывая ногти, обдирая в кровь ладони, Елена Владимировна, схватив березовый ствол, тщетно старалась поднять свое измученное тело хотя бы на метр, на два над землей. Сноровки не хватало, силы иссякли, руки срывались, вся она казалась себе налитой чугуном. Оглянулась. Зверь был уже в нескольких шагах. В глазах потемнело. Чувствуя, что валится, Елена Владимировна вскрикнула, взмахнула беспомощно руками. И вдруг все ушло, провалилось куда-то…

Снег шел гуще и гуще. Крупные лохматые хлопья сцеплялись, схватывались друг с другом, как танцоры в пляске, и начинали кружиться, заводили хоровод. Все сильней и быстрей, все плотнее и непроницаемее становилась крутящаяся белая пелена. Ничего не разглядеть в метре расстояния. Метель, метель…

Яранг и Елена Владимировна брели ощупью, как слепые.

Да, это был Яранг. Она очнулась от того, что пес лизал ей лицо. Разлепила веки и увидела прямо перед собой знакомую морду со шрамом, умные, добрые глаза… Пес повизгивал от счастья…

Крызин делал из него зверя, но добро неистребимо, и Яранг остался Ярангом.

И вот теперь они шли вместе, два близких друг другу существа, так исстрадавшиеся оба, и испытания для которых еще не окончились. Сперва она впереди, он позади; потом — рядом; потом она тащилась за ним. Шатались оба, но у Яранга запас прочности был все же неистощимее. Он теперь вел хозяйку, а она лишь покорно следовала за ним.

Мудрый Яранг, судьба посылала тебе одно испытание за другим, но ты побеждал их, преодолевая все препятствия! Ученые, вероятно, долго еще будут гадать, проделывать бесчисленные опыты, пытаясь уяснить, как животные находят дорогу к дому или близкому человеку, проявляя поразительное чувство ориентировки в самых, казалось бы, сложных условиях. Ведь если пес до конца предан, он не потеряется. Найдет хозяина даже через несколько лет, преодолеет громадные разделяющие их расстояния. Такие примеры бывали. Известен случай, когда собака пропутешествовала два года и нашла то, что искала, а именно семью, в которой была выращена. Так что ничего сверхъестественного во внезапном появлении Яранга не было.

Пока не началась метель, Елена Владимировна еще как-то ориентировалась. Но потом разразился такой снегопад, какого она не видала со времен юности. Казалось, и природа решила проверить их: выдержат? не упадут? не сдадутся?

Не сдавались. Не сдадутся! Но с каждым шагом решимости, уверенности в этом становилось все меньше и меньше. Если б не Яранг, Елена Владимировна, наверное, давно бы легла в снег. У нее уже появились галлюцинации, она грезила наяву.

Откуда это? Мучительно она старается припомнить… Ах, да! Ну, конечно! Некрасов, «Мороз — Красный нос». Ведь учили же… А как дальше?

Странно: она сейчас видит то, о чем говорится в стихах…

Когда слабеют силы, память почему-то обостряется, яркие, точно было вчера, вспыхивают воспоминания, вереницы их проносятся в короткий миг, и начинает обволакивать какая-то непонятная, удивительная опасная тишина, коварная, как ловушка…

Елена Владимировна пришла в себя оттого что Яранг, повизгивая жалобно, опять лизал ее лицо. Язык у него был горячий, мягкий и чуть влажный, прикосновения его были приятны. Она лежала на снегу, а пес стоял над нею, лизал и подтыкал носом, не давая уснуть, принуждая подняться.

И он все-таки заставил ее встать.

Шли. Тащились. Останавливались, передыхали. Снова шли. Сколько раз она падала и сколько раз подымал ее Яранг, не сосчитать. Она была вся в снегу. И он обмерз до ушей. Снежная мгла как будто начала редеть. Доносился какой-то гул, точно раскаты грома. Но откуда зимой быть грозе?

Вот и вовсе выяснило. Но сразу резко похолодало. От Яранга повалил пар, как от загнанной лошади, а тело Елены Владимировны налилось жаром и одновременно зябью. Начался озноб. Она еле удерживалась, чтобы не стучать зубами. А потом не смогла…

Ее трясло беспрерывно, беспощадно. Яранг то и дело оглядывался. Взглянет, убедится, что хозяйка еще идет, и опять утюжит брюхом снег, оставляя за собой широкую овальную борозду.

Все. Прощайте все. Она сдается…

Видения, видения. Детство, отец, мать. Опять томик стихов со знакомым портретом исхудалого человека на фронтисписе…

Что за странный звук, надрывный, щемящий? Он забивает ее голос, нельзя продолжать чтение. Ага, это воет Яранг. Тяжело… Какая тоска в этих звуках… Будто по покойнику… Опять тишина. Вой прекратился. Так лучше. Но кто душит, давит ее, навалился всей тяжестью… Да пустите же, пустите! Не дамся! Все равно ничего не скажу! Пустите!

Пу-у-у-сти-и-те-е-е!… Не хо-о-чу-у-у!

Теперь в нашем повествовании должно пройти примерно три месяца. Как мы убедимся далее, эти три месяца не были потеряны даром. Девяносто дней — не такой уж большой срок, но когда война — повороты в судьбах бывают самые неожиданные.

Если бы кто из читателей в один из этих девяноста дней очутился в одном специальном учреждении, то увидел бы на одной из многих клеток табличку:

Что же, значит, Яранг опять попал в беду, опять он за решеткой, пленник? Несчастное животное…

Не пугайтесь. На этот раз очередная перемена, случившаяся с Ярангом, привела его в лагерь друзей, а не врагов. Каждый день ему приносят свежую вкусную пищу в чистом бачке, меняют воду, подстилку из сена. О нем заботятся, его берегут, хотя взамен и требуют нечто такое, чего прежде с ним не бывало.

Превратности военного времени!

Крызина они сделали прямым изменником, тем самым окончательно обнажив его подлую натуру. Других, чья сокровеннейшая сущность — в самопожертвовании и мужестве, сделали героями.

Так получилось и с Ярангом. Давно ли пес числился обыкновенной, скромной гражданской собакой; но втянутый в силу обстоятельств в водоворот чрезвычайных происшествий и вынужденный отстаивать в жестокой борьбе жизнь свою и друзей, показал, что способен на многое, может быть не только преданным другом, но и настоящим помощником человека.

С той встречи в немецком тылу Яранг и Алексей уже не расставались. Городок их находился во власти врага — куда возвратить Яранга? Их вместе, по просьбе Алексея, зачислили в часть специального назначения.

Но прежде им пришлось пройти специальное обучение. Кроме того, Ярангу требовалась серьезная поправка.

Пес был настолько худ, точно его спрессовали, и напоминал растение, побывавшее между листами книги. Изменилось даже выражение глаз. На него было больно смотреть.

Он долго не давал притронуться к себе, взвизгивал от малейшего прикосновения, — должно быть, болело все тело.

— Здорово, брат, обработали тебя, измордовали, исполосовали, не дай бог никому, — говорили курсанты училища, в стенах которого находился теперь и Алексей Белянин.

— Отощал-то как… Не кормили видать, совсем!

— Сам не ел, наверное. Тосковал…

Его жалели все, кто бы ни увидел.

— Моралите для молодежи, — сказал начальник училища. Он любил иностранные словечки. — Если такое могут сделать с собакой, так чего ждать людям?

Логика в общем-то правильная: известно, что захватчики были больше заинтересованы в сохранении материальных ценностей, нежели людей. Породистая собака относилась к материальным ценностям.

Вскоре здоровый организм взял свое — пес стал быстро поправляться, набирать тело. Но теперь это был какой-то другой Яранг. У него появились новые черточки в поведении, изменился характер. Остались неприветливость, недоверие к людям. Он мог ощериться внезапно, без видимой причины, а потом так же быстро успокоиться. Крызин оставил след в собачьей душе. Ведь все, что есть в собаке, хорошее и плохое, все идет от людей. Лишь Алексею Белянину Яранг повиновался беспрекословно, был предан до корней волос. За него пошел бы в огонь.

Вот когда началась мужская выучка, суровая и требовательная! Теперь пес получал высшее образование; а все, что он пережил, подготовило его к этому, закалило стойкость.

Нет ничего, что ни сделала бы собака для любимого человека, если только это в ее силах. Как нечто естественное, само собой разумеющееся, воспринял Яранг тот курс, который ему пришлось одолевать под руководством и сообща с Алексеем. Раз это надо другу, значит, так и должно быть. Прошли три месяца непрерывных тренировок, и Яранг приобрел специальность, которая была указана на табличке, привешенной к клетке. Он научился носить нужную кладь и сбрасывать ее со спины по приказу, научился повиноваться сигналу свистка, почти неслышимого для человеческого уха и отлично воспринимавшегося собачьим, научился спокойно переносить гул авиационного мотора и даже прыгать с парашютом.

Яранг стал парашютистом?!

Пусть это не удивляет. Еще до войны производились опыты по использованию собак в авиадесантных войсках. Они показали полную пригодность животного для такого вида службы. Требовалось лишь подбирать четвероногих с устойчивым типом нервной системы, с крепкой конституцией. Истеричные не годились.

Успех знаменитой Динки, превзошедшей все ожидания, заставил даже самых закоренелых скептиков взглянуть на собаку по-другому и признать ее возможности. Для тех, кто не знает, о чем речь, поясним. На одном из участков советско-германского фронта с помощью обученной собаки Динки был взорван мост и надолго выведена из строя важная дорога, по которой гитлеровцы подбрасывали подкрепление к передовой. Этот взрыв, раскатившийся эхом, натолкнул наших военных кинологов[1] на новую мысль. Так была решена участь Яранга. Он тоже стал четвероногим диверсантом.

Три месяца прошли, как один день. И вот в одну темную ночь Алексей Белянин с Ярангом погрузились в маленький, вездесущий, простреленный и залатанный во многих местах учебный самолетик У-2, поднялись над притихшей землей и под негромкий рокот мотора, напоминающий шмелиное жужжание, понеслись навстречу новому испытанию.

— Хозяина, Степана Николаевича, не забыл? И с Петром встретимся… помнишь Петра? — ободряюще говорил Алексей собаке.

