<p>Ёко Такахаси</p> <p>Я люблю дождь</p>

Хорошо бы видеться с ним хотя бы раз в неделю, подумала я. А сегодня уже десятый день, если считать с нашей последней встречи. И все это время не переставая льет дождь.

Из-за дождя теряешь представление о днях недели. Ни за что не скажу, какой сегодня день. В моей комнате нет газет. А календарь висит еще с прошлого года. И то только потому, что мне нравится картинка на нем.

Картинка эта – так, пустячок, на ней изображена спящая на стуле кошка. Мне нравится белая шерстка у нее вокруг глаз. Глаза прищурены, точно от яркого света, мордочка покоится на мягких лапах.

Он тоже любит кошек, – вдруг вспоминается мне.

– А собак, значит, не любите?

– Не люблю.

– Почему?

– Они подхалимничают перед человеком.

– Стало быть, и людей такого рода вы не любите?

– Не люблю.

– Но ведь и мне не чуждо стремление угождать другим.

– Раз ты сама в этом признаешься, это не вполне так.

Возможно, он прав. Потому что все эти дни я продолжаю его ждать. Из дому вовсе не выхожу – наверное, из-за дождя. Порой я даже со страхом думаю, уж не является ли мое добровольное затворничество своего рода манией? Но, во-первых, ожидание мне приятно, а во-вторых, встречаться с людьми просто для того, чтобы развеяться, слишком обременительно.

Позавчера явилась Макико и сказала:

– Что ни говори, вы не подходите друг другу. На мой вопрос, что это значит, пояснила:

– Если быть до конца откровенной, у вас нет перспектив.

«Если быть до конца откровенной»… Какая бестактность! Я все меньше понимаю ее. Макико – из тех людей, что торопятся с выводами. И сами же их смакуют.

Капли дождя скатываются по стеклу.

Однажды мы с ним наблюдали такую же картину. Когда это было? Ах да, мы ехали в машине.

Он попросил меня остановить машину. Я остановилась у парка. Он сказал, что мешает стук «дворников». Я выключила «дворники». И тогда вокруг внезапно воцарилась тишина. В этой тишине было даже что-то пугающее. Ночь, никаких прохожих, лишь падают дождевые капли. В ту ночь он сказал:

– Я люблю дождь.

Прежде я никогда не задумывалась, люблю дождь или нет. Если уж на то пошло, с дождем для меня были связаны некоторые неудобства, только и всего. Но теперь, глядя на капли, падающие на ветровое стекло, я почувствовала, что дождь загадочным образом манит меня. Я поняла, что дождь – красив.

Спустя некоторое время откликнулась:

– Я тоже люблю дождь.

Возможно, слова Макико попали в цель. Она допустила бестактность, но я не сержусь. А может быть, даже хочу, чтобы она меня побранила.

Я жду. Но чего? Разумеется, жду его, но что, в конце концов, мне от него нужно?

Встретились мы в поезде. По воле случая наши места оказались друг против друга, и поэтому было бы неестественно, если бы мы лишь обменивались взглядами и ни о чем не говорили.

Мы перекинулись несколькими короткими фразами. Откуда вы? Куда едете? Чем занимаетесь? Простите, а сколько вам лет? Наверное, чуть больше двадцати? Ничего интересного, значительного в нашем разговоре не было.

Когда мы подъехали к Токийскому вокзалу, я почувствовала страшную жажду. Выброшенная на платформу одновременно со звуком вырывавшегося из-под вагона сжатого воздуха «шу-у», я со всех ног помчалась к крану с питьевой водой. Вытянувшись на цыпочках, точно ребенок, стала прихлебывать струящуюся из крана воду.

И тут я почувствовала на себе чей-то взгляд. Не разгибаясь, подняла от крана лицо и увидела, как он стоит и разглядывает меня. Все это длилось какой-то короткий миг, но мне показалось, что прошла бездна времени. Позабыв закрыть кран и не отирая губ, я уставилась ему в лицо.

Он подошел.

– Я временно живу в Камакуре. Сейчас пересяду на линию Йокосука и поеду туда. Дом у меня совершенно пустой, и мне очень одиноко. Не могли бы вы приехать ко мне погостить? – С этими словами он вложил мне в руку маленький клочок бумаги. И, уже сделав несколько шагов прочь, добавил: – Да, я забыл сказать о кошках. У меня есть кошки. Целых четыре. Я как раз еду их кормить. – И, едва улыбнувшись, он направился к лестнице.

Окликнуть его было уже поздно. Развернув зажатый в ладони клочок бумаги, я увидела обрывок какой-то рукописи, а поверх него номер телефона.

Какая навязчивость! – подумала я, но на душе отчего-то сделалось радостно.

В поезде мы обменялись лишь немногими словами, но что-то в нем неотступно преследует меня. То ли его взгляд, как бы очерчивающий контуры моей фигуры, то ли манера говорить, как бы заранее зная, что скажет в ответ собеседник, а может быть, просто всегда привлекающая меня в людях форма несколько удлиненного лица. Вполне возможно, что все это вместе или, наоборот, что-то совсем иное.

Не знаю. Странный человек. Впрочем, одно мне ясно.

То, что он неверно определил мой возраст. Дело в том, что с первого взгляда никогда не поймешь, сколько мне лет.

Поездка к нему была лишь вопросом времени. Без сомнения, меня тянет к нему. Тот бесформенный клочок бумаги, обрывок какой-то рукописи, порхает в моем сердце. Быть может, следует смело покориться? Главное, особенно не размышлять, не размышлять. Все будет хорошо, говорю я себе.

Нужно только набрать номер. И сказать всего одну фразу: «Мне и правда захотелось взглянуть на море».

Но ведь я ничего о нем не знаю, кроме его имени, не знаю даже, сколько ему лет. Я уже начинаю забывать его лицо. «Никогда не следует сразу же откликаться на приглашение, – говорила Макико, – мужчины от этого наглеют». Но ведь так считает она. Ей хорошо. Взяла на вооружение несколько готовых формул и применяет их в зависимости от ситуации.

А у меня незыблемых принципов нет. Их и не может быть, когда поступки рождаются из опыта.

А-а, дрожь все не унимается. Что же это такое!

Летний ветерок освежал. Давно уже не случалось мне ездить в одноместном купе, и жесткость сиденья была приятна. Пустой вагон. Как раз подходящее место, чтобы все хорошенько обдумать. «Такова сила обстоятельств», – говорю я проплывающему за окном пейзажу.

Будто оправдываясь перед собой за то, что одного маленького клочка бумаги было достаточно, чтобы я сорвалась с места.

После Офуна зелени становилось все больше. Поглощенная рассматриванием мелькающих за окном картин, я снова сказала себе: «К тому же еще и пейзаж».

