— Хочу к маме. Хочу к маме.

Консуэло Хименес открыла глаза. Детская мордашка нависла над ее лицом, почти уткнувшись в него носом. Консуэло спала, зарывшись головой в подушку. При пробуждении ресницы чиркнули по хлопку наволочки. Пальчики ребенка впились в ее плечо.

— Хочу к маме.

— Ладно, Марио. Пойдем поищем маму, — согласилась она и подумала: «Бог ты мой, будить человека в такую рань!» — Ты же знаешь, мама совсем рядом, на той стороне улицы. Может, пока побудешь здесь с Матиасом? Позавтракаете, немного поиграете…

— Хочу к маме.

Пальцы малыша настойчиво вцепились в руку, женщина погладила его по голове и поцеловала в лоб.

Ей не пристало идти по улице в одном белье, словно какой-нибудь прачке, которой приспичило сбегать в магазин, но ребенок ластился к ней и тянул за собой. Консуэло накинула белый шелковый халат поверх хлопчатобумажной пижамы, сунула ноги в золотистые сандалии и пригладила ладонями волосы. Марио ухватился за халат и потащил ее, как портовый грузчик поклажу.

Консуэло взяла его за руку и свела вниз по лестнице, ступенька за ступенькой. Они покинули кондиционированную прохладу дома. После очередной душной ночи жара даже в такой ранний час была плотной и неподвижной, без малейшего намека на утреннюю свежесть. Пересекли пустынную улицу. Пальмовые листья свисали вялыми лохмотьями, как будто сон с боем достался этому кварталу. Единственный звук издавали лопасти кондиционеров, выталкивающие никому не нужный горячий воздух в удушливую атмосферу фешенебельного района Санта-Клара на окраине Севильи. Из сплит-системы на верхнем балконе дома семьи Вега капала вода. Мутные капли в кошмарном пекле падали в густую листву с жирным, чавкающим, как кровь, звуком. Консуэло чуть ли не волоком тащила Марио, который теперь передвигался тяжело и неповоротливо, будто передумал насчет поисков своей мамы. На лбу Консуэло выступил пот. Ее мутило при мысли о наступающем знойном дне, о жаре, все нараставшей в течение последних нескольких недель. Она набрала код на панели ворот и вошла внутрь, на подъездную аллею. Марио побежал к дому и толкнул дверь, ударившись головой о деревянный косяк. Консуэло нажала кнопку звонка, электронный сигнал прозвучал в безмолвном доме с двойными оконными рамами, как далекий церковный колокол. За дверью царила тишина. Струйка пота скользнула в ложбинку груди. Марио принялся колотить в дверь маленьким кулачком — стук был похож на тупую боль, настойчивый, как вечная тоска.

Консуэло глянула на часы: начало девятого. Она слизнула капельки пота, выступившие на верхней губе.

К воротам подошла горничная. Ключей у нее не было. Горничная сказала, что сеньор Вега обычно просыпается рано. Тут они различили звуки глухих ударов — садовник, украинец по имени Сергей, копал землю за домом. Женщины устремились в обход дома. Садовник испугался шума их шагов, схватился за мотыгу и держал ее, пока они не приблизились, как оружие. Пот лил по его груди, по выступающим мышцам обнаженного торса, стекал на шорты. Он работает с шести утра, сообщил он, и ничего не слышал. Насколько он знает, машина стоит в гараже.

Консуэло оставила Марио с горничной и пошла с Сергеем к террасе, расположенной с другой стороны дома. Садовник взобрался на приступку и заглянул сквозь раздвижные двери гостиной. Жалюзи были опущены. Сергей перелез через террасу, потянулся к окну кухни и отпрянул в испуге.

— Что там? — спросила Консуэло.

— Не могу понять, — ответил он. — Сеньор Вега лежит на полу. Он не шевелится.

Консуэло отвела Марио и горничную назад, в свой дом. Ребенок почувствовал напряжение взрослых и заплакал. Горничная не знала, как его утешить, и мальчик вырвался у нее из рук. Консуэло набрала номер. Ноль-девять-один. Она прикурила сигарету, пытаясь собраться с мыслями, и смотрела на беспомощную горничную, склонившуюся над ребенком. Тот закатил истерику, извивался и бился на полу, как зверь, воющий, пока не охрипнет. Консуэло сообщила о происшествии диспетчеру полицейского управления, назвала свое имя, адрес и телефон. Положив трубку, она подошла к ребенку; не обращая внимания на пинки и удары, притянула, прижала к себе и шептала его имя снова и снова, пока он не утих.

Она отнесла малыша в свою кровать, оделась и попросила горничную присмотреть за ним. Марио спал. Консуэло пристально смотрела на него, расчесывая волосы. Горничная присела на угол кровати, недовольная тем, что ее вовлекли в чужую трагедию. Она не сомневалась: это несчастье, как ни крути, отразится и на ее жизни.

Полицейская машина остановилась у дома Веги. Консуэло вышла встретить полицейского и отвела его к тому месту, откуда Сергей взбирался на террасу. Полицейский спросил, куда делся садовник. Консуэло сбежала по лужайке вниз, к маленькому домику, где жил Сергей. Его там не было. Она вернулась к дому. Полицейский походил по террасе, побарабанил в кухонное окно, а затем передал по рации сообщение в управление.

— Вам известно, где сеньора Вега? — спросил он, спустившись с террасы.

— Должна быть в доме. Была там вчера вечером, когда я звонила сказать, что ее сын останется ночевать с моими мальчиками, — ответила Консуэло. — Зачем вы стучали в окно?

— Нет смысла выбивать дверь, если он просто напился и заснул на полу.

— Напился?!

— Там рядом с ним валяется бутылка.

— Я знаю его много лет и никогда не видела настолько пьяным… ни разу.

— Возможно, без свидетелей он совсем другой.

— И что вы успели предпринять? — поинтересовалась Консуэло. Вспыльчивая, как все мадридцы, она пыталась сдержаться и не наговорить резкостей. Полицейский был местный и взрывным темпераментом не отличался.

— «Скорая» выехала, как только вы позвонили, — спокойно пояснил он. — А сейчас я известил старшего инспектора отдела по расследованию убийств.

— Минуту назад вы утверждали, что Вега пьян. А теперь уже убит?

— Человек лежит на полу, — сказал патрульный, начиная злиться. — Не двигается, не реагирует на шум. Я должен…

— Вам не кажется, что нужно попытаться войти и проверить, жив ли он? Не двигается и не реагирует, но, может быть, еще дышит!

На лице патрульного отчетливо читалась нерешительность. Его спасло прибытие машины «скорой помощи». Медики, сопровождаемые патрульным, обошли дом и выяснили, что проникнуть в него невозможно: все двери накрепко заперты. Тем временем еще несколько машин остановилось перед воротами.

— Вы понимаете, что означает эта фраза? — спросил Кальдерон.

— Совершенно не понимаю, — ответил Васкес.

— Почерк кажется вам обычным?

— Определенно это почерк сеньора Веги… все, что я могу сказать.

— Он ничем не отличается от его обычного почерка?

— Я не эксперт, господа, — замотал головой Васкес. — Мне кажется, когда он это писал, рука его не дрожала, но почерк выглядит скорее тщательным, чем беглым.

— Я бы не назвал это предсмертной запиской, — заявил Фалькон.

— А как бы вы это назвали, инспектор? — спросил Васкес.

— Загадкой. Это требует расследования.

— Интересно, — сказал Кальдерон.

— Правда? — отозвался Васкес. — Принято считать, что работа следователя очень увлекательна. Теперь я вижу: так оно и есть.

— Не думаю, что убийце наша работа представляется такой уж увлекательной. Ему-то совсем ни к чему, чтобы его поступки расследовали, — усмехнулся Фалькон. — Ведь он надеется от нас улизнуть. К чему я об этом говорю? Чуть раньше вы сказали, что случившееся с семьей Вега похоже на самоубийство. Но что, если это все-таки убийство? В таком случае убийца изо всех сил постарался бы навести следствие на пришедшую и вам в голову мысль, подсунув нам внятную предсмертную записку, а не замысловатую фразу, заставившую следственную группу задуматься: «Что все это значит?»

— Если только он не сумасшедший, — сказал Васкес. — Не один из этих серийных убийц, бросающих вызов обществу.

— Ну, какой же это вызов! Обрывок записки, написанной рукой сеньора Веги, отнюдь не выглядит как попытка психа раззадорить следствие. Это слишком двусмысленно. И потом, на месте преступления нет деталей, которые мы ассоциируем с убийцей-психопатом. Например, такие люди придают значение положению тела. Они встраивают в картину элементы своей одержимости. Обозначают свое присутствие, дают понять, что здесь не обошлось без работы изощренного ума. В кадре, смонтированном серийным убийцей, нет случайностей. Бутылка жидкости для труб не остается там, где упала. Всему придается особое значение.

— Что же получается? Супругов Вега убил некто неизвестный в расчете, что полиция станет расследовать дело? Да какой нормальный человек на это пойдет? — спросил Васкес.

— Человек, имевший вескую причину ненавидеть сеньора Вегу и желавший, чтобы все узнали, кем он был на самом деле, — ответил Фалькон. — Возможно, вам известно, что расследование убийства — процедура очень неделикатная. Чтобы найти мотив, мы должны не только провести вскрытие тела жертвы, но и обнажить, вывернуть наизнанку жизнь погибшего. Нам придется вникнуть во все аспекты его деловой, общественной, публичной, частной жизни настолько глубоко, насколько это возможно. Может быть, сам сеньор Вега…

— Но вы ведь не сможете заглянуть человеку в голову, правда, инспектор? — перебил его Васкес.

— …пытается передать нам сообщение. Сжимая записку в кулаке, он, возможно, просит нас расследовать это преступление.

— Простите, что перебиваю, но это очень важно! — горячился Васкес. — За годы работы я убедился: у каждого человека три голоса — публичный, чтобы говорить с миром, частный, который он оставляет для семьи и друзей, и самый сложный из них — голос, звучащий в его голове. Тот, которым он говорит ссамим собой. Успешные люди вроде сеньора Веги — я знаю это точно! — никогда и никому не позволят услышать этот голос: ни родителям, ни жене, ни своему первенцу.

— Дело не в этом, — сказал Фалькон.

— Дело в том, что мы проникаем в суть, — поддержал его Кальдерон. — Изучаем поступки человека, его поведение с другими… с разными людьми и на этом основании составляем психологический портрет жертвы.

— Поверьте моему опыту: действуя таким образом, вы услышите лишь то, что он позволит вам услышать, — возразил Васкес. — Позвольте показать вам кое-что, и вот тогда вы скажете, удалось ли вам постичь внутреннюю суть сеньора Веги. Мы уже можем пройти через кухню?

Позвали Фелипе и Хорхе, чтобы проверить кухню и освободить проход. Фалькон дал Васкесу пару резиновых перчаток. Они прошли к двери, ведущей в комнату-кладовую, три стены которой занимали высящиеся от пола до потолка холодильники из нержавеющей стали. На свободной стене развешан впечатляющий набор ножей, топоров и пил. На белых плитках пола ни пятнышка, чувствуется слабый хвойный запах моющего средства. Посреди комнаты стоял деревянный стол со столешницей толщиной в тридцать сантиметров. Ее выцветшая поверхность была испещрена надрезами и зарубками, в середине выемка, край стола в лохмотьях от постоянного использования. Глядя на этот стол, Фалькон ощутил холодок надвигающегося ужаса.

— А здесь он хранит трупы, верно, сеньор Васкес? — спросил Кальдерон.

— Загляните в холодильники и морозильные камеры, — ответил адвокат. — Там полно трупов.

Кальдерон открыл дверь холодильника. Внутри находилась половина освежеванной коровьей туши — мясо было глубокого темно-красного цвета, почти черное в местах, не покрытых радужной пленкой или слоем сливочно-желтого жира. В холодильниках с другой стороны хранилось несколько бараньих туш и розовый поросенок. Голова поросенка была отрезана и висела на крюке, уши топорщились, глаза прикрыты длинными белыми ресницами, словно он спокойно спал. За остальными дверями оказались куски замороженного мяса, упакованные и уложенные в корзины или просто навалом лежащие в глубине темной заиндевелой камеры.

— Что вы на это скажете? — спросил Васкес.

— Да, Вега не был вегетарианцем, — произнес Кальдерон.

— Он любил сам разделывать мясо, — сказал Фалькон. — Где он его брал?

— На специальных фермах Сьерра-де-Арасена, — ответил Васкес. — Он считал, что севильские мясники не имеют ни малейшего представления о том, как следует обращаться с мясом, как его правильно разделывать и развешивать.

— Значит, он прежде работал мясником? — спросил Фалькон. — Вам известно, где и когда?

— Я знаю только, что мясником был его отец, пока не лишился жизни.

— Лишился жизни? Что это значит? Он был убит или?..

— Этими словами Вега всегда говорил о смерти родителей. «Они лишились жизни». Он никогда не объяснял, а я не просил объяснений.

— Сколько лет было сеньору Веге?

— Пятьдесят восемь.

— То есть родился в сорок четвертом… через пять лет после окончания гражданской войны. Значит, ее они пережили, — задумчиво проговорил Фалькон. — Вы не знаете, когда они погибли?

— А это важно, инспектор? — спросил Васкес.

— Мы выстраиваем картину жизни жертвы. Если бы они, скажем, погибли в автокатастрофе, когда сеньор Вега был ребенком, это могло серьезно повлиять на его психику. Если их убили — совсем другое дело: в таком случае остаются вопросы, на которые нет ответа; в особенности если никто за это не поплатился. У человека может развиться некое стремление не то чтобы найти причину — это почти всегда не в его силах, — но доказать что-то самому себе. Понять, кто он есть в этом мире.

— Вам лучше знать, инспектор, — произнес Васкес не без затаенного намека. — Возможно, ваш личный опыт делает вас столь красноречивым в данном вопросе, но, извините, я не смогу помочь вам такого рода информацией. Наверняка остались записи…

— Сколько лет вы были знакомы? — спросил Кальдерон.

— С восемьдесят третьего года.

— Познакомились здесь… в Севилье?

— Он хотел купить участок земли. Это был его первый проект.

— А чем он занимался до того? — спросил Фалькон. — На доходы мясника много земли не купишь.

— Я не спрашивал. Он — мой первый клиент. Мне было двадцать восемь. Я боялся совершить ложный шаг, задать неуместный вопрос, которые могли бы лишить меня работы.

— Вам, получается, было все равно, кто он и откуда взялся? — спросил Фалькон. — А если б он вас обманул?.. Как вы познакомились?

— Он пришел в мою контору без рекомендаций, прямо с улицы. Вам, инспектор, вероятно, не известна эта особенность бизнеса, но без риска в нашем деле не обойтись. Если боишься рисковать — не заводи частную практику, работай себе на государство.

— Он говорил с акцентом? — спросил Фалькон, игнорируя намек.

— Он говорил как андалузец, но не так, как если бы там родился. Он жил за границей. Я знаю, например, что он говорил на американском английском.

— Вы не спрашивали о его прошлом? — уточнил Фалькон. — Я имею в виду за ужином или за пивом, а не в комнате для допросов.

— Послушайте, инспектор, меня интересовали только деловые проекты этого парня. Я не собирался на нем жениться.

Судебный медик просунул голову в дверь и объявил, что идет наверх осматривать тело сеньоры Веги. Кальдерон пошел с ним.

— Сеньор Вега был женат, когда вы познакомились? — спросил Фалькон.

— Нет, — ответил Васкес. — Бракоразводного процесса не было, хотя он, кажется, представил свидетельство о смерти предыдущей жены. Вам нужно спросить родителей Лусии.

— Когда они поженились?

— Восемь… десять лет назад, примерно так.

— Вас приглашали?

— Я был его testigo.[3]

— Доверенное лицо во всех отношениях, — пробормотал Фалькон.

— Так на какие мысли навело вас хобби моего клиента? — спросил Васкес, желая снова направлять разговор.

— Его родители «лишились жизни». Его отец был мясником, — ответил Фалькон. — Может быть, так Вега пытался сохранить память о нем.

— Не думаю, что он настолько любил отца.

— Так он все-таки позволял себе пускаться с вами в некоторые личные откровения?

— За последние… примерно двадцать лет я подсобрал кое-какие обрывки информации. В частности, узнал, что отец был строг со своим единственным сыном. В качестве наказания заставлял его работать в холодном магазине в одной рубашке. Рафаэль страдал от плечевого артрита и приписывал его тем давним процедурам закаливания.

— Есть еще один вариант объяснения: необычное хобби давало ему ощущение контроля. Не только потому, что он был мастером этого дела, но и потому, что ему удавалось превращать огромные, непригодные к использованию глыбы в небольшие части, детали, удобные в употреблении, — сказал Фалькон. — Это работа строителя. Он берет громоздкие, сложные архитектурные проекты и раскладывает их на группы работ с применением стали, бетона, кирпичей и цемента.

— Полагаю, те несколько человек, что знали про хобби, считали его более… зловещим.

— Идея городского бизнесмена, прорубающегося к хребту мертвого зверя? — произнес Фалькон. — Полагаю, это несколько зверское отношение к работе.

— Многие люди, имевшие дела с сеньором Вегой, думали, что знают его, — сказал Васкес. — Он понимал, как заставить людей работать, и научился очаровывать. У него было чутье на силу человека и его слабости. Он заставлял мужчин чувствовать себя интересными и влиятельными, а женщин — красивыми и загадочными. Просто невероятно, насколько хорошо это срабатывало! Некоторое время назад я понял, что не знал его… совершенно. То есть он доверял мне, но только дела, а не собственные мысли.

— Вы были свидетелем на его свадьбе, это чуть больше, чем деловые отношения.

— Видите ли, в его отношениях с Лусией имелся деловой аспект… а точнее, в отношениях с родителями Лусии.

— У них была земля? — спросил Фалькон.

— Он сделал их очень состоятельными людьми, — кивнув, ответил Васкес.

— И не слишком интересующимися его загадочным прошлым?

— Поверьте, роль шафера на свадьбе не предполагает настолько уж близких отношений… Уверен, вам надо побеседовать с родителями Лусии, — убедительно проговорил Васкес.

— А как он относился к сыну, Марио?

— Сына он любил. Ребенок был очень важен для него.

— Кажется странным, что Вега так поздно завел семью. Ведь ему было уже за пятьдесят, не так ли?

Молчание. Было почти воочию видно, как Васкес тасует свои адвокатские мысли.

— Здесь я вам не помощник, инспектор, — сказал он.

— О чем же вы так серьезно задумались?

— Вспомнил о смерти его первой жены. Перебирал в памяти кое-какие разговоры.

— Вы познакомились, когда ему было почти сорок. У него хватало денег на покупку земли.

— Занимать тоже пришлось.

— Все равно, человек его возраста с такими деньгами, как правило, имеет семью.

— Видите ли, он никогда не говорил о своей жизни, о той ее части, что прошла до нашего с ним знакомства.

— Не считая рассказа о его отце-мяснике.

— Этот факт всплыл лишь потому, что нужно было получить разрешение на строительство комнаты-кладовой, когда он реконструировал дом. Я видел чертежи. Мне нужны были объяснения.

— Когда это было?

— Двенадцать лет назад, — сказал Васкес. — Но он не поведал всей истории своей семьи. Так, эпизоды. Никакого серьезного обсуждения.

Фелипе, старший из двух криминалистов, просунул голову в дверь.

— Инспектор, вы не могли бы сейчас к нам подойти?

Фалькон кивнул. Васкес передал ему визитку, ключи от дома и сказал, что пробудет в Севилье еще как минимум неделю — до отпуска в августе. Направляясь к выходу, он попросил Фалькона открыть дверь в другом конце мясницкой комнаты. Она вела в гараж, где стоял совершенно новый серебристый «ягуар».

— Его доставили только на прошлой неделе, инспектор, — сказал Васкес. — До свидания.

Фалькон присоединился к экспертам, возившимся в кухне. Фелипе наблюдал, как Хорхе исследует ножки кухонной мебели.

— Что у нас есть? — спросил Фалькон.

— Пока ничего, — ответил Фелипе. — Пол недавно вытерли.

— А рабочие поверхности?

— Нет, они все в отпечатках. Только пол, — сказал Фелипе. — Надо думать, с литром жидкости для труб в животе он довольно долго бился в конвульсиях. У вас, инспектор, не было камней в желчном пузыре?

— Бог миловал, — отозвался он, уловив отблеск ужаса в глазах Фелипе. — Разве не говорят, что это лучше всего позволяет мужчинам понять, как больно рожать?

— Я сказал об этом жене, но она напомнила, что оба ребенка весили почти по четыре кило, а желчный камень — примерно девять граммов.

— Среди мучеников редко встретишь сострадание, — сказал Фалькон.

— Во время приступов я как безумный метался по полу в ванной. Там повсюду можно было найти отпечатки.

— Следы пальцев на бутылке есть?

— Один комплект, очень четкий и явный… что тоже странно. Никогда бы не подумал, что сеньор Вега сам покупает себе жидкость для очистки труб. Тут должны быть чьи-нибудь еще отпечатки.

— Туда, видимо, подмешали кое-что покрепче, какой-то яд, или он, помимо этого пойла, принял таблетки. Обычный очиститель подействовал бы не сразу, так ведь?

— Странный способ, если хотите знать мое мнение, — подал голос Хорхе, оторвавшись от изучения кухонной мебели.

— Думаю, слово «странный» относится ко всему, что мы здесь увидели, — сказал Фалькон.

— Да, место преступления выглядит как-то… неправильно, — подтвердил Фелипе.

— Я еще подумал, что оно чудное, — добавил Хорхе.

— То есть ничего определенного? — уточнил Фалькон.

— С этими местами преступления всегда так, — сказал Фелипе. — Важно то, что не обнаружено. Я только взглянул на пол, сразу понял: «Нет, это мне ничего не даст».

— Ты слышал про записку?

— Бред, — сказал Хорхе. — «…растворены в воздухе, которым вы дышите…» О чем это?

— Звучит абстрактно, — сказал Фалькон.

— А эти дела с одиннадцатым сентября? — спросил Хорхе. — Мы далеко от Нью-Йорка.

— Он, наверное, финансировал Аль-Каиду, — ухмыльнулся Фелипе.

— Не шути с этим, — предупредил Хорхе. — В наше время все возможно.

— Я знаю только, что тут все неправильно, — сказал Фелипе. — Не настолько, чтобы не верить в самоубийство, но достаточно, чтобы возникли подозрения.

— А бутылка тоже лежала неправильно? — спросил Фалькон.

— На его месте я бы выпил и швырнул ее об стену, — сказал Хорхе. — Здесь везде должны быть капли.

— А их нет, разве что там, где лежит бутылка, в метре от тела.

— Но капли есть?

— Да, они вытекли из горлышка.

— А между телом и бутылкой?

— Нет, — сказал Фелипе. — Что тоже странно, но не… невозможно.

— Он ведь мог кататься по полу, стирая все следы и капли халатом?

— Да-а, — неуверенно протянул Фелипе.

— Фелипе, выдай какую-нибудь гипотезу. Знаю, ты терпеть этого не можешь, но все-таки предложи что-нибудь.

— Мы здесь имеем дело только с фактами, — сказал Фелипе. — Потому что только факты принимают к рассмотрению в суде. Правильно, инспектор?