Они сидели в тесной кабине, в полной темноте, неудобно скрючившись, притиснутые один к другому и встряхиваемые как будто специально для того, чтобы уплотниться еще и занимать меньше места. Оба ощущали тепло друг друга. На обоих ранцы с парашютами, у Алексея побольше, у Яранга — поменьше. Кроме того, плечи Алексея отягощал туго набитый вещевой мешок, руки сжимали автомат, а у Яранга на спине вьючок, назначение которого станет понятно позднее. Всему свое время.

Маленький легкокрылый самолетик напоминал сейчас небольшой воздушный арсенал, а еще точнее — бочку, начиненную порохом. Порохом были Белянин и Яранг. Они должны были сыграть первейшую роль в важной партизанской операции, запланированной командованием на Большой земле. Для этого и летели через линию фронта.

Трудно сказать, что чувствовал Яранг в воздухе, но внешне он вел себя спокойно. Раз так надо Алексею…

Кто такой Петр? Помнит его Яранг или не помнит, какая разница. Друзья его проводника — его друзья…

… Моралите — французское слово, оно сродни латинскому «мораль». В точном значении словари расшифровывают моралите, как средневековое театральное представление в аллегорической форме. Что ж, для нас все, связанное с жизнью и поступками Яранга, — своеобразная аллегория, наглядное выражение — в цепи последовательных и взаимосвязанных картин — той бескорыстной в самом высоком нравственном значении службы, которую несет животное ради человека.

Что касается Алексея, то его помыслами целиком владело предстоящее боевое задание. Кроме того, как человек практичный, он прикидывал, удастся ли пересечь линию фронта и благополучно приземлиться в указанном месте или произойдет что-нибудь непредвиденное. Опасаться приходилось многого. К счастью, летчик проделывал этот путь уже не раз, хорошо знал трассу, умел использовать и туманы, и набежавшее облачко, и даже прижиматься к лесу, хотя соприкосновение с последним не обещало ничего хорошего.

Странно, но успокаивающе действовала мысль, что где-то в кромешной тьме летит второй самолет и в нем тоже два пассажира: боец и собака — вторая группа специального диверсионного отряда, направляемого в помощь партизанам. Их нарочно перебрасывали порознь, чтоб меньше риска. На земле они соединятся.

Ощутимо поддувало, но не в лоб, а почему-то сзади, словно встречный ветер, оставшись за хвостом самолета, поворачивал на сто восемьдесят градусов и снова спешил забежать вперед.

Земля молчала. Только дальние зарницы, порой сливавшиеся в зарево, напоминали, что фронт бодрствует круглосуточно, что у войны не бывает выходных. И даже ночь не способна уменьшить ожесточение сторон. Напротив! Как раз под покровом ночи осуществлялись самые дерзкие замыслы.

Внезапно самолет швырнуло в одну сторону, в другую; был момент, когда казалось, что он полетел носом в бездну и уже ничто не спасет его; справа, слева оглушительно лопались снаряды зениток, выхватывая из мрака то крыло, то борт; война обрушилась на У-2 всей своей дьявольской злобой и мощью, завыла, загрохотала, заревела, пытаясь схватить, смять, испепелить, уничтожить, швырнуть наземь; потом все прекратилось так же мгновенно, как началось. Пилот спикировал к земле, опять она, спасительница, укрыла их. Огненная полоса — фронта осталась позади. Можно перевести дыхание…

— Испугался, дружище?

Алексей не узнавал своего голоса. Какой-то сдавленный, чужой. От такой встряски не скоро отойдешь. Ему почудилось, что и мотор гудит не так, как прежде, но уверенная спина и затылок пилота убеждали, что все идет нормально.

— Ух, черт, дали прикурить, а, Яранг? Один хитроумный товарищ сказал, как жить просто: надо научиться легко и без угрызений совести переносить чужие неприятности… Понимаешь, чужие! Хитрый бес! Ну, а как быть со своими?

Самолет рокотал опять ровно, без перебоев, и вместе с этим звуком тянулся будто по ниточке; и Алексей мог теперь дать выход чувствам, беседуя с собой или с Ярангом, который по обыкновению предпочитал отделываться молчанием. Великолепная позиция! Никогда не узнают, умный ты или дурак…

Впрочем, если иметь в виду Яранга, тут у Алексея не было сомнений: умный, только умный! Мудрец!

Алексей взглянул на светящийся циферблат часов. По времени пора быть на месте. И почти в ту же минуту внизу показались три желтые точки. Костры. Сразу отлегло. Долетели все-таки!

Пилот поднял самолет немного вверх, затем зашел со стороны ветра и, выключив мотор, стал планировать. Вспыхнул синий огонек. Пора прыгать.

Начиналась вторая ответственная часть полета — высадка с парашютом. Слышно было, как ветер тоненько, по-собачьи, поскуливал в обтяжках. Можно подумать, что в самолете сидит еще один пес и горюет, что его не берут с собой, оставляют в этом утлом сооружении из фанеры и крашеной парусины с многочисленными заплатами на плоскостях и фюзеляже.

Перевесив голову через борт, Алексей напряженно всматривался в расплывчатую мглу. Где придется приземляться, не видно, хоть глаз выколи. Осторожно вылез на крыло, цепко держась руками за край кабины. Костры отошли влево. Теперь улавливалось даже колебание языков пламени. Около них мелькают черные точки — ожидающие люди.

— Яранг, ко мне!

Вот они и оба на крыле. Алексей крепко держал собаку. Дует-то как, вот-вот снесет!

Впрочем, на все ушли считанные мгновения…

— Прыгай…

Алексей разжал руки, и ветер мягко столкнул с гладкой поверхности крыла сперва более легкую собаку, затем человека — как слизнул. И почти тотчас захлопал парашют, с шуршанием раскрылся шелковый купол, толчок, рывок и падение прекратилось. Алексей закачался на невидимых воздушных волнах.

Приземлялся вслепую. Сперва проплыла темная масса — лес; он едва не зацепился ногами за вершины, но вовремя принял меры, чтоб избежать неприятного столкновения. Дергая за стропы, словно кучер за вожжи, он унял парашют и направил на чуть белеющую прогалину в темных пятнах — видимо, кустов. Его протащило по кочкарнику, по бурелому, еще ударило обо что-то так, что заныло в боку. Наконец, удалось ухватиться за корягу и остановить скольжение. Парашют кромкой коснулся подмерзшей земли, закачался и потух. Приехали.

Алексей поднялся. Под ногами зачавкало. Так и есть: трясина. Низменная, заболоченная лесистая местность не позволяла совершить здесь посадку даже такому нетребовательному самолету, как У-2. Партизаны информировали правильно. Потому и пришлось прибегнуть к услуге парашюта.

Самолет уже улетел. Пропал даже его звук.

Ну, а как Яранг? Может быть, его все еще несет ветром, как семечко одуванчика? Тихо… Алексей приложил к губам свисток.

За жизнь Яранга он не опасался, или почти не опасался (какое-то сомнение бывает всегда). Автоматическое устройство было проверено многократно, работало безотказно. Другое дело — куда он опустится. Яранг не мог пользоваться стропами, как рулями, он — настоящая игрушка в руках ветра…

И действительно, Алексей давно уже успел собрать парашют, а Яранг все еще болтался между небом и землей, плывя по воле воздушных течений. В свое время это была самая трудная задача — хорошо приземлять собаку. Теперь, вроде, было предусмотрено все. Мягкая кожаная шлейка удобно обхватывала туловище и не только не давала собаке сорваться вниз камнем, но и удерживала ее в горизонтальном положении. И все же, чего приятного находиться распластанным в воздухе, беспомощно болтая всеми четырьмя лапами! Нечего сказать, позочка для уважающей себя собаки… А главное — ощущение полнейшего бессилия. Лаять, и то бесполезно! Первое время на тренировках Яранг просто исходил лаем, и даже визжал и скулил, словно глупый щенок-несмышленыш, оказавшийся в трудном положении. Потом постепенно привык и перестал выражать недовольство.

То ли он опускается, то ли, наоборот, взмывает выше… Воздушные потоки путали все ощущения.

Внезапно что-то царапнуло по боку, зашелестели ветви. Яранга занесло на лес. Парашют зацепился за сосну, потрепыхался, подбрасывая собаку, как забавную куклу-подергунчика на резиновой нитке, а потом пес повис неподвижно в самой чаще, на высоте нескольких метров от земли.

Весьма сомнительное удовольствие качаться вот так в непроглядной тьме, одному, в чужом незнакомом месте! Но тщетно он изворачивался и тянулся, стараясь освободиться от удерживавших его пут. И тут чуткие уши уловили свист, доносившийся издалека. Яранг залаял, и ночной лес многократно повторил его зычный глас, перекатывая все дальше и дальше: ав… ав… ав…

Собачий лай с неба… Что — собаки уже научились летать, взбираться на деревья?! Можно представить удивление того, кто оказался бы застигнутым этим внезапно. Но и без этого были достаточно удивлены партизаны, когда увидели, какое к ним прибыло подкрепление. Они помогли Алексею снять Яранга с дерева, так сказать, окончательно вернуть пса на землю. Лишь тут Алексей обнаружил, что один из осколков зенитного снаряда все-таки нашел цель — пробил кабину самолета и оставил на пушистой шкуре Яранга кровоточащий след. К шрамам овчарки прибавился еще один.

В ту же ночь выяснилось, что второй самолет был сбит, когда пересекал линию фронта. Пассажиры — вожатый с собакой — погибли, тяжело раненный пилот попал в плен.

— Выходит, нам здорово повезло, Яранг? Вернулись мы с неба! Значит, еще повоюем с тобой, дружище!

Алексей имел все основания говорить так своему четвероногому товарищу, которому суждено было теперь делить с ним все испытания и невзгоды беспокойной солдатской жизни. Начинался новый этап их биографий и новый этап их отношений.

Кап… кап… кап…

Апрельская капель в разгаре. Шумит пернатое племя, перезимовавшее в лесах. Уже прилетели грачи, первые вестники весны. Оживились даже сороки и вороны. На пригорках, скинувших белые простыни, первые нежные ростки…

Но не слышно нынче обычных шуток-прибауток в партизанском лагере. Сошлись на переносье черные дуги бровей командира отряда Степана Николаевича Таланцева. День и ночь, почитай, не вылезает он из своей землянки, заседает с штабом, разрабатывая план трудной и рискованной операции. Хватит прятаться в глухомани, пора переходить к активным действиям. Но как все сложится? Грустно-протяжно поет гармошка, и негромкие плывучие звуки ее будто тают вместе с последним снегом.