Под этим словом я разумею все, так или иначе связанное с его образом. Час сумерек, когда мы с ним встретились, плеск водопроводной воды, наконец, этот обрывок рукописи. Все совпадает в какой-то верхней точке. Сейчас я на вершине – и уже готова полюбить.

И вот я еду в город на берегу моря. Не значит ли и это, что я просто-напросто охмелела от окружающего меня пейзажа? Пытаюсь выдавить из себя не очень-то радостную усмешку.

Но все эти мысли занимают лишь частичку меня. На самом же деле я испытываю даже страх от собственного решения, настолько мной владеет чувство неуверенности.

Поезд плавно останавливается. Порывистым движением поднимаюсь с места и лениво выхожу из вагона. Сквозь прищуренные глаза вижу, как под лучами летнего солнца уже белесо сверкает пространство по ту сторону выхода. Из-за этого сияния фигуры ожидающих как бы скрадываются и предстают в виде силуэтов. Ищу глазами его. Виден человек с поднятой рукой. Похоже, что это он, но выглядит заметно похудевшим. Возможно, из-за прилипшей к телу майки.

– Ждали? – спрашиваю я напрямик.

– Нет.

Услышав этот ответ, впервые начинаю как следует его разглядывать. На сей раз он одет совсем легко. Можно подумать, он только что из ванны. Майка и тоненькие джинсы, на ногах – гэта [1], в руках большой светло-коричневый бумажный пакет.

– Вот, по пути на станцию зашел за покупками, – смущаясь, объяснил он.

Медленно поднялись по бегущей вверх дорожке. Вот и его дом. Послеполуденное время. Полная тишина, только постукивание его гэта по мостовой.

– Видишь эти строения? Они пустуют. Здесь предполагалось открыть летний курорт.

Элегантные домики стоят с закрытыми ставнями и выглядят довольно уныло.

– А ведь сейчас как раз летнее время. – Я стараюсь представить себе незадачливых предпринимателей, которых обстоятельства вынудили забросить едва начатое дело.

– Ой, иди скорее! Отсюда видно море. – Вытянувшись на цыпочках, он машет мне рукой.

Оглядываясь назад, туда, где должно показаться море, я поднимаюсь вверх – за силуэтом города на линии горизонта показывается искрящаяся поверхность воды.

– Со второго этажа в доме тоже видно море, но отсюда оно красивее. – Он положил на дорогу свой большой пакет, уселся на середине склона и закурил. Я присела рядом и стала глядеть на море. И тут, перебежав дорогу, передо мной остановилась белая кошка.

– Малышка, Малышка, я купил еду.

– Ну и кто же он, этот человек? – со свойственной ей прямотой спрашивает Макико.

– Как тебе сказать? Он что-то пишет.

– А-а, стало быть, писатель?

– Не знаю.

– А что он пишет?

– Ну-у…

– Этого ты тоже не спросила. Дурочка.

Когда мы встречаемся с Макико,.разговор наш всегда получается таким. Хотя между нами разница всего лишь в год, она постоянно меня поучает. И ее потому, что я отношусь к ней как к старшей сестре, а она ко мне – как к младшей сестренке. Просто в соревновании за главенство, которое всегда бывает между подругами, я без борьбы выбрала поражение. Кажется, это вполне устраивает нас обеих.

– У тебя сейчас, похоже, много свободного времени.

– Да…

– На репетиции ходишь?

– Редко.

– Почему? Ведь ты все перезабудешь.

– Да уже наполовину перезабыла.

– А как твоя работа?

– Ничего, понемножку.

– Ну и беспечная же ты!

– Похоже, так оно и есть.

Я вдруг перевожу взгляд на окно. Кажется, там, за красивым газоном, бассейн. Словно не в силах больше ждать наступления вечера, готовится к открытию пивной бар.

– Ты часто останавливаешься в этой гостинице? – На сей раз спрашиваю я.

– В общем-то, да, ведь мой знакомый круглый год снимает здесь для меня номер. Послушай-ка, а насколько он тебя старше?

– На двадцать четыре года. Ровно вдвое.

– Ничего себе, он же тебе в отцы годится.

– Да нет, он скорее напоминает ребенка.

– Я старше тебя в целых два раза! – радостно говорит он.

Для меня это обстоятельство абсолютно безразлично, у него же оно вызывает бурный восторг.

Мы поем разные песни. Мы выросли в разных городах. Мы читали разные книги. И это ему нравится.

– Какая песня сейчас в моде?

Я напеваю, а он хвалит:

– Хорошая песня, правда хорошая. Неужели есть такие хорошие песни? – И он старается ее запомнить. Говорит что-то вроде того, что слова ему понравились. И все-таки ни одной песни целиком он так и не выучил. Просто напевал какой-нибудь запомнившийся ему куплет. «Легкая пена исчезла, точно любовь…» – мурлычет он себе под нос и, будто спрашивая: «Ну как, получилось?» – ждет моей реакции.

– Правильно. Мелодия чуточку иная, но со словами все в порядке.

Выслушав мой ответ, он всегда виновато улыбается.

– Подожди-ка, в этой песне должно бы быть «точно щенок».

– Где?

– А вместо слов «точно любовь» [2].

– Да, можно и так. И верно – «точно щенок» выходит интереснее.

– В самом деле, «точно любовь» – это как-то скучно. «Исчезла, точно щенок» – куда лучше.

Он явно доволен своей выдумкой.

Вкусы наши сходятся только в том, что касается этой единственной песни. Все остальное он не приемлет.

– Что это такое? Как можно слушать эти электрические звуки? – Особенно непримирим он к рок-музыке.

У него есть только одна пластинка, которой он дорожит: Моцарт. Квинтет.

– Что это?

– Ты слушай, слушай. – Он бережно опускает иглу на пластинку. В проигрывателе то и дело раздается какое-то потрескивание, из-за этого долгожданная музыка теряет свое очарование.

– Ну как? Не правда ли, нежнейшие звуки?

Мелодия и правда великолепна.

А вот проигрыватель совсем никудышный.

Но, как бы то ни было, поддаваясь его увлеченности Моцартом, я тихонько прикрываю глаза.

Прислушиваюсь и различаю кошачье мяуканье.

– В эту комнату входить нельзя. – По его тону чувствуется, что он знает, как обращаться с кошками.

По-видимому, второй этаж – запретная для кошек территория. За то, что им позволено свободно выходить на улицу через дырявую плетеную дверь в прихожей, здесь появляться им не разрешается.

Поднявшись в эту комнату, с обещанным видом на море, я тотчас же почувствовала, как у меня по коже пробежал холодок.

Наверное, причиной тому кровать. Она занимает почти всю комнату.