— Давай, Фелипе.

— Нет, лучше я скажу, — начал Хорхе, поднимаясь на ноги. — Все мы знаем, чего не хватает на этом месте преступления… — действующего лица. Или лиц. Мы не знаем, что они сделали, не знаем, насколько велика их вина. Одно мы знаем точно: здесь кто-то был.

— Итак, у нас есть призрак, — сказал Фалькон. — Кто-нибудь верит в призраков?

— Вообще-то их без большой радости принимают к рассмотрению в суде, — вздохнул Фелипе.

Консуэло Хименес открыла дверь Хавьеру Фалькону и провела его по коридору в угловую гостиную с видом на ухоженный газон. Зелень лужайки казалась свинцовой в солнечном свете, стирающем краски. Вода в голубом бассейне с ожерельем из белой плитки плескалась о стены своего узилища, бросая блестящие блики на садовый домик, крыша и стены которого были увиты пурпурными бугенвиллиями.

Фалькон стоял у раздвижных дверей, сцепив руки за спиной, и чувствовал себя до неловкости официальным. Консуэло, одетая в узкую шелковую кремовую юбку и блузку в тон, присела на диван. Оба были напряжены, но чувствовали себя на удивление уютно в обществе друг друга.

— Вам нравятся бугенвиллии? — спросила она.

— Да, — не задумываясь, ответил Фалькон. — Они дарят мне надежду.

— Мне они начинают казаться какими-то пошлыми.

— Возможно, здесь, в Санта-Кларе, их слишком много, — сказал Фалькон. — А в обрамлении оконных рам они кажутся картиной без сюжета.

— Могу нанять мужчину, чтобы он все время нырял голым в бассейн, и называть это — мой «Повеса» работы Хокни,[4] — сказала она. — Налить вам что-нибудь? Я сделала чаю со льдом.

Фалькон кивнул и посмотрел вслед Консуэло, направившейся в кухню. Подтянутая фигура, стройные ноги — у него прямо кровь вскипела при взгляде на ее соблазнительные формы. Чтобы отвлечься, он осмотрел комнату. На стене висела единственная картина — большой вишневый холст, перечеркнутый по диагонали расширяющейся синей полосой. На столе и на буфете он заметил фотографии детей, групповые и одиночные. Кроме кресла и темно-синего дивана, стоящего перпендикулярно стене, в комнате почти ничего не было. Фалькон снова посмотрел на спокойный сад, думая, что она неспроста упомянула Хокни, чья выставка не так давно проходила в Лос-Анджелесе: этот район, постоянно озаренный солнечным светом, напоминает скорее Калифорнию, чем Андалузию.

Консуэло Хименес протянула Хавьеру чай со льдом и указала на кресло. Сама села на диван, откинувшись на спинку и покачивая ногой; сандалия свисала с пальцев.

— Здесь так тихо. Даже не верится, что мы в Испании, — сказал Фалькон.

Они немного посидели в тишине — ни звуков проезжающих машин, ни звона церковных колоколов, ни свиста и хлопков на улицах.

— Двойные стеклопакеты, — наконец объяснила она. — У меня в ресторанах всегда шумно. Там я проживаю свою испанскую жизнь, так что когда я здесь, это как… жизнь после жизни. При вашей-то работе вы, очевидно, меня понимаете.

— Сейчас предпочитаю быть в гуще событий, — сказал Фалькон. — Я отбыл свой срок в чистилище.

— Уверена, тишина в огромном доме вашего отца… То есть не отца… Простите.

— Я до сих пор думаю о Франсиско Фальконе как об отце. Этой привычке сорок семь лет, я не смог ее побороть.

— Вы изменились, старший инспектор.

— Мне кажется, нам уже пора перейти на «ты»[5] и называть друг друга по имени.

— Ты сменил стиль.

— Постригся. Отказался от костюмов. Отказался от некоторых правил.

— Стал не такой напористый, — отметила она.

— Все такой же! Просто я понял, что людям эта черта не нравится, и стараюсь ее скрывать. Научился удерживать на лице улыбку.

— Мама одной моей подруги с детства учила ее: «Ни минуты без движения, ни секунды без улыбки!» На окружающих это действует, — сказала Консуэло. — Мы живем в такое время: легкая улыбка, легкий разговор. Когда в последний раз ты вел с кем-нибудь серьезную беседу, Хавьер?

— Я только их и веду.

— Сам с собой разговариваешь?

— И еще раз в неделю посещаю психоаналитика.

— Разумеется, после всего, что ты пережил! — посочувствовала она. — Но ведь это не настоящая беседа, правда?

— Тут ты права. Иногда это абсурдное потакание своим слабостям, в остальных случаях — рвотное средство.

Консуэло взяла со стола сигареты, прикурила и откинулась на спинку дивана.

— Я зла на тебя, — сказала она, махнув в его сторону сигаретой. — Ты мне не звонил, а ведь мы собирались вместе поужинать… помнишь?

— Ты переехала.

— То есть ты пытался?

— У меня времени совсем не было, — сказал он, улыбаясь.

— На меня улыбки не действуют. Мне известно, что это значит. Придется тебе освоить пару новых приемов.

— Знаешь, столько всего навалилось!

— Ты лечение имеешь в виду?

— Да, и еще у меня юридические проблемы с Мануэлой. Моей сводной сестрой.

— Она жадная, насколько я помню.

— Ты, я вижу, в курсе всех подробностей скандала.

— Я не знала бы их только в том случае, если б на год впала в кому, — улыбнулась она. — Так чего же хочет Мануэла?

— Денег. Она хотела, чтобы я написал книгу о своей жизни с Франсиско, о его дневниках и о том, как я вел расследование убийства, из-за которого все раскрылось. Или чтобы я поработал с ее дружком-журналистом, который напишет книгу за меня. Я отказался. Она разозлилась. Теперь старается доказать, что я не имею прав на дом Франсиско Фалькона, что я ему не сын… Ты знаешь, как это бывает.

— Ты должен с ней бороться.

— Нелегко это. У нее голова иначе устроена. Она мыслит как Франсиско. Возможно, поэтому он ее никогда не любил, — объяснил Фалькон. — Она интриганка и специалист в области общественных отношений, что в сочетании с ее энергией, амбициями и кошельком — убийственная комбинация.

— Я заплачу за ужин.

— Ты меня обижаешь. Не настолько все плохо. Финансовые трудности — это маячащий на заднем плане жизни довесок к остальным неурядицам.

— Тем более полезна порция развлечений на переднем плане жизни, Хавьер, — сказала она. — Этот твой брат, скотовод Пако, хоть чем-то помогает?

— Отношения у нас ровные. Но помочь мне не в его власти. Мануэла и им тоже вертит: она ведь ветеринар. Одно слово о возможной угрозе коровьего бешенства в стаде — и ему конец.

— Ты на редкость рассудителен.

— Спасибо, — поблагодарил он, решив не упоминать, что это скорее всего сказывается действие лекарств.

— Я продолжаю считать, что тебе необходимо развлечься.

Молчание. Фалькон постукивал по блокноту. Консуэло покорилась неизбежному, выдохнув с дымом наполнившую ее грудь печаль.

— Задавайте вопросы, старший инспектор, — обреченно проговорила она, поманив его к себе.

— Ты можешь все же называть меня Хавьер.

— Что ж, Хавьер, кое-чему ты все же научился.

— Например?

— Как успокоить человека… вернее, как успокоить подозреваемого перед допросом.

— Думаешь, ты подозреваемая? — спросил он.

— Думаю, я — та, кто может оживить развитие отношений следователь — подозреваемый, — сухо произнесла она.

— Откуда ты знаешь, что это было убийство?

— А почему ты здесь, Хавьер?

— Я расследую любую смерть, произошедшую не по естественным причинам.

— Рафаэль умер от сердечного приступа? — Фалькон покачал головой. — Значит, это убийство.

— Или самоубийство по сговору.

— По сговору? — повторила она, вытаскивая очередную сигарету. — Что за сговор?

— Мы нашли сеньору Bегу наверху, она задушена подушкой.

— О, боже! — вскрикнула Консуэло, оглядываясь через плечо. — Марио, бедняжка!

— Сеньор Вега выпил литр жидкости для прочистки труб, разбавленной чем-то или отравленной, либо перед этим он принял таблетки. Придется подождать отчета судебного медика.

— Поверить не могу.

— Значит, ты не думаешь, что Вега был способен на самоубийство?

— Казалось, он так любит жизнь! Его работа, семья… Марио он просто обожал. Только что купил новую машину. Они собирались ехать отдыхать…

— Сеньор Вега был дома, когда ты звонила насчет Марио вчера вечером?

— Я говорила с Лусией. Мне показалось, он дома, но точно я не знаю.

— Куда они собирались поехать? — спросил Фалькон.

— Обычно они ездили в Эль-Пуэрто-де-Санта-Мария, но в этот раз решили, что Марио достаточно большой, сняли дом в Ла-Холле возле Сан-Диего. Собирались сводить его в аквапарк и в Диснейленд.

— Во Флориду ехать было бы ближе.

— Для Лусии там слишком сыро, — пояснила она, наконец-то прикурила и покачала головой, глядя в потолок. — Кто может представить, что творится в головах других людей?

— Его адвокат ничего не говорил об этой поездке.

— Адвокат мог не знать. Рафаэль был из тех, кто четко разграничивает сферы своей жизни. Адвокату положено знать все о проблемах бизнеса, он не должен интересоваться семейными делами. Про отдых я узнала от Лусии.

— Значит, он любил держать все под контролем?

— Как большинство успешных бизнесменов.

— Вы познакомились через Рауля?

— Рафаэль очень поддержал меня, когда Рауля убили.

— Он разрешал Марио оставаться у тебя на ночь.

— Мои дети ему тоже нравились.

— Марио часто у вас ночевал?

— Не реже раза в неделю. Чаще всего в выходные, когда я посвободней, — ответила она. — Единственное, чего он не позволял Марио, это залезать в бассейн.

— Удивительно, что у сеньора Веги не было бассейна.

— Был, но Рафаэль его засыпал и заложил дерном. Он их не любил.

— Кто-нибудь еще знал, что Марио ночует у тебя?

— Да все соседи — у мальчишек ведь шумные игры, — усмехнулась Консуэло. — По-моему, Хавьер, копаться в таких мелких деталях ужасно утомительно, а?

— Знаешь, именно повседневные мелочи позволяют узнать, как люди жили на самом деле. Из маленьких деталей складывается общая картина, — сказал он. — Раньше мне действительно это казалось скучноватым, но теперь, как ни странно, я нахожу такую работу увлекательной.

— С тех пор как начал жить заново?

— Что, прости?

— О… я не хотела быть бестактной.

— Я и забыл о твоей вечной иронии… это ведь в твоем духе, не так ли, донья Консуэло?

— Без «доньи» можешь обойтись, Хавьер, — сказала она. — Тебе ирония не к лицу. И прости. Это была мысль, которую не следовало озвучивать.

— Чего только не думают про меня люди! Эта история сделала меня притчей во языцех. Повезло еще, что людям хочется задать сразу так много вопросов и они не знают, с чего начать.

— Я всего лишь хотела подчеркнуть, что прекрасно понимаю твое пристальное отношение к деталям. Когда рушится основа жизни, повседневные мелочи и впрямь приобретают особое значение. Они не дают всему рассыпаться, — задумчиво проговорила Консуэло. — Мне самой пришлось многое перестраивать со времени нашей последней встречи.

— Новая жизнь, новый дом… новый любовник? — спросил он.

— Я это заслужила, — ответила она.

— Спрашивать — моя работа.

— Это личный интерес или просто вопрос в ходе следствия?

— Скажем так: и то и другое.

— У меня нет любовника, и… если ты к этому подводил, я не интересовала Рафаэля.

Фалькон прокрутил ее слова в голове и не уловил никакого подтекста.

— Вернемся к мелочам, — сказал он. — В котором часу ты говорила с сеньорой Вегой?

— Около одиннадцати. Сказала, что уложила Марио и он заснул. Обычный разговор двух матерей, вот и все.

— Он длился не дольше обычного?

Глаза Консуэло наполнились слезами, она поморгала. Губы сжали сигарету. Она выдохнула дым и с трудом сглотнула.

— Такой же, как всегда, — сказала она.

— Она не хотела поговорить с мальчиком или…

Консуэло наклонилась вперед, уперлась локтями в колени и всхлипнула. Фалькон поднялся, подошел к ней и протянул платок. Он погладил ее по спине.

— Мне жаль, — сказал он. — Из мелочей составляется общая картина…

Он взял у нее сигарету и загасил в пепельнице. Консуэло успокоилась. Фалькон вернулся в кресло.

— После смерти Рауля я начинаю нервничать каждый раз, как речь заходит о детях.

— Должно быть, твоим детям было тяжело.

— Однако они удивительно быстро пришли в себя. Похоже, я переживаю их потерю острее, чем они сами. Скорбь выбирает странные пути, — сказала она. — Я стала постоянно жертвовать деньги детям, осиротевшим из-за СПИДа в Африке, детям, которых эксплуатируют в Индии и на Дальнем Востоке, бездомным детям в Мехико и Сан-Пауло, на реабилитацию мальчиков-солдат… Не знаю почему, но остановиться не могу.

— Разве Рауль не оставил какие-то деньги фонду помощи бездомным детям?

— Думаю, он не только деньги оставил. Там было что-то посерьезней.

— Деньгами заглаживал вину… за Артуро? Его сына, которого украли и не нашли…

— Не начинай снова, — попросила она. — Я и так забыть об этом не могу.

— Ладно. Тогда продолжим. У Лусии ведь в Мадриде сестра? Она сможет присмотреть за Марио?

— Да, у нее двое детей, один — ровесник Марио. Я буду по нему скучать, — пожаловалась она. — Это ужасно — потерять отца, но потерять еще и мать — невыносимо, особенно в таком возрасте.

— Ты приспосабливаешься, — сказал Фалькон, чувствуя боль собственных переживаний. — Принимаешь любовь, от кого бы она ни исходила. Инстинкт выживания недооценивают.

Они смотрели друг на друга, каждый думал: каково это — жить без родителей? Затем Консуэло вышла в ванную. Раздался шум воды. Фалькон, чувствуя себя опустошенным, откинулся на спинку кресла. Он должен был найти силы, чтобы работать дальше. Как отыскать способ держаться на расстоянии от переживаний и чувств людей, в жизнь которых он вторгался?

— Так что, по-твоему, произошло ночью в доме Вега? — спросила Консуэло. Она вернулась в комнату, приведя лицо в порядок.

— Похоже, сеньор Вега задушил жену, а после покончил с собой, выпив бутылку жидкости для прочистки труб, — сказал Фалькон. — Позже будет установлена официальная причина смерти. Если все произошло именно так, мы должны найти частицы подушки под ногтями сеньора Веги… те детали, которые всегда дают нам…

— А если не найдете?

— Тогда придется копнуть глубже, — вздохнул Фалькон. — Мы и так… озадачены.

— А новая машина? А то, что он собирался ехать отдыхать?

— Самоубийцы редко афишируют свои намерения. Ведут себя как обычно. Подумай, сколько раз ты слышала, как родственники самоубийцы говорят: «Но он казался таким спокойным и нормальным». Это потому, что человек принимает решение и наконец-то обретает покой. Нет, нас озадачил способ и странная записка.

— Он написал предсмертную записку?

— Не совсем. У него в кулаке был клочок бумаги, на котором по-английски написано: «…растворены в воздухе, которым вы дышите с одиннадцатого сентября и до скончания…» Тебе это о чем-нибудь говорит?

— Слова ничего не объясняют, верно? — произнесла она. — Почему одиннадцатое сентября?

— Один из криминалистов сказал, что Вега, возможно, финансировал Аль-Каиду, — ответил Фалькон. — Шутка, конечно.

— Хороша шутка… Да разве нас сейчас нельзя заставить поверить во что угодно?

— Тебе хоть когда-нибудь казалось, что сеньор Вега не в себе?

— Рафаэль выглядел абсолютно нормальным, — сказала Консуэло. — Это Лусия была не в себе. Вечные депрессии, приступы маниакально-навязчивых состояний. Ты видел ее гардероб?

— Много туфель.

— Многие одного цвета и фасона, как и платья. Когда ей что-то нравилось, она покупала сразу по три штуки. Сидела на лекарствах.

— Значит, в критический момент Вега, судя по твоему описанию его характера, не стал бы обращаться к кому-то вне семьи, а поговорить с женой не было возможности.

— Работа в ресторане научила меня не судить о чужой жизни по внешним проявлениям. В семьях, даже в самых безумных, есть свои способы общения, некоторые малопривлекательны, но действенны.

— А какой была атмосфера в их доме? Ты же бывала у них, что-то замечала?

— Да, но третья сторона всегда меняет отношения. Люди начинают вести себя как подобает.

— Это наблюдение конкретное или обобщенное?

— Я говорю о конкретной ситуации, но и в общем оно тоже годится, — сказала она. — Ты, я вижу, второй раз пытаешься намекнуть, что у меня могла быть связь с сеньором Вегой.

— Разве? — удивился Фалькон. — Нет, это не намек. Но согласись: если атмосфера в семье гнетущая, муж вполне мог завести любовницу. А это могло бы изменить отношения и ситуацию в семье.

— Не для Рафаэля, — сказала она, качая головой. — Он другой.

— А кто «такой»?

Консуэло вытряхнула из пачки еще одну сигарету и прикурила.

— Твой инспектор Рамирес, например, — сказала она. — Кстати, где он?

— Повез дочку на какое-то медицинское обследование.

— Надеюсь, ничего серьезного?

— Они не знают. Но ты права насчет Рамиреса, он всегда был ходоком… укладывал волосы ради судейских секретарш.

— Возможно, работа научила его распознавать женскую уязвимость, — сказала она. — Вот еще одно определение подобного типа мужчин.

— А сеньор Вега был мясник.

— Вот именно. Ты сам все сказал. Такое хобби не вяжется с любовью: «Хочешь посмотреть мои последние разрезы?»

— Что ты об этом думала?

— Я этим пользовалась. У него всегда было отличное мясо, вкуснее, чем у других мясников. Почти все стейки в моем ресторане нарезаны Рафаэлем.

— А с точки зрения психологии?..

— Это наследственность. Думаю, ничего больше. Будь его отец плотником…

— Ну, мебель сколачивать в свободное время — это понятно. Но разделка туш?..

— Лусию от этого в дрожь бросало, впрочем… она была чрезмерно чувствительна.

— Она была брезглива, помимо всего прочего?

— Брезглива, нервозна, подавлена, страдала бессонницей. Принимала по две таблетки снотворного за ночь. Одну — чтобы уснуть, и вторую — когда просыпалась в три-четыре утра.

— Пуленепробиваемые окна, — сказал Фалькон.

— Она могла спать только в полной тишине. Дом практически герметичен. Стоит зайти внутрь, и ты теряешь представление о внешнем мире. Неудивительно, что она была слегка не в себе. Иногда Лусия открывала дверь, и я невольно ожидала, что меня снесет воздушной волной, как если бы внутри давление было намного выше.

— Веге с ней было не слишком весело, — заметил Фалькон.

— Ты опять о своем, Хавьер. В третий раз. Лусия была человек сложный. С помощью материального и банального она не давала своей жизни развалиться. Даже Марио временами ее утомлял, вот почему она так радовалась, когда он приходил сюда. Но это не значит, что ребенок не был смыслом ее жизни.

— А как сеньор Вега вписывался в семью?

— Не думаю, что они ждали ребенка. Я их тогда нечасто видела, но припоминаю, что это было потрясением, — сказала она. — В любом случае, с появлением ребенка брак меняется. Может статься, Хавьер, однажды ты сам это узнаешь.

— Ты притворяешься, будто не понимаешь, что я делаю, но знаешь: по-другому нельзя. Я должен искать слабые и уязвимые стороны в этой ситуации, — объяснил Фалькон и даже сам себе показался чересчур сентиментальным. — Возможно, мои вопросы ужасны, но в двойном убийстве, замаскированном под самоубийство, хорошего мало.

— Ничего, Хавьер, я выдержу, — сказала Консуэло. — Несмотря на притягательность отношений следователь — подозреваемый, я бы предпочла, чтобы ты исключил меня из их числа с помощью любых ужасных вопросов. У меня хорошая память, и мне не понравилось быть обвиняемой в убийстве Рауля.

— Это только предварительное расследование. Я надеюсь получить проверенные факты, которые подкрепят подозрение о том, как умерли супруги Вега. Так что мы еще встретимся.

— Жду с нетерпением.

— Как ты попала во двор дома?

— Лусия сказала мне код, при помощи которого открываются ворота.

— Кто-нибудь еще его знал?

— Горничная. Возможно, Сергей. Постой… Не уверена, но, кажется, сад Крагмэнов примыкает к саду Веги, и там есть калитка, так что они могли пройти. Насчет Пабло Ортеги — не знаю.

— А этот Сергей? — спросил Фалькон. — Ты сказала, он русский или украинец. Это немного необычно.

— Даже ты должен был заметить, сколько здесь в последнее время приезжих из Восточной Европы, — возразила Консуэло. — Вероятно, это неправильно, но люди предпочитают их марокканцам.

— Что ты знаешь про Маделайн Крагмэн?

— Она по-американски дружелюбна… с ходу.

— То же можно сказать о севильцах.

— Возможно, поэтому каждый год к нам приезжает столько американцев, — отозвалась Консуэло. — Впрочем, я не жалуюсь.

— Она привлекательна.

— Тебя послушать, так дела Рафаэля шли хорошо, как никогда, — сказала она. — Что ж, все считают Маделайн Крагмэн привлекательной, даже ты, Хавьер. Я видела, как ты на нее смотрел.

Фалькон покраснел, как пятнадцатилетний подросток, ухмыльнулся и заерзал. Консуэло горько улыбнулась.

— Мэдди осознает свою власть, — сказала она.

— То есть она — роковая женщина местного масштаба? — спросил Фалькон.

— Я пытаюсь ее потеснить, — улыбнулась Консуэло. — Но у нее преимущество в несколько лет… Шучу! Видишь ли, Мэдди знает, что мужчины тают в ее присутствии. Она изо всех сил старается не обращать внимания. Что остается девушке, если все: от газовщика и торговца рыбой до судебного следователя и старшего инспектора отдела по расследованию убийств, по всей видимости, — в ее присутствии не в состоянии совладать с нижней челюстью?

— А что представляет собой сеньор Крагмэн?

— Он старше. Они давно женаты.

— Ты знаешь, чем они здесь заняты?

— Отдыхают от американской жизни. Он работает на Рафаэля. Разрабатывает или разрабатывал несколько его проектов.

— Они решили отдохнуть после одиннадцатого сентября?

— Крагмэны уже были здесь, когда это случилось. Раньше жили в Коннектикуте, он работал в Нью-Йорке, думаю, они просто устали…

— Дети есть?

— Кажется, нет.

— Они посещали вместе с вами какие-нибудь вечеринки? Общественные мероприятия?

— Да… и Рафаэль тоже.

— Но без Лусии?

— Она почти никогда не выбиралась на люди.

— Ты что-нибудь заметила?

— Уверена, Рафаэль был не прочь переспать с Мэдди, потому что такая мысль бродит при виде нее в голове каждого мужчины, но не думаю, что это произошло.