А лес оживает, набухают почки. Тянет ароматными весенними ветерками. Буйной молодой силой наполняется все живое.

У потухшего костра — двое: Алексей и товарищ его Петр — чернявый, круглолицый, накоротко остриженный. Тут же Яранг.

У Петра в руках прутик, он чертит им по земле, посвящая товарища в подробности операции, в которой пришлось участвовать и ему, операции неудачной и кровавой, и не принесшей желаемого результата.

— Вот так и было, — закончил Петр. — Попробуй, подступись! Я до сих пор диву даюсь: как уцелел…

— Н-да… — неопределенно проронил Алексей. — А собаки там есть? — внезапно оживившись, осведомился он. — Припомни как следует, это очень важно…

— Собак нет.

— Точно?

— Абсолютно.

— Это хорошо. Как это они на сей раз решили без собак?

— Неужели ты и в самом деле рассчитываешь, что Яранг это сумеет сделать? — осторожно поинтересовался Петр, выдавая мучившие его сомнения. — Ведь люди не смогли… и какие люди!

— Поживем — увидим… Посмотреть бы тебе, как они работали на испытании! Как рванули участок железной дороги, построенной специально для этого! Генерал — председатель комиссии, так тот сразу сказал: «Мне бы, — говорит, — побольше таких подрывников, да на разные участки фронта… Вот бы наделали шуму!»

Алексей умолк и снова задумался.

У него было сегодня явно меланхолическое настроение. Поразмыслив о чем-то, он, видимо не в первый раз, спросил Петра:

— Ты знаешь, что такое собака?

— Ну, начал опять…

— Что «начал»? Ты думаешь, я скажу: собака — это друг и все прочее? Старо, как мир… Собака — это душа человека. Да, да. Именно человеческая душа сделала ее такой. Это не моя мысль. Плохой человек — и собака плохая, с мерзким характером…

— У тебя, конечно, хорошая!

— У меня есть собака… — не слыша Петра, продолжал Алексей, — и вдруг начал читать каким-то совсем другим голосом стихи: 

 — А если нет собаки? — спросил Петр. Он хотел сказать: значит, нет и души?

Но Алексей только посмотрел на него, привлек Яранга и крепко прижал к себе. Тот благодарно заглянул ему в глаза. 

 — Знаешь, кто это написал? — продолжал Алексей после минутного молчания, в котором слышалось лишь: кап… кап… — К сожалению, не я. Это перевод с испанского. Называется «Блюз моей собаке». Ты умеешь танцевать блюз? Мы с Надей танцевали до войны…

У Алексея была причина тосковать, как не случайно суровость не сходила с лица Степана Николаевича. Тревога терзала обоих: схвачена Надя. Гестаповцам и полиции все-таки удалось напасть на след партизанской разведчицы и связной. Надя попала в западню. Жива ли она… И как знать, не явился ли причиной ее провала и гибели промах матери, портрет, который столь необдуманно, тоскуя по дочери, выставила на видном месте Елена Владимировна.

Негодяй Крызин не зря приходил к Таланцевым, он осуществил свою месть сполна.

«Надя… Надежда…»

Алексею вспомнилось, как в самом начале войны лежал в госпитале. Рана была тяжелая, он впадал в беспамятство, бредил. И тогда тоже повторял: Надя, Найденыш, Надежда… Звал ее. Сиделки говорили. Порой казалось, она тут, сидит и ласково проводит рукой по его волосам, в точности, как он сейчас гладит Яранга… А потом уже здесь, в партизанском лагере, тоже порой тешил себя, представлял: она — с ним, в лесу, сидит у костра и помешивает ложкой в закипающих щах… чинит ему обмундирование… или он опять ранен и она ходит за ним, подносит лекарство и питье, поправляет скатку шинели в изголовье, ободряет… Надя… Найденыш… Надежда… милая!

А Петр в эту минуту вспомнил свою недавнюю встречу с Ярангом здесь, в становище лесных мстителей.

Теперь, пожалуй, пришло время разъяснить, кто такой Петр, о котором Алексей напомнил Ярангу перед вылетом в район партизанской Малой земли. Придется вернуться назад, к тому дню, когда случай впервые свел Надю и Алексея, Надю и будущего Яранга, к тому нечаянному знакомству, с которого, собственно, все и началось. Алексей тогда был с товарищем. Это и был Петр. Вскоре Петр уехал в экспедицию. Он был энтомологом, специалистом по насекомым — вредителям леса; полжизни проводил в тайге, приезжал редко и ненадолго. Так и получилось, что он до сего времени почти не фигурировал в нашем рассказе.

Петр находился на задании, когда приземлились Алексей с Ярангом. Можно представить, как обрадовались друзья, когда вдруг встретились. Для Алексея, правда, это было не совсем «вдруг»: по сообщениям из отряда он знал, что товарищ здесь; зато для Петра это была полная неожиданность. Они бросились навстречу один другому. И тут вмешался Яранг. Вероятно решив, что его проводнику грозит какая-то опасность или, быть может, просто на всякий случай, он опередил Алексея и прыгнул Петру на грудь. Тот, видя, что дело плохо, мгновенно повалился на землю и замер, не шевелясь.

Подбежали Алексей, партизаны, а Петр все лежит, головы не поднимет, «застраховался».

— Да ты живой?

— Живой, — донеслось от земли. — Вроде, живой.

— Так что же ты не встаешь?!

— А вы его держите?

Как будто, кроме Алексея, кто-то еще мог держать Яранга!

— Держим! Вставай!

— Точно держите?

Петр, в отличие от Алексея, не доверял собакам.

Но он опасался совершенно напрасно. Повалив его, Яранг тут же сменил гнев на милость — повел дружелюбно хвостом, на морду напустил какое-то каверзное и в то же время немного озадаченное выражение. Он словно извинялся. Видно, показав свою силу и убедившись, что обожаемому Алексею ничего не грозит, успокоился и предоставил события своему течению. Петр поднялся под общий гогот, отряхнулся немного смущенный. Смех смехом, а…

— Зубы-то, вон, как клещи, хоть заклепки выдергивай! — сказал кто-то из партизан, и его слова сразу реабилитировали Петра. — Как ухватит — «мама» сказать не успеешь.

Зубы… Зубы у Яранга и реакция, как у настоящего зверя. В этом Петр не сомневался. Но вот как насчет частицы души, переселившейся в него, по утверждению Алексея, из человека? А может, Алексей и прав! Как изменился товарищ за годы войны, за годы их разлуки. Стал строже, суровее, сдержаннее. И пес ему под стать, с таким же чувством собственного достоинства, такой же решительный, серьезный, внушающий к себе уважение… И Петр неожиданно для себя с каким-то новым чувством посмотрел в глаза Ярангу.

Настал час Яранга. Вот когда он должен показать, на что способна истинно образованная собака, которую неутомимость человека превратила в незаменимого помощника. Вот когда пес сможет рассчитаться полной мерой и за зверство Крызина, и за другие унижения, человеческие и нечеловеческие. Трепещите, враги!

Вокруг еще недавно ничем не примечательного городка завязывался узел крупных военных событий. Рядом находилась опорная база противника, которая питала передовые, и уничтожение складов входило в план наступления, подготавливаемого советским командованием.

Эту операцию уже пытались осуществить подпольная организация города совместно с партизанами. Но предприятие оказалось слишком сложным и не получилось. Связались с авиацией на Большой земле, однако оказалась бессильной и она: территория складов была надежно замаскирована — разбомбить не удалось.

Именно во время передачи важных сведений, касавшихся обстановки в городе и вокруг него, была арестована Надя…

И тогда возникла идея — применить специально обученную собаку. Операцию тщательно продумали и организовали.

Ярангу в ближайшие часы отводилась ответственная роль. Ему следовало поднять на воздух, взорвать, уничтожить до основания этот огромный склад боеприпасов.

В то же время группе партизан, используя суматоху и растерянность в стане противника, предстояло вызволить подпольщиков, схваченных гестаповцами и находившихся под строгой охраной в заточении. Среди заключенных была и Надя.

Удары планировались почти одновременные. Сперва взрыв; как только отголоски его достигнут города — нападение на тюрьму, комендатуру, гестапо. Одновременно нужно было вывести из строя подъездные пути к станции, водокачку, вокзал, прервать связь. Это должно было дезориентировать противника, сбить с толку и распылить его силы.

Заранее, под видом спекулянтов-мешочников и крестьян окрестных деревень, в город стали стекаться переодетые партизаны. Среди населения пустили слушок, что гитлеровские власти разрешили весеннюю ярмарку.

Прибывшие располагались в местах, указанных партизанским штабом — близ тюрьмы и гестапо. Оружие прятали под одеждой. Сигналом к нападению должен был послужить взрыв складов.

Несколько смельчаков специально побывали в фашистской комендатуре с покорнейшей просьбой разрешить ярмарку, чем немало обрадовали коменданта.

Сухой, затянутый в френч пожилой майор с поблескивающим пенсне на хрящеватом носу выслушал «представителей покоренного народа», развалясь в кресле и дымя сигарой. Признаться, майору уже до смерти надоела война, затеянная фюрером, хотя он тоже не прочь был погреть на ней руки. До службы в вермахте майор был некрупным банковским деятелем, и ему куда больше нравился шелест банкнот и других ценных бумаг, нежели свист пуль, трескотня автоматных очередей и грохот орудийной пальбы. Конечно, он не подал и вида, что предложение делегатов населения пришлось ему по душе. Им, нордическим владыкам, очень хотелось, чтобы жизнь на захваченных территориях сохраняла хотя бы видимость благополучия. Страсть к порядку в крови у каждого немца. И, вынув сигару изо рта, комендант величественно-небрежно махнул рукой, давая понять, что аудиенция окончена, разрешение дано.

Группа, которой поручалось произвести диверсию у складов, была немногочисленной. В нее входили Алексей с Ярангом, Петр и еще несколько партизан. Но именно от этой горстки храбрецов зависел в первую очередь успех всего дела. Их провал автоматически вел к срыву всего остального.