А может быть, дело в красках.

Голубые простыни и белые стены, да еще кое-где на стене, к которой придвинута кровать, серые от облупившейся краски пятна.

– Когда-то в этом доме жил иностранец. Мне показалось полной безвкусицей висевшее здесь огромное зеркало. Я его снял, и остались эти следы.

И все-таки ощущение озноба не пропадает. Быть может, это неловкость от того, что меня привели в спальню.

Подхожу к окну и смотрю на море.

– Погляди-ка, вот там виднеются красные тории [3].

– А-а, правда, стоят в воде.

– А вон там, у скал, хорошо ловится рыба.

– Вы увлекаетесь рыбной ловлей?

– Да.

Меня и во время разговора что-то подталкивает как можно скорее уйти отсюда. Чтобы справиться с неловкостью, я решительно поворачиваюсь и говорю:

– Давайте покормим кошек.

На кухне собрались все четыре кошки и, разом открывая красные рты, мяукали, выпрашивая еду. Он объяснил, как каждую из них зовут: вот слева Суити-пай, за ней – Попкорн, Мама, а это – Малышка. Все они белые, их почти не отличить друг от друга. Разве что по величине.

– Не пойму, как вы их различаете?

– Когда привыкаешь, начинаешь различать их по голосу. У Суити-пай самый красивый. «Тю-тю-тю», – каким-то особым голосом сзывает он кошек. Не спеша раскрывает пакет и достает из него консервные банки. Одна, вторая, третья, четвертая…

– Неужели они столько съедают?

– Я сразу даю им помногу, ведь бываю здесь не каждый день.

Наш разговор в комнате наверху и о кошках занял не так уж много времени. Я перехожу в соседнюю с кухней комнату и начинаю не спеша ее осматривать.

Внезапно мне на глаза попадается фотография, стоящая в углу книжной полки. Он и какая-то женщина, оба улыбаются. У женщины длинные распущенные волосы, смуглая кожа. Сфотографирована она по пояс, но по выпуклости груди и линии плеч можно представить, что она довольно полная. Когда же сделан снимок? Прическа и очертания лица выдают в мужчине человека еще молодого. Беру в руки маленькую рамку и всматриваюсь в фотографию.

– Что ты рассматриваешь? – слышится его голос.

– Вот, – протягиваю ему снимок.

– О, это давнишнее фото.

– Ваша супруга?

– Нет.

– И тем не менее близкий вам человек, не так ли?

– Почему ты так решила?

– Ну, такое впечатление складывается само собой.

– Вот как? Да, прежде она здесь жила.

– И кошки тоже?

– Да. Она крестная мать Суити-пай и Попкорна.

– А теперь?

– Мы расстались. Теперь она живет за границей. Умная была женщина.

– Гм, но красавицей ее не назовешь.

– Правда? Мне она кажется красивой.

– Вам нравятся такие женщины?

– Да в общем, нет. Но она была очень славная.

Это замечание звучит не очень-то деликатно. Неприятно, когда в твоем присутствии превозносят прежнюю возлюбленную, думаю я и возвращаю фотографию на место.

В этот миг он встает передо мной, как бы заслоняя фотографию, и пристально заглядывает мне в лицо. Когда наши глаза встречаются, он произносит:

– Ты понимаешь, что значит быть с человеком единым целым?

Растерявшись от столь неожиданного вопроса, я отворачиваюсь. Все это так внезапно, что я не знаю, куда деть глаза.

Он точно впивается взглядом в мое растерянное лицо, потом раздается его ласковый смех. Преодолевая неловкость, я тоже смеюсь.

– Я не понимаю, что это значит, – говорю в ответ.

– Скоро поймешь.

Обронив эту многозначительную фразу, он берет на руки одну из кошек и снова с помощью каких-то особых звуков созывает остальных.

Почему надо быть с человеком одним целым? Неужели отношения мужчины и женщины настолько сложны? – начинаю я мысленный разговор с самой собой. Скучно. До чего же они скучны, эти занятия в труппе!

В квадратной пещере десятки начинающих актеров томятся в ожидании своей очереди читать стихи.

Вот какой-то парень с бледным, лицом приступает к чтению Рембо [4]. Что за голос! Как ему не стыдно? Неужели этот человек когда-нибудь держал в объятиях женщину?

Тогда, в поезде, он сидел у окна и, не меняя позы, водил рукой вдоль оконной рамы. Поэтому у меня была возможность рассмотреть его пальцы. Тонкие, изящные пальцы. Я тогда подумала, что они красивы.

– Вы что будете читать? – Мои короткие воспоминания прерваны. Девушка, задавшая этот вопрос, уже давно нервно листает Бодлера [5].

– Волнуетесь?

– Кажется, следующая очередь моя. – Еще не успев договорить, она мгновенно преображается и, откашлявшись, начинает медленно читать.

Как только голос читающей достигал высокой ноты, ее плотно обтянутые джинсами бедра вздрагивали.

Наверно, тогда было точно так же. Мое тело то и дело вздрагивало. Он с настойчивостью прикасался ко мне, эта избыточность его ласк почти пугала.

Дотрагиваться до себя он не позволяет. Такое впечатление, будто это поединок, в котором нет противников.

Я протягиваю руку, чтобы погладить его волосы. Но моя рука лишь порхает в воздухе, а вниз опускается черная тень.

В этот миг собственное тело кажется мне невероятно вытянувшимся, а он словно бы манит меня рукой откуда-то издалека. И вслед за этим – одиночество.

Неожиданно мой взгляд улавливает кошку, с которой я уже знакома. Она сидит не шевелясь и внимательно рассматривает меня. Лишь иногда, клинообразно раскрывая рот, выплескивает на нас загадочные звуки.

Все перед глазами заволакивает туман, и в это время раздается пронзительный голос, декламирующий стихи.

Почему все они любят только европейских поэтов? Извергают какие-то непонятные слова, эти слова кружатся под потолком. А потом, когда чтецы с довольным видом закрывают свои книжки, эти бесцельные слова плюхаются на холодный пол.

При том, что его слова как раз остаются.

В комнате потемнело, как будто внезапно наступил вечер. Это ливень. В одно мгновение на окно обрушились потоки воды. Со всех сторон слышатся возгласы: «Дождь?», «Ну и ливануло!»

Следующая, очередь, кажется, моя. Хуже обстановки не придумаешь. Но делать нечего – и я начинаю.

– Из моей любимой книги…

Кто объяснил слепой девушке,Что такое лунный свет?Бетховен или Шуберт?Сегодня ночью я не могуПоложиться на память:Мне кажется, то был малыш Бетховен.А может быть, все-таки малыш Шуберт?

Откуда-то доносится хихиканье.