Наверху раздался громкий рев, жуткий вопль боли. Консуэло выпрямилась и вскочила на ноги. Фалькон выбрался из кресла. Это был Марио — он бежал вниз по лестнице в шортах и рубашонке, руки на отлете от хрупкого тельца, голова запрокинута, глаза закрыты, рот разинут в крике. В памяти Фалькона возникла знаменитая военная фотография вьетнамской деревни, выжженной напалмом, только в центре композиции теперь была не голая вьетнамская девчушка, бегущая по дороге, а мальчик: черная дыра распахнутого рта наполнена ужасом.

На фотографии в паспорте Мартин Крагмэн был снят без бороды и выглядел на свой возраст — пятьдесят семь лет. Теперь, с бородой, седой и нестриженой, он казался почти стариком. К Маделайн Крагмэн жизнь отнеслась благосклонней: в тридцать восемь лет она выглядела так же, как на фотографии, сделанной в тридцать один. По виду он годился ей в отцы, и немало мужчин предпочли бы именно такой вариант их отношений.

Марти Крагмэн был высоким и поджарым, чтобы не сказать тощим. Крупный нос с узкой, как лезвие, переносицей. Близко и глубоко посаженные глаза смотрели из-под косматых бровей, которые жена уже не пыталась приводить в порядок. Он был похож на человека, страдающего бессонницей. Пил густой эспрессо из хромированной кофеварки, чашку за чашкой. Одевался Марти неофициально. Рубашка из марлевки в синюю полосу выпущена поверх потертых синих джинсов. На ногах — уличные сандалии. Марти сидел, закинув ногу на ногу, и держался руками за голень, как будто тянул на себя весло. Он превосходно говорил по-испански с легким мексиканским акцентом.

— Молодость провел в Калифорнии, — отвечал он на вопрос Фалькона. — Беркли, инженерное дело; затем несколько лет жил в Нью-Мехико — занимался живописью в Таосе, ездил в Центральную и Северную Америку. Тогда выучил испанский, но он далек от классического.

— В конце шестидесятых? — спросил Фалькон.

— И в семидесятых. Я был хиппи, пока не открыл для себя архитектуру.

— Вы знали сеньора Вегу до того, как приехали сюда?

— Нет. Мы познакомились через агента по недвижимости, который снимал для нас дом.

— У вас была работа?

— В то время нет. Все получилось легко и быстро. Нам повезло познакомиться с Рафаэлем в первые недели. Мы поговорили, он слышал о некоторых моих проектах в Нью-Йорке и предложил на него поработать.

— Марти очень повезло, — сказала Маделайн, как будто в противном случае она бы упорхнула из клетки.

— То есть сюда вы приехали, ничего заранее не планируя?

Маделайн сменила белые льняные брюки на широкую юбку до колен, которая раскинулась по креслу из кремовой кожи. Она то и дело закидывала ногу на ногу, затем меняла их местами, и Фалькон, сидевший как раз напротив, каждый раз смотрел на ее ноги и злился на себя. При каждом движении грудь Маделайн колыхалась под синей шелковой майкой. Голубые жилки пульсировали под белой кожей, словно бы посылая в каждый уголок комнаты гормональные импульсы. Марти всего этого не замечал. Он не смотрел на жену и не реагировал на ее слова. Когда она говорила, взгляд Марти оставался прикован к Фалькону. Тот не знал, куда девать глаза, поскольку вся комната превратилась в зону повышенного сексуального давления. В сплошную эрогенную зону, черт бы побрал все на свете!

— Моя мама умерла и оставила мне деньги, — рассказывала Мэдди. — Мы подумали, что отдохнем и немного поживем в Европе… навестим места, где проводили медовый месяц: Париж, Флоренцию, Прагу. Но мы поехали в Прованс, а потом Марти приспичило увидеть Барселону… посмотреть, наконец, кто такой этот Гауди. Дальше — больше. Мы оказались здесь. Севилья проникает тебе в кровь. Вы родились в Севилье, старший инспектор?

— Не совсем, — сказал он. — Когда все это случилось?

— В марте прошлого года.

— Вы отдыхали от чего-то конкретного?

— Всего лишь от скуки, — ответил Марти.

— Сеньора Крагмэн, смерть вашей матери… была внезапной?

— У нее обнаружили рак, она умерла через десять недель.

— Сочувствую, — сказал Фалькон. — А почему вам наскучило в Америке, сеньор Крагмэн?

— Если хотите, можете звать нас Мэдди и Марти, — вмешалась Маделайн. — Мы предпочитаем свободный стиль.

Ее идеально белые зубы мелькнули в улыбке за огненно-красными губами и тут же скрылись.

Мэдди обхватила пальцами кожаные подлокотники кресла и снова скрестила ноги.

— Мне наскучила работа, — сказал Марти. — Работа, которой я занимался.

— Вовсе нет, — сказала она, их взгляды впервые встретились.

— Она права, — сказал Марти, медленно поворачиваясь к Фалькону. — Зачем бы я стал работать здесь, если работа так уж надоела? Мне наскучила жизнь в Америке. Я просто не думал, что вам интересно. Эта деталь не поможет узнать, что случилось с Вегой.

— Мне все интересно, — отозвался Фалькон. — У большинства убийств есть мотив…

— Убийство? — перебила его Мэдди. — Но офицер у ворот сказал, что это самоубийство.

— Может, и так, — сказал Фалькон. — А может, и не так. Но ведь и самоубийство должно иметь причины, значит, мне интересны мотивы поступков каждого, кто знал… покойных. Поступки могут многое объяснить.

— Что? — спросила Мэдди.

— Состояние психики. Степень счастья и разочарования, злости и радости, любви и ненависти. В общем, сильные эмоции, которые движут событиями и рушат жизни.

— По манере говорить этот парень не похож на копа, — по-английски обратился к жене Марти.

Мэдди смотрела на Фалькона, вглядывалась в его черты. Не иначе как он ей кого-то напоминает, подумал инспектор.

— Что было настолько плохо в Америке? Что заставило вас уехать? — спросил Фалькон.

— Я не сказал, что было плохо, — ответил Марти, напрягая плечи, словно стоял на старте олимпийского финала по гребле — Мне просто наскучила повседневная рутина.

— Скука — один из сильнейших стимулов, — сказал Фалькон. — От чего вы хотели уехать? Что искали?

— Порой американский стиль жизни означает существование в довольно замкнутом мире, — произнес Марти.

— Множество севильцев едва ли покидали Андалузию, не говоря уж про Испанию, — сказал Фалькон. — Не видят необходимости. И не считают, что с их замкнутым миром что-то неладно.

— Возможно, они не задаются этим вопросом.

— А зачем, если они живут в самом прекрасном месте на земле?

— Инспектор, вы когда-нибудь бывали в Америке?

— Нет.

— Почему? — спросил Марти возмущенно.

— Это величайшая страна мира! — заявила Мэдди, оживленная, радостная, ироничная.

— Не стану спорить, — проговорил Фалькон, на ходу обдумывая фразу. — Однако все, что я мог бы там искать, исчезло.

Марти смахнул букашку с подбородка. Он выглядел довольным.

— Что вы имеете в виду? — спросила Мэдди.

— То, что завораживало меня в детстве… все эти черно-белые фильмы сороковых и пятидесятых. Насмотревшись их, я и стал детективом.

— Вы были бы разочарованы. Те улицы, та жизнь, те ценности… мы от них ушли, — подтвердил Марти.

— Инспектор, вы сделали большую ошибку, — сказала Мэдди. — Для Марти Америка — любимая тема. Стоит нам оттуда уехать, и вдруг оказывается, что он больше ни о чем не хочет говорить. Он будит меня среди ночи, потому что должен немедленно поведать последнюю пришедшую ему в голову теорию. Милый, что там было сегодня ночью?

— Страх, — ответил Марти. Его темные глаза сверкали в глубоких глазницах, как тропические птицы, исчезающие в джунглях.

— Страх — вот основа американского общества, — монотонно проговорила Мэдди. — Свежая мысль. Увы, он считает, будто первый все это выдумывает.

— Ну, полагаю, после одиннадцатого сентября мир… — попытался свернуть тему Фалькон.

— Не только теперь, — сказал Марти. — Страх был всегда. Даже первооткрыватели американских земель, сильные и бесстрашные люди…

— Это очень интересно, — был вынужден перебить Фалькон. — И было бы увлекательно с вами побеседовать, но я, к сожалению, должен расследовать двойное убийство.

— Видишь, ему не так уж интересны твои теории, — поддела Мэдди, а Марти жестом попросил ее замолчать. — И кстати, инспектор, он все равно считает ее величайшей страной в мире, несмотря на…

— Когда вы в последний раз говорили с Вегой? — спросил Фалькон.

— Я говорил с ним вчера вечером, около семи, в офисе, — ответил Марти. — Деловая беседа, ничего личного. Он держался собранно, профессионально… как всегда.

— Вам известно о каких-либо финансовых трудностях, которые могли угнетать сеньора Вегу?

— Он все время находился под давлением. Такова природа строительного бизнеса. Много забот: здания, оборудование, материалы, рабочие, бюджет, деньги…

— А вы? — спросил Фалькон, оборачиваясь к Мэдди.

— Я? — рассеянно переспросила она, отвлекаясь от какой-то серьезной мысли.

— Когда вы в последний раз говорили с сеньором Вегой?

— Я не… Не могу сообразить, — сказала она. — Милый, когда это могло быть?

— Ужинали вместе на прошлой неделе, — напомнил он.

— Какими тогда были Веги?

— Рафаэль пришел один, — сказал Марти.

— Как обычно, — добавила Мэдди. — Лусия всегда в последний момент отказывалась. То ребенок, то еще что-нибудь. Она не любила эти наши ужины. Была сторонницей традиций. На ужин в чей-то дом ходят только к родственникам. Она считала, что это неудобно. Ей было не о чем говорить, разве что про Марио, а у меня детей нет, так что…

— Она была неврастеничкой, — сказал Марти.

— Как ладили сеньор Вега с женой?

— Он был очень ей предан, — сказал Марти.

— Означает ли это, что любви там больше не осталось?

— Любви? — спросила она.

Марти, кивая, смотрел на жену. Он словно хотел, чтобы Мэдди продолжала говорить, за них обоих отвечая на вопрос Фалькона.

— Инспектор, вы не считаете, что преданность — составляющая любви?

— Считаю, — сказал Фалькон. — Но вы, похоже, отделяете преданность от любви в целом, как будто это все, что осталось.

— Вам не кажется, инспектор, что такова природа брака… или любви? — спросила она. — Что со временем она разлагается, пыл и страсть изнашиваются, волнующий секс…

— Ради бога! — пробормотал Марти по-английски.

— …сила вашего интереса к тому, что говорит или думает другой, безумное веселье от пустяковых шуток, глубокое, безусловное восхищение красотой, умом, безоглядная вера…

— Да, — сказал Фалькон, внутри у него все сжималось, как бывало иногда на встречах с Алисией Агуадо. — Это правда…

Он вздохнул, быстро строча в блокноте какую-то галиматью, желая поскорее уйти.

— Итак, сеньора Крагмэн, на ваш взгляд, их брак был крепким?

— Я всего лишь заметила, что он был предан жене. Лусия — нездоровая и временами тяжелая в общении женщина, но она мать его ребенка, а это имело для Рафаэля большое значение.

Фалькон почувствовал себя увереннее, когда речь снова зашла о деле.

— Сеньор Вега предпочитал держать все под контролем? — спросил он.

— У него было четкое представление о том, как должны вестись дела, и очень дисциплинированный разум, — сказал Марти. — Я никогда не совал свой нос дальше, чем требовалось для моей работы. Он не пытался вовлечь меня в дела компании за рамками проекта. Он даже просил меня покинуть кабинет, если собирался говорить по телефону по поводу неизвестных мне дел. Для него была очень важна иерархия: как ему докладывают о делах, кто что сделал, порядок подчиненности. У меня нет собственного опыта, но его стиль руководства напоминал армейский, что неплохо для стройплощадки. Работа опасная — люди запросто могут погибнуть.

— И в жизни, — заметила Мэдди.

— Что? — спросил Марти.

— В жизни он тоже любил все контролировать. Садовника, свою семью, свое мясо, — сказала она, хлопнув рукой по колену.

— Тогда странно, что Вега приходил сюда ужинать, — заметил Фалькон. — На мой взгляд, такие люди предпочтут ресторан, если решатся довериться чужим рукам.

— Он понимал, что это американский обычай, — объяснил Марти.

— Ему у нас нравилось, — сказала Мэдди, пожимая плечами. Ничем не стесненная грудь качнулась под шелковой тканью. Она поставила ноги бочком и потирала их одну о другую, словно усмиряла зуд.

«Еще бы!» — подумал Фалькон.

— Человек, предпочитающий все контролировать, мог покончить с собой, если его тщательно выстроенный мир готов был развалиться из-за финансового краха или унизительного скандала. Причиной его поступка могла быть и неудача в личной жизни — тяжелая эмоциональная зависимость. Если одно из этих предположений верно, мы достаточно скоро об этом узнаем. Вам не приходит в голову еще какая-то причина?

— Думаешь, он был из тех, кто способен завести роман? — спросил жену Марти.

— Роман? — повторила Мэдди скорее сама для себя.

— Он бы оставил записку, — сказал Марти. — Есть записка?

— Необычная, — ответил Фалькон и дал им прочитать текст.

— Слишком уж поэтично для такого человека, как Рафаэль, — заметила Мэдди.

— Вас не насторожила ссылка на одиннадцатое сентября? — спросил Фалькон. — Вы, должно быть, говорили с ним об этом событии.

Мэдди закатила глаза.

— Конечно, — сказал Марти. — Мы без конца это обсуждали, но только как одну из новостей. Я действительно не понимаю значения даты в этом контексте.

— Зачем убивать жену? — перебила мужа Мэдди к облегчению Фалькона, который на этом этапе расследования не хотел бы выслушивать теории Марти в отношении одиннадцатого сентября — Я хочу сказать, если ты так страдаешь, убивай себя любым способом, но не оставляй своего ребенка без обоих родителей.

— Возможно, он считал, что Лусия без него не выживет, — сказал Марти.

— Справедливое утверждение.

— Инспектор, а вы всегда ведете расследование таким необычным образом — выискиваете малейшие подробности? — спросил Марти.

— Конечно нет, — отрезал Фалькон. — Однако в данном случае ситуация настолько неоднозначна, что я, по крайней мере пока не получу полный отчет криминалистов и патологоанатома, должен попытаться составить полную картину их жизни, а тут без мелочей не обойтись. Ближайший сеньору Веге человек, его жена, тоже мертва. Приходится полагаться на людей, которые знали их со стороны: на друзей или деловых партнеров.

— Родители Лусии, должно быть, смогут вам помочь, — сказал Марти. — Они почти каждое воскресенье приезжали к супругам Вега обедать.

— Вы их когда-нибудь видели? — продолжил спрашивать Фалькон.

— Я видела однажды, — сказала Мэдди. — Они… не очень образованные люди. Мне кажется, отец Лусии фермер.

— Давно вы женаты?

— Двенадцать лет, — ответила она.

— Как вы познакомились?

Он поймал себя на том, что в последний год задает этот вопрос всем парам, с которыми ему приходится встречаться.

— Мы встретились в Нью-Йорке, — сказал Марти. — Мэдди выставляла подборку своих фотографий в галерее, принадлежавшей моей подруге. Подруга нас познакомила.

— И больше я в свою квартиру не вернулась, — закончила Мэдди.

— Вы и сейчас фотографируете?

— Она снова взялась за это после отъезда из Штатов, — решительно заявил Марти, хотя жена пыталась отнекиваться.

— Что вы снимаете?

— Людей.

— Портреты?

— Никогда.

— Она снимает людей в те моменты, когда они об этом не подозревают, — сказал Марти.

— Это не значит — когда они спят, — пояснила Мэдди. Глаза ее блестели от гнева.

— Когда они не знают, что рядом камера? — спросил Фалькон.

— Более того, — сообщил Марти. — Когда они считают, что находятся в одиночестве.

— Звучит так, как будто я шпионю, — возмутилась она. — Я не…

— Да так оно и есть! — поддразнивая, сказал Марти.

— Нет, ты не прав! — воскликнула она. — Получается, будто мне интересно, чем люди занимаются, а мне интересно другое.

— Так что же это? — спросил Марти и, повернувшись к Фалькону, добавил: — Меня она никогда не снимает.

— Душевные движения. Внутренняя борьба. Эмоции! — выпалила она. — Ненавижу, когда ты вынуждаешь меня такое говорить. Это просто…

— У вас есть фотографии сеньора Веги? — спросил Фалькон.

Они оставили Марти на диване и поднялись наверх. Одна из спален была превращена в фотолабораторию. Пока Мэдди искала нужные кадры, Фалькон пробежал взглядом по книгам на полках и вытащил одну, с именем Маделайн Корен на корешке. На клапане суперобложки была ее фотография — мягкая красота, сияющие глаза, глядящие прямо в камеру. Сияние молодости с годами, конечно, слегка поблекло, но в Мэдди до сих пор сохранилась та неуловимая аура, которую — часто тщетно — ищут продюсеры и кинооператоры: именно она делает актрису звездой. Мэдди будто притягивала к себе и аккумулировала все, что ее окружало: свет, свободную энергию, любое чувство и мысль, если кто-то готов был их отдать. Фалькон открыл книгу, заставив себя оторваться от фотографии. Он чувствовал слабость в коленях.

На первый взгляд казалось, что ее волнует тема одиночества — старики на парковых скамейках, юноша, стоящий на перилах и смотрящий вниз на реку, женщина в махровом халате на крыше в Манхэттене. Постепенно камера приближалась, и проступали другие детали: умиротворенность в лицах стариков, надежда на будущее в глазах юноши, мечтательное выражение женского лица.

— Те ранние снимки поверхностны, — сказала Мэдди. — Идея только зародилась. Мне было всего лишь двадцать два. Я ничего не знала. Взгляните на эти…

Она протянула ему шесть черно-белых фотографий. На первых трех — Рафаэль Вега в белой рубашке и темных брюках, руки в карманах, стоит на тщательно подстриженном газоне. Камера заглядывала ему через плечо и смотрела на профиль. Челюсти Рафаэля стиснуты. Фалькон ждал, что снимок что-то ему подскажет. И не ошибся.

— Он босиком! — вырвалось у него.

— Четырнадцатое января этого года.

— Что он делал?

— Дело не в этом… Не забывайте, я не шпионка и не любительница подсматривать. Посмотрите на эти. Они сделаны у реки. Я часто туда хожу. Могу часами сидеть с мощным объективом на штативе, а люди останавливаются на улице Бетис и на мостиках. Удается поймать много задумчивых взглядов. Люди не просто так приходят к реке… правда?

На трех снимках, которые она ему протянула, были крупные планы. На первом Рафаэль Вега морщился, на втором скрежетал зубами, глаза прищурены, на третьем застыл с приоткрытым ртом.

— Ему больно, — догадался Фалькон.

— Он плакал, — сказала Мэдди. — В уголках глаз — слезинки.

Фалькон вернул фотографии. Они показались ему какими-то назойливыми, и это было Хавьеру не по душе. Он поставил книгу на полку.

— А вы не думаете, что о фотографиях стоило упомянуть раньше?

— Это моя работа, — сказала она. — Мой способ самовыражения. Я бы их вам не показала, если бы Марти меня не вынудил.

— Даже если они имеют отношение к ночным событиям в доме Веги?

— Я ответила на ваши вопросы — как они ладили, был ли у него роман. Я не упомянула про эти снимки, потому что они сделаны не для следствия, люди не должны о них знать.

— А зачем они сделаны?

— Это снимки людей, страдающих в полнейшем уединении, но под открытым небом. Они предпочли не прятаться в домах, а… как бы это сказать… выхаживать из себя свое горе в толпе, среди незнакомцев.

Фалькон вспомнил, сколько часов за последние пятнадцать месяцев провел, бродя по улицам Севильи. Его мысли и тревоги не умещались в ограниченном пространстве, даже в просторном доме на улице Байлен. Он выхаживал их по улицам, высматривал в черных водах Гвадалквивира, вытряхивал в пустые сахарные пакетики, в окурки на полу каждого безымянного бара. Она права. Он не сидел дома, накапливая в душе страхи. Безмолвная компания незнакомых людей дарила утешение.

Мэдди стояла близко. Он чувствовал ее запах, тело под тонкой шелковой тканью, тяжесть давления, прочность преграды. Она замерла рядом, выжидала, осознавая свою силу.

— Нам пора спуститься вниз, — подсказал Фалькон.

— Я хотела показать вам кое-что еще, — не согласилась она и повела его по коридору в другую спальню. Голый плиточный пол, на стенах много фотографий.

Его внимание привлек цветной снимок голубого бассейна в белом плиточном ожерелье, блистающего на зеленой лужайке. Пурпурные бугенвиллии пылают в одном углу, уютный белый шезлонг раскинулся в другом. В шезлонге сидит женщина в черном купальнике и красной шляпе.

— Это Консуэло Хименес, — сказал он.

— Не знала, что вы знакомы.

Фалькон подошел к окну. Через дорогу был виден сад Консуэло.

— За этим ракурсом мне пришлось лезть на крышу, — пояснила она.

Слева, сквозь деревья, он видел ворота и подъездную дорожку Веги.

— Не знаете, в котором часу сеньор Вега вчера вечером вернулся домой?

— Нет, но обычно он редко приезжал раньше полуночи.

— Вы хотели мне что-то показать? — напомнил он, отворачиваясь от окна.

На задней стене за дверью висел снимок в черной рамке размером семьдесят пять на пятьдесят сантиметров. Мужчина, смотрящий вниз с моста. Он смотрел так, как если бы под мост утекала вся его жизнь. Выражение лица мужчины не сразу можно было понять — слишком много чувств читалось на этом лице. Фалькон был потрясен, когда понял, что смотрит на себя — Хавьера Фалькона, которого прежде никогда не видел.

Полицейские закончили работу в кухне супругов Вега. Кальдерон уже подписал протокол осмотра трупа; тело в мешке лежало на каталке. Его должны были погрузить в машину «скорой помощи» и доставить в Институт судебной медицины на проспекте Санчеса Писхуана.

Члены следственной группы поднялись наверх, в спальню, и встали вокруг кровати, заложив руки за спину. Они смотрели на сеньору Вегу молча, как будто молились. Подушку убрали с ее лица, упаковали в полиэтиленовый мешок и поставили к стене. Рот Лусии был открыт. Верхняя губа и зубы застыли в горьком оскале, словно она ушла из жизни с чувством обиды. Нижняя челюсть смещена в сторону.

— Ее ударили один раз справа, — объяснил Кальдерон. — Челюсть вывихнута… Возможно, от удара она потеряла сознание. Судебный медик считает, что били скорее ладонью, чем кулаком.

— Время смерти?

— То же, что и у мужа: три — три тридцать утра. Точнее он сказать не может.

— Сеньора Хименес рассказала, что Лусия пила снотворное, две таблетки за ночь: перед сном и проснувшись на рассвете. Должно быть, она как раз проснулась, и пришлось ее оглушить, прежде чем душить. Пока не просматривается что-нибудь общее в этой смерти и смерти сеньора Веги?