Склады располагались за городом, на территории бывшего пионерского лагеря, в глубине вековой березовой рощи. Когда-то, в летнюю пору, здесь звучали звонкие голоса детворы, весело вился на флагштоке кумачовый стяг с пионерской эмблемой, вечером вспыхивал большой костер, у которого звучали песни… Теперь ржавая колючая проволока перепоясывала лес в несколько рядов. Было мрачно, угрюмо и тихо. Лишь каркали вороны, да порой галки поднимали возню на деревьях. Их война не касалась.

Перво-наперво требовалось преодолеть проволочные заграждения. За внешним рядом тянулся второй, внутренний, он представлял главную трудность. Но все было продумано до ничтожных мелочей.

Часового сняли бесшумно, оттащили в сторону, а на его место мгновенно встал другой — очень похожий, даже ростом такой же, переодетый партизан. Так же беззвучно перерезали проволоку и ползком, так прижимаясь к земле, словно старались врасти в нее, проникли на территорию.

Замерли, чтоб отдышаться немного и дать сердцу успокоиться. Прислушались… Показалось: неподалеку пролаяла собака. Это был бы неприятный сюрприз! Нет, тихо…

Чисто разметенные дорожки вели вправо и влево; прямо впереди под навесами возвышались штабеля снарядов, мин, патронных ящиков, укрытых брезентом.

Теперь предстояло самое трудное — подорвать всю эту громаду молчащего, застывшего огня, да так, чтоб и самим успеть унести ноги. Наступила очередь Яранга. Именно он должен был переползти открытое пространство и подложить взрывчатку с адским механизмом. Собаку меньше заметно, чем человека; да и заметят, так не сразу разберутся, что к чему. Мало ли их шляется — бездомных, голодных!

Была мысль обрядить Яранга в халат. Но, подумав, отказались: халат будет только стеснять, еще зацепится за что-нибудь. Пусть уж лучше так, в своем натуральном виде.

Тугой петельный намордник стягивал морду Яранга. Хоть умен Яранг, а все же собака, четвероногое, вдруг залает — пропали тогда все…

Теперь пора объяснить и назначение вьючка, который нес на себе Яранг вместе с парашютом, когда летел в самолете. Да вы уж, наверное, догадались: это было взрывное устройство с часовой машинкой. «Специальность подрывник» — помните? Не голыми же лапами он будет взрывать склад!

— Ползи!

Алексей снял намордник и пустил Яранга. Иди, голубчик!

Нервы напряглись до предела. Теперь, как говаривали в старину, либо грудь в крестах, либо голова в кустах… Хорошо, что утро пасмурное, легкий туман над землей… Только бы подольше не рассеивался!

Каждый шорох воспринимался, как нестерпимо громкий шум. Где-то за штабелями разговаривали враги, слышались шаги часовых. А вдруг скоро смена караула? Да нет, не должно. Взвешено, изучено, многократно обдумано все.

Не зря Надя обучала Яранга искусству ползания, не зря. Так хочется вскочить и во всю силу мышц опрометью броситься вперед, а вместо этого приходится животом проглаживать жесткую мерзлую землю, преодолевая сантиметр за сантиметром, да еще припадая к ней время от времени. «Ползи, ползи, Яранг, ползи, дорогой!» Может быть, это почудилось Ярангу? Или столь велика впечатлительность собаки, что и вдали от хозяина она слышит его голос? «Умница, умница! Ну, еще, еще немного…»

Двести метров, а как двести верст. По углам пулеметы в деревянных башнях, рядом казарма с многочисленной охраной. При первом подозрительном звуке, сигнале тревоги охранники высыпают, как термиты из убежища, такие же злющие, такие же белесые. И так же холода боятся, как те, подземные жители: чуть обдуло ветерком — пропали!

Сумеет ли Яранг проскользнуть под носом у всей этой своры и сбросить, где надо, свой огнеопасный груз?

Петр (они лежали бок о бок) тайком поглядывал на товарища: неужели тот и в самом деле уверен, что собака сделает то, за что в данном случае безнадежно браться человеку.

В памяти Петра все еще свежи были воспоминания о гибели его товарищей: Петр тогда едва спасся. Не пришлось бы и в этот раз уходить, как тогда! Но теперь у него роль посерьезнее. Если что-нибудь стрясется с Алексеем, Петр должен был довершить начатое сержантом: Яранг его знает. Они взаимно страховали себя также и на случай ранения, иного несчастья.

Минуты тянулись как часы. На круглом лице Петра выступили крупные капли, будто роса перед жарким днем. «Это тебе не насекомых ловить да в формалин сажать!» — подбодрил он сам себя.

А вот Алексей никогда, пожалуй, не выглядел таким собранным и уверенным, как в эти непомерно тягучие, бесконечно долгие минуты. Иначе было нельзя: от его расчетливости и самообладания зависело сейчас все…

Первое время он видел собаку; потом Яранг растворился, исчез; но сержант словно сам полз с ним, сам ощущал и студеную землю, и каждый шорох, скрип, хруст подламывающейся тонкой льдинки, образовавшейся от ночного заморозка, тяжелое дыхание, вздымавшее бока, биение верного собачьего сердца…

«Умница, умница, — мысленно повторял Алексей. — Сделай все, сделай, как положено… Надежду спасем, твою хозяйку… Не подведи!…»

Пора! Свисток зажат в зубах. Тонкий, едва уловимый переливчатый звук походил на комариное пение. Его может расслышать лишь самый острый слух, но Ярангу повторять не придется. Ведь собачье ухо воспринимает звук с гораздо большей частотой волн, нежели человеческое.

Внезапно раздались грубые окрики, голоса, хлопнул винтовочный выстрел, за ним другой… Заметили! И тотчас показался Яранг. Прижав уши, он несся через площадь открыто, на виду у всех. Его присутствие обнаружено, теперь уже все равно. Он без вьюка! Значит, приказ все-таки выполнен. Только бы гитлеровцы не хватились раньше времени, не догадались…

Расчет был точен. Только одного не знали, а потому не могли избежать: пока готовилась операция, враги усилили охрану складов, сделав как раз то, чего больше всего опасался Алексей. Они учли, что русские не успокоятся, повторят свою попытку. И едва Яранг метнулся через открытое пространство, навстречу ему из-за угла высунулась острая овчарочья морда. Гитлеровцы в наиболее важных пунктах поставили четвероногих сторожей! И все должно было сорваться бы… Но…

Вот уж поистине слепая удача: эта была самка, сука! Кобели, конечно, сразу же воспылали бы лютой ненавистью друг к другу. А эта не стала даже лаять. Откуда ей знать, что Яранг и она — враги. Вместо того чтобы поднять тревогу, она завиляла хвостом. Она меряла своей, собачьей меркой, поступала по железному закону собачьего мира: он не обижает ее, она не лает на него. Яранг проследовал беспрепятственно. Соблазн был и для Яранга. А как же? Конечно! Однако он даже не остановился — его выучка оказалась лучше. Лишь на секунду повернул он в ее сторону голову. Яранг был уже за углом, а она, обернувшись за ним и застыв, все натягивала цепь.

Это было последнее препятствие. Дальше было уже несложно.

Яранг выполнил то, чего от него ожидали. Он подполз к основанию одного штабеля, повернул морду к спине, ухватил зубами кожаный бринзель, привязанный к вьюку с взрывчаткой, и дернул к себе. Запор открылся, вьюк свалился наземь, одновременно начал действовать часовой механизм.

Все было точь-в-точь, как у Динки, подорвавшей железную дорогу и мост, а — заодно и воинский эшелон, битком набитый гитлеровцами — свежим подкреплением фронту. Но у Динки было преимущество: она могла сразу же уйти из-под обстрела, спрыгнуть под откос — и в камыши, в реку. Яранг был лишен такого прикрытия. Его могли спасти лишь быстрота собственных ног, дерзость.

Застрочил пулемет. Пули взбили комки земли у ног собаки. Случись такое с человеком — был бы обречен. А Яранг? Он уже у дыры в проволоке, проделанной партизанами. Алексея и его помощника Петра нет. Исчез и фальшивый часовой. Ничего! Яранг помчался по их следам. Он едва успел достичь деревьев, как земля дрогнула, ударило в лапы, оглушило; что-то обрушилось на Яранга, смяло в комок, сдавило и бросило со страшной силой, оторвав от земли. Ломались, как спички, и падали деревья; сверху сыпались комья, ветки, щебень; подхваченный чудовищным вихрем, подобно фантастическому ковру-самолету, пролетел горящий брезент. Земля стала огнедышащей, жаром полыхало все, будто разверзся вулкан. К счастью, заслон из леса смягчил удар взрывной волны, приняв ее на себя; а сзади все рвалось и грохотало…

… Партизанский фейерверк удался на славу. Трудное, связанное со смертельным риском задание, полученное партизанами с Большой земли, было выполнено с минимальной затратой сил и без единой жертвы. Только Яранг ушибся, пока его перекатывало и бросало, как мяч.

Теперь скорее в город. Алексей представлял, какая поднялась там катавасия, едва послышались первые громовые раскаты и над рощей вздыбилась косматая туча огня и дыма.

Но правду молвил древний мудрец, сказав, что людям кажется, будто они управляют событиями, а в действительности события повелевают людьми. Воистину жизнь ежечасно подтверждает справедливость этих слов, хотя, быть может, не каждый пожелает согласиться с ними.

Когда Алексей Белянин со своей группой и героем дня Ярангом достиг городской окраины, первое, увиденное им, было расстроенное лицо вестового, мчавшегося навстречу. Через несколько минут они уже стояли перед своим командиром Степаном Николаевичем Таланцевым. Командир был чернее тучи.

Городок находился в руках партизан. Операция и здесь прошла так, что лучшего желать было нечего. Выяснилось, однако, что на рассвете, как раз когда отряд выступил к городу, всех заключенных увезли в неизвестном направлении. Тюрьма и гестаповский подвал были пусты. Освобождать и спасать было некого.

Опоздали! Эта мысль могла свести с ума.

Тут же, в разбитом, и испрострелянном здании бывшего гестапо, из которого еще не успели выветриться запах казенщины и пороховых газов, Степан Николаевич собрал военный совет.