– Знаешь, на днях я читала стихи Накая Накахара. Все смеялись.

– Почему?

– Там есть слова: малыш Бетховен, малыш Шуберт.

– Видимо, ты выбрала неудачные стихи. А что, от вас требуется чтение стихов вслух?

– Да. Нас заставляют делать и еще более забавные вещи. Например, читать Шекспира в образе слона.

– Как это?

– А вот как. Нам говорят: изобразите животное, все равно какое, и каждый из нас, перевоплотившись в какое-нибудь животное, произносит реплики из драм Шекспира.

– Слон – это Гамлет?

– Нет, куда хуже, слон – это Джульетта.

– Хотелось бы мне разок на все это взглянуть.

– Сначала нас разбивают на пары. Парень, воплотившийся в гамадрила, расчесывая себе грудь, изображает Ромео. А я, низко пригнув голову и лениво шевеля руками, – Джульетту. Ору: «О мой Ромео!» Несколько необычно, не правда ли?

– И в этой позе продолжаешь произносить свою роль?

– Да. Тем временем к голове приливает кровь и пол перед глазами начинает покачиваться. Но и тут звучит беспощадный голос: «Как, это и есть все движения слона?!» Ничего не остается, как лениво повалиться на пол, довольно больно стукнувшись боком.

– Ну а что дальше?

– Громкие аплодисменты. Оказывается, мне удалось с точным чувством меры передать ленивую повадку слона.

Сегодня я красноречива. Слова из меня так и льются. Наверное, причиной тому плывущие вдоль дороги пейзажи. Хотя время сумерек давно уже миновало, легкая синеватая дымка все еще окутывает деревья и поля. Впереди ни одной машины. Видно, это какая-то частная дорога.

– Какая прекрасная дорога, – замечаю я, старательно огибая небольшой бугорок.

– Посмотри-ка, вон там виднеется красная крыша. – Он показывает в направлении поросшего зеленью склона.

– Что это?

– Мотель. Прилепился в этом не очень-то удобном месте. Мне уже давно хочется туда заехать.

– Ну и что, до сих пор не заехал?

– Нет, каждый раз проезжал мимо.

– Отчего же?

– Просто не хотелось съезжать с этого прямого и такого удобного шоссе на пыльную дорогу среди полей. К тому же не поймешь, как туда попасть.

Когда смотришь в сторону мотеля, здешняя природа кажется искусной поделкой, будто на кусок зеленого бархата, имитирующий горный склон, кто-то нашил красные и белые треугольники крыш.

– Когда-то я жил в похожем месте, столь же уединенном.

– С женщиной?

– Да. Сначала мы жили в городе, но однажды она заявила, что ей, дескать, очень уж докучает шум. Ну ладно, мы переехали на окраину и поселились в многоквартирном доме. Но ей стало казаться, что соседки косо на нее смотрят. Пришлось нам перебираться совсем в захолустье.

– Но и это не помогло, верно?

– В общем, да. Не прошло и трех дней, как я взял да и сбежал.

– У-у, мне даже кажется, я знаю, как это было.

– Ну и как это было?

– Ты медленно бредешь по дороге. Возможно, это выражение не вполне точно, но после трех переездов с места на место трудно предположить, что ты спешил домой. Итак, будем считать, что ты лениво бредешь по дороге. И вот вдалеке маячат огоньки дома, где ждет женщина. Флюоресцентной лампы у вас, конечно, не было, поэтому к тебе приближается свет голой электрической лампочки, напоминающий разбавленный водой апельсиновый сок. И тут ты останавливаешься.

– Почему останавливаюсь?

– Ну если представить себе, что в этом бледно-оранжевом свете сидит женщина и молча ждет твоего возвращения, становится немного страшно, так ведь? Она целый день заперта в доме. Она ни с кем не разговаривает, даже окон не раскрывает, лишь, вся покрывшись испариной, ждет тебя. Тебе становится страшно открыть дверь…

– Все это очень любопытно. Но на самом деле было чуточку иначе. Мне просто стало трудно возвращаться в тот дом. А женщина была забавная.

– В чем это выражалось?

– Когда я решил с ней расстаться, объяснение у нас произошло, как сейчас, в машине.

– Она сидела за рулем.

– Нет, мы ехали в такси.

– Неужели можно вести в такси столь щепетильный разговор?

– Так получилось само собой. Она была ужасна. Если бы она просто плакала или кричала, это бы еще ничего. «Вот кольцо, которое ты мне подарил!…» Она сняла его и вышвырнула в окно. «А вот туфли, тоже твой подарок. А вот еще кольцо и кулон!» Все это опять-таки полетело за окно, я не успел ее удержать. Потом дошла очередь до блузки, что была на ней. «Это тоже твоя подачка!» – злобно выкрикнула она и пригнулась, желая ее с себя сорвать. Тут мне наконец-то удалось ее скрутить, но она все еще сопротивлялась. Хотя я крепко держал женщину за запястья, блузка расползлась по швам и упала ей на колени. Тут я решил – хватит, пора остановить машину, но, оказывается, она уже и так стояла, а шофер в зеркало наблюдал за нами. Неприятные минуты.

– Ну а что было потом?

– Потом моя спутница, как была, выскочила из такси. А я кинулся ее догонять, лавируя между машинами, заполнившими улицу. Любопытные взгляды из окон автомобилей точно прилипали к моей спине, я готов был сквозь землю провалиться. А когда я обхватил ее за плечи, как бы укрывая со спины, я уже окончательно пришел в себя. Мне было мучительно даже окликнуть ее. Это был конец.

– Гм-гм, ты приходишь в себя именно в такие минуты?

– Когда переступают известную границу. Что значит швырять вещи? Злостный выпад или истерика?

– Видимо, не то и не другое. Просто минутное настроение.

– Отчего так бывает?

– Просто бывает, и все. И со мной такое было. Правда, не настолько бурно. Произошло это довольно давно, еще в школьные годы. Мы катались по озеру в лодке с парнем, с которым я дружила. Из-за какого-то пустяка вспыхнула ссора. И я не задумываясь бросила в воду кольцо, которое он мне подарил.

– Ну а он что?

– Разозлился и какое-то время дулся на меня.

– Разве это не мило?

– Но первой пришла в себя именно я. Ведь кольцо тотчас же скрылось под водой. Все это произошло слишком быстро. Когда я заглянула в воду, мне сделалось так худо, будто из меня вдруг выкачали всю кровь.

– Вот как? Ну а это, пожалуйста, не выбрасывай. – Он надел мне на руку – и когда только припас? – золотую цепочку.

«Что это?» – спросила я одними глазами, не выпуская из рук руля.