— Отвечу не раньше, чем отвезу их в институт, — буркнул судебный медик.

— Мы надеемся найти хоть каплю пота или слюны на верхней стороне подушки, — сказал Фелипе.

— Это подкрепило бы вашу версию о неизвестном убийце, инспектор, — сказал Кальдерон. — Трудно представить, чтобы муж выбил жене челюсть.

— Чужая семья — потемки. Что, если она проснулась, встала с кровати — и тут как раз вошел сеньор Вега, уже решившийся на убийство и самоубийство? Она могла что-то почувствовать, устроить истерику, и ему ничего не оставалось, как… Разве не могло так случиться? — спросил Фалькон. — Я стараюсь смотреть на вещи объективно. А… Призраки здесь есть?

— Призраки?! — не поверил своим ушам Кальдерон.

— Нечто, из-за чего место преступления выглядит «неправильным», не так, как должно выглядеть, — пояснил Фалькон. — У нас у всех возникло такое ощущение, когда мы осматривали тело сеньора Веги на кухне. А здесь как?

Хорхе пожал плечами. Заговорил Фелипе:

— Ее убили. Никто не пытался скрыть этот факт или выдать ее смерть за естественную. Осталось выяснить, кто ее убил. Сеньор Вега? У нас нет ни одного вещественного доказательства, кроме подушки.

— Что говорят соседи? — спросил Кальдерон, отходя в сторону от остальных.

— Их мнения противоречивы, — ответил Фалькон. — Сеньора Хименес знала сеньора Вегу в течение нескольких лет. Она не считает его способным на самоубийство. К тому же она упомянула, что он купил новую машину и собирался в отпуск в Сан-Диего. Однако сеньора Крагмэн показала мне недавние фотографии сеньора Веги. Они свидетельствуют: он явно страдает и, возможно, психически нестабилен. Вот, посмотрите, она дала мне обзорный лист.

Кальдерон, хмурясь, просмотрел кадры.

— Стоит босиком в своем саду в январе, — комментировал Фалькон. — А вот еще одна, он плачет у реки.

— Зачем она такое снимает? — спросил Кальдерон.

— Это ее работа, — сказал Фалькон. — Способ самовыражения.

— Фотографировать страдания, которые люди хотели бы скрыть? — произнес Кальдерон, поднимая брови. — Она со странностями?

— Утверждает, что интересуется скрытыми движениями души, внутренней борьбой, — сказал Фалькон. — Старается уловить и запечатлеть тот голос, о котором говорил сеньор Васкес. Тот, который никому не слышен.

— На что это ей? — недоумевал Кальдерон. — Она же фиксирует лицо, а не голос… Я хочу сказать, какой смысл?

— Голос звучит в голове и не слышен окружающему миру, — сказал Фалькон. — Ей интересно желание страдающего человека быть на улице… среди незнакомых людей. Выхаживать из себя боль.

Они переглянулись, вышли из комнаты и направились в спальню Марио. Кальдерон протянул Фалькону обзорный лист:

— Тебе не кажется, что это чушь?

— Я только повторяю ее слова, — ответил Фалькон, пожав плечами.

— Она таким образом что-то… компенсирует?

— Ну еще бы! У нее на стене висит и моя фотография, — пробурчал Фалькон, все еще кипя от злости. — Увеличенный снимок. Я смотрю на реку с моста Королевы Изабеллы Второй.

— Этакий папарацци эмоций, — поморщившись, сказал Кальдерон.

— Фотографы — странные люди, — задумчиво проговорил Фалькон, который сам занимался фотографией. — Они оперируют совершенными мгновениями настоящей жизни. Определяют для себя идею совершенства, а затем гонятся за ней… как за добычей. Если повезет, находят образ, который усилит идею, сделает ее более живой… но в итоге ловят нечто эфемерное.

— Призраки, внутренняя борьба, эфемерная добыча… — пробормотал Кальдерон. — Все это никуда не годится.

— Дождемся вскрытия. Оно должно дать осязаемый материал для работы. А я тем временем хочу найти Сергея, садовника. Он находился ближе всех к месту преступления и обнаружил тело.

— Еще один призрак, — заметил Кальдерон.

— Мы должны обыскать его комнату и нижнюю часть сада.

Кальдерон кивнул.

— Я, наверное, схожу посмотреть на фотографии сеньоры Крагмэн, пока вы обыскиваете комнаты садовника, — сказал он. — Хочу рассмотреть снимки в нормальном размере.

Фалькон смотрел, как судебный следователь спускается на первый этаж. Кальдерон переговорил с судебным медиком, катая в руках сотовый телефон, словно кусок мыла. Потом быстро сбежал по лестнице. Кальдерон казался странно уверенным в себе и оживленным.

«Такая манера поведения совсем нетипична для него!» — подумал Фалькон и тут же отогнал от себя эту тревожную мысль.

Хавьер отправился на поиски Сергея. Когда, обливаясь потом, он пересек освещенную солнцем лужайку, то заметил горку обугленной бумаги на решетке, стоявшей на мощеной площадке для барбекю. Верхний лист был скомкан, хорошо прогорел и рассыпался, когда Фалькон коснулся его ручкой. Бумаги, лежавшие снизу, огонь пощадил, на них можно было различить слова, написанные от руки.

Фалькон вызвал в сад Фелипе, и тот явился со своим чемоданчиком.

— Не многое из этого мы сможем спасти, — сообщил он, осмотрев полуистлевшую бумагу через специальные очки. — Да и сможем ли вообще?

— Похоже на письма, — сказал Фалькон.

— Получается разобрать только отдельные слова, но почерк округлый, похож на женский. Я их сфотографирую, пока все не рассыпалось.

— Скажи, какие слова ты разбираешь.

Фелипе прочитал несколько слов, подтвердив, что писано по-испански, и сделал несколько снимков цифровой камерой. Обугленный листок раскрошился, стоило ткнуть его ручкой. Разглядел обрывок фразы «en la escuela» — в школе, а больше ничего. В самом низу кучи Фелипе наткнулся на бумагу иного качества. Он выудил из черных хлопьев прозрачные останки.

— Современная фотография. Они очень хорошо горят. Химическое покрытие пузырится, когда бумага под ним сгорает. Вот и все, что остается. Старые фотографии не так легко сжечь. Бумага плотнее, добротнее.

Фелипе вытащил листок с завернутыми черными блестящими краями, но сохранивший в середине изображение. Он перевернул его и увидел черно-белый портрет девочки. Позади стояла женщина, чье присутствие обозначалось только рукой с кольцом, лежащей на плече девочки.

— Ее можно датировать?

— Профессиональные фотографы в Испании пользовались такой бумагой много лет назад. Но это может быть и любительский снимок. Или он сделан за границей, где такую еще используют. Так что… датировать сложно, — сказал Фелипе. — Прическа девочки выглядит немного старомодной.

— Шестидесятые, семидесятые? — спросил Фалькон.

— Вполне вероятно. Она не похожа на деревенского ребенка. И женская рука на плече явно не знала физической работы. Я бы сказал, что это обеспеченные иностранцы. У меня есть двоюродные сестры в Боливии, они примерно так же выглядят. Как бы сказать… немного несовременно.

Они упаковали остатки фотографии, нашли тень и отряхнулись от пепла.

— Старые письма и фотографии сжигают, когда наводят порядок в доме, — предположил Фелипе.

— Или в голове, — сказал Фалькон.

— Может быть, он все-таки покончил с собой, а мы невесть что накручиваем?

— Зачем все это сжигать? — ответил Фалькон вопросом на вопрос. — Болезненные воспоминания. Часть жизни, о которой не должна узнать жена…

— Или часть жизни, о которой не должен узнать сын, — сказал Фелипе. — Даже после смерти отца.

— Возможно, этот материал мог стать опасным, попади он не в те руки.

— В чьи руки?

— Пока не знаю. Но согласись: такие вещи сжигают, если они несут боль, позор или опасность.

— А если это всего-навсего детская фотография его жены? — сказал Фелипе. — Что бы ты на это сказал?

— Родителей сеньоры Веги уже нашли? — спросил Фалькон. — За мальчиком действительно лучше присматривать им, чем сеньоре Хименес.

Фелипе сказал, что поисками занимается Перес. Они прошли к дому садовника. Дверь оказалась не заперта. Две душные комнаты. Вещей практически нет. Матрас наполовину свисает с кровати, как будто садовник что-то под ним хранил и был вынужден спешно вытаскивать. Или просто выносил его наружу и спал на воздухе? Еще в спальне имелся перевернутый вверх дном ящик, служивший прикроватным столиком. В кухне — газовая плитка, работающая от баллона. Холодильника нет, в буфете только концентраты.

— Не очень-то похоже на роскошные хоромы Веги, — протянул Фелипе.

— Лучше жить так, чем в Трес-Миль-Вивьендас,[6] — откликнулся Фалькон. — А вот сбежал он зачем?

— Аллергия на полицию, — авторитетно заявил Фелипе. — У этих ребят начинается приступ астмы при виде цифр ноль-девять-один на стене телефонной будки. А тут труп… К чему болтаться рядом, нарываясь на неприятности? Резонно?

— А может, он что-то или кого-то видел, — сказал Фалькон. — Он мог знать, что сеньор Вега жег свои бумаги. Мог видеть его стоящим босиком в саду. Мог даже видеть, что случилось прошлой ночью.

— Я сниму несколько отпечатков и прогоню через компьютер, — пообещал Фелипе.

Фалькон направился к дому, рубашка липла к спине. Он позвонил Пересу на сотовый.

— Ты где? — спросил Фалькон.

— Сейчас я в больнице, инспектор.

— Я оставил тебя обыскивать гараж и двор вокруг дома.

— Я обыскал.

— Как насчет сгоревших бумаг на решетке?

— Их сожгли. Я это записал.

— Ты поранился?

— Нет.

— Тогда что ты делаешь в больнице?

— Сеньора Хименес прислала горничную сказать, что у нее проблемы с мальчиком, с Марио. Она подумала, что ему лучше видеть знакомые лица, быть с бабушкой и дедушкой.

— Ты говорил об этом судебному следователю Кальдерону?

— Да.

— Почему он не поставил меня в известность?

— Его занимали другие вещи.

— Какие?

— Ну уж этого он мне точно не расскажет, так ведь? — ответил Перес. — Я видел, что он озабочен, вот и все.

— Так объясни наконец, почему ты в больнице? — раздраженно осведомился Фалькон, который так за много лет и не привык к более чем необычной манере Переса выполнять задания и докладывать начальству.

— Я прибыл в квартиру сеньоры и сеньора Кабелло, это родители сеньоры Веги, — начал Перес. — Им обоим за семьдесят. Они меня впускают. Я рассказываю, что произошло, и сеньора Кабелло падает. Я решил, что это шок, но сеньор Кабелло говорит, у нее слабое сердце. Я вызываю «скорую» и оказываю ей первую помощь. Она перестает дышать. Инспектор, мне приходится делать ей искусственное дыхание и массаж сердца. Приезжает «скорая»; на счастье, в машине оказывается дефибриллятор. Теперь она в реанимации, а я сижу здесь с сеньором Кабелло. Я позвонил другой его дочери, она приезжает из Мадрида скорым поездом.

— Ты говорил с сеньорой Хименес?

— У меня нет ее телефона.

— С Кальдероном?

— Его мобильный выключен.

— Со мной?

— Инспектор, но что же мы делаем сейчас?

— Ладно, молодец, — сказал Фалькон.

Фалькон вернулся в прохладу дома и почувствовал себя потерпевшим крушение. Все нетерпеливо толкались вокруг. Оба тела лежали, упакованные в черные мешки, в холле на носилках.

— Чего вы ждете? — спросил Фалькон.

— Нужно, чтобы судебный следователь Кальдерон подписал протокол осмотра трупа женщины, — сказал судебный медик. — Мы не можем его найти.

По пути к дому Крагмэнов Фалькон позвонил сеньоре Хименес, рассказал о родителях Лусии и намечающемся прибытии из Мадрида ее сестры. Марио свалился от усталости, сказала Консуэло, теперь он спит. И пригласила Фалькона зайти — выпить стаканчик.

— У меня еще много дел, — начал отнекиваться он.

— Я буду здесь весь день, — сообщила она. — Не пойду на работу.

Марти Крагмэн открыл дверь, потягиваясь, как будто дремал на диване. Фалькон спросил про Кальдерона. Марти указал наверх и побрел к дивану, босой, в спадающих джинсах. Фалькон пошел на звук голосов — говорили по-английски. Кальдерон говорил довольно свободно, с пылкостью подростка.

— Да, да! — услышал его восклицание Фалькон. — Я это вижу. Ощущение остранения очень явное.

Фалькон вздохнул. Иисус сладчайший, беседы об искусстве! Он постучал. Мэдди распахнула дверь с язвительной усмешкой на лице. Глаза Кальдерона за ее плечом были широко раскрыты, взгляд дикий, зрачки расширены. Это заставило Фалькона на секунду отступить.

— О, старший инспектор! — воскликнула она. — У нас тут такой интересный разговор с сеньором Кальдероном. Не правда ли, сеньор?

Фалькон извинился за вторжение, но судебный следователь должен подписать документы на вывоз второго тела. Кальдерон все никак не мог прийти в себя: на лице его явственно читалось усилие, словно бы ему пришлось склеивать себя по кусочкам.

— Ваш мобильный выключен, — сказал Фалькон.

Мэдди приподняла бровь. Кальдерон осмотрел комнату, проверяя, не оставил ли каких-нибудь улик. Он произнес до неловкости длинную прощальную речь, держа сеньору Крагмэн за руку, которую в конце поцеловал.

Судебный следователь поплелся вниз по лестнице с покорностью школьника, но на полпути остановился.

— Инспектор, а вы не идете?

— У меня вопрос к сеньоре Крагмэн.

Кальдерон дал понять, что подождет.

— Вы должны идти и работать, сеньор следователь, — сказала Мэдди, помахав ему рукой.

На лице Кальдерона отразилось множество эмоций. Надежда, восхищение, разочарование, тоска, ревность, гнев и смирение. Делать было нечего — он поплелся в дом Веги. Спотыкаясь, преодолел остальные ступеньки, ноги плохо его слушались.

— Ваш вопрос, старший инспектор? — напомнила Мэдди. Лицо ее было спокойно, как море в глубоком штиле.

Он попросил еще раз показать снимки сеньора Веги в саду. Она пошла в лабораторию и разложила снимки на столе. Фалькон указал на верхний угол фотографий.

— Дым? — полувопросительно сказал он.

— Он что-то жег, — подтвердила она. — Он довольно часто сжигал там бумаги.

— Насколько часто?

— С начала года… довольно много раз.

— А все ваши снимки…

— Этого года, — договорила она. — Хотя постоянно приходить к реке он стал не раньше марта.

— Вы знали, что его что-то беспокоит, — пробормотал Фалькон. Она уже начинала его раздражать.

— Я вам сказала: это не мое дело. И вы, похоже, сами не уверены, убийство это или самоубийство.

Он молча повернулся и пошел к двери.

— Очень умный и чуткий человек этот ваш коллега сеньор Кальдерон, — проговорила она.

— Он хороший человек, — добавил Фалькон. — И счастливый.

— Это редкость среди мужчин, которым за тридцать, — сказала Мэдди.

— Почему вы так говорите?

— У реки я вижу больше мужчин, чем женщин.

— У женщин есть талант не терять связи с миром, — высказал свое убеждение Фалькон. — Им проще разговаривать.

— Это не секрет, — согласилась Мэдди. — Это наш способ жить и выжить. Мужчины, такие, как Марти, например, выходят из игры, пытаясь найти ответы, которых не существует. Они пытаются усложнять и без того сложные вопросы.

Фалькон кивнул и пошел вниз по лестнице. Она стояла наверху, прислонившись к стене и сложив руки на груди.

— И почему же сеньор Кальдерон так счастлив?

— У него скоро свадьба, — не оборачиваясь, ответил Фалькон.

— Вы ее знаете? — спросила Мэдди. — Она хорошая?

— Да, — ответил Фалькон и повернулся к двери.

— Будьте веселей, — сказала она по-английски. — Hastaluego,[7] старший инспектор.

Фалькон прекрасно понял, что она имела в виду. Он в бешенстве шагал обратно к дому Веги и успокоился, только увидев горничную, идущую к улице Канзас-сити. Он догнал ее и спросил, не покупала ли она недавно жидкость для прочистки труб. Нет, никогда. Он спросил, когда она в последний раз мыла пол в кухне. Сеньора Вега панически боялась, что Марио нахватается микробов на грязном полу, и настаивала, чтобы пол мыли трижды в день. Марио уже ушел к Консуэло Хименес, когда она вчера вечером вымыла пол в последний раз. Фалькон как раз подошел к дому Веги и успел увидеть, как отъезжает машина «скорой помощи» с телами супругов. Парадная дверь была открыта. Кальдерон курил в холле. Фелипе и Хорхе кивнули ему, выходя со своими чемоданчиками и сумками для хранения вещественных доказательств. Фалькон вошел и закрыл за ними дверь, выталкивая жару наружу.

— О чем ты ее спрашивал? — начал наступление Кальдерон. Официальный тон как ветром сдуло.

— Я увидел пепел на решетке для барбекю и понял, что Вега жег бумаги. Хотел посмотреть, не запечатлела ли она, как он что-то сжигает, на своих снимках, — сказал Фалькон. — Так оно и оказалось.

— И это все? — спросил Кальдерон тоном одновременно обвиняющим и насмешливым. Фалькон снова разозлился.

— Ты от нее чего-нибудь добился, Эстебан?

— Что ты имеешь в виду?

— Ты пробыл там не менее получаса, выключив телефон. Я решил, что вы обсуждаете нечто, имеющее большое значение для расследования.

Кальдерон глубоко затянулся сигаретой, со свистом вдохнул дым.

— Она сказала, о чем мы говорили?

— Поднимаясь наверх, я слышал, как вы обсуждали фотографии, — признался Фалькон.

— Они очень хороши, — кивая, серьезно сказал Кальдерон. — Очень талантливая женщина.

— Ты сам назвал ее «папарацци эмоций».

— Это было прежде, чем она рассказала мне о своей работе, — отмахнулся Кальдерон зажатой в пальцах сигаретой. — За фотографиями есть идея, именно она делает их такими, какие они есть.

— Значит, это не попытка перейти с чувствами на «ты»? — спросил Фалькон.

— Очень хорошо, Хавьер. Я это запомню, — сказал Кальдерон. — Что-нибудь еще?

— Поговорим, когда придут отчеты о вскрытии, — сказал Фалькон. — Сегодня вечером я встречу в аэропорту сестру сеньоры Веги и отвезу ее к сеньоре Хименес.

Кальдерон растерянно кивнул, не зная, о ком говорит Фалькон.

— А сейчас побеседую с сеньором Ортегой… Он тоже сосед, — заметил Фалькон, не в силах удержаться от сарказма.

— Я знаю, кто такой сеньор Ортега! — набычился Кальдерон.

Фалькон шагнул к парадной двери. Когда он обернулся, Кальдерон уже затерялся в лабиринте собственных мыслей.

— Я сегодня утром говорил серьезно, Эстебан.

— О чем?

— Я думаю, вы с Инес будете очень счастливы вместе, — сказал Фалькон. — Вы очень друг другу подходите.

— Ты прав, — сказал он. — Подходим. Спасибо.

— Тебе лучше пойти со мной, — сказал Фалькон. — Я запру дверь.

Они вышли из дома и разошлись на подъездной аллее. Фалькон заблокировал ворота с помощью пульта дистанционного управления, который взял в кухне. Увитый плющом вход в дом Ортеги находился слева от дома Веги. Укрывшись в тени плюща, Фалькон наблюдал за Кальдероном. Тот стоял в нерешительности возле машины и, казалось, проверял, нет ли новых сообщений на мобильном. Он направился к дому Крагмэнов, остановился, потоптался на месте, кусая ноготь большого пальца. Фалькон покачал головой, нажал на звонок Ортеги и пробормотал свое имя в домофон. Кальдерон сдался и пошел к машине.

— «Так-то лучше, Эстебан, — сказал Фалькон про себя. — Даже и не думай!»

Запах сточных вод Фалькон почувствовал еще от ворот. Зажужжал домофон, и Фалькон оказался среди такой сильной вони, что его чуть не вырвало. Большие навозные мухи, как тяжелые бомбардировщики, угрожающе носились в воздухе.

Коричневые пятна расползлись по стенам на углу дома. На фасаде зияла большая трещина. В воздухе витал густой, горячий дух разложения. Со стороны дома, выходящей окнами на газон, показался Ортега.

— Я не пользуюсь парадным входом, — сказал Ортега, он сжал руку Фалькона так, что хрустнули кости. — Сами видите, у меня проблема с этой частью дома.

Пабло Ортега очень напоминал свое рукопожатие: он был плотным, непреклонным и ошеломительным. Длинные, густые, абсолютно седые волосы свисали ниже горловины рубашки без воротника. Усы были не менее внушительны, но пожелтели от дыма. Резкие, выразительные морщины, неожиданный слом бровей и — главное — затягивающий, гипнотический взгляд глубоких темно-карих глаз.

— Вы совсем недавно переехали? — спросил Фалькон.

— Девять месяцев назад… а через шесть недель случилась эта дрянь. Две комнаты дома были построены над коллектором, куда сливаются сточные воды из четырех домов вокруг нас. Прежние владельцы надстроили сверху еще две комнаты и за счет дополнительного веса через шесть долбаных недель после того, как я купил у них дом, крышка коллектора треснула, стена просела, и теперь дерьмо из четырех домов сочится из-под пола.

— Ремонт недешево обойдется.

— Мне придется снести эту часть дома, отремонтировать коллектор, укрепить, чтобы он выдерживал дополнительный вес, и построить дом заново, — сказал Ортега. — Мой брат прислал сюда кого-то… подрядчика, кажется. Тот сказал, чтобы я готовился выложить миллионов двадцать или около того. В евро, мать его растак!

— Страховка?

— Я артист. Я не потрудился подписать жизненно важный клочок бумаги, пока не стало слишком поздно.

— Не повезло.

— По этой части я большой специалист, — сказал он. — Как и вы, насколько я знаю. Мы уже встречались.

— Разве?

— Я приходил в дом на улице Байлен. Вам было семнадцать или восемнадцать.

— Почти все актерское сообщество Севильи перебывало в этом доме в то или иное время. Простите, я не помню.

— Грустные дела, — сказал Ортега, положив руку Фалькону на плечо. — Я никогда не верил. Вас пропустили через газетную мясорубку. Я все читал, конечно. Не мог удержаться. Выпьете?

На Пабло Ортеге были синие шорты до колен и черные эспадрильи.[8] При ходьбе он выворачивал носки наружу. Ноги были сильные, с мускулистыми икрами. То-то он и по сей день ни капли не устает даже во время самых длинных спектаклей!

Через кухню они попали в заднюю часть дома. Фалькон сидел в гостиной, пока Ортега наливал пиво и лимонад. В прохладной комнате не пахло ничем, кроме старых сигарных окурков. Она была забита мебелью, картинами, книгами, изделиями из стекла и керамики, коврами. На полу стоял прислоненный к дубовому сундуку пейзаж Франсиско Фалькона. Хавьер посмотрел на него и ничего не почувствовал.