Совещались стоя, никто не присел. На счету была каждая минута, секунда. Захватчики в соседнем районном центре могли хватиться и выслать помощь. Вряд ли миновал их ушей отдаленный гул взрыва. Да и перерезанная и молчавшая уже не менее часа телефонная связь не могла остаться незамеченной.

Нашелся житель, видевший, как увозили заключенных. Ему удалось подсмотреть, рискуя головой. По его словам выходило, что отправлялись машины с большой поспешностью, гитлеровцы были злые, подгоняли; однако вскоре грузовики вернулись обратно, и уже пустые.

Пустые? Это ударило, как громом.

Степан Николаевич поседел в это утро. Надя… единственная дочь… Что скажет жена, когда встретятся? Не уберег…

А может быть, угонят на запад, в Германию, или другое место, где оккупанты чувствуют себя в большей безопасности? Да нет, зачем обманывать себя… У ворот дома и во дворе уже толпится народ, родственники арестованных. Слышится плач, проклятия фашистским убийцам.

Но тут свидетель, уже пожилой и слегка глуховатый мужчина, дополнил показания, сказал, что грузовики прибыли совсем порожняком, даже без солдат охраны. Если бы арестованных расстреляли, конвоиры бы вернулись.

— Живы они! Честное партизанское, живы! — раздался внезапно голос.

Присутствующие, как по команде, повернулись в сторону говорившего. Все враз оживились.

— Что ты хочешь сказать, Денисыч? — спросил Таланцев, и у него в глазах мелькнула надежда.

— Распутица сейчас. А дороги наши — известно… Колесному транспорту не пройти. Застряли они, факт, всех высадили и дальше погнали пешком, а машины обратно вернули. Вот и весь сказ.

Слова Денисыча были бальзамом на душу. Ведь в самом» деле, дорога — море воды и грязи. Недаром даже военные действия затихают иной раз в такую пору. Что, если так?

— Тут шофер один уцелел ихний, — подал кто-то голос из угла. — Прятался, сейчас нашли. Можно допросить…

— Шофер? Что же вы молчали? Давайте сюда!

Привели шофера. Вид помятый. Вложили, видно…

— Алексей, спроси его, далеко ли отвез арестованных, — предложил Степан Николаевич.

Алексей перевел. Немец что-то торопливо залопотал.

— До Кривой балки, говорит…

— До Кривой балки? Это где дорога спускается под гору? — показал он уклон жестом.

Лупоглазый пленный услужливо закивал:

— Их не расстреляли? Пиф-пиф? — Таланцев изобразил, как стреляют из ружья. Немец торопливо задергал головой:

— Наин, найн! — и опять залопотал, торопясь чистосердечным признанием спасти себе жизнь.

— Говорит, доехали до Кривой балки, там застряли, еле потом вытащили машины. Наших дальше погнали пешком, а им приказано было вернуться назад.

— Кто конвоирует?

— Полицейские и охрана.

— Много?

Солдат назвал примерную цифру.

— Я что сказал? — вставил Денисыч. — Все точно!

— Так. До Кривой балки… — размышлял вслух Степан Николаевич. — Если дальше их погнали своим ходом, то… — Он посмотрел на часы и принялся высчитывать. — Очень далеко не могут уйти…

— Факт, не могут, — подтвердил Денисыч.

— Будем пытаться? — повел взглядом по лицам Степан Николаевич.

Решение было единодушным. Да и вопрос такой был не нужен: спасать или не спасать своих!

Тут же отобрали самых выносливых и быстрых на ходу. Денисыч взялся вести. Идти требовалось напрямую, без проезжих дорог, лесными тропами, чтобы предельно сократить путь, да поспешая так, чтобы пар из ноздрей! Иначе — бесполезно. Двигаться по дороге нельзя было еще потому, что существовала опасность нарваться на гитлеровские войсковые заслоны.

Степан Николаевич хотел сам возглавить отряд, но вдруг схватился рукой за грудь, краска отлила от лица. Сердце. Оно пошаливало еще с гражданской войны. Большая нагрузка выпала ему за последнее время. Чего стоило одно нынешнее утро!

Кто-то поспешно пододвинул стул, кто-то сбегал и подал воды. Отпив, Степан Николаевич распорядился:

— Приказываю: командиром — Белянин. — И добавил уже другим голосом: — Иди, сынок. Яранг с тобой?

— Да, конечно.

Алексей почти не расставался с Ярангом. Естественно, пес будет при нем и теперь. Ходок хороший.

— Ладно. Только, смотри, горячку не пори. Действуй осмотрительно. Людей береги.

Впрочем, это можно было и не говорить. Алексей в критические моменты всегда отличался рассудительностью.

Таланцев привлек к себе молодого сержанта. Скупое мужское объятие сказало многое, про что молчали слова. Уже давно они были как близкие, родные люди. Степан Николаевич смотрел на Алексея как на своего будущего зятя; Алексей, не имеющий близких родственников, видел в отце Нади своего отца.

Алексей понимал: или он спасет Надю и всех, кто находится с нею, или… Но о том, что произойдет, если им не удастся осуществить свой план, он не хотел думать.

Скоро столб пламени поднялся над двором бывшего гестапо. Горели подожженные грузовики. Партизаны не могли их взять с собой в лес, оставалось уничтожить. В пепел обратились также все бумаги — протоколы допросов гестаповских жертв, списки подлежащих аресту и просто взятых на подозрение.

Один документ партизаны прихватили с собой: это был список предателей. Для Таланцева он представил особый интерес: одним из первых там значился Крызин.

Через полчаса только пожар да трупы гитлеровцев напоминали о недавнем пребывании партизан в городе. Отряд заметно увеличился: в него влилось много горожан. За последними домами городской окраины они разделились. Одна группа пошла обратной дорогой к лагерю, другая, растянувшись цепочкой, двинулась за Денисычем. Следом за Денисычем шагал Алексей Белянин, рядом деловитой рысцой бежал Яранг.

Совершив в это утро один подвиг (если нам будет позволено так говорить о собаке), пес был уже готов к другому. Впрочем, разве он думал об этом? Ведь он только орудие, только пылинка в этом огненном вихре, который люди нарекли войной. И вряд ли когда-нибудь будет упомянуто об успехах и неосознанном героизме Яранга хотя бы в одной сводке, как не нашел в свое время официального признания подвиг Динки. Увы, таков удел собаки.

Да, это был марш! Двигались, не останавливаясь, не давая себе роздыха на самое малое время. Влажным сделалось обмундирование, вороты гимнастерок липли к шеям, от людей струился пар, как от нагретой в жаркий полдень пашни.

Дело шло о жизни советских людей. Шло состязание со смертью. Ведь и рабство, каторга в гитлеровской Германии — тоже смерть, только более медленная.

Скорее, скорей!

Давно поднялось солнце и подходило к зениту. Парила на проталинах земля; птицы радовались наступлению весны, наполняя гамом и шумом лесные чащи. А люди с оружием шли, шли — сосредоточенные, суровые.

Денисыч — железный мужик. В годах, пятерых сыновей вырастил и в армию отправил воевать против «германов», а сам еще молодого за пояс заткнет. Он будто не чувствовал усталости, расстояние было ему нипочем. Денисыч превосходно знал родные места и вел по каким-то только ему известным признакам. Открытое поле сменилось смешанным лесом, лес — снова равниной; затем потянулись болота. Провалился по пояс один из партизан, провалился другой… Стоп. Больше дороги нет. Стали…

— Вали березы! — приказал командир.

Через два часа Денисыч, поднявшись на пригорок, покрытый кустами вереска, пригнулся и поманил к себе Алексея Белянина. Раздвинув ветки, показал: из-за поворота дороги медленно вытягивалась длинная скорбная вереница измученных мужчин и женщин, подгоняемых конвоирами…

Впереди был мост, под ним река с медленно плывущими по ней льдинами. В разгаре ледоход. Зима отступала по всем пунктам.

Дорога на подъеме к мосту суживалась, лес подступал здесь ближе, колдобин и жидкой грязи под ногами было больше. Пленники скользили, падали. Упавших спешили поднять товарищи. Промедление грозило обессилевшему смертью.

— Шнелль, шнелль! — грозно кричали конвоиры, раздавая удары прикладами направо и налево.

— Шагай, сказано! — вопили полицаи. Они усердствовали еще больше гитлеровцев.

Если бы конвоиры были повнимательнее, они заметили бы, как быстро снялась с вереска стая чечеток и, затрещав, затараторив что-то по-своему, перенеслась на другую сторону пригорка. Но подозрительность врагов не пробудилась, и они не догадались, что совсем не ветер шевелит ветки кустов, сбегавших дружной толпой по склону… Слишком были заняты тем, чтобы ускорить застопорившееся движение.

План нападения созрел мгновенно, при первом же взгляде на колонну. Бить в хвост и в голову. Отрезать для врагов все пути отступления, пусть не уйдет ни один. Сложность была лишь в том, как бы не подстрелить своих. Поэтому Алексей распорядился, чтобы первыми открыли огонь лучшие стрелки, а после, когда гитлеровцы разбегутся, уже вступили в бой остальные.

Вот только мост… С той бы стороны засаду! Но времени уже не оставалось…

Алексей как предчувствовал, что мост этот, обыкновенный, какие бывают на проселках, с дощатым настилом на бревенчатых сваях, с тупорылыми ледорезами, сыграет с ними злую шутку.

— Пора! — шепнул Петр. По круглому заветренному лицу его с крупными рябинками уже опять катились капли-росинки.

— Погодь, — отозвался Денисыч. — Тут надо с умом, не то людей побьешь…

— Спокойно, спокойно, товарищи, — негромко проговорил Алексей.

«Спокойно», а самим владело такое нетерпение… Ведь где-то там, на дороге, находилась его Надя! Он не мог распознать ее в толпе, но сердце не обманет.

— Без команды не стрелять! — передал Алексей по цепи.

— У-у, гады, гляди, как хлещут! — переговаривались вполголоса партизаны, глядя на происходившее на дороге. — Хоть женщин-то пожалели бы…

— Измываются. Думают, их взяла…

— Сейчас узнают… почем дробь в печенке!

— Внимание! Приготовиться!