– На днях я обнаружил эту цепочку в ящике стола. Это хорошая вещь. – Он осторожно защелкнул застежку и с довольным видом погладил меня по руке.

Я поднесла руку к лицу, чтобы получше разглядеть подарок. Тонкая цепочка, в нескольких местах к ней приделаны круглые жемчужины. Когда опускаешь руку, жемчужины приятно скользят по коже.

– Кажется, она тебе чуть великовата, – сказал он.

Как-то меня приняли за его жену. Это случилось меньше Чем через месяц после того, как я стала приезжать в этот приморский город. Коротать в одиночестве послеполуденное время летом совсем не плохо. Воздух здесь прохладнее, чем в Токио, – чувствуется близость моря. Сразу сбрасываешь с себя добрую половину одолевающих тебя в городе дел и забот.

Послушаешь пластинку, почитаешь книжку, покормишь кошек, глядишь – и день подходит к концу.

В один из таких солнечных дней сквозь дрему я вдруг услышала стук в дверь.

Короткое «тук-тук-тук», и снова, как бы проверяя, слышу я или нет: «тук-тук». Стучат так, словно знают наверняка, что в доме кто-то есть.

Кто это? Ведь о моем пребывании здесь никому не известно.

Не без колебаний подхожу к парадному.

– Госпожа, госпожа, это Исахая, – поторапливает меня голос, как видно принадлежащий торговцу.

Поворачиваю ручку и чуть приоткрываю дверь – передо мной возникает добродушный человек лет пятидесяти, его лицо залито лучами летнего солнца.

– Значит, вы, госпожа, снова сюда приехали… – На нем синий передник. Судя по всему, он хозяин винной лавки. Он низко мне кланяется, как и подобает торговцу.

– Вот дюжина пива и три бутылки сакэ, как вы заказывали. – Он снова обращает ко мне сияющее лицо.

Я мычу в ответ что-то неопределенное.

– Да, деньги я уже получил, так что не беспокойтесь. Ну и жара стоит! Замучишься, пока сюда к вам поднимешься.

Он непринужденно помотал головой, но, когда наши взгляды встретились, стал прощаться уже снова в свойственной торговцам манере.

– Если вам еще что-нибудь понадобится, пожалуйста, заказывайте по телефону, – произнес он несколько натянуто, устало закинул ногу на стоявший позади велосипед и уехал.

– Послушай, ну и что же ты почувствовала, когда тебя приняли за его жену?

– Как тебе сказать, какое-то странное ощущение… Неловкости, что ли…

– Может быть, у него и в самом деле есть жена?

– Нет. Он ведь говорил, что они расстались.

– Ну, это было давно. У него наверняка и теперь есть жена где-нибудь.

У Макико снова заблестели глаза. Когда она ради забавы строит свои умозаключения и сама же упивается ими, у нее всегда бывает такое лицо.

– Точно. Иначе и быть не может. Ведь он живет не только в Камакуре. Ты сама говорила, что в Токио у него есть комната, где он работает… Одним словом, получается…

– Ты ошибаешься. Это не так. Я знакома с его друзьями, я вижу его отношение ко мне. Быть может, у него и есть какая-то женщина. Но она ему не жена.

– Не жена… Хм, любопытно.

Возможно ли, что у него есть женщина? – снова размышляю я. Во всяком случае, женой ее не называют. Это ясно из общения с его друзьями. Они ни разу не произнесли этого слова.

И все же какой-то намек на существование другой женщины явно существует. Правда, пока мне это подсказывает всего лишь чутье. Но я почему-то не испытываю огорчения. И ревности тоже. Скорее всего, потому, что эта женщина – сплошная неизвестность. Я не могу ее себе представить. Ни ее лица, ни прически, ни возраста, ни голоса. В ней нет ни одной конкретной черточки. К чему же тогда ревновать?

Наши с ним встречи происходили в соответствии с раз и навсегда заведенным порядком. Редко бывало, чтобы я одна приезжала в Камакуру, а он появлялся вслед за мной. Обычно мы встречались вечером в одном из баров в Токио и уже оттуда ехали вдвоем.

Иногда мы добирались поездом, но чаще всего пользовались машиной, которую я одалживала у Макико.

Место нашей встречи опять-таки было раз и навсегда определено. Это был небольшой бар чуть поодаль от Роппонги: стойка, два кабинета на четверых да полная дама – хозяйка.

Посетители, как видно, собирались поздно, так что сразу после семи там можно было застать одну хозяйку, которая от нечего делать потягивала сакэ.

Как правило, я появлялась в баре именно в эту пору и, открыв дверь, слышала всегда одно и то же:

– А-а, заходите, пожалуйста. У вас сегодня назначена встреча? – Затем она добавляла: – Когда я открыла этот бар, первым моим посетителем стал ваш знакомый. – Говорить о нем с одобрением, по-видимому, тоже вошло у нее в привычку.

– Одолжи машину, а?

– Опять? Ладно, бери. Правда, сегодня я как раз собиралась ехать домой. Но ничего не поделаешь, могу и на сей раз остаться в гостинице.

Макико всегда охотно дает свою машину. Наверное, оттого, что это подарок, выклянченный у любовника, она не особенно дорожит ею. По полмесяца Макико живет в гостинице в Токио. Номер для нее снимает все тот же ее возлюбленный в течение всего года.

– Знаешь, а мне хотелось бы как-нибудь встретиться с твоим ухажером. – Макико неожиданно придвигается ко мне. – В самом деле, я постоянно даю вам свою машину. Должны же у меня быть хоть какие-нибудь права! Встречусь с ним и выскажу тебе свое мнение о нем.

– Хорошо. Как-нибудь, – говорю я и поскорее выхожу из комнаты.

Завожу машину. Вместе со звуком включившегося мотора мне передается вибрация. Испытывая на себе эту вибрацию, понимаю, что мое тело подчиняется какому-то совсем иному ритму. То же самое ощущение, когда мы с ним соприкасаемся кожей. «Нашла время думать об этом», – ворчу я и потихоньку трогаюсь с места.

Однажды я услышала рассказ о том, как падает ветер. Ночь, кругом полная тишина, он лежит рядом и ведет неспешный, слово за словом, рассказ. Его голос звучит на редкость убедительно.

– Это неправда.

– Нет, правда. Здесь как раз середина горы, и в этом месте собирается весь ветер с моря. Днем он гнездится между деревьями, а с наступлением ночи с шумом падает вниз.

– Все это неправда. Ну хорошо, когда он падает, что слышно?

– Раздается страшный грохот.

– Неправда, неправда, неправда! Этого не может быть!

– Нет, это правда. С особой силой он обрушивается в ветреные дни. – Все это он говорит с серьезным видом, бесстрастно отметая мои возражения. Сейчас его лицо кажется мне смешным, и, уткнувшись в подушку, я давлюсь от смеха.