— Харизма, — кивнув на картину, сказал Ортега. Он вернулся с пивом, оливками и каперсами. — Это как силовое поле. Оно невидимо, но способно на время завладеть ощущениями любого. Теперь, когда миру сообщили, что король голый, все стало просто. Искусствоведы, которых так презирал Франсиско, без остановки пишут, как явно четыре «ню» отличались от других его работ. Я за Франсиско. Они ничтожества. Они упиваются его падением, но не понимают, что выдают свое убожество, рассказывая миру о своих ошибках. Харизма. Мы живем в такой обыденной тоске, что любой, кто способен озарить нашу жизнь, воспринимается как бог.

— Франсиско обычно употреблял слово «гений» вместо слова «харизма», — заметил Фалькон.

— Если овладел искусством харизмы, тебе даже не нужно быть гением.

— Он, безусловно, это знал.

— Вот именно! — Ортега, хохоча, упал в кресло.

— Нам пора переходить к делу, — сказал Фалькон.

— Да, я так и знал: что-то происходит. Стоило мне только увидеть этого ублюдка с крысиной мордой, самодовольного и богатого, с его дорогими костюмчиками, — чуть не шипел Ортега. — Я всегда подозрительно относился к людям, которые хорошо одеваются на работу. Они хотят ослепить своим панцирем, а внутри-то пустота, в которой кипят все формы порочной жизни.

Фалькон почесал шею, слушая мелодраматическое выступление Ортеги.

— О ком мы говорим?

— Об этом… cabrón…[9] судебном следователе Кальдероне, — ответствовал Ортега. — Проклятье!

— Ах да, дело вашего сына. Я не…

— Этот cabrón устроил, что Себастьян сел так надолго. Этот cabrón добился максимального срока. Этот человек — просто буква закона и больше ничего. Только меч и никаких весов. Я полагаю, чтобы правосудие было именно правосудием, необходимо и то и другое.

— Мне только сегодня утром рассказали про дело вашего сына.

— Про это писали везде, — недоверчиво проговорил актер. — Сын Пабло Ортеги арестован. Сын Пабло Ортеги осужден. Сын Пабло Ортеги… и так далее. Всегда сын Пабло Ортеги… никогда Себастьян Ортега.

— Я тогда был занят своими мыслями, — сказал Фалькон. — Мне было не до текущих событий.

— Медиамонстр вдоволь поживился, — ворчливо пробормотал Ортега, не вынимая сигары изо рта.

— Вы с сыном видитесь?

— Он ни с кем не видится. Он закрылся от остального мира.

— А его мать?

— Мать от него сбежала… от нас сбежала, когда ему было всего восемь. Рванула в Америку за каким-то придурком с большим членом… а потом умерла.

— Когда это было?

— Четыре года назад. Рак груди. Это очень скверно повлияло на Себастьяна.

— Так он с ней встречался?

— Он проводил с ней каждое лето начиная с шестнадцати лет, — сказал Ортега, потрясая в воздухе сигарой. — Ничего не приняли во внимание, когда этот cabrón…

Его запал иссяк, он ерзал в кресле, лицо брезгливо сморщилось.

— Это очень серьезное преступление.

— Я понимаю, — громко сказал Ортега. — Просто суд отказался принять хоть какие-нибудь смягчающие обстоятельства. Например, состояние рассудка Себастьяна. Он был явно не в себе. Как объяснить поведение того, кто похищает мальчика, растлевает его, отпускает, а затем сдается? Когда настала его очередь защищаться в суде, он ничего не сказал, не оспорил ни один пункт заявления мальчика… все признал. Мне это кажется непонятным. Я не специалист, но даже я вижу, что ему нужно лечение, а не тюрьма, насилие и одиночная камера.

— Вы подавали апелляцию?

— Нужно время, — сказал Ортега. — И деньги, разумеется, а это непросто. Мне пришлось переехать…

— Почему?

— Жизнь сделалась невыносимой. Меня не обслуживали в кафе и магазинах. Увидев меня на улице, люди переходили на другую сторону. Я стал изгоем за грехи сына. Это было невыносимо. Пришлось убраться. И вот я здесь… один, в компании с чужим дерьмом и вонью.

— Вы знаете сеньора Вегу? — спросил Фалькон, пользуясь моментом.

— Знаю. Он представился мне примерно через неделю после моего переезда. Чем я весьма восхищен. Он знал, почему я здесь оказался. На улицах толпились фотографы. Он прошел мимо них, поприветствовал меня и предложил услуги своего садовника. Я иногда приглашал его выпить, а когда начались проблемы с коллектором, он высказал свое мнение, прислал рабочего, составившего смету, и ничего с меня не взял.

— О чем вы говорили за выпивкой?

— Ни о чем личном, к моему облегчению. Я сначала решил… Сами знаете, когда люди приходят к тебе и набиваются в друзья… Я решил, он питает жадный интерес к несчастьям моего сына или хочет каким-то образом связать себя со мной… Множество людей не прочь добавить себе весу в обществе. Но Рафаэль, несмотря на внешнее обаяние, был закрытым… все впитывал, но о себе говорить не любил. Другое дело политика! Тут он судил-рядил — не остановишь. Мы, к примеру, обсуждали Америку и одиннадцатое сентября. Это было интересно, потому что он всегда придерживался консервативных убеждений. Когда рухнул Всемирный торговый центр, он утверждал, что американцы на это сами напрашивались.

— Он не любил американцев? — спросил Фалькон.

— Да нет же, нет! Он любил американцев. Был очень дружен с этой соседской семьей. Марти на него работал, и я уверен, что Рафаэль был не прочь трахнуть его жену.

— Вы это серьезно?

— Ну как сказать… Конечно, я иронизирую, но смеюсь и над самим собой: мы все не прочь трахнуть Мэдди Крагмэн. Вы ее видели?

Фалькон кивнул.

— И что скажете?

Однако инспектор предпочел перевести разговор.

— Почему он считал, что американцы сами напросились на трагедию одиннадцатого сентября?

— По словам Рафаэля, они вечно лезли в чужую политику, а в этом случае немудрено нарваться на отпор.

— Значит, ничего конкретного, просто беседа за стаканчиком вина?

— Да. Но прозвучали его обвинения довольно неожиданно, если учесть, что он любил Америку, даже собирался туда летом в отпуск, — заметил Ортега, посасывая кончик своей сигары. — Он тогда сказал еще, что американцы дружески похлопывают вас по плечу только до тех пор, пока вы им полезны. Как только вы перестанете приносить доход или давать информацию, вас отшвырнут, как камень, попавшийся под ногу. Не полагайтесь на их верность: она вытекает напрямую из расчетливости. Таков был общий смысл его речи.

— И как вы к ней отнеслись?

— Поразился его горячности. Похоже, он говорил о своих личных переживаниях. Быть может, в бизнесе столкнулся с коварством американских партнеров. Он не стал вдаваться в детали.

— Вы часто виделись в этом году?

— Встречались два или три раза, в основном по поводу коллектора.

— Вы не замечали, что Вега как-то переменился с прошлого года?

Молчание. Ортега, прищурившись, курил. Потом задал вопрос:

— Рафаэль покончил с собой?

— Именно это мы и пытаемся установить, — сказал Фалькон. — Опрос соседей позволяет сделать вывод, что приблизительно с конца прошлого года Вега изменился. Был чем-то озабочен. Жег бумаги в глубине сада.

— Я ничего не заметил, но мы ведь не поддерживали близких отношений. Ах да, припоминаю один случай… Неделю назад я встретил Вегу в универмаге «Эль Корте Инглес» в Нервийоне. Он что-то выбирал, кажется, кожаный бумажник. Я подошел поздороваться. Вега поднял взгляд от прилавка, и я увидел, что он в ужасе — напуган так, будто перед ним возник призрак давно усопшего родственника. Я отвернулся и быстро ушел, не сказав ни слова. По-моему, тогда я видел его в последний раз.

— Скажите, сеньор Ортега, в доме Веги часто бывали люди? Постоянные или необычные гости? Ночные посетители?

— Послушайте, хоть я и торчу здесь все время, особенно сейчас, когда работой меня не заваливают, но я не смотрю целыми днями через ограду и не подсматриваю сквозь ставни.

— А чем вы занимаетесь?

— Ну, говоря по чести, я неприлично много времени провожу копаясь в собственной голове. Больше, чем следует, и больше, чем хочу я сам.

— Что вы делали прошлой ночью?

— Напился в одиночку. Дурная привычка, я знаю. Заснул прямо здесь и проснулся в пять утра от холода — спасибо кондиционеру.

— Когда я спросил про гостей Веги, я не имел в виду…

— Сеньор инспектор, насколько мне известно, единственные постоянные посетители Веги — это родители Лусии и стерва из дома напротив. Она иногда присматривала за ребенком.

— Стерва?

— Консуэло Хименес. С ней лучше не сталкиваться, Хавьер. Она из тех, кто улыбается только если зажмет твои яйца в тиски.

— У вас были какие-то разногласия?

— Нет-нет. Просто я хорошо знаю этот тип женщин.

— И что же они из себя представляют? — спросил Фалькон, не в силах удержаться от вопроса.

— Это бабы, которые, не будучи лесбиянками, все же терпеть не могут мужчин! Умом они, конечно, понимают, что удовлетворить свои низкие сексуальные потребности могут только с нашей помощью. Это держит их в состоянии постоянного негодования и злобы.

Фалькон прикусил кончик ручки, стараясь сдержать улыбку. Не иначе как великий Пабло Ортега предложил Консуэло свои бесценные услуги и нарвался на отказ.

— Она, видите ли, любит детей! — язвительно продолжал Ортега. — Любит, когда вокруг бегают маленькие мальчики. Чем больше, тем лучше. Но как только у них вырастут волосы…

Ортега сгреб в кулак поседевшие волосы на груди и презрительно откинул голову. Актер он был поистине блестящий — получилась великолепная сценка: он сумел показать одновременно и мужскую глупость, и женскую гордость. Фалькон рассмеялся. Ортега упивался одобрением своего единственного зрителя.

— Мне о женщинах известно все! — Он долил в свой стакан пива «Крускампо» и жестом предложил налить Фалькону. Тот отказался. — Знаете, какой лучший в мире способ завести знакомство с любой из них?

Фалькон покачал головой.

— Собаки! — торжествующе заявил Ортега.

— Так у вас есть собаки?

— Два мопса. Большой кобель по имени Паваротти и маленькая сука с темной мордочкой, Каллас.

— Они поют?

— Нет, они загадили весь сад.

— Где вы их держите?

— Ясное дело, не здесь, где весь пол уставлен моей коллекцией. С них станется задрать лапу возле шедевра, и тогда я… я просто за себя не отвечаю!

— Вашей коллекцией?

— Вы же не думаете, что я постоянно живу в таком бардаке? Пришлось перенести все сюда, когда сломался коллектор. Но сначала давайте я доскажу про собак. Мопсы — вот идеальный способ завязать разговор с одинокой женщиной. Маленькие, до смешного уродливые и забавные. С женщинами и детьми всегда срабатывает. Дети не могут перед ними устоять.

— Именно так вы познакомились с Консуэло Хименес?

— И с Лусией Вегой, — сказал актер, подмигивая.

— Сеньор Ортега, позвольте вас перебить… я не успел сказать вам: сеньора Вега убита.

— Убита?! — Ортега вскочил, пролив пиво на колени.

— Ее задушили подушкой…

— Хотите сказать, он убил ее, а потом себя? А что с мальчиком?

— Он ночевал в доме сеньоры Хименес.

— Боже!.. Какая трагедия! — Ортега подошел к окну, стукнул по раме кулаком и выглянул в сад в поисках утешения.

— Вы начали говорить про сеньору Вегу… У вас ведь не было романа?

— Романа?.. — повторил актер. Теперь до него дошел весь ужас ситуации. — Нет, нет, ни в коем случае! Мы просто познакомились в этом крохотном парке, когда я гулял с собаками. Она совсем не в моем вкусе. А ее привлекала моя известность, только и всего.

— О чем вы говорили?

— Не помню. Кажется, она видела меня в спектакле или… О чем же мы говорили?..

— Когда это было?

— По-моему, в марте.

— Вы подмигнули, произнося ее имя.

— Это просто мое идиотское бахвальство, поверьте!

Ручка Фалькона зависла над страницей блокнота. В памяти всплыли события, происходившие пятнадцать месяцев назад. Он вспомнил фотографии, которые Рауль Хименес развешивал над письменным столом в своей квартире. Знаменитости, обедавшие в его ресторанах, крупные чиновники из городской администрации, полиции и суда… Вот где Фалькон видел раньше лицо Пабло Ортеги!

— Вы были знакомы с Раулем Хименесом?

— Иногда я посещал его рестораны, — с облегчением признался Ортега.

— У него дома висела ваша фотография…

— Не представляю, откуда он ее взял. Рауль Хименес терпеть не мог театр… Разве что… Ну конечно, мой брат Игнасио! Он знал Рауля. Компания моего брата занимается установкой кондиционеров. Когда Игнасио хотел произвести впечатление, он приглашал меня на приемы. Скорее всего, там меня и сфотографировали.

— Значит, вы знали Консуэло Хименес до того, как переехали сюда?

— Только в лицо.

— Сеньора Крагмэн проявила интерес к вашим собакам?

— Боже, Хавьер, за прихотливым полетом вашей мысли порой и не угнаться! Вы иной породы, чем те полицейские, с которыми мне доводилось общаться раньше.

— Мы обычные люди, и я такой же, как все.

— Полицейские, которых я встречал, были куда методичней. Это наблюдение, а не упрек.

— Убийство — самое серьезное из отклонений в человеческой природе. Убийце частенько приходится прибегать к весьма затейливым уловкам. Методичное мышление — плохой помощник в исследовании психологической нестабильности.

— Профессия актера — самая затейливая уловка на свете, — возразил Ортега. — Порой она так замысловата, что мы перестаем понимать, кто мы, черт возьми, такие.

— Вам стоит познакомиться с некоторыми убийцами, которых я отправил за решетку, — сказал Фалькон. — Некоторые отполировали искусство перевоплощения до такой степени, что поистине становились другими людьми.

Ортега даже зажмурился — теперь он был по-настоящему испуган.

— Мне пора идти, — сказал Фалькон.

— Вы спрашивали про собак и сеньору Крагмэн, — выпалил Ортега с отчаянием.

— По-моему, она не любитель собак.

— Вы правы… Будь у меня леопард в бриллиантовом ошейнике…

Через раздвижные двери они вышли в сад. Ортега провел Фалькона через главные ворота. Они стояли на тихой улице, вонь здесь не чувствовалась. Мимо медленно проехала большая черная машина, затем набрала скорость и укатила в сторону проспекта Канзас-сити. Ортега посмотрел ей вслед.

— Вы ведь спрашивали про необычных посетителей Веги? — вдруг сказал он. — Эта машина мне кое-что напомнила. «БМВ» седьмой серии. Именно такая стояла возле его дома шестого января.

— В День королей-волхвов?[10]

— Потому-то я и запомнил дату. А еще из-за национальности пассажиров. Необычные ребята. Один огромный жирный властный брюнет угрожающего вида. Второй тоже массивный и мускулистый, но не такой агрессивный. И волосы у него были светлые. Не знаю, о чем они разговаривали, но я в прошлом году был в Санкт-Петербурге и поэтому узнал язык — они говорили по-русски.

За ночь жара не отступила. Когда в половине восьмого утра Фалькон приехал в управление, температура на улице поднялась уже до тридцати шести градусов и воздух был удушающим, как старый режим. Фалькон задохнулся, пройдя всего-то несколько шагов от машины до офиса. Голова с похмелья была тяжелая, перед глазами мелькали странные вспышки света.

Он удивился, увидев, что за одним из столов в общем кабинете уже работает инспектор Рамирес. Когда-то Фалькон получил должность, которую Рамирес считал по праву своей, и с тех пор сомневался, что они смогут стать друзьями. Но в последние четыре месяца, снова приступив к службе, Фалькон начал лучше ладить с заместителем. Дело в том, что, пока он был отстранен от работы (после событий пятнадцатимесячной давности Хавьер надолго впал в глубокую депрессию), Рамирес узурпировал руководящую должность, но очень скоро понял, что терпеть не может руководить и командовать. Да еще нести ответственность за других! Нет, характеру Рамиреса претило подобное напряжение. Он, честно говоря, и сам понимал: нет у него творческой жилки, необходимой для проведения любого расследования. К тому же нрав у него был вспыльчивый. В январе Фалькон начал понемногу работать. К марту его вновь назначили старшим инспектором, и Рамирес первый это приветствовал. Напряжение внутри следственной группы спало. Фалькон и Рамирес даже обращаться друг к другу стали неофициально.

— Боже мой! — удивился Рамирес. — Что с тобой случилось?

— Buenosdias,[11] Хосе Луис. День вчера выдался нелегкий, — сказал Фалькон. — Я опять сдружился с виски. Как там в больнице? — Хавьер со страхом задал этот вопрос: дочь Рамиреса была тяжело больна.

Рамирес смотрел на него из-за своего стола. Хавьер испытал головокружительное чувство, словно заглядывал в две пустые, темные лифтовые шахты, ведущие прямо к боли и невыносимой неизвестности.

— Я не спал, — сказал Рамирес. — Впервые за тридцать лет ходил к утренней литургии и покаялся в грехах. Молился усердней, чем когда-нибудь в жизни, но этим ведь ничего не изменишь, правда? Это моя епитимия. Я должен наблюдать страдания невинного ребенка. — Он вздохнул и положил голову на руки. — Ее оставили еще на четыре дня, чтобы сделать анализы, которые делают только при подозрении на самые страшные болезни — рак лимфы и лейкемию. Врачи понятия не имеют, в чем дело. Хавьер, ей тринадцать лет, тринадцать!

Рамирес прикурил сигарету и затянулся, обхватив рукой грудь, как будто не давал себе рассыпаться. Он говорил про анализы так, будто уже признал, что она серьезно больна. Будто подтвердил для себя страшный диагноз. Он привычно произносил жуткие термины, от которых Фалькона дрожь продирала: химиотерапия, тошнота, выпадение волос, разрушение иммунной системы, риск заражения. В воспаленном воображении Фалькона промелькнули кадры — дети с огромными глазами, безволосые хрупкие черепа, обтянутые кожей.

Сигарета вдруг показалась Рамиресу мерзкой, он раздавил ее и припечатал колечко дыма к колену. Как будто дым был в ответе за здоровье его ребенка. Фалькон принялся утешать коллегу: это всего лишь анализы, надо держаться и верить в лучшее. Предложил Рамиресу свободный график, чтобы тот мог уходить со службы в любое время. Однако Рамирес замотал головой и попросил загрузить его работой. Это единственное, что отвлекает от бесконечных мыслей. Фалькон привел его в кабинет, принял еще две таблетки аспирина и вкратце рассказал о смерти супругов Вега.

Перес и Феррера появились сразу после восьми. Два других члена команды, Баэна и Серрано, обходили дома. Фалькон решил наступать с двух сторон Он проведет обыск дома Веги, а Рамирес тем временем займется его компанией. Поедет в офис и опросит руководителей объектов и бухгалтера, наведается на все стройки. Кроме того, необходимо найти пропавшего садовника Сергея и постараться разжиться информацией о тех русских, которых Пабло Ортега видел возле дома Веги шестого января.

— Где нам искать Сергея? — спросил Перес.

— Для начала можешь узнать, работают ли русские и украинцы на стройплощадках Веги, и поговорить с ними. Они тут все друг друга знают.

— Если верить словам Васкеса, нам потребуется ордер на обыск офиса Веги.

— А мы не получим его, пока не докажем наличие подозрительных обстоятельств. Придется дожидаться результатов вскрытия, — сказал Фалькон. — Кто-то из членов семьи Лусии должен опознать трупы, так что надо ехать к Кабелло. Заодно покажу им обрывок фотографии, который мы нашли в жаровне.

— Пока ордер не получен, мы должны рассчитывать на любезность сеньора Васкеса? — спросил Рамирес.

— Да, ведь он сам предложил мне поговорить с бухгалтером Веги, — ответил Фалькон и обратился к Феррере: — Выяснилось, что это были за номера?

— О каких номерах речь? — поинтересовался Рамирес.

— Вчера вечером кто-то, почти не скрываясь, ехал за мной на синем «сеате-кордоба».

Феррера позвонила в дорожную полицию и доложила:

— Номера сняты с «фольксвагена-гольф», стоявшего в Марбелье. Больше никаких сведений.

Для обыска дома Веги Фалькон выбрал в напарники Ферреру. Кристина Феррера одевалась намеренно скромно, не пользовалась косметикой, не носила украшений, если не считать таковым нательный крест на цепочке. У нее было широкое, плоское лицо, а нос казался островком спокойствия в толчее веснушек. Внимательный и несуетливый взгляд карих глаз. Невысокая, почти хрупкая, она тем не менее производила впечатление человека, исполненного несгибаемой внутренней силы. Рассматривая фотографии кандидатов, Рамирес даже не задержал взгляда на ее лице, но любопытство Фалькона было задето. С чего вдруг бывшая монастырская послушница решила пойти служить в отдел по расследованию убийств? На собеседовании Кристина ответила на этот вопрос не задумываясь: она хочет стоять на стороне Добра и биться со Злом. Рамирес предупредил, что убийства никак не связаны с теологией. Они алогичны по сути — результат сбоев и коротких замыканий в общественном механизме; ничего общего с битвой небесных колесниц.

— Старший инспектор спросил, — объяснил Кристине Рамирес, — по какой причине женщина, которая хотела служить Богу, пошла служить в полицию Кадиса, а теперь мечтает работать в отделе по расследованию убийств.

Кристина сделала вид, что не замечает сарказма в его словах:

— Я наивно полагала когда-то, что делать добро, приносить пользу можно если не служа Богу, то служа людям. Однако десять лет на улицах Кадиса показали мне, в чем истинная причина Зла, и я пришла к вам.

Фалькон хотел сию же минуту объявить, что принимает ее в отдел, но Рамирес продолжал расспрашивать:

— Почему вы отказались от своего призвания?

— Я встретила мужчину, инспектор. Забеременела, мы поженились, и у нас двое детей.

— Именно в таком порядке? — уточнил Рамирес, и Феррера кивнула, не отводя карих глаз от его лица.

К тому же падший ангел! Христова невеста нашла себе более земное призвание. Фалькон утвердился в своем решении. Перевод из полиции Кадиса оказался делом затяжным, зато за несколько дней работы Кристины в отделе Хавьер убедился, что сделал правильный выбор. Даже Рамирес теперь приглашал Ферреру на чашечку кофе. Впрочем, раньше он вряд ли бы был так внимателен к скромнице Кристине — лишь после того, как дочь Рамиреса заболела неизвестной болезнью, тот понял, что ищет скорее духовной пищи, а не плотских радостей, за которыми обычно охотился среди судейских секретарш, кокеток в барах и продавщиц. Фалькон подозревал, он и проститутками порой не брезговал…

Феррера вела машину. Они молча ехали к Санта-Кларе. Фалькону нравилось, что Феррера не страдает столь свойственной андалузцам говорливостью. Он умышленно заставлял себя не сосредоточиваться на предстоящем деле. Если позволить мыслям медленно блуждать по кругу, можно неожиданно выйти к неординарным идеям. Насколько кризис меняет мужчин, — рассуждал он сам с собой. Рамирес пошел в церковь. Фалькона туда никогда не тянуло. В церкви он чувствовал себя обманутым. Фалькон предпочитал идти к реке, как сеньор Вега. Однако стоит признать, ее течение не всегда навевает здравые решения. Река тянет к себе, предлагая самый простой выход из положения, и тогда приходится отступать и бежать домой — утешаться стаканчиком виски.