Первые же выстрелы сразили несколько охранников впереди и сзади колонны. С криком «Ура!», продолжая стрелять на бегу, партизаны посыпались вниз по пологому скату к дороге. Их появление вызвало переполох, на который они и рассчитывали.

Пожалуй, наиболее яростное сопротивление оказали полицаи. Они понимали, что уж им-то не будет пощады. Но все равно, один за другим умолкали автоматы конвоя, чтоб через малую долю времени заговорить вновь, уже в других руках: пленные не дремали и немедленно включались в сражение, откуда силы брались. От мужчин не отставали и кое-кто из женщин.

Петр, присев за бугорком, тщательно выбирал цель и нажимал на спусковой крючок. Сейчас он волновался не больше, чем если бы был в тире. Приходил военный опыт…

Алексей лихорадочно искал глазами: где Надя?

И вдруг увидел: в нее целил из автомата охранник.

— Надя, падай!

Конечно, его крик дошел бы до нее слишком поздно. Но у охранника кончились патроны, это спасло девушку. Отшвырнув автомат, он выхватил пистолет. Охранником был Крызин!

Крызин, конечно, не мог оставить Надю. Она не пожелала быть его, не покорилась — тогда он сам будет сопровождать девушку в ее скорбном пути. Он хотел насладиться хотя бы этим. А потом, кто знает, не передумает ли она перед страшной перспективой, не сделает ли шаг назад, к нему… Предатель и подлец понимал мотивы только одних поступков: поступков страха, подлости, предательства.

Увидев, что дело проиграно, он решил застрелить Надю. «Ни мне, ни другим». И тут, словно из-под земли, перед ним возник Яранг. Когда Алексей спустил его с поводка, пса не надо было натравливать: он ненавидел форму гитлеровцев и отлично разбирался, где друзья, где враги. Вновь его морда оказалась в непосредственной близости от лица исконного врага, и тот, узнав Яранга, понял, что пес ничего не забыл и не простил.

От неожиданности Крызин забыл про пистолет, но инстинкт жизни все же спас его в это мгновение. Он так ударил ненавистное животное в брюхо, что Яранг отлетел в сторону.

Крызин бросился на мост. Спасение там — на другом берегу. Выстрелом свалил гнавшегося за ним партизана. Но тут за его спиной снова оказался Яранг. Крызин слышал его жаркое учащенное дыхание. Взвилось в прыжке тело собаки. Пистолет почему-то перестал действовать, или Крызин не заметил, как разрядил его. Обернувшись, он со страшной силой ударил рукояткой револьвера пса в морду и, перемахнув через барьер, прыгнул вниз, в холодную свинцово-темную воду, по поверхности которой ползли, сталкиваясь, величаво-спокойные, шершавые льдины…

Удар отбросил Яранга назад. Брызнула кровь. Но в тот же момент он был у края настила. Секунду всматривался в реку, ища своего врага, и прыгнул вниз.

Схватка заканчивалась. Уже обнимались радостно освобожденные. Со всех сторон неслись возгласы ликования. Собирали оружие. Неподвижными обмякшими кулями лежали мертвые тела гитлеровцев.

На минуту Алексей забыл о Наде. Теперь ничто не угрожало ее жизни. Яранг же… Голова его несколько раз показалась между льдин. Вот-вот они накроют ее или сдавят, сплюснут, как яичную скорлупу…

Алексей прыгнул на льдину. Она закачалась под его тяжестью. А он уже был на другой, на третьей…

— Яранг, ко мне! Ко мне! Плыви сюда!

Распластавшись, Алексей ловко ухватил Яранга за крепкий ошейник и вытащил на льдину. Добраться до берега было уже делом нескольких секунд, хотя подтаявший и прострелянный солнечными лучами лед обкрашивался и ломался под ногами.

Но где их враг Крызин? Очутившись на берегу, неугомонный Яранг кинулся за уплывающими льдинами. По пятам собаки побежал Алексей, потом Петр, другие партизаны. Но напрасно всматривались они в реку, щупали глазами каждую черную точку, бугорок, пятнышко. Крызин сгинул, будто и не было его вовсе. Скорее всего утонул.

— Яранг, милый!

Надя, плача, обнимала собаку. Все было как в сказке: Яранг, Алексей, чудесное спасение…

Никогда не задавалась Надя вопросом, уча Яранга, кому и где пригодится ее труд; вышло так, что прежде всего он послужил спасению ее самой! Вот так получается иногда!

— Надя!

— Алеша!

Застенчиво взявшись за руки, они узнавали друг друга. Как изменился, повзрослел, возмужал Алексей… А Надя! За три месяца изменилась так, что смотреть тяжело. В чем душа держится. Руки тонки, как у ребенка. Только глаза вот совсем не детские, не прежние. В них еще свежа мука пережитого.

Но на войне так мало места для счастья. Над ними висела опасность — могли нагрянуть фашисты. Надо было срочно уходить. И прежде всего заняться Ярангом.

Пес как обезумел от радости. Крызинский удар пистолетом пришелся прямо по пасти, сломал клык. Но Ярангу сейчас было не до этого. Он визжал, он терся о Надю, отряхивался от воды и снова терся, визжал.

Понаблюдайте, как радуется собака. Она трепещет вся. Вся жизнь ее, все ощущения — в этой радости. Если бы кто-нибудь мог сказать, что в те минуты было у Яранга в голове: может быть, проносились картины прошлого: как ходили по буму с хозяйкой, вместе «грызли гранит науки», хозяйка — свой, пес — свой. А потом проба на задержание… Крызина, скажем. Помните поленницу? Ну, а попрактиковаться в задержании всегда приятно, потому что тут можно пустить в ход зубы. А какое удовольствие после трудов праведных полежать на подстилке в углу и, звонко щелкая челюстями, сосредоточившись, как для очень ответственной работы, поискать блоху, забежавшую невесть откуда в чистую мягкую псовину! А пришла хозяйка — бросить все и опять кинуться к ней, как будто не видались век… Последите, попытайтесь представить, а еще лучше собственными глазами увидеть все это, и тогда вы поймете, сколько жизни, тепла, прелести и неподдельной ласки в существе, называемом собакой.

Вероятно, кто-то подумает, что сейчас не время предаваться воспоминаниям? Но известно, что воспоминания возникают чаще всего в самый неподходящий момент, повинуясь каким-то своим законам… Разве есть у воспоминаний свое, специально отведенное для них время?

Надя сама забинтовала морду Яранга. Теперь он был беззащитен, но кругом находились друзья. Кровь шла так обильно, что повязка вскоре набухла и ее пришлось сменить. Бурная веселость Яранга исчезла, он заметно поскучнел, наверное, раненая десна сильно болела, однако все так же признательно-преданно поглядывал то на Алексея, то на девушку. Казалось, пес хотел сказать, как счастлив оттого, что они снова вместе, и как благодарен им за это, хотя, пожалуй, в первую очередь заслуживал благодарности он сам…

Дорогой, славный Яранг!

Теперь понятно, какие чувства должны были питать эти люди к собаке, почему после встречи Алексея и Яранга на вокзале Надя без конца повторяла псу «милый», «хороший», а Елена Владимировна, обращаясь к четвероногому, называла его не иначе, как «Ярангушка, дорогой».

И в самом деле, после всего что было, как не благодарить Яранга, не называть его ласково. Теплом своего тела он спас Елену Владимировну в тот момент, когда ей уже грезились последние сны, за которыми полный мрак, пустота, небытие. После, едва живую, ее доставили к партизанам, а потом переправили через фронт в глубокий тыл, на Урал, где она и находилась вплоть до освобождения родного города от захватчиков. Если бы не Яранг, лежала бы Надя с простреленным сердцем…

— Помнишь, помнишь! — тормошила Надя Алексея, и снова начинались воспоминания. — Помнишь, как ты на руках нес меня, когда я не могла перейти болото?

— Ослабела. И страшная же ты тогда была…

Оказывается, он все же заметил!

— А помнишь, как я наелась и уснула тут же, у костра, а ты укрыл меня полушубком и потом не давал никому будить… Охранял, как Яранг! Ты привалился с одной стороны, а Яранг с другой. Мне было тепло-тепло. А потом я проснулась и страшно испугалась: решила, что попала в берлогу к медведю…

— Ты и была в берлоге, только не в медвежьей…

«Помнишь!…» Разве забывается такое?

Но что теперь зачуял Яранг? Надо же! В первые минуты возвращения на родную землю вдруг показал свой нрав, отказался повиноваться, что с ним случалось не часто, и — держи его, ветер!

… Город. По улице бежит громадная собака-овчарка. У нее такой грозный вид, что прохожие испуганно шарахаются, стараясь избежать встречи с нею, не попасться на глаза. Может быть, бешеная! Очень часто люди не понимают побуждения животных и готовы приписывать им самое дурное…

Собака бежит, не обращая ни на кого внимания. Ее будто совсем не касается движение автотранспорта, гудки клаксонов, свистки постовых милиционеров, говор и шум толпы.

Не отрывая носа от асфальта, торопится догнать кого-то Яранг. Лавирует среди трамваев и автобусов. Пересекает центральный проспект, тянущийся через весь город. Вот он перебежал трамвайный путь почти перед самым носом вагоновожатого. Наперерез — автомашина… Хорошо, что шофер успел затормозить! Взвизгнули тормоза, машина осела на рессорах… Что за сумасшедший пес лезет под колеса!

А Яранг, не оглядываясь, торопится дальше, дальше…

Он зачуял чей-то след. Но чей?

Шерсть у пса на загривке взъерошена, оскал морды злой, озабоченный, — испугаться его совсем не мудрено. Кто знает, что у него на уме. И вообще с овчарками шутки плохи.

На трамвайной остановке пассажиры садятся в вагон. Последним вскакивает на подножку низенький щуплый мужчина в кепке и мятой одежде, мешковато сидящей на нем. Трамвай тронулся.

У остановки появился Яранг. Он добежал до нее и, распугав ждущих другого трамвая, растерянно закружился на месте. Но так было пять-десять секунд, не более. Подняв нос кверху, пес втянул ноздрями воздух, удостоверился, что след не потерян, и устремился вдоль рельсов.

За кем он гонится? Кого хочет поймать?

Все станет ясно, если неизвестный, стоящий на задней площадке прицепного вагона, повернется к нам лицом: на щеке у него — глубокий шрам.