– Вот здесь море, – говорит он, пробегая ногтями по моей спине. – А сюда падает прилетевший с моря ветер. – Теперь его тон становится шутливым. Каждый раз, когда его жесткие ногти касаются ложбинки на спине, она покрывается гусиной кожей.

– Море заволновалось? – тихонько спрашивает он и, прижав ладони к моим лопаткам, ждет, когда начнется отлив.

– Знаешь, когда-то один человек, увидев, что на плечах или груди у меня появилась гусиная кожа, решил, что его нежности мне неприятны, и на полпути отступился.

– Ну и что же потом?

– Ничего. Отступился – и все тут.

На сей раз громко смеется он. Продолжая лежать ничком, я поворачиваю голову и смотрю на него. Никогда прежде не видела, чтобы он так смеялся.

Из разлитого в комнате полумрака выплывает его грудь. У мужчины грудь вовсе не должна быть могучей, мне куда милее, если она белая, гладкая, даже чуть впалая, решаю я для себя.

– Послушай, ты ходишь к морю?

– В этом году еще ни разу не был.

– Грешно жить рядом с морем и не бывать там.

– Именно оттого, что оно близко, я и не хожу. Впрочем, завтра мы можем покататься с тобой в лодке.

– Стало быть, завтра мне можно не уезжать в Токио?

От возможности быть с ним целых два дня я становлюсь счастливой и беззаботной. В только что купленных резиновых сандалиях и соломенной шляпе иду по торговой улочке напротив станции Дзуси. В поисках нового купальника заглядываю в витрины. Немного неловко просить мужчину помочь в выборе купальника.

– Этот, кажется, ярковат.

– Да, в самом деле. – Я сразу же направляюсь к следующей лавочке. Он идет за мной, ослепительно улыбаясь.

– Вообще-то так не поймешь, надо примерить.

– Нет, ни за что. Я совсем незагоревшая. Сейчас мне ничто не пойдет. Нет уж, не стану я надевать купальники в этой примерочной, да еще при дневном освещении. – Я произношу эту тираду уже почти сердито.

– Ну зачем же делать такое грозное лицо? – Он глядит на меня, словно я маленький ребенок, которого нужно успокоить.

Временами он обращает ко мне такую вот улыбку. Когда я прихожу в отчаяние от затора на дороге, когда пьянею от небольшого количества сакэ, когда ради забавы принимаюсь писать. Что, я настолько занятна? Настолько ребячлива?

Вообще-то он часто об этом говорил. Мол, когда я смеюсь, становлюсь похожей на мальчика-подростка. А понравилась я ему тогда, когда в день нашей первой встречи пила воду, Он сказал, что я выглядела очень трогательно, потягивая воду из крана с какой-то детской непосредственностью. Так ли это? Так ли это?

Наконец облачаюсь в синий в полоску бикини. Я выбрала именно бикини, и не без умысла. Надень я обычный закрытый купальник – и вот она я, та самая, которую он держит в объятиях.

В этом бикини усаживаюсь в лодку, но не защищенные узкой полоской ткани бедра и ноги кажутся какими-то странно белыми и, точно они не принадлежат мне, бесстыдными.

Солнце манит к себе тело, Я сижу напротив него и, изо всех сил упираясь в лодку руками и ногами, стараюсь удержаться в устойчивом положении.

Глядя на меня, он изящно перебирает веслами.

– Почему бы тебе не раздеться?

– Не хочу плавать.

На нем та же одежда, в которой он бродил со мной по торговой улочке, – майка с отпечатанным на ней флагом какого-то иностранного государства и закатанные до колен брюки из тонкой хлопковой ткани. Но почему у него такой хмурый вид, столь не вяжущийся с этим солнцем? Впрочем, он изо всех сил настраивается на мою волну.

Я не без вызова взбиваю воду рукой. Поднимаются брызги. Он обеими руками закрывает лицо.

Возможно, он не умеет плавать. Нет, просто не хочет раздеваться.

На воде перед нами покачиваются ослепительные в своей наготе обнаженные тела.

Он смотрит на меня с сомнением и говорит:

– Если ты опалишь кожу, вечером не сможешь пошевелиться.

– Не волнуйся. Вот подплывем к той скале – и я нырну в воду. Если время от времени смачивать кожу водой, она не обгорит.

Я люблю звуки в воде. Когда, затаив дыхание, бросаешься в воду, уши сначала пронзает какой-то металлический звук. Но стоит нырнуть поглубже, как давление на ушные стенки доходит до предела, и кажется, что ты балансируешь на грани жизни и смерти.

Тогда выпускаешь из ушей воздух и в тот же миг снова испытываешь нестерпимую радость.

Делается это так: одной рукой зажимаешь нос, рот закрыт, скопившийся в горле воздух выталкиваешь через уши.

Небольшое усилие – и в ту же минуту вместе со звуком, напоминающим хлопок, выходит воздух. И тогда боль в ушах проходит, и ты как бы растворяешься в голубой воде.

Вода с беспредельной нежностью обволакивает тело. Каждый волосок на коже пританцовывает. Мелкие пузырики воздуха пробегают по коже. Провожу по телу рукой. Искрящаяся пена разлетается во все стороны.

Совершенно освоившись в воде, можно потихоньку перевернуться на спину. Руки и ноги движутся в воде свободно, точно водоросли. Подобно рыбе, делаю на дне мертвую петлю. Из легких выходит последний воздух, и я опускаюсь на песок.

Приятно, когда спина касается песка. Его поверхность гладкая, прохладная.

Смотрю вверх. Там, на поверхности воды, покачиваются солнечные лучи. Этот расплывчатый пучок света, подрагивая, скользит по воде – туда-сюда.

Водоворот лучей проникает в воду и постепенно доходит до меня.

Протянув к нему руку, резко взмахиваешь ею – и тогда с каким-то странным звуком: «фокон-фокон» – возникают самые разнообразные пузыри, крупные и мелкие.

Они цепляются ко мне и вскоре, вырастая и вытягиваясь, взвиваются ввысь. Смотрю им вслед, и такое чувство, будто Погружаюсь в сон.

Там, наверху, он, наверное, со скучающим видом перебирает веслами. Растворившись в воде, их всплески доходят до меня уже каким-то невыразительным хлюпаньем.

Пока я вот так резвлюсь в воде, он сидит в лодке и, наверное, от нечего делать курит.

Когда из этого подводного мира смотришь вверх, почему-то люди на берегу представляются какими-то гротескными существами с возмущенно поднятыми плечами.

Милый, ты, наверное, не знаешь: вода – это сон. Этот мир – сон. Иначе разве могли бы безрукие и безногие рыбы вести здесь свою утонченную жизнь?