Они подъехали к дому Веги. Фалькон с помощью пульта открыл въездные ворота. В доме все еще работали кондиционеры. Он показал Феррере места преступления, провел по дому и саду к хибарке Сергея. По пути он рассказал про обе жертвы.

Они вернулись в дом и просмотрели полицейские фотографии. Фалькон поведал, что сообщили соседи о странном умонастроении сеньора Веги, но не сделал никаких выводов о возможном убийстве или самоубийстве. Он хотел, чтобы Феррера взглянула на события с женской точки зрения, обдумала поступки Лусии Веги, представила себя на ее месте и воспроизвела ее действия.

Фалькон прошел в кабинет Веги и сел за стол под постером с корридой. Ноутбук изъяли и увезли в лабораторию. На столе остался только телефон и чуть заметный контур ноутбука. Он просмотрел список номеров в памяти телефона. Номера офиса, прямой телефон Васкеса, а также Крагмэнов и Консуэло. Возле последнего номера фамилия не значилась. Фалькон взял трубку и набрал его.

— Да… здравствуй, Василий, — по-русски произнес мужской голос с заминкой: человек явно ожидал звонка от кого-то другого.

— Ваш номер выпал в нашей грандиозной лотерее! — воскликнул Фалькон. — Рад сообщить, что вы с женой выиграли приз. Просто назовите свое имя и адрес, и я расскажу, где забрать ваш чудесный приз.

— Вы кто? — спросил мужчина. По-испански он говорил с чудовищным акцентом.

— Пожалуйста, сначала скажите ваше имя и адрес.

Трубку прикрыли рукой. На том конце звучали приглушенные голоса.

— Что за приз?

— Имя и…

— Назовите приз, — грубо сказал мужчина.

— Часы для вас и вашей…

— У меня есть часы, — рявкнул он и бросил трубку.

Фалькон пометил в блокноте: спросить Васкеса об этом номере телефона. В ящиках стола не нашлось ничего необычного. «Хеклер» забрали для проверки. Он открыл шкафы ключами, найденными днем раньше. Фалькон перебирал папки со счетами телефонной и страховой компаний, с документами из банка. Папки упирались во что-то, стоящее позади них, — это оказались переплетенный в кожу ежедневник с отрывными листами и записная книжка.

Личный ежедневник. Минимум записей. В графе «время» по большей части просто стояли кресты; все встречи были преимущественно ночными. Фалькон долистал до шестого января, там тоже нашлись отметки. Первая дневная встреча назначена в марте с «доктором А.». В июне были пометки о приемах у доктора А. и одной встрече с доктором Д. В адресном разделе Фалькон нашел фамилии нескольких врачей — Альвареса, Диего и Родригеса. Он пролистал ежедневник и понял, что доктор Р. был последним врачом, который видел Вегу. Фалькон позвонил и уговорился побеседовать с ним в полдень.

Адресов в записной книжке почти не было, только имена и номера телефонов. Имя Рауля Хименеса есть, но вычеркнуто. Фалькон листал страницы, то и дело мелькали знакомые фамилии. Многие он смутно помнил по расследованию убийства Рауля Хименеса: люди из мэрии, общественные деятели. Одно имя заставило его вздрогнуть, возвращая память в то неспокойное время. Эдуардо Карвахаль. Также вычеркнуто. Карвахаль был мертв, как и Рауль Хименес. Фалькон так и не узнал, что связывало этих людей. Зато ему удалось обнаружить, что Хименес заплатил Эдуардо крупную сумму через подставную консалтинговую фирму во время выставки «Экспо-92». К моменту гибели в автокатастрофе на Коста-дель-Соль в 1998 году Карвахаль должен был вот-вот предстать перед судом за связь с кружком педофилов.

Ортега тоже был упомянут в книжке, а последнее имя, которое бросилось в глаза, вынудило Фалькона встать и отправиться бродить по дому: ему нужно было убедиться, что на стенах не висят дорогие картины популярных мастеров. Рамон Сальгадо, один из самых известных торговцев живописью в Севилье. Его имя тоже было вычеркнуто. Возможно, «Вега Конструксьонс» вкладывала деньги в произведения искусства или покупала картины для рабочих кабинетов. Однако мелькало тревожное воспоминание о детской порнографии, найденной на жестком диске Сальгадо после того, как его жестоко убили. В этих кругах все друг друга знали, связанные золотой цепью богатства и влиятельности. Не забыть спросить о Сальгадо у Васкеса.

Русских имен в книжке не нашлось. Фалькон вернул ее в шкаф и перешел к следующему, где хранились пронумерованные коробки, набитые чертежами и фотографиями зданий. В нижнем ящике третьего шкафа лежала коробка без номера, только с надписью: eJusticia.[12] Внутри оказались распечатки скачанных из Интернета статей, в основном на английском языке. Большинство статей помечено текущим годом, и все они так или иначе имели отношение к международной системе правосудия. Там лежали газетные статьи, посвященные Международному уголовному суду, созданному не так давно, вслед за Гаагским трибуналом,[13] воинственному судебному следователю Бальтасару Гарсону,[14] а также сложностям, возникающим при попытке привлечь к ответственности международных военных преступников в рамках бельгийского законодательства.

Раздался звонок в дверь. Фалькон запер шкаф и пошел открывать. В дверях стояла сеньора Крагмэн в черном льняном топе и расклешенной юбке; концы алого шелкового пояса свисали сбоку. Она держала в длинной белой руке пластмассовый термос.

— Я подумала, инспектор, что вам захочется кофе, — сказала Мэдди. — Крепкий, как варят только в Испании. Никаких американских помоев.

— Я думал, Америка совершила кофейную революцию, — пробормотал он, размышляя о другом.

— Америка пыталась, — отозвалась она. — Но ничего нельзя гарантировать.

Фалькон впустил ее и закрыл дверь, отсекая нападение немыслимой жары. Он не желал этого вторжения. Мэдди достала чашки с блюдцами. Хавьер окликнул Ферреру, но та отказалась от кофе. Они прошли в кабинет Веги и сели за стол. Мэдди курила и стряхивала пепел в блюдце. Она не пыталась начать разговор. Ее физическое, а скорее сексуальное присутствие заполнило комнату. Фалькона все еще мутило, и ему нечего было ей сказать. Он пил кофе, собираясь с мыслями.

— Вам нравится коррида? — глядя поверх его головы, спросила Мэдди, как раз когда молчание стало невыносимым.

— Раньше я часто ходил смотреть, — ответил он. — А вот теперь не был уже… год с лишним.

— Марти не любит, — продолжала она. — И я попросила Рафаэля. Мы ходили несколько раз. Я не все поняла, но мне понравилось.

— Многим иностранцам не нравится, — буркнул Фалькон.

— Меня удивило, насколько быстро я притерпелась к жестокости. Когда в шкуру быка вонзилось первое копье пикадора, казалось, такое невозможно принять. Но, знаете, это обостряет зрение. Ты не понимаешь, как размыта наша повседневная, скучная жизнь, пока не попадешь на корриду. Там все четко. Все ясно. Как будто вид крови и предстоящая смерть пробуждают в тебе атавистическую зоркость и свежесть восприятия. Когда на арену выбежал третий бык, сияние крови, бьющей из особенно глубокой раны и стекающей по ноге быка, было не просто терпимо, но и будоражило. Мы должны адаптироваться к насилию и смерти, вам так не кажется, инспектор?

— Я помню что-то вроде ритуального восторга на лицах марокканцев в Танжере, когда в праздник Айд-Эль-Кебир забивали жертвенного барана, — сказал Фалькон.

— Должно быть, коррида — продолжение тех древних ритуалов, — заметила Мэдди. — Она вызывает восторг… но здесь есть и кое-что еще. Например, страсть и, конечно… секс.

— Секс? — удивился он. Вчерашнее виски всколыхнулось в желудке.

— Прекрасные мужчины в облегающих костюмах так грациозно выступают, играют всеми мускулами перед лицом страшной опасности… возможно, смерти. Это вершина сексуальности, вам не кажется?

— Я все это вижу иначе.

— Как же?

— Я хожу на корриду смотреть на быков, — сказал Фалькон — Бык — всегда центральная фигура. Это его трагедия, и чем он отважней, тем трагедия острее. Тореро — статисты, они сообщают представлению накал, демонстрируя силу и отвагу быка, а в конце убивают его, обеспечив нам, зрителям, катарсис.

— Я американка, мне это не очевидно, — отозвалась она.

— Национальность тут ни при чем, — сказал Фалькон. — Некоторые испанские тореро тоже понимают это все иначе. Они уверены, что их задача — подавить быка, даже унизить его и продемонстрировать свою мужскую силу.

— Я это заметила, — сказала Мэдди. — Когда они дразнят быка своими гениталиями…

— Да-а-а, — нервно протянул Фалькон. — Даже на лучших аренах зрелище довольно часто превращается в пародию. В наше время нечасто увидишь греческую трагедию, скорее мыльную оперу.

— И как же нам не растерять отвагу в этом мире?

— Нужно сосредоточиться на важных вещах. Таких, как любовь. Сострадание. Честь… и тому подобное.

— Сейчас эти понятия представляются почти архаическими. Такое… романтическое средневековье, — возразила она.

Молчание. Фалькон услышал: Кристина Феррера вышла из дома и прошла за окном кабинета.

— Вчера вы сказали мне кое-что по-английски, — начал он, желая от нее избавиться.

— Не помню, — призналась Мэдди. — Вас это разозлило?

— Быть веселей. Вы пожелали мне быть веселей.

— Да, но сегодня все иначе, — сказала она. — Я вчера вечером прочла в Интернете вашу историю.

— Вы поэтому пришли сегодня утром?

— Я не собираюсь ворошить грязное белье, что бы вы ни думали о моих фотографиях.

— Честно говоря, я решил, что истории ваших объектов, причины их внутренней борьбы вас не заботят.

— Я не доискиваюсь причин. Это не имеет отношения к моей работе.

— К моей, к сожалению, имеет, причем самое непосредственное. И мне пора вернуться к моей работе, сеньора Крагмэн. Так что, если вы позволите…

В холле позвонили в дверь. Он пошел открывать.

— Простите, инспектор. Дверь захлопнулась, — извинилась Феррера, стоя на пороге.

Мэдди Крагмэн неторопливо проплыла между ними. Феррера прошла в кабинет следом за Фальконом. Он снова сел в кресло.

— Рассказывай, — велел Фалькон, глядя в окно и гадая, что было нужно Мэдди Крагмэн.

— Сеньора Вега страдала маниакальной депрессией, — сказала Феррера.

— К тому же у нее были проблемы со сном.

— Целая батарея лекарств лежит в прикроватной тумбочке ее мужа.

— Вчера она была заперта, и мы не обратили внимания…

— Например, литиум, — продолжала Феррера. — Это психотропное средство. Возможно, он пытался контролировать ее действия и сам давал ей лекарства… когда считал необходимым. Однако в ее шкафу я нашла запасной ключ от его тумбочки и припрятанные восемнадцать таблеток снотворного. Холодильник тоже наводит на мысль о навязчивом неврозе: он набит шоколадом и мороженым под завязку. Такое количество не способен съесть маленький ребенок.

— Что скажешь про их супружеские отношения?

— Вряд ли они занимались сексом, учитывая ее состояние. И потом, он пичкал жену таблетками, — сказала Феррера. — Вероятно, свою порцию секса он получал где-то на стороне… Что не мешало ей покупать бесконечное количество соблазнительнейшего белья. Этакое белье и святого заставит воспламениться!

— А о ребенке она хоть иногда вспоминала?

— Кто знает… Рядом с кроватью стоит фотография — она с сыном сразу после его рождения. Выглядит потрясающе — сияющая, красивая и гордая. Думаю, Лусия часто на нее смотрела. Фотография напоминала о женщине, которой она когда-то была.

— Послеродовая депрессия?

— Не исключено, — согласилась Феррера. — Предпочитала не выходить из дома. Под кроватью штабеля почтовых каталогов.

— Она часто оставляла ребенка на ночь в доме соседки.

— Трудно смириться с тем, что жизнь вот так утекает, — сказала Феррера. Тут ее взгляд упал на чашку со следами помады. — Этой соседки?

— Нет, другой, — ответил Фалькон, качая головой.

— Лусия не похожа на заботливую мать.

— Так что, по-твоему, здесь произошло? — спросил Фалькон.

— В доме так и веет отчаянием. Можно поверить, что Вега решил покончить с собой и был вынужден убить жену, чтобы избавить ее от страданий.

— А зачем сворачивать ей челюсть?

— Чтобы она отключилась.

— Для чего такая жестокость? Наглотавшись всех этих таблеток, она скорее всего и без того была в отключке, — не согласился Фалькон.

— Возможно, он ударил жену, пытаясь пробудить в себе ярость и желание убивать.

— А может быть, она услышала звуки предсмертной агонии мужа и застала убийцу врасплох. И с ней пришлось расправиться, — сказал Фалькон.

— Где блокнот, в котором сеньор Вега написал записку?

— Хороший вопрос. Его не нашли. Но он мог написать и на старом клочке бумаги, завалявшемся в кармане халата.

— Кто купил очиститель для труб?

— Горничная не покупала, — ответил Фалькон.

— Известно, когда его купили?

— Нет. И если он куплен в супермаркете, проследить покупку вряд ли удастся.

— Похоже, в ту ночь сеньора Вега, как обычно, была одна и решила себя побаловать. Она много времени проводила в одиночестве и по части баловства была большой мастер.

— Душевная болезнь обрекает человека на одиночество, — назидательно произнес Фалькон.

— У нее была коробка любимых видеокассет и компакт-дисков. Все про любовь. Один диск еще торчит в проигрывателе. Позвонила соседка, значит, за ребенком присмотрят. Никаких обязательств. Когда муж вернулся домой?

— Говорят, он обычно приезжал довольно поздно… около полуночи.

— Все сходится: в дом, где тебя не ждут, возвращаться не торопятся, — сказала Феррера. — Сеньора Вега, вероятно, услышала звук подъезжающей машины… нет, не за этими окнами. Значит, она услышала, как муж заходит в дом из гаража. Остановила фильм и побежала наверх, оставив тапочки. Потом Вега лег рядом с ней…

— Откуда ты знаешь, что он лег? На снимках подушка не смята.

— Но покрывало и одеяла откинуты… Выходит, он собирался ложиться…

— И что-то его отвлекло.

— Нельзя ли узнать в телефонной компании, не звонил ли кто-то еще после соседки?

— Можешь заняться этим, когда вернемся.

— На фотографиях с места преступления есть еще одна странность: часы на руке мертвеца надеты циферблатом наружу, но, судя по фотографиям сеньора Веги, что я видела в доме, он всегда носил их циферблатом внутрь.

— И что из этого следует?

— Они перевернулись, пока он бился перед смертью или боролся с убийцей, — сказала Феррера. — Или соскочили с руки и были надеты обратно тем, кто не знал, как их носит Вега.

— Зачем кому-то это делать?

— Ну… если они соскользнули во время борьбы с убийцей, который хотел инсценировать самоубийство, то понятно — зачем.

— Какой у них ремешок?

— Не ремешок, металлический браслет, он легко может расстегнуться во время борьбы и так же легко переворачивается, так что…

— Поздравляю, Феррера! Отличные наблюдения, — сказал Фалькон. — Может быть, они и не помогут поймать убийцу, зато указывают на странные обстоятельства на месте преступления. Теперь нам всего лишь остается найти неопровержимое доказательство, которое убедит судебного следователя Кальдерона, что нужно заводить дело. Известно, что сеньор Вега сжигал в саду разные бумаги. О чем это тебе говорит?

— Он избавлялся от документов, готовился к чему-то.

— Это были личные бумаги, письма и фотографии, они его сильно расстраивали.

— Значит, он не хотел, чтобы их нашли. Раньше прятал, а теперь…

— Если бы ты на месте сеньора Веги захотела что-то спрятать, куда бы ты это положила?

— Здесь, в доме: либо в кабинете, либо в мясницкой комнате.

— Кабинет я обыскал, — сказал Фалькон.

Они пошли в комнату за кухней. Феррера включила резкий неоновый свет. Фалькон обошел деревянный разделочный стол, натягивая резиновые перчатки. Они открыли первый холодильник, и Фалькон начал выкладывать куски мяса. Когда все было вынуто, Феррера нырнула в темные морозные недра с фонариком в зубах и с широким ножом — отскребать лед. В дальнем углу второго холодильника нашлось то, что они искали. Пластиковая упаковка, вмороженная в лед. Феррера достала ее. Они вернули мясо на место.

Упаковка оказалась пакетом для замораживания продуктов, перетянутым проволокой. Внутри — аргентинский паспорт, выданный в мае 2000 года в Буэнос-Айресе на имя Эмилио Круса. Лицо Рафаэля Веги на фотографии украшали старомодные очки в тяжелой оправе. Еще в пакете лежал ключ без бирки.

— Что бы это значило? — удивился Фалькон. — Запасной выход в другую жизнь?

— Если у него был запасной выход в жизнь Эмилио Круса, — заметила Феррера, — то неизвестно, не сбежал ли он и в жизнь Рафаэля Веги?

— Проверим удостоверение личности Веги в учреждении, где его выдали, — сказал Фалькон.

В кабинете Консуэло Хименес Фалькон и Феррера просмотрели старые фотографии, принадлежавшие Раулю Хименесу, отбирая те, где были запечатлены Пабло Ортега и Рафаэль Вега или оба они вместе. Потом направились в старый город, в клинику доктора Родригеса, расположенную в районе отеля «Нервийон». По дороге Фалькону позвонил судебный медик; вскрытие закончено, сказал он, и оба тела готовы для опознания. Феррера позвонила Кармен Ортис и попросила подготовиться к поездке в Институт судебной медицины.

Доктор Родригес опаздывал. Фалькон ждал его, читая «Эль Пайс». Он просмотрел фотографии шести марокканцев, утонувших на побережье в Тарифе. Жертвы очередной неудачной попытки пробраться в Европу. Его взгляд задержался на заголовке: «Суд над Слободаном Милошевичем в Международном трибунале в Гааге». Под заголовком шел набранный курсивом текст: с первых чисел июля 2002 года начал свою работу Международный уголовный суд, устав которого Америка подписать отказалась. Американские власти сделали несколько попыток убедить правительства стран, подписавших устав, выступить с заявлениями, что они не станут возбуждать в МУС дел против американских граждан. Приводился список стран, дрогнувших под напором Америки. Дальше прочитать Фалькон не успел: сестра позвала его в кабинет доктора Родригеса.

Доктору было под сорок. Изучая документы Фалькона, он вытирал руки бумажным полотенцем. Они сели. Фалькон рассказал про смерть сеньора Веги. Доктор открыл в компьютере его файл.

— Пятого июля этого года у вас была назначена встреча с сеньором Вегой, — сказал Фалькон. — Насколько я могу судить, больше вы не виделись.

— Вега приходил всего один раз. Он был новым пациентом. Его карту передал мне доктор Альварес.

— В ежедневнике записано, что, прежде чем прийти к вам, он посещал доктора Диего.

— Возможно, сеньор Вега побывал у Диего и решил, что тот ему не подходит.

— Показалось ли вам во время консультации, что сеньор Вега способен на самоубийство? Нет ли намеков на это в записях доктора Альвареса?

— Состояние Веги было нестабильным, но ничего непоправимого я не нашел. Его мучило беспокойство, и он описал ряд случаев, похожих на классические приступы паники. Сам Вега считал, что причина его состояния — в напряженной работе. По данным доктора Альвареса, он страдал от тревожных состояний с начала года, но недостаточно серьезно, чтобы выписывать лекарства.

— Доктор Альварес упоминал, что у жены Веги было прогрессирующее психическое расстройство? Она принимала литиум.

— Не упоминал, так что, полагаю, он об этом не знал, — сказал Родригес. — Это, бесспорно, могло сказаться на состоянии психики сеньора Веги.

— Вам известно, почему сеньор Вега перестал ходить к Альваресу?

— В записях нет ничего конкретного, но я заметил, что доктор Альварес рекомендовал психотерапию. Когда я сам предложил то же, Вега был решительно против. Возможно, у них начались разногласия по этому поводу.

— Итак, допустим: тревожность переросла в нечто более серьезное и он надеялся, что вы найдете другой подход?

— Я собирался воздействовать на состояние тревожности с помощью легких препаратов, а затем, когда он почувствует себя более уверенно, настоять на какой-то разновидности психотерапии.

— Он жаловался на проблемы со сном?

— Вега упомянул, что как-то ходил во сне. Жена проснулась в три часа утра и увидела, как он выходит из комнаты. Когда на следующий день она спросила об этом, он ничего не помнил.

— Значит, он говорил о жене?

— Описывая этот случай, он ссылался на жену, но добавил, что на ее слова трудно полагаться, поскольку она пьет снотворное. Что-то — помимо ее рассказа — убедило Вегу, что его лунатизм не выдумка, но он не захотел сказать, что именно. Не забывайте, это была первая консультация. Я полагал, что еще успею вытянуть из него информацию.

— То есть он не производил впечатления человека, способного наложить на себя руки?

— Определенно нет. Подобные психические нарушения не редкость. Он не был слишком возбужден или противоестественно спокоен — два этих пограничных состояния говорят об опасности. Вега хотел избавиться от тревоги и боялся еще одного приступа паники. Все это хорошие признаки.

— Похоже, он хотел быстрого решения. Без лечения.

— Мужчины неохотно обсуждают свои сокровенные мысли или постыдные поступки даже с врачом, — сказал Родригес. — Гораздо лучше, если проблему может решить таблетка. Увы, не только больные, но и многие врачи считают, что медицина не больше чем охапка лекарств, а психофармакология — ответ на все вопросы.

— Так, по-вашему, сеньор Вега был человеком с проблемами, но не способным на самоубийство?

— Жаль, что я ничего не знал о его жене, — вздохнул Родригес. — Если у человека напряженная работа, дома нет покоя, а возможно, и любви… в такой ситуации встревоженный разум может впасть в отчаяние.

По дороге в управление машину вел Фалькон. Феррера читала отчеты о вскрытии. Было время обеда, температура достигла сорока пяти градусов. На улицах не было ни души. Машины гнали жар по сверкающему шоссе. Когда приехали, он попросил Ферреру положить отчеты на стол Рамиреса и предупредил, что группа должна собраться снова в шесть вечера.