Мог ли Яранг не узнать запах человека, ненавистнее которого не существовало никого и ничего в целом свете! Ведь это же опять был он, тот, кто принес ему и близким для него людям столько несчастий! Молекулы запаха его словно застряли у Яранга в носовых проходах, въелись в поры их и не давали спокойно жить, дышать. Снова вспыхнула и заговорила с небывалой силой прежняя неутоленная ненависть…

Через заднее стекло вагона были хорошо видны блестящие нитки рельсов и большая, похожая на волка, собака, бегущая между ними. Она догоняла трамвай.

Человек со шрамом стоял вполоборота к заднему стеклу и вдруг, вздрогнув, повернул голову и впился глазами в собаку. Неужели он узнал Яранга?

Ненависть, раздражение и беспокойство промелькнули в узких бегающих глазах. Расталкивая пассажиров, он стал быстро проталкиваться вперед, к выходу, а голова нет-нет поворачивалась назад. Пробившись к передней двери и держась за металлический поручень, он размышлял, что ему следует предпринять дальше. Соскочить ли на ходу (но, пожалуй, это будет еще хуже: как раз попадешь в зубы) или, улучив момент, быстро перебраться на ближайшей остановке в другой транспорт. Последнее явно предпочтительнее.

Даже если это не проклятый Яранг, безразлично. Овчарок он терпеть не может. Лучше не попадаться им.

В этот момент поток машин преградил путь собаке. Трамвай успел проскочить, а затем, по сигналу регулировщика, наперерез Ярангу рванулся один автомобиль, другой… Пес заметался, ища лазейки между ними, но прошмыгнуть не удалось. Пришлось терпеть и ждать. А трамвай уходил дальше и дальше и скоро скрылся за углом. Когда Яранг добежал до конца квартала и повернул за угол, его и след простыл.

— Странная выходка, очень странная, — говорил Алексей, выражая собаке всяческое недовольство ее поведением. Ну, в самом деле: осрамил его Яранг, отказавшись слушаться.

Яранг прибежал домой, когда обеспокоенный Алексей уже хотел идти заявлять в милицию. Пес вернулся сам, не забыл дорогу к дому. И теперь, как ни в чем не бывало, помахивал хвостом, поднимая ветер. Но что-то в его поведении было не таким, как всегда. Впрочем, разве и весь он не другой, он, прошедший войну?

Надо было видеть ликование соседских мальчишек, когда они узнали о возвращении Яранга с фронта. Они явились целой толпой и осаждали расспросами.

— Это Яранг? Да? Яранг?

— Яранг вернулся?!

— А его можно погладить? Он не укусит?

«Да, да, да», — без конца повторяла Надя. Ненадолго они утихали, а через минуту начиналось снова:

— А почему у него зуб золотой?

— А ты что, не знаешь: заболел, вот и вставили золотой… Золотой — крепче!

— Ну да! И вовсе не заболел! Его в бою ранили, дядя Алеша рассказывал, отправили в госпиталь, а там ему врач и сделал золотой зуб…

— А он ему не мешает?

— А твоему дедушке не мешает? Он целую челюсть вставил…

— А если еще будет нужно, ему опять вставят?

Ну, беда, просто невозможно ответить всем сразу и невозможно слушать без улыбки. Вот уж истинно почемучки!

— Золотой! Вот здорово! Тетя Надя, покажите!

И Надя в который уже раз открывала пасть Ярангу. Ребята заглядывали и, уважительно качая головами, отходили удовлетворенные. Теперь можно было ожидать, что скоро в городе появится много Ярангов — дворняжек, породистых, безразлично каких. Важно, что — Яранг! (Когда-то, перед войной, чуть ли не все собаки стали Джульбарсами, после того как ребята посмотрели фильм про пограничников «Джульбарс».)

А чего стоила встреча с Апельсином. Да, Апельсинка был жив и, как прежде, такой же чистый, пушистый, такой же охотник понежиться и поспать. Соседи пригрели его, пока отсутствовали хозяева.

Рыжий кот сидел на крыльце, когда инстинкт безошибочно привел овчарку к знакомому дому с палисадником. Завидев собаку, кот взъерошился, зашипел и приготовился драться. Приготовился к атаке и Яранг. Да это же старина Апельсин! Яранг первым узнал приятеля. Но забияка-кот еще долго топорщился недоверчиво и пышкал, если пес слишком уж бесцеремонно начинал обращаться с ним; несколько раз даже выпустил когти и только к концу дня наконец окончательно признал собаку, подошел и, выгнув спину, сам потерся о ее лапы.

Пришел сосед-стоматолог. Из него получился бравый военный! Он только что демобилизовался и еще не успел перейти на гражданскую одежду. С Ярангом они встретились, как старые друзья. Уходя, сосед позвал всех к себе, отдельное приглашение сделал Ярангу:

— Можешь приходить. С частной практикой покончено…

Хорошо дома! С радостно ошалевшей мордой Яранг перебегал с одного места на другое, обнюхивая знакомые предметы. Он же помнит здесь каждую вещь, хотя и отсутствовал столь долго! По-прежнему, как и встарь, висят низенько на стенке, над его законным собачьим местом, собачьи «ордена», как их в шутку называет старший хозяин. Они провисели тут всю войну и оккупацию, их не тронул никто, даже когда дом оставался без присмотра и пустовал. Алексей достал из чемодана сложенную вчетверо бумагу, развернул:

— Боевая характеристика. Отзыв о работе военно-служебной собаки Яранг. — И протянул Наде: — Надо сюда же повесить…

— Под стеклом, — сказала Елена Владимировна.

— Разумеется, под стеклом и в рамке…

Постепенно все успокаивалось, входило в привычную колею. Только Елена Владимировна, хлопоча по хозяйству, взглянет на красавца сержанта (неужто это он, их Алеша, просто не верится!) и опять всплеснет руками:

— Усищи-то, усищи!

— Я их сбрею…

— Да поноси, покрасуйся перед девчатами… Я когда молодой был, — шутит Степан Николаевич, — тоже им спуску не давал…

— Ох, уж мне, «тоже», — задержавшись против него, притворно возмутилась Елена Владимировна. — А как за мной бегал, забыл? И смотреть на тебя не хотела, на красавца такого!

— Я ему дам девчат! — вмешалась Надя. Глаза ее озорно блеснули. И тут же, чтобы скрыть внезапный румянец, она наклонилась к Ярангу.

Сели за стол. Обед, ужин, чай — все сразу.

Яранг рядом — на полу.

— Яранг! Ты не забыл, как это делается? — крикнула Надя и бросила ему тарелку, на которой лежал пирожок.

Пес мгновенно вскочил (ну и быстрота!), поймал тарелку на лету. Сидит и держит, как официант в ресторане.

— Возьми!

Тарелка оказалась на полу (целая!), пирожок исчез в глотке Яранга. Пожалуй, он проделывает это даже лучше, чем прежде.

— Надюша! — укоризненно покачала головой мать. Все такой же сорванец, хоть и пришлось перенести столько.

— Споем? — сорвалась с места Надя.

— Споем.

Вместе с Алексеем они перешли к пианино. Запели. К ним присоединились старшие. Они пели о мужестве, о дружбе, о любви к Родине, о перенесенных испытаниях, которые выдержали с честью, о сердцах бесстрашных и чистых. Обо всем этом, может быть, и не говорилось в песне, но пели они ее именно с такими чувствами. Яранг лежал, положив тяжелую голову на лапы, шевелил бровями. Может, и он думал о том же?

— А эту не забыл? — вспомнила Надя.

И снова ее тонкие пальцы забегали по клавишам. Бравурная маршеобразная мелодия разносится по дому. О, да это же об их преданном друге, об Яранге! 

 Так певала Надя девочкой-подростком, возвращаясь вместе со сверстниками с дрессировочной площадки.

Бросив играть, Надя подскочила к Ярангу:

— Ты теперь старенький, у тебя вставные зубки, — дурачится она. — А потом тебе сделают вставную челюсть и ты будешь есть одну манную кашку, кашлять и шамкать, как все древние старички… Но ты не горюй, мы будем заботиться о тебе, любить тебя, не отдадим никому… не бойся!

Озорница, озорница!

Надя, Надежда, Надейка, милая…

— А все-таки интересно, куда он бегал? — вспомнил Алексей.

И он не догадывается, в чем дело. Ну, как втолковать им, что беда сбирается над их головами, что надо действовать, действовать, а не удивляться, не рассуждать попусту!

— Может, решил сразу наведаться к каким-нибудь приятельницам? — опять шутит Степан Николаевич. — Вспомнил старину. Смотри, Надежда, чтоб Алексей не выкинул такой же фортель…

Настроение у всех преотличное. О плохом ли думать сейчас!

Так проходит вечер.

И вот уже засуетилась старшая хозяйка, готовя постель дорогому гостю. Взбивает подушки, раскрывает чистые простыни…

Итак, Яранг снова дома. Все вернулось! Но отчего ему не лежится на обычном месте в углу, где еще со времен щенячества находится его подстилка? Переходит опять из комнаты в комнату, подолгу обнюхивает каждую вещь, словно хочет найти или узнать что-то.

Чем ближе ночь, тем беспокойнее делался Яранг, все большее волнение овладевало им. Он нервничал, перебегал от окна к окну, несколько раз вскакивал передними лапами на подоконник, чем и заслужил неудовольствие младшей хозяйки. Прикрикнув, она наградила его шлепком:

— Да ну тебя! Порвешь штору!

Под конец Яранг принялся тыкаться носом то к одному, то к другому, умоляюще заглядывал в глаза. Но это было понято по-иному, совсем не так, как надо было ему.

— Смотри, натосковался как, — переговаривались домашние.

— Никак не угомонится собака. Рад, что вернулся домой…

Не понимают. Эх, люди, ничего-то они не знают, не догадываются о самых простых вещах, когда знать так необходимо!

— Место! — скомандовала Надя, увидев, что Яранг, вздохнув, пытается устроиться на дорожке в дверях. — Нашел постель!

Вместо этого пес забился под стол в большой комнате и выглядывал из-под бахромы скатерти; потом, когда все стали расходиться по разным концам квартиры, поспешно вылез и опять переменил позицию — начал устраиваться в коридоре.