Ты, сражающийся на земле. Я хочу, чтобы после смерти ты стал водой. Здесь спокойно и тихо.

Да, ты будешь тихо жить здесь, под сенью скалы. А я время от времени буду к тебе приходить.

Ты будешь открывать рот и проглатывать принесенный мною корм.

Когда-то мы с тобой ходили в океанарий. Глядя на темный аквариум с глубоководными рыбами, ты рассмеялся: какие у этих рыб веселые глаза.

У рыб детская душа. Чем глубже погружаешься в воду, тем более похожим на ребенка становишься.

Всякий раз, ныряя в воду, я молодею. Прямо пропорционально глубине, на которую опускаюсь.

В самом деле. С каждым новым движением вода привносит в мой дух все больше и больше детского. Голова постепенно освобождается от мыслей.

Интересно, какой мир я увидела бы, нырнув на сто метров?

Быть может, то, что видела, еще не родившись, когда находилась в материнском чреве?

Да, тебе тоже следовало бы когда-нибудь нырнуть глубоко-глубоко и почувствовать себя в материнском чреве.

Тогда тебе уже ничто не будет страшно.

Позабыв о времени, я недвижно лежу в воде.

В совершенно стихшей воде раздается какой-то гул. Как будто прокатилась волна. Меня подхватывает течение.

Даже теряя равновесие, я отчаянно стараюсь удержаться на месте, виднеющееся же вверху дно лодки перемещается, переставая быть для меня надежным ориентиром.

Надо же, здесь, под водой, куда спокойнее, чем там, думаю я, и в тот же миг у меня неожиданно сводит тело. Видно, я слишком долго задерживала дыхание. Мне страшно.

Что есть мочи отталкиваюсь от дна. Вода с невероятной быстротой выталкивает меня. Только что не говорит: прочь отсюда!

Я вверяю себя воде. Снова вскипает пена. А я продолжаю тихо молить бога о том, чтобы выплыть.

Сегодня по пути домой я купила маленький подвесной колокольчик. «Зачем тебе это?» – рассмеялся было он, но я настояла на своем, и теперь колокольчик висит под карнизом крыши и мелодично позванивает.

Подставляя ветру обгоревшую кожу, рассеянно гляжу в окно.

– Поешь чего-нибудь? – доносится из глубины дома его голос. Когда он так спрашивает, можно не сомневаться, что он уже занят делом.

– Все-то ты умеешь! – кричу ему в кухню. – Вообще-то сегодня и я могла бы приготовить еду.

– Ладно, тебе не нужно ничего делать. Сиди спокойно. Ну вот и готово.

Он появляется, величественно держа в руках тарелки. Приготовив какое-нибудь блюдо, даже самое нехитрое, он с гордостью ставит его передо мной, как изысканнейшее лакомство на свете. Даже если это просто лапша из пакетиков или яичница-глазунья.

– Надо есть, пока горячее.

Сегодня у нас в меню опять что-то приготовленное на скорую руку, но он употребил немало выдумки, покрошив в еду лука и колбасы. Стоит мне отправить в рот первый кусок, как он заглядывает мне в лицо и спрашивает:

– Ну как, вкусно?

– Вкусно, очень вкусно, – отвечаю я, еще не успев проглотить, и тогда он, улыбнувшись одними глазами, придает своему лицу обычное выражение.

Когда я остаюсь с ним, почему-то всегда так выходит.

Ни разу не было, чтобы я приготовила ему еду или убрала в комнатах. Не то чтобы я не хотела – просто он не позволяет. Кроме того, мы ни разу не бывали вместе больше двух дней, а этого слишком мало, чтобы женщина могла почувствовать себя хозяйкой в доме. Во всяком случае, он во всем меня опережает. То говорит: «Можешь принимать ванну, вода уже согрелась». То сообщает: «Сегодня я постелил в дальней комнате, там будет прохладнее спать». А мне остается лишь произнести дурацкое: «Хорошо» – и воспользоваться его услугами.

Сидя перед зеркалом, Макико занимается своим лицом.

– Ну как на море? – спрашивает она, оборачиваясь ко мне.

– Замечательно.

– Это и видно. Вон какой у тебя красный нос.

– Неужели я обгорела? – Подхожу к Макико и заглядываю в зеркало. Два лица, совершенно несхожие между собой. Одно – покрытое бело›й пудрой, с отчетливыми очертаниями, другое – красновато-коричневое, мальчишеское.

Намазанные помадой губы запорхали:

– Послушай, а ничего, что ты загорела? Ведь в вашей профессии это, кажется, запрещено.

– В таких пределах не страшно. Ой, до чего же у меня невзрачное лицо! – мрачно говорю я и усаживаюсь поглубже на диван. Не теряя ни минуты, Макико произносит:

– Ты не права. Если за тебя как следует взяться, ты будешь красивая. К тому же женщине необходимо бывать на людях.

– Что это значит – бывать на людях?

– Ну как тебе сказать? Бывать там, где тебя заметят.

Конечно, я не имею в виду, скажем, универмагов. Речь идет, например, о фешенебельных ресторанах. Впрочем, и эта гостиница сойдет. Здесь публика нарядно одета, но и на тебя тоже смотрят. Если постоянно бывать в таких местах, на тебе сам собой появится лоск.

– Ах, вот оно что…

– Конечно. Нужно, чтобы на тебя смотрели. Разумеется, наличие возлюбленного тоже очень важно, но это еще не все. Нужно находиться в поле зрения многих людей. Чем больше взглядов обращено на женщину, тем красивее она становится.

– Но такие женщины бывают несчастливы.

– Опять ты за свое! Что за ерунду ты городишь? Мы говорим о разных вещах. Ведь часто случается так: какая-нибудь певица-дебютантка, поначалу настоящая простушка, по прошествии нескольких месяцев становится такой красоткой, что ее и не узнать. Вот о чем я говорю. – Макико понесло, и все это время она без передышки накладывает косметику. Наконец с лицом закончено. Я уже не слушаю ее, просто– наблюдаю за тем, как она одевается.

– Кстати, куда ты собираешься? – пытаюсь приостановить изливающийся на меня поток красноречия.

– На Гиндзу. Мы встречаемся в клубе. А оттуда пойдем куда-нибудь пообедать. Может быть, составишь нам компанию?

– Что ты! Посмотри, в каком я сегодня виде.

– Ничего, такой ты моему знакомому даже больше нравишься.

Вернувшись с моря, я не успела переодеться, на мне все та же широкая блуза из махровой ткани и вылинявшие джинсы. Когда я входила в гостиницу, швейцар даже покосился на меня.

– Между прочим, мой приятель, оказывается, как-то видел тебя.