Жара отбила у Фалькона аппетит. Дома он съел миску гаспаччо, холодного овощного супа, который Энкарнасьон стряпала каждый день. Не получалось собраться с силами, жара заполнила весь дом. Он принес из машины фотографии Хименеса, чтобы еще раз их просмотреть. Поднялся наверх, разделся, принял душ и ввалился в прохладную спальню. Разум содрогался, высвобождая образы прошедшего дня. Фалькон окунулся в дрему и увидел во сне, как заходит в общественный туалет и для чего-то спускает воду. Хлынул омерзительный поток нечистот и начал переливаться через край. Фалькон оказался в западне, ему пришлось карабкаться на стены кабинки, только чтобы увидеть, что в соседних происходит то же самое. Он почувствовал, как накатила тошнота, и ощутил животную панику. Он проснулся, волосы слиплись от пота, а в голове непонятно почему застрял Пабло Ортега, пока Фалькон не вспомнил о проблемах актера с коллектором.

Было пять тридцать вечера. Стоя под душем, он так яростно намыливал волосы, будто стремился вымыть всю дрянь из головы. Фалькон никак не мог собраться с мыслями. Он проводил еще одно расследование — расследование тягостного сна. Да, прошлое других людей и его собственное трагически переплелись. И тут его сознание выкинуло странный фортель: он ощутил настоятельную потребность навестить в тюрьме Себастьяна, сына Пабло Ортеги. Эта не имеющая отношения к следствию, совершенно отдельная задача отчего-то успокоила Фалькона. Стало даже легче дышать.

Он отнес в кабинет фотографии Хименеса и отобрал снимки Пабло Ортеги. Вот улыбающийся Пабло разговаривает с двумя мужчинами. Одного из них заслоняли люди, расположившиеся на переднем плане, лицо другого было отчетливо видно, но Фалькон его не знал. Он взял снимки с собой, положил на пассажирское сиденье.

Рамирес печатал отчет о беседах с сотрудниками офиса Веги и мероприятиях по розыску Сергея. Фалькон рассказал ему про сделанные ими находки: паспорт на имя Эмилио Круса и ключ. Рамирес записал подробности.

— Напишу по электронной почте в Мадрид, в аргентинское посольство. Посмотрим, что они ответят, — пообещал Рамирес. — И еще направлю запрос в тот отдел муниципалитета, где Рафаэлю Веге выдали документы.

— Мы можем получить ответ до выходных?

— Июль, все в отпусках… Но попытаться можем.

— Есть новости о Сергее?

— Недели две назад его видели в баре на улице Альвар-Нуньес-Калеса-де-Вака с женщиной, не испанкой. Они говорили на одном языке. Женщина бывала там и раньше, бармен думает, что она из района Сан-Пабло. Еще он думает, что она проститутка. Мы получили полное описание, сейчас ее ищут Серрано и Баэна.

Фалькон слушал его, уставившись на фотографию, которую принес из машины. Позвонил Кальдерон и перенес встречу на следующее утро. Тогда Фалькон набрал номер старшего инспектора Альберто Монтеса из отдела по борьбе с преступлениями против несовершеннолетних и спросил, нельзя ли зайти для неформальной беседы. Когда он уходил, приехала Феррера. Фалькон попросил ее заняться номерами телефонов, с которых и на которые звонили из дома Веги и с мобильного Рафаэля, а затем присоединиться к Серрано и Баэне, искавшим женщину, с которой видели Сергея.

— А что с ключом, который мы нашли в доме Веги?

— Сейчас важнее Сергей. Нам нужен свидетель, — ответил Фалькон. — Займись ключом, если будет время. Начни с банков, вдруг это ключ от банковской ячейки?

По дороге к Монтесу он заглянул в лабораторию к Фелипе и Хорхе. Обсудил с ними результаты вскрытия. Криминалисты выглядели разочарованными: никаких улик найти не удалось. На подушке ни слюны, ни пота не оказалось. Единственная любопытная деталь связана с запиской.

— По словам адвоката, это явно почерк Веги, но нас заинтересовало, почему он назвал его «тщательным». Я рассмотрел записку под микроскопом, — сказал Фелипе. — Она скопирована.

— В каком смысле?

— Эта фраза была им написана раньше, на следующей странице остался след; затем он снова взял блокнот и обвел отпечаток… как будто хотел увидеть, что там написано.

— Но именно он написал это в первый раз? — уточнил Фалькон.

— Я излагаю факты, как они есть, — ответил Фелипе.

Спускаясь по лестнице, Фалькон задержался и прихватил дело Себастьяна Ортеги, чтобы ознакомиться с ним дома. В офисе Рамирес все еще набивал отчет крупными настырными указательными пальцами. Кристина Феррера поговорила со служащей телефонной компании и выяснила, что последний звонок в дом Веги был от Консуэло Хименес около одиннадцати вечера. Она допечатала отчет и ушла. Фалькон уселся напротив Рамиреса, который таращился в монитор, словно критик, вставляющий в рецензию изысканно-беспощадные замечания.

— Что новенького по делу Веги?

— Он нанимал русских и украинских рабочих, — откликнулся Рамирес. — Некоторых легально, как Сергея, некоторых — нет.

— Ничего себе! Как вы узнали про нелегальных рабочих?

— Они сегодня не вышли на работу. Тем, кто вышел, велели уйти, и две стройки остались с неукомплектованными бригадами.

— А что в его офисе?

— Васкес не позволил нам рыться там без ордера, но был довольно услужлив, когда дело касалось Сергея.

— Это он сказал про рабочих?

— Рабочие не его забота. Он же не управляющий «Вега Конструксьонс». Просто адвокат, даже не член правления компании. Однако сейчас, после смерти Веги, держится как начальник.

— Вы видели бухгалтера, сеньора Дорадо?

— Золотой мальчик. Да, мы его видели. Он объяснил нам, чем компания занималась, и показал отчетность.

— Он объяснил, как в расчетах учитывают нелегальных рабочих?

— На этом этапе мы не вдаемся в детали. Разговаривали о структуре в целом, выясняли платежеспособность компании, есть ли финансовые бомбы замедленного действия, нет ли какого-нибудь опасного пункта о неустойке по проекту, на который уходит прибыль.

— Опиши структуру компании.

— «Вега Конструксьонс» — холдинг, объединяющий группы отдельных проектов. Каждый проект — компания с собственным правлением, в которое входят представитель «Вега Конструксьонс», кто-то из инвесторов и представители финансовых структур, обеспечивающих поддержку. Думаю, затем, чтобы провал одного проекта не погубил всю компанию, — объяснил Рамирес. — Как бы то ни было, последние три года холдинг приносил приличную прибыль, и не похоже, чтобы имелись проблемы с каким-то из текущих проектов. Никакой катастрофы не ожидалось. Если его смерть и связана с деловыми неприятностями, то, скорее всего, в них замешан кто-то из партнеров.

— Имена партнеров выяснил?

— Еще нет, — сказал Рамирес. — Что было в институте?

— Взгляни на отчеты, когда закончишь. Ничего существенного, чтобы удалось убедить Кальдерона начать расследование по делу об убийстве. Нам предстоит серьезно поработать, чтобы выяснить, не было ли чего-то похожего на мотив у трех ближайших соседей Веги. Им всем были выгодны отношения с ним, и все они, как и следовало ожидать, прошлой ночью мирно спали дома. Поэтому мы должны найти Сергея. Он был ближе всех к месту преступления. Если кто и видел нечто подозрительное, так только он.

— Я еще не рассмотрел как следует этот паспорт, но абсолютно безгрешный человек не держит в холодильнике фальшивых документов, — сказал Рамирес. — Ты уже столкнулся с людьми на машине с крадеными номерами, маячившей у парадной двери, а в «Вега Конструксьонс» ощутимо пахнет русскими. И мы знаем, что в этом деле что-то не так. Мы каждый день выясняем подробности. В конце концов одна из них окажется мотивом.

— Я должен идти, — сказал Фалькон, глядя на часы.

— О да, сегодня вечер психиатра. Может быть, и мне придется к ней походить, — сообщил Рамирес, грустно улыбаясь и постукивая себя по виску. — Поможет привести башку в порядок.

— Новости о дочери есть?

— Не будет, пока не закончатся анализы.

Фалькон поехал домой. Ему нужно было снова принять душ и расслабиться перед встречей с Алисией Агуадо. Войдя в дом, он ощутил ту же тревогу, что и прошлым вечером. Понял, что снова прислушивается.

Фалькон бросил дело Ортеги в кабинете и пошел наверх, принял душ, надел джинсы и черную футболку. Он спустился в кухню и выпил воды. Прошел в кабинет и лег в шезлонг. Он делал дыхательную гимнастику и начал уже успокаиваться, как вдруг замер, заметив над столом, на доске для заметок, нечто чужеродное, чего раньше не замечал. Фалькон медленно поднялся, как будто важно было не выдать себя. Пригнувшись, подошел к столу и увидел на доске фотографию Инес. Она была приколота булавкой с красной пластмассовой головкой. Булавка пронзила Инес горло.

Фалькон проснулся и потянулся за ручкой и блокнотом, которые держал возле кровати, чтобы записывать сны. В этот раз он написал:

Пока Фалькон добирался до дома Ортеги, позвонил Хорхе и заверил, что бумага, на которой сделана фотография Инес, отличается от образца из начатой пачки по составу и качеству. От этой новости у Хавьера мигом поднялось настроение, пока он не понял, что если с памятью у него все в порядке, значит, кто-то проник в его дом, чтобы прикрепить фотографию над столом. И еще: они знали, как причинить ему боль. Сердце тяжело забухало, пульс отдавался даже в кончиках пальцев, но он попытался успокоить себя мыслью, что после скандала с Франсиско Фальконом про него все всё знают.

Пабло Ортега возвращался после прогулки с собаками. Когда он проходил мимо, Фалькон опустил стекло и попросил уделить ему несколько минут. Ортега мрачно кивнул и придержал для него ворота. Вонь от коллектора окружала дом, как стена. Они зашли за угол и попали в кухню. Собаки шумно лакали воду.

— У меня хорошие новости про коллектор, — сказал Ортега, не сумев изобразить радость по поводу встречи. — Один из подрядчиков брата считает, что сможет все починить, не снося комнаты, и всего за пять миллионов.

— Я рад за вас, — откликнулся Фалькон. Они прошли в гостиную и сели.

— У меня для вас еще одна хорошая новость, — сказал Фалькон, поддерживая оптимистическое начало разговора. — Я хотел бы попробовать разобраться с делом Себастьяна. Думаю, смогу ему помочь.

— Какой смысл в помощи, если Себастьян не желает ее принимать?

— Полагаю, тут я тоже смогу помочь. — Фалькон рискнул еще до уговора с Алисией пообещать содействие Агуадо: — У меня есть знакомый психоаналитик, который изучает материалы дела, она может поговорить с Себастьяном.

— Психоаналитик, — медленно повторил Ортега. — И о чем она будет с ним разговаривать?

— Она попытается выяснить, почему Себастьян хотел попасть в тюрьму.

— Он не хотел! — Ортега вскочил и драматически вскинул крупную руку. — Власти его засадили с помощью этого carbon, судебного следователя Кальдерона!

— Но Себастьян не сказал ни слова в свою защиту. Казалось, он рад наказанию. Почему, как вы думаете?

Ортега упер кулаки в свою обширную талию, набрал побольше воздуха, словно хотел закричать.

— Потому что, — вдруг очень тихо произнес актер, — он виновен… Вот в состоянии его рассудка на тот момент я сомневаюсь. Суд решил, что он вменяем, но я с этим не согласен.

— Это она и выяснит, — заверил Фалькон.

— Да что тут выяснять! — воскликнул Ортега. — У мальчика и без того хрупкая психика. Не хватало только, чтобы он вообще расхотел жить.

— Вам из тюрьмы сообщили, что такое возможно?

— Пока нет.

— Пабло, она очень хороший врач, она не может навредить пациенту, — уговаривал Фалькон. — Пока она поможет ему разобраться в себе, я проверю кое-какие подробности дела…

— Какие?

— Нужно обязательно поговорить с родителями похищенного мальчика, Маноло.

— Вы ничего не добьетесь. В их доме запрещено произносить имя Ортега. У отца был инсульт — он больше не может работать. Они распустили злобные слухи, так что весь район на меня ополчился. Поэтому я здесь, Хавьер… а не там.

— Я должен с ними поговорить, — с нажимом сказал Фалькон. — Именно на основании показаний Маноло суд назначил столь суровое наказание для Себастьяна.

— С чего он станет менять свои показания? — спросил Ортега.

— Вот это я и хочу выяснить: свои или кем-то внушенные.

— Не понимаю.

— Он совсем маленький. В таком возрасте делаешь, что говорят.

— Хавьер, вам что-то известно?

— Я знаю только, что хочу помочь.

— Как мне это не нравится! — не унимался Ортега. — Как бы не было еще хуже.

— Пабло, хуже я не сделаю.

— Опять ворошить прошлое… — сказал Ортега, вспоминая ужас, через который он прошел. Он начал зло, но затем смягчился: — Хавьер, можно я немного подумаю? Пресса только-только успокоилась. Не хочется, чтобы они снова на меня насели. Хорошо?

— Не волнуйтесь, Пабло. Не спешите.

В это время Ортега обратил внимание на фотографию, которую Хавьер положил на стол.

— Что-нибудь еще? — спросил он.

— Я запутался в ваших отношениях с Рафаэлем Вегой, — сказал Фалькон, листая свой блокнот. — Вы сказали: «Я его знаю. Он представился мне примерно через неделю после моего переезда». Это значит, что вы знали его до переезда сюда или познакомились с ним, только переехав в Санта-Клару?

Ортега смотрел на фотографию, лежавшую на столе перед Фальконом лицом вниз, как игрок в покер на карту, масть и достоинство которой он не прочь узнать.

— Я знал его раньше, — подтвердил он. — Видимо, нужно было сказать «представился заново». Мы встречались на вечеринке или где-то еще. Не могу вспомнить…

— Один раз, два, три?

— Не могу сказать с уверенностью. Я встречаю столько людей…

— Вы знали покойного мужа Консуэло Хименес? — спросил Фалькон.

— Да, да, Рауля. Должно быть, это он нас познакомил. Они занимались одним делом. Я ходил в ресторан в квартале Порвенир. Вот где это было!

— Я предполагал, что Вегу представил ваш брат.

— Ах, ну да. Теперь вспомнил. Конечно. Фалькон протянул Ортеге фотографию, наблюдая за выражением его лица.

— С кем вы здесь разговариваете? — помедлив, задал вопрос Фалькон.

— Кто его знает, — ответил Ортега. — Тот, кого не видно, мой брат. Узнаю его лысину. А этот парень… не знаю.

— Фотография сделана на приеме Рауля Хименеса.

— Это вряд ли поможет. Я был на десятках приемов, встречал сотни… Могу только сказать, что он не из моих коллег. Должно быть, занимается строительством.

— Рауль делил своих знакомых на знаменитостей и людей, полезных для дела, — заметил Фалькон. — Странно, что вас нет на его фотографиях знаменитостей.

— Рауль Хименес думал, что Лорка — сорт хереса. Он в жизни не был в театре. Он хотел бы считать себя другом Антонио Бандераса и Аны Росы Кинтаны — ну знаете, эта красотка — ведущая канала «Антенна», но это не так. Это все рекламный трюк. Я иногда помогал брату, появляясь на приемах. Я был знаком с Раулем, встречал Рафаэля, но другом не был.

— Спасибо, что разъяснили, — поблагодарил Фалькон. — Простите, что отнял у вас время.

— Не пойму, что вы расследуете, Хавьер. Только что мы говорили о самоубийстве Рафаэля, тут же вы даете понять, что его убили, теперь вас интересует дело Себастьяна. И этот снимок… он был сделан несколько лет назад — с тех пор я сильно прибавил в весе.

— На нем нет даты. Могу только сказать, что он сделан до тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года.

— Откуда вы знаете?

— Мужчина, с которым вы разговариваете, умер в том году.

— То есть вы знаете, кто это?

Фалькон кивнул.

— Кажется, меня здесь в чем-то обвиняют! — встал в позу Ортега. — А моя вина, скорее беда, в том, что моя память разлетелась на куски после этого жуткого разбирательства с Себастьяном. В жизни не нуждался в суфлере, а за последний год я несколько раз стоял перед камерой или на сцене и не понимал, какого черта я там делаю. Это… да вам неинтересно. Глупости. Вряд ли это может быть важным для полицейского.

— Ну что вы! Продолжайте.

— Как будто реальность с трудом пробивается через иллюзию, которую я пытаюсь создать.

— Похоже на правду. У вас были трудные времена.

— Такого не было, даже когда меня бросила Глория. Ладно, забудьте.

— Я работаю не только затем, чтобы посадить преступника за решетку. Мы ведь и людям помогаем.

— Как вы можете мне помочь? Вы разбираетесь в снах? — усомнился Ортега, но продолжил: — Мне снится, что я стою в поле, холодный ветер дует в потное лицо. Я невероятно зол, руки болят. Ладони словно обожжены, а пальцы — как будто переломаны. Издалека слышен звук проезжающих машин, и вдруг я понимаю, что руки причиняют мне не физическую боль, а глубокие нравственные страдания. Что это значит, Хавьер?

— Похоже, вы кого-то избили.

Ортега смотрел сквозь него — он глубоко задумался. Фалькон сказал, что пойдет, пожалуй, но Ортега не отозвался. Дойдя до ворот, Фалькон понял, что забыл спросить про Сергея. Он вернулся, но на углу замер. Ортега стоял на газоне, протянув руки к небу; внезапно он упал на колени. Собаки подбежали и принялись его обнюхивать. Пабло погладил их и прижал к себе. Он плакал. Фалькон ушел.

На обратном пути Фалькон прихватил бутылку в остатками соляной кислоты в пакете для улик. В кармане завибрировал мобильный.

— Digame,[16] Хосе Луис, — сказал он.

— Нашли украинскую проститутку в районе Сан-Пабло; скорее всего, она и есть загадочная подруга Сергея, — доложил Рамирес. — По-испански говорит не очень, но среагировала на его фотографию.

— Отвези ее в управление и найди переводчика, — попросил Фалькон. — Не допрашивай, пока я не приеду.

— А я-то собирался пойти пообедать!

— Потерпи.

Подъехав к дому Ортеги, Фалькон неожиданно вспомнил Монтеса, стоявшего днем у распахнутого окна. Нужно было спросить его про русских. Он позвонил в управление и узнал номер мобильного Монтеса.

Монтес ответил. Судя по доносившимся звукам, он явно был в баре, и Фалькон с первых слов понял, что его собеседник пьян.

— Это Хавьер Фалькон из отдела по расследованию убийств, — начал он. — Мы разговаривали вчера…

— Разве?

— Мы говорили про Эдуардо Карвахаля и Себастьяна Ортегу.

— Я вас не слышу, — повысил голос Монтес. Раздавался рев музыки и громкие разговоры. — Заткнитесь, мать вашу! — заорал Монтес, однако тише не стало. — Momentito.[17] — Шум и сигналы машин.

— Инспектор, вы меня слышите? — чуть ли не кричал Фалькон.

— Кто вы?

Фалькон повторил. Монтес витиевато извинился. Теперь он точно вспомнил.

— Мы еще говорили о русской мафии. Вы рассказывали про торговлю людьми.

— Ах да, людьми…

— У меня вопрос. Двое русских связаны с моим расследованием смерти сеньора Веги, строителя, помните?

Молчание. Фалькон выкрикнул имя Монтеса.

— Я жду вопроса, — откликнулся тот.

— Вам что-нибудь говорят имена Владимир Иванов и Михаил Зеленов?

Из трубки донеслось сосредоточенное сопение.

— Вы меня слышите? — в очередной раз спросил Фалькон.

— Да слышу! Имена мне ничего не говорят, но память не та. Я тут выпил пару пива и сегодня не в лучшей форме.

— Тогда поговорим в понедельник, — сказал Фалькон и отключился.

У Фалькона появилось стойкое ощущение полета по кругу, словно он, как хищная птица, парит в восходящих потоках воздуха, а внизу на земле происходит что-то интересное. Он облокотился о крышу машины, постукивая по лбу мобильным телефоном. Для Монтеса, человека семейного, было необычно напиваться довольно рано вечером в пятницу в людном баре, вероятно, в одиночку. И на имена он как-то странно отреагировал, будто знал, но не хотел этого показать, притворившись более пьяным, чем в начале разговора. Странно!..

Как он и ожидал, в постели Консуэло Хименес была просто восхитительна: требовательна и неутомима.

В один из перекуров Консуэло призналась, что сегодня впервые занимается любовью с тех пор, как у нее было свидание с Басилио Люсеной, — в ту ночь, когда убили ее мужа, Рауля.

— Я проверилась на СПИД, — призналась Консуэло, — когда узнала про неразборчивость Басилио. Мне повезло… — Она вздохнула.

Фалькон повернул голову и столкнулся с взглядом ее темных глаз.

— …результат был отрицательным, — улыбаясь, закончила она.

Они долго разговаривали, и это восхищало Фалькона. Он не помнил, чтобы когда-нибудь лежал в постели с женщиной и беседовал с ней обо всем, что взбредет в голову. Даже когда в его жизни дважды складывались серьезные отношения, постель была местом не для искренности, а для исполнения роли, где он забывал вовремя подать реплику и не вписывался в образ.

Рано утром они проснулись в объятиях друг друга. Консуэло отвела его в душ и намыливала так старательно, что ему пришлось опереться о стеклянные двери. Воспользовавшись этим, она набросилась на него так, что все сооружение содрогнулось. Они одевались, глядя друг на друга.

Фалькон стоял в кухне с кофе и тостом в руках. Он чувствовал себя свежим и хорошо отдохнувшим. Голова была ясная — ни намека на похмелье, хотя рядом со столом стояли три пустые бутылки из-под «Баско Риоха».

Фалькон молча смотрел на Консуэло.

— Я хочу снова тебя увидеть, — сказал он.

— Легко, — отозвалась Консуэло. — Слава богу, с тех пор как изобрели мобильные телефоны, женщинам не приходится целый день изнывать в ожидании около аппарата, теперь-то мы точно знаем: звонил — не звонил.

— Смогу ли я вписаться в твою жизнь? — неуверенно спросил он.

— Твоя гораздо сложнее моей.

— У тебя дети.

— Они уезжают.

— Ты ведь поедешь к ним?

— Позже, в августе.

— Сейчас я не распоряжаюсь своим временем, — сказал Фалькон. — Расследование требует постоянного присутствия.

— Тогда звони, когда образуется хоть небольшая пауза, — усмехнулась Консуэло. — Хотя… и это время ты тратишь, обсуждая Мануэлу со своей адвокатшей, так что ты не сможешь со мной поужинать.

Он улыбнулся. Ему нравились ее чувство юмора и прямота. Он рассказал ей про идею продать дом Мануэле и про совет Исабель Кано.

— Послушай ее совета, — сказала Консуэло. — Единственное, что ты можешь ожидать от Мануэлы, — уважение, и ты заслужишь его, если будешь держаться твердо. Хавьер, ты можешь выслушать меня или отмахнуться, но мое мнение — оцени дом, предложи ей частную сделку без затрат на агента и дай неделю на размышления, прежде чем выставишь его на продажу.

Фалькон кивнул. Он понял, чего не хватало в его жизни: простоты. Он притянул ее к себе, поцеловал, ощущая запах кофе и тоста.

Было девять тридцать утра. Он позвонил на мобильный Рамиресу.

— Ты назначил на утро встречу с Карлосом Васкесом? — спросил Фалькон.

— А что с ордером на обыск — договорился с Кальдероном?

— Я не мог его поймать, — ответил Фалькон. — Вчера вечером его не было в офисе.