— Что он мечется? — недоумевала и сердилась Надя. — Места себе не найдет, отвык совсем… Место! Место!

— Да оставь его, — остановил отец. — Пускай ложится, где хочет. Обойдем как-нибудь…

Яранг благодарно посмотрел на него.

Время за полночь. В доме все легли спать, погасили огни. Сладко потягивается на диване, в ногах у Алексея, лежебока Апельсин. Один Яранг бодрствует. Подстилка жжет его бока. Пес не спит. Он на посту. Он чувствует приближение опасности, его не проведешь. Чутко прядет ушами, ловя едва слышные звуки, долетающие извне. Кто-то бродит около дома, инстинкт и тонкий слух еще не обманывали собаку.

Вот метнулся к окну. Так и есть. Неясная человеческая фигура припала к палисаднику и вглядывается в темные окошки. Зарычать, залаять, поднять шум и тревогу? Но Яранга давно уже приучили не быть пустобрехом. И в собачьем деле молчание — золото; безмолвное нападение всегда вернее…

Человеческая тень отделилась от дощатого заборчика, тихо открыв калитку, шагнула во дворик с кустами сирени и чисто разметенной дорожкой, ведущей к крыльцу. Вот неизвестный уже на крыльце. Он слегка повернулся, лунный блик упал на его лицо, полуприкрытое сильно надвинутой кепкой… Здесь, вероятно, вздрогнул бы самый крепкий нервами человек: на щеке у ночного посетителя глубокий шрам, освещенный мертвенно-голубым сиянием полночного светила, он делает лицо ужасным, страшным…

Как уже можно было догадаться, Крызин вовсе не утонул, когда партизаны у моста освободили советских людей. Он выплыл — выплыл в буквальном смысле! Ловкость помогла изменнику замести следы. Но потом он сам явился туда, где для него было всего опаснее. Криминалисты утверждают: преступника часто тянет на то место, где он совершил преступление, и порой нет никакой возможности противиться этому чувству…

Негодяй уже получил свое. Он хотел жить не так, как советские люди, и теперь ему не осталось места в жизни. Он хотел только брать, брать любой ценой — ложью, насилием, разбоем, предательством. И не заметил, как утратил, расхитил самое драгоценное, то, что дается только раз и не может быть заменено, компенсировано ничем — собственную душу.

Какая жестокая ирония: он обокрал самого себя! Оказался врагом собственной судьбы, сам поставил на себе позорное клеймо.

Нет, речь не о шраме, оставленном клыком Яранга. В конце концов, это только шрам, последствие случайной раны, стечения обстоятельств, хотя в каждой случайности есть своя закономерность. На лице можно сделать пластическую операцию. Но ничем не исправить изуродованной души…

Потерявший совесть всегда ищет причины своих неудач в честном и справедливом, стоящем выше его. Крызин не составлял исключения. Он все больше и больше горел желанием свести счеты с Таланцевыми, отомстить… За что? Пожалуй, и сам затруднился с ответом. Ведь получилось бы: за то, что он сам причинил им! Мысль о мщении стала для него навязчивой идеей; она жгла его мозг, он всецело находился в плену у нее. Словом, Меченый был уже близок к состоянию, которое психиатры определяют, как помешательство на почве какой-то одержимости. Так черная зависть и злоба сами пожирают себя.

Преступника тянет на место, где им было совершено преступление… Этот город был для Крызина таким местом… Дом Таланцевых был для него таким местом… Отсюда он увел в гестапо старшую Таланцеву. Здесь взял карточку младшей, Нади, которую потом использовал против нее же. Крызин тогда втайне полагал, что этот дом отныне его собственность, даже ключ от дома носил с собой… Сорвалось!

Вихрь страстей бушевал в этом загнанном существе, боявшемся собственной тени, каждого шороха шагов, покашливания за спиной, но продолжавшем помышлять о вреде другим. К тому же сейчас он был без средств к существованию — расквитавшись с ненавистными людьми и ограбив дом, он сможет уехать, скрыться.

Существовала еще одна причина прихода Крызина, едва ли не самая главная: его видела старшая Таланцева. Они встретились случайно на улице; он, отшатнувшись, поспешно отвернулся, она прошла, чуть не задев его своим платьем. Он не понял, узнала она его или нет; но именно поэтому он расправится с ней первой. Только мертвые молчат.

Конечно, Крызин совсем не был подготовлен к тому, что может встретить здесь Алексея Белянина, Яранга. Он не знал об их возвращении. Скоплений народа Меченый избегал, радио не слушал, газет не читал — сообщения, публиковавшиеся там, приводили его в исступление. Прибытие фронтовиков прошло мимо его внимания.

Неожиданная встреча на улице напугала его. Но после сам стал смеяться над собой: сдрейфил, чуть в штаны не напустил со страху при виде случайно замеченной на улице собаки! Почему она бежала за трамваем? Что, так и бояться теперь каждой?!

Вот он, этот ключ… Ключ от чужого дома, от чужой жизни. Вот все, чем он причастен к ним. Он — лишний здесь, лишний — везде. Пусть. Зато есть возможность отыграться. Да, да!

Подбросив ключ на руке, Крызин ловко поймал его, при лунном свете секунду полюбовался им. Холодная сталь тускло блеснула. Затем нащупал пистолет в кармане брюк… Сегодня компромисса не будет…

Меченый вложил ключ в замочную скважину…

Яранг ждал. Он слышал, предчувствовал все и ждал.

Ведь умен, очень умен этот уже немолодой и немного угрюмый в глазах чужих людей пес. Он умен и опытен, а природой ему дано быть способным на то, что не может и человек. Каждому свое! И эти способности еще долго будут волновать наше воображение, пока мы их не разгадаем.

Мать-природа сотворила много удивительного. Пчела имеет усики, которые помогают ей безошибочно находить взяток, не сбиваться с пути к родному улью. Лишенная усиков, она превращается в беспомощное и бесполезное создание и погибает от голода, даже если пища находится рядом. Такими же усиками-антеннами оснащен муравей. Ученые проследили: с помощью своих антенн муравей передает приказание другому шестиногому собрату, направляет его к месту, где есть добыча, или ориентирует, куда сложить ее… Недаром про муравья есть поговорка: сам мал, да ума чувал. Что же сказать о собаке, издавна пользующейся славой животного, которое все на свете понимает, «только не говорит»!

Что помогает собаке предчувствовать события, находить дорогу к дому, даже если ее никогда не везли этим путем, угадывать душевное состояние хозяина, делать тысячи других удивительных и необъяснимых вещей? Как, наконец, добивается собака того удивительного настроя всего своего существа, который, по выражению Павлова, сделал ее исключительным животным?

Ученые толкуют о таинственных биотоках, биологическом магнетизме и электричестве, излучаемом каждым живым существом (говорят, даже растениями). Если это так, то благодаря им и чувства собаки могут найти свое материальное воплощение.

Человек вырастил, воспитал и выучил собаку. Отшлифовал ее природные данные и направил их в нужное для него русло. Человек дорожил собакой и любил ее. И в награду за свой труд и заботу стал ее кумиром. Ради него она готова теперь на все.

Поблизости бродит враг дорогих для нее людей, ее враг. И верный пес уже сам не свой, не может спать, не найдет себе места. Его невидимые антенны настроились на невидимый прием. Его биотоки уже скрещиваются где-то незримо с биотоками Меченого, клинки звенят, бой уже начался, хотя противники еще не сошлись…

Жизнь шла по незримому следу, который события предшествующие прокладывают для событий грядущих. Невидимые часы отсчитывали для Крызина последние сроки. Говорят, будущее всегда сокрыто от наших глаз. Однако Яранг в эту ночь провидел все.

Так же, как Крызин был готов на самое худшее, так Яранг не мог остановиться на полдороге. Компромисс ему не ведом.

Обычно в походе они, Яранг и сержант Белянин, спали всегда рядом. Сегодня Яранг изменил другу, не лег у его ног на полу. Даже Алексей отнес это за счет нервного перевозбуждения собаки, наскучавшейся по дому…

Да, нервное возбуждение овладело Ярангом, но вызвала его совсем другая причина. Это близость Крызина действовала на него так, сводила с ума.

Манная каша? Беззубое шамканье? О, пока дойдет до манной каши, он еще покажет, чего стоят его много раз проверенные, золотые клыки!

Когда-нибудь ученые обнаружат, что делает собаку такой бескопромиссной, непримиримой, верной. А пока…

Человек на крыльце повернул ключ в замке. Чуть слышно скрипнула входная дверь. Яранг метнулся туда…

Ежечасно, ежеминутно в мире происходят большие и малые события. Множась, наслаиваясь и соединяясь все вместе, они образуют историю — с повышением и падением государств, народов, отдельных людей. История ведет спор о победе света и тьмы, сил добра над силами зла, борьбы старого с новым, молодого и прекрасного с отмирающим, безобразным.

Большой спор всегда состоит из мириадов маленьких.

Эта повесть начата с того момента, когда в небольшой среднерусский городок вернулись фронтовики, и среди них молодой старший сержант с собакой. Событие, может быть, не столь уж заметное, если рассматривать его в масштабе всей страны, где каждый день входят в строй новые фабрики и заводы, делаются важнейшие открытия в науке, совершаются тысячи других грандиозных дел. И, конечно, судьба какой-то собаки слишком незначительный объект для историков. Наш Яранг — только песчинка, капля в великом кругообороте жизни.

И все же… Исход войны решался трудами и подвигами миллионов отдельных людей, жизнь движут по своему руслу незаметные поступательные толики — усилия многих и многих. Складываясь, они двигают тяжелый воз в гору.

Представьте, как сложилась бы судьба наших героев, не будь Яранга. Давно лежали бы в могиле Елена Владимировна, Надя, остался в гнилых болотах Алексей. И, значит, жизнь в та-ланцевском доме пошла бы по-иному, либо прекратилась совсем… Смотрите, как много зависело от четвероногого друга! Мы не навязываем никаких выводов, мы только просим задуматься тех, кто прочтет написанное здесь.

Мы рассказываем о военной собаке. И хотелось бы, чтобы люди по достоинству ее оценили.

Кинология — наука о собаках, их разведении, содержании, дрессировке, использовании. Отсюда кинолог — специалист по собаководству. (Прим. ред.).