– Да? Где же?

– На Акасаке, в заведении, где играют в патинко [6]. Сначала он решил было тебя окликнуть, но, во-первых, до этого он виделся с тобой всего только раз, и потом – ну не забавно ли? – он говорит, что у тебя было такое сосредоточенное лицо. Впрочем, вскоре тебе перестало везти, и ты ушла.

– Надо же, правда?

– Да. И вообще, во время всякой игры, будь то патинко или сиена, ты становишься невероятно серьезной, ну просто озадачиваешь своим видом.

– Неужели?

– Честное слово, посмотри как-нибудь на себя в зеркало. Между прочим, ты его тогда совершенно очаровала. Одета ты была в своем обычном стиле. Ты ведь любишь облачиться в мужскую рубаху и джинсы или надеть охотничью шляпу. Он говорит, что в своей мешковатой рубахе ты была похожа на мальчишку и… – ну просто очень мила.

Опять мальчишка? Мне это уже начинает надоедать.

Когда-то он сказал: «Я люблю дождь». И точно, всякий раз, когда мы встречаемся, становится пасмурно и сыро.

Нашим встречам больше пристал не безоблачный смех, а обмен пасмурными изучающими взглядами. Вернее, так стало теперь. Он оставил во мне глубокий след. Я ощущаю кожей даже его слова. И все-таки это разные вещи: тело, совершенно привыкшее к нему, и не поспевающая за телом душа.

Такой меня Макико не знает.

На дворе стрекочут цикады. Вот и осень пришла. С этой мыслью прижимаюсь носом к его плечу. Сейчас кажется, что ничего дороже этой тишины нет.

– Ты знаешь, о чем поют цикады? – шепчет он. Не меняя позы, отвечаю ему в плечо:

– Корокорокоро, ру-ру-ру-ру

– Когда ты выдыхаешь сюда, щекотно.

– Но ведь правда, они поют. корокорокоро, ру-ру-ру. Кажется, больше никаких звуковне разобрать.

– Нет, прислушайся как следует.

Ничего не понимая, поднимаю лицо и спрашиваю взглядом. Он говорит:

– Ката-тотэ, сусо-тотэ, близка холодная пора – вот как они поют.

– Что это значит? – На сей раз спрашиваю словами.

– В старину люди ходили в кимоно, вот цикады и предупреждают, что скоро, мол, наступят холода.

– А что такое «ката-тотэ, сусо-тотэ?» [7]

– Ну как же, летом жарко, поэтому рукава одежды поднимают в плечах, а полы подворачивают. Оттого цикады и говорят: распусти складки на рукавах, спусти подол, ведь холода уже близки.

– Вот оно что? Интересно. «Ката-тотэ, сусо-тотэ, близка холодная пора». В самом деле, так оно и есть.

Когда произносишь это в одном ритме с голосами цикад, удивительно совпадает.

– Ката-тотэ, сусо-тотэ… – весело повторяю я.

– Так в старину говорили люди.

– А откуда ты это знаешь?

– Мне рассказала бабушка.

– А-а, значит, и у тебя была бабушка?

– Естественно.

– Странно, такое впечатление, что у тебя не должно быть ни бабушки, ни дедушки, ни отца с матерью.

– Почему?

– Просто так кажется.

– Что же, у меня такой вид, будто я один-одинешенек на свете?

Да нет, думаю я про себя, но вслух ничего не говорю. Просто вглядываюсь в его профиль.

В небольшом домике где-то в нижней части города он, еще ребенок, и его бабушка лежат рядом и разговаривают про цикад. Эта картина возникает у меня перед глазами, но сразу же исчезает. Его хорошо вылепленный профиль выдает обитателя верхней части Токио с его особняками.

Странный он – этот человек. Хоть и мужчина, а любит дождь, обожает кошек, слушает Моцарта.

К автомобилям совершенно равнодушен. Разумеется, водительских прав у него нет. Рукописями своими занимается от силы два-три дня в неделю. Держится с редким благородством.

Так что же все-таки притягивает меня в нем, в этом загадочном человеке?

Среди ночи открываю дверь и сразу же немного сожалею об этом. Из помещения выплывает влажный воздух, откуда-то из темноты возникают четыре белых существа и льнут к моим ногам. В их протяжном мяуканье мне чудится угроза.

Второпях ищу выключатель и зажигаю свет. Щурясь от яркого света, кошки разом поднимают ко мне мордочки. И, как бы приглашая следовать за ними, бросаются куда-то в глубь дома.

Сегодня я зашла всего на несколько минут. Так, чтобы при встрече сказать ему невзначай – дескать, на днях заезжала покормить кошек. Войти в дом, который долгое время был заперт, – довольно жуткое испытание. Особенно в столь поздний час.

Намеренно громко шелестя пакетом с консервами для кошек, иду в кухню.

Делаю два, потом три шага по коридору и вдруг останавливаюсь как вкопанная. В темноте различаю что-то черное. Этот черный предмет как-то неестественно лежит у входа в кухню.

В страхе протягиваю руку и нащупываю выключатель. Как только он щелкает, у меня перехватывает дыхание.

Это огромная черно-бурая крыса. Она мертва, лежит разодранным животом кверху, лапы сжаты.

Что же с ней делать? Я никогда не брала в руки дохлых крыс. К тому же таких огромных.

Мне хочется немедленно убежать прочь. Но из кухни доносится жалобное мяуканье голодных кошек. По их виду заметно, как они горды без труда добытым трофеем.

Собравшись с духом, поднимаю ногу и перешагиваю через крысу. Спешу в глубь кухни, чтобы открыть консервы. Все это время я стараюсь не дышать, опасаясь зловония. Открыв консервы, распахиваю окно. С улицы вплывает прохладный воздух.

Я снова ловлю всем телом тишь и кошмар ночи.

С тех пор прошел всего лишь час.

Лежу, свернувшись калачиком в кровати на втором этаже. Ну и ночь! В ней теснятся одиночество, тоска, страх – и выхода из нее нет.

Пальцы все еще чувствуют тяжесть крысы, ощущение ее скользкого мягкого тела преследует меня.

Разумеется, я не прикасалась к ней голыми руками. Мне ничего не стоило в несколько раз сложить газету и взять крысу через нее, но в руке до сих пор живо прикосновение.

Прижимаю эту руку к груди, точно пытаюсь ее защитить. Теплота руки и удары сердца постепенно сливаются в единое целое.

Мало-помалу страх отступает, но теперь на меня наваливается одиночество.

Наверное, именно в такие дни падает ветер, думаю я.

Теперь все это лишь шелестящий обрывок тех летних дней. Такой вот шелест я слышу всякий раз, когда чувствую приближение разлуки.