— Значит, попробуем уговорить Васкеса, — сказал Рамирес. — Перезвоню, когда договорюсь о встрече. Я только что поместил фотографию Сергея в национальной и международной компьютерной сети.

Фалькон позвонил Алисии Агуадо, чтобы спросить, можно ли чуть позже заехать и отвезти ее в Санта-Клару к Пабло Ортеге. Она сказала, что будет его ждать.

Пока он ехал в город, Рамирес сообщил, что Васкес будет в своей конторе до полудня, фалькон записал адрес. Как только он отключился, раздался звонок от Кристины Ферреры.

— Надя исчезла, — сказала она. — Вчера вечером явились два парня, забрали ее и обратно не привели.

— Такое уже случалось?

— Нет, к пяти-шести утра она всегда возвращалась. Что мне делать? — Кристина ждала распоряжений.

— Если не найдется свидетель, готовый дать подробное описание похитителей, в чем я сомневаюсь, ничего не сделаешь.

Офис Карлоса Васкеса находился в малонаселенной части города на краю Сан-Бернардо. Рамирес ждал у входа. Они поднялись на лифте. Инспектор внимательно разглядывал профиль Фалькона.

— Что изучаем, Хосе Луис?

— Тебя, — ответил он с ухмылкой. — Я расслышал кое-что в твоем голосе еще по телефону. А теперь вижу тебя в той же одежде, что и вчера, так что все подтверждается.

— Что именно? — настаивал Фалькон, все еще надеясь отвертеться.

— Я эксперт, — сказал Рамирес, указывая большим пальцем себе на грудь, почти оскорбленный бесстыдством начальника. — Я даже по телефону понял, что сезон засухи закончился.

— Господи, какой еще засухи?

— Все так… или я не специалист? — рассмеялся Рамирес. — Кто она?

— Не знаю, о чем ты говоришь.

Теперь Фалькон, пытаясь изобразить безразличие, рассматривал большое красное лицо Рамиреса и аккуратно уложенные, напомаженные пряди черных волос инспектора.

— Это не та ли laamericana? Я слышал о ней от Фелипе и Хорхе. Они сказали, такая попользуется мужиком — один костюм останется.

— Хосе Луис, думаю, нам стоит сосредоточиться на том, что мы скажем Васкесу.

— Да нет, это не она, — задумчиво произнес Рамирес. — Laamericana — последняя любовница судебного следователя Кальдерона.

— От кого ты это слышал? — спросил Фалькон. — Прекрати, он только что объявил о свадьбе.

Рамирес хмыкнул. Лифт остановился. Они вошли в офис Васкеса и первое, что увидели, — большую картину: расплывчатые огни и контуры зданий проступали сквозь туман. Фалькон подумал, что такое творение вполне мог продать Рамон Сальгадо.

— Разговор поведу я, — сказал Фалькон. — Не встревай, только все испортишь, Хосе Луис. Мне известны факты, которых ты не знаешь. Это важно.

— А я знаю то, о чем ты даже не подозреваешь, — буркнул Рамирес.

Фалькон хотел было спросить, что именно, но к ним уже подошел помощник юриста, чтобы проводить в кабинет Васкеса. Васкес читал какой-то документ и попросил их присесть. За ним висела большая карта Севильи, на ней разноцветными квадратиками было помечено расположение строек. Васкес бросил бумаги в лоток для исходящих документов и откинулся на спинку кресла. Фалькон представил Рамиреса: было заметно, что Васкесу он сразу не понравился.

— Я вижу, против меня тяжеловесы из отдела по расследованию убийств, — нахмурившись, проворчал он.

— Кто написал картину, что висит у вас в приемной? — задал неожиданный вопрос Фалькон.

— К чему это вы? — на мгновение растерялся Васкес.

— Он хочет сперва размяться, — сказал, улыбаясь, Рамирес.

— Немецкий художник Кристиан Луц. Я так понял, это абстрактный вид Берлина. Он нарисовал еще Кельн, картина находится в фойе «Вега Конструксьонс».

— Откуда Вега их взял?

— Купил через местного севильского торговца картинами Рамона Сальгадо. Он, как вы, конечно, знаете, убит.

— А как сеньор Вега с ним познакомился? Рамирес со скучающим видом развалился в кресле.

— Не знаю, — ответил Васкес.

— Не через вас?

— Ну что вы… Должен признаться, я не очень увлекаюсь живописью. Это подарок Рафаэля, — сообщил Васкес. — Я люблю машины.

— Какие машины? — взбодрился Рамирес. Фалькон и Васкес с удивлением посмотрели на него. Рамирес пожал плечами и спросил: — Можно закурить? — Васкес кивнул. Рамирес закурил и опять расслабился, закинув руку за голову.

— Это светская беседа или допрос? — поинтересовался Васкес.

— Сеньор Вега вел два проекта с русскими партнерами, — не ответив, приступил к делу Фалькон, — Владимиром Ивановым и Михаилом Зеленовым.

— Они не совсем партнеры, — уточнил Васкес. — Два русских клиента обратились в «Вега Конструксьонс» для обеспечения технической поддержки. Они платили за архитектурные проекты, за работу инженеров-строителей, бригадиров и некоторое оборудование. По завершении строительства «Вега Конструксьонс» занялась бы также проектированием систем кондиционирования, электропроводки, лифтов, прокладки труб… и так далее.

— Это необычно для «Вега Конструксьонс», — заметил Фалькон. — Фирма ведь выполняла только строительные работы, а партнеры обеспечивали финансирование… Впрочем, в последнее время, насколько я знаю, фирма сама финансировала свои проекты… Кому принадлежат земельные участки?

— Русским. Они пришли к Рафаэлю с предложением, — сказал Васкес. — Они оба не из Севильи. У сеньора Зеленова какие-то проекты в Марбелье, а у сеньора Иванова — в Португалии, на побережье Алгарве. Им было проще заключить контракт на работы, чем создавать собственные компании.

— Они партнеры? — спросил Фалькон. — Они друг друга знают?

— Я… не в курсе.

— Значит, вы вели дела с каждым по отдельности?

— Откуда ни возьмись — две необычных сделки с русскими! — язвительно вмешался Рамирес.

— На что вы намекаете? — обратился к нему Васкес.

— Да ни на что! Отвечайте на вопросы, — сказал Рамирес.

— Можете показать на карте, где расположены эти «русские» объекты? — продолжил Фалькон.

Васкес ткнул в два зеленых квадрата среди множества оранжевых.

— И что особенного в этих двух участках? — спросил Фалькон.

Васкес смотрел на карту как школьник, который знает правильный ответ, но чья уверенность поколеблена грубым учителем.

— Даже я это вижу, — сказал Рамирес.

— Не понимаю, какое это имеет отношение к смерти Рафаэля Веги! — разозлился Васкес.

— Отвечайте на вопросы, — повторил Рамирес, водрузив на стол мощные локти.

— Все строительство вокруг них ведется фирмой «Вега Конструксьонс», — ответил за Васкеса Фалькон.

— И что? — спросил Васкес.

— Мы говорили с сеньором Кабелло. Он заметил, что два участка из тех, которые он передал «Вега Конструксьонс» после свадьбы дочери с Рафаэлем Вегой, являлись стратегическими для застройки целых районов, один из которых принадлежал «Вега Конструксьонс», а второй — конкуренту, который не мог начать строительство без участка сеньора Кабелло. Когда владельцем стал сеньор Вега, конкуренту пришлось уступить район сеньору Веге или… друзьям сеньора Веги. Вот что особенного в этих двух участках, теперь принадлежащих русским.

Наступила тишина, только Рамирес курил, нарочито шумно затягиваясь, наслаждаясь эффектом, произведенным речью шефа.

— Вы прекрасно потрудились, собирая информацию, старший инспектор, — нарушил молчание Васкес. — Но разве это приближает нас к пониманию того, что произошло с сеньором Вегой?

— Русские друзья сеньора Веги — известные мафиози. Мы считаем, что они с помощью этого строительства отмывают деньги, полученные от торговли людьми и проституции. Почему сеньор Вега имел дело с этими людьми, почему заключал такие выгодные для них сделки?

— Вряд ли вы сможете что-то доказать.

— Попробую. У вас хранятся документы по сделкам с недвижимостью? — спросил Фалькон.

— Напрягите память, — посоветовал Рамирес.

— У меня только контракты на строительство, которые хранятся в архиве, а человек, за него отвечающий, в отпуске.

— Значит, сделки по недвижимости заключались напрямую между владельцем участков и русскими? — предположил Фалькон.

— Инспектор, я правда не знаю.

— Но мы могли бы сравнить и уточнить цены на участки по другим сделкам. Полагаю, сеньор Вега не всегда обходился без адвоката, — сказал Фалькон. — У вас есть такая информация, сеньор Васкес?

— Я же сказал: человек, отвечающий за архив…

— Ну что ж… Мы можем поговорить с прежними владельцами участков. Это все равно понадобится для суда, — напомнил Фалькон. — Нам только интересно, почему сеньор Вега связался с русскими и поддерживал их операции по отмыванию денег.

— Вы не имеете достаточных оснований для подобного заявления, — заметил Васкес. — Существует две совместных с русскими стройки. Есть два контракта, два комплекта документов, которые четко отражают финансовое участие обеих сторон.

— Видели мы эти стройки, — сквозь зубы проворчал Рамирес. — Без нелегальных рабочих там заметно не хватает людей.

— Это проблема русских, а не «Вега Конструксьонс».

— В таком случае, — осведомился Рамирес, — может быть, вы расскажете, почему Вега вел два комплекта документации по этим проектам: официальный, для уплаты налогов, и свой личный вариант, реальный?

— Еще можете рискнуть предположить, почему садовник Сергей исчез после того, как нашли тело, — продолжил Фалькон. — И почему русские клиенты наносили сеньору Веге дружеские визиты по ночам, например, в канун Дня королей-волхвов? Не слишком ли близкие отношения для обычных деловых партнеров?

— Ладно, ладно, убедили, — согласился Васкес. — Вы обнаружили связь с русскими. И все. Если хотите узнать об их отношениях, я вам не помощник. Я ничего не знаю. Спросите русских, если сможете их найти.

— Как вы с ними связываетесь?

— Да никак. Я составил контракты. Их вернули мне из «Вега Конструксьонс» с нужными печатями и подписями, — сказал Васкес. — И вы не найдете в штате никого, кто хоть раз с ними говорил.

— Но у них ведь есть адреса, телефоны, банковские реквизиты?

— Трудно ли купить все это представителям московской мафии, какими вы их считаете!

— Мы не считаем, а точно знаем.

— Может быть. И может быть, у них была веская причина убить человека, который обеспечивает их деловые потребности, но я не могу себе ее представить, — произнес Васкес. — И сомневаюсь, что вы когда-нибудь узнаете, была ли причина и они ли его убили. Эти люди старательно держатся в стороне от происходящего. Как я говорил, мы никогда не встречались. Так что, старший инспектор… инспектор… — он кивнул сначала Фалькону, потом Рамиресу, — все теперь в ваших руках. Вы знаете столько же, сколько я. Думаю, на этом наши дела сегодня закончены. А теперь… прошу меня простить.

Спускаясь вниз на лифте, Рамирес звенел мелочью в кармане. Фалькон попросил его взять в помощь Кристину Ферреру и узнать о подробностях сделок по двум участкам, проданным русским.

— Вот вам работа полицейского! — ворчал Рамирес, набирая на мобильном номер Ферреры. — Только решишь, что преступники у тебя в руках, как их уже и след простыл.

— Что такого ты знаешь, о чем я даже не подозреваю? — вспомнив фразу Рамиреса, спросил Фалькон.

— Да ничего особенного, так, ерунда… — промямлил Рамирес, жалея о своей несдержанности.

— Хосе Луис, в лифте мы говорили о судебном следователе Кальдероне. И, судя по твоим словам, тебе известно о нем что-то такое, что касается лично меня.

— Да пустяки… забудь, — сказал Рамирес. Феррера ответила, и Рамирес передал ей распоряжение Фалькона.

— Хосе Луис, скажи мне, — попросил Фалькон. — Я больше не злюсь. Я не брошусь под машину, если ты…

— Ладно, ладно, — согласился Рамирес, когда двери лифта распахнулись на первом этаже. — Но сначала я задам тебе вопрос. Интересно, сможешь ли ты на него ответить?

Они вышли из здания и остановились лицом к лицу посреди душной улицы.

— Когда Инес и судебный следователь Кальдерон начали встречаться? — спросил Рамирес.

Дома, в прохладной спальне, Фалькон снял одежду, которая выдала его секрет Рамиресу. Он стоял под душем, смотрел сквозь запотевшее стекло двери и вспоминал слова Исабель Кано: «Думаешь, Инес — маленькая невинная девчушка?» Она знала. Потом фразу старшего инспектора Монтеса о Кальдероне: «Он вам нравится, инспектор. Никогда бы не подумал». Он знал. Фелипе и Хорхе, Перес, Серрано и Баэна. Все в суде, во Дворце правосудия знали. Вот что бывает, когда ты копаешься в собственных переживаниях и ничего не замечаешь вокруг. Не видишь даже, что кто-то трахает твою жену у тебя под носом. Фалькон потряс головой и вспомнил задачки по арифметике, которыми его мучил полицейский психолог. Когда вы разошлись с женой? Когда вы в последний раз занимались сексом? Если мы разошлись в июле, это, видимо, было в мае. В мае двухтысячного…

Фалькон оделся и вышел из дома. Он хотел выпить кофе перед встречей с Алисией Агуадо. Он купил «Эль Пайс», зашел в кафе и заказал в баре чашку черного кофе. Из офиса «Вега Конструксьонс» позвонила Кристина Феррера: бухгалтер взломал записную книжку Веги и нашел телефон русских — один номер на двоих, в городке Виламора в Альгарве, в Португалии.

Фалькон дал отбой и попытался почитать газету, но со страницы на него смотрела Консуэло. Воспоминания о прошедшей ночи вытеснили мысли об унизительной для него интрижке Инес. Фалькон видел глаза Консуэло, когда он погружался в нее, слышал слова: «Я хочу видеть тебя в себе». Боже! Горло сдавило, он не мог сглотнуть. Заголовки новостей расплывались. Ему пришлось встряхнуться, чтобы вернуться к действительности, к своему кофе, к людям, сидящим вокруг.

Секс много значил для Консуэло, и она была великолепной любовницей. Когда приближался оргазм, она издавала глухой рык самки, а потом удовлетворенно стонала, как спринтер, достигший финиша. Ей нравилось быть сверху, и, когда все заканчивалось, она склонялась над ним, задохнувшаяся, отрешенная, волосы растрепаны, пряди прилипли к лицу, грудь вздрагивала при каждом вздохе. Фалькон раньше считал, что они с Инес подходят друг другу в постели. Но теперь понял, что это не так: было в ней что-то отстраненное, скрытное. Как будто она все время стеснялась, полагая, что не стоит таким образом раскрывать себя.

Неужели именно так работает сознание, когда тебя влечет к другому партнеру? Убеждает тебя, что последний был не так уж хорош? Может быть, Кальдерон уже разглядел, что в Инес вовсе нет той «инакости», о которой говорила Исабель Кано? Инес красива, умна, привлекательна, но он без труда предугадывает ее мысли и поступки…

В кармане завибрировал мобильный, и в этот момент Фалькон вдруг понял, что ему не больно. Его больше не касалась жизнь Инес, не имела для него никакого значения. Плевать он хотел на Инес и Кальдерона и на то, что с ними случится в будущем! Он физически ощущал освобождение, легкость, чувствовал, как рвутся и исчезают путы, со свистом взрезая воздух. Фалькон улыбнулся, оглядел восхитительно равнодушных посетителей кафе и ответил на звонок Алисии Агуадо, которая спросила: где, черт возьми, его носит?

По дороге в тюрьму, которая находилась в Алькале под Севильей, Фалькон позвонил ее директору, которого хорошо знал, и объяснил ситуацию. Директор был дома, но сказал, что позвонит кому надо. Фалькон с Алисией Агуадо могут повидать заключенного сразу же, как приедут. Единственное условие — обязательное присутствие тюремного психолога и санитара на тот случай, если Себастьяну Ортеге потребуется укол успокоительного.

Тюрьма на выжженном участке земли по дороге в Антекерру была похожа на мираж в потоках горячего воздуха, восходящих от земли. Они миновали ворота в ограде с колючей проволокой наверху, подъехали к стенам тюрьмы и там остановились.

После немилосердной уличной жары проверка сотрудниками службы безопасности в холодных казенных коридорах показалась облегчением. В той части, где держали заключенных, гораздо сильнее ощущался жуткий запах людей, сидящих в камерах. В воздухе будто пульсировала тоска живых существ, стремящихся спрессовать время, выдыхающих крепкий коктейль концентрированного отчаяния. Фалькона и Алисию отвели в комнату, где единственное окно под потолком было зарешечено снаружи. В комнате стоял стол и четыре стула. Они расселись. Через десять минут вошел и представился дежурный тюремный психолог.

Психолог знал Себастьяна Ортегу и считал его неопасным. Он сказал, что заключенный не все время молчит, просто говорит редко и разве что самое необходимое. Санитар должен был вот-вот прийти, тогда они будут готовы к любым последствиям, включая насилие, хотя психолог не думает, что до этого дойдет.

Двое охранников привели Себастьяна Ортегу и усадили за стол. До этой встречи Фалькон не видел фотографий Себастьяна и не ожидал, что он так красив. В нем не было ничего от отца. Стройный, метр восемьдесят пять, светлые волосы, глаза табачного цвета. Он двигался плавно и грациозно и сел, положив руки с длинными пальцами перед собой на стол. Тюремный психолог представил присутствующих. Себастьян Ортега ни на секунду не отводил глаз от Алисии Агуадо, и когда психолог умолк, он слегка подался вперед.

— Простите, — обратился он к ней высоким, почти девичьим голосом. — Вы слепы?

— Да, — ответила она.

— Против такой болезни я бы не возражал, — сказал он.

— Почему?

— Мы слишком доверяем своим глазам, — ответил он, — а потом нас поджидают чудовищные разочарования.

Тюремный психолог объяснил, что Фалькон приехал сообщить кое-какие новости. Ортега не ответил, но кивнул и откинулся на спинку стула, не убирая со стола постоянно двигающихся рук: пальцами одной руки Себастьян нервно поглаживал пальцы другой.

— Себастьян, мне очень жаль, но твой отец умер сегодня в три часа утра, — сказал Фалькон. — Покончил с собой.

Реакции не было. Прошло больше минуты, красивое лицо оставалось неподвижным.

— Ты слышал, что сказал инспектор? — задал вопрос тюремный психолог.

Короткий кивок, у Себастьяна чуть дрогнули веки. Сотрудники тюремного ведомства переглянулись.

— У тебя есть вопросы к инспектору? — спросил психолог.

Себастьян вздохнул и отрицательно покачал головой.

— Он написал тебе письмо, — сказал Фалькон, выкладывая конверт на стол.

Рука Себастьяна, прекратив неосознанные движения, метнулась, чтобы сбросить письмо на пол. Когда оно скользнуло на плитки пола, тело Себастьяна напряглось, на руках вздулись вены. Он схватился за край стола, как будто пытался не упасть навзничь. Мышцы закаменели, лицо исказилось, как от страшной боли: глаза зажмурены, зубы оскалены. Он отбросил стул и упал на колени. Алисия Агуадо протянула к нему руки, ощупывая воздух перед собой. Тело Себастьяна содрогнулось, он упал на пол.

Только теперь мужчины в комнате опомнились. Отодвинули стол и стулья, встали вокруг Себастьяна: он лежал в позе эмбриона, обхватив себя руками, голова запрокинута. Юноша давился беззвучными рыданиями, как будто в его груди застряли осколки стекла. Санитар присел, открыл сумку и достал шприц. Охранники стояли рядом. Алисия на ощупь обошла вокруг стола и нашла бьющееся на полу тело Себастьяна.

— Осторожно, не трогайте его, — предупредил один из охранников.

Но она дотронулась до затылка Себастьяна, гладила его, шепотом звала по имени. Конвульсии стихли. Он чуть расслабился. До сих пор он рыдал без слез, но теперь слезы хлынули из глаз. Он пытался закрыть лицо руками, но казалось, у него на это не хватало сил. Охранники отошли, теперь они были не озабочены, а слегка смущены. Санитар убрал шприц в сумку. Психолог оценил ситуацию и решил не мешать.

Через десять минут сотрясающих тело рыданий Себастьян перекатился на колени и уткнулся лицом в руки, безвольно лежащие на полу. Его спина вздрагивала. Психолог решил, что его нужно отвести в камеру и все же дать успокоительное. Охранники пытались поднять Себастьяна, но казалось, ноги его не держали. В таком состоянии с ним ничего нельзя было поделать, они положили его на пол и пошли за каталкой. Фалькон поднял письмо и протянул психологу. Охранник вернулся с каталкой из тюремного госпиталя, и юношу увезли.

Психолог решил, что письмо стоит прочесть, вдруг его содержание еще больше расстроит Себастьяна. Фалькон увидел, что на странице всего несколько слов.

Солнце все так же ярко светило сквозь щели деревянных ставней. Фалькон лежал в кровати. Мысль о Наде, ничего не видящей и такой уязвимой, жгла душу. Сначала он почувствовал ужас, но усилием воли справился с ним и стал сосредоточенно обдумывать смысл послания. Эти угрозы, каждая страшнее предыдущей, все ближе подбираются к его личной жизни. А теперь еще впутали Консуэло — какова их цель? Его преследовали на машине, фотографию Инес прикололи к доске над столом — все это должно было выбить его из колеи, заставить бояться. Они вели себя нагло, предупреждали: мы можем тебя преследовать, и нам плевать, что ты нас видишь; мы можем войти в твой дом, мы все о тебе знаем. Угроза расправы с Надей и использование Консуэло для передачи послания — преследователи увеличили нажим на него. Но для чего? Он понял, что не уснет, побрел в душ и позволил воде вымыть из головы остатки вина, выпитого за обедом. Каждая угроза демонстрировала только наглость. Пока больше ни за кем не следили. Его пытались отвлечь… но от чего?

Фалькон задумался о русских и Рафаэле. Фраза Васкеса — «он обеспечивает их деловые потребности» — засела у него в голове. Естественный ход рассуждений: если человек вел темные дела с русскими мафиози, а потом найден мертвым, его, скорее всего, убили из-за каких-то разногласий. Хотя в данном случае такой вывод казался нелогичным. Русские получали огромную выгоду от сделок с Вегой. Зачем его убивать?

У Фалькона не было причин не верить, что Васкес не участвовал в сделках и никоим образом не общался с русскими. Это вполне соответствовало стилю управления Веги. Судя по тому, что Пабло Ортега видел русских в Санта-Кларе, приезжали они только домой к Веге. Телефонный номер, внесенный в память аппарата в кабинете, подтверждал, что к деятельности фирмы они отношения не имели. Это объясняет, почему была отключена система наблюдения. Ни Вега, ни гости не хотели, чтобы визит был записан на пленку.

Фалькон оделся и спустился в кабинет, где положил конверт и фотографию Нади в пакет для улик. Он уселся в кресло, испытывая злость и разочарование. Бесполезно направлять силы на расследование похищения Нади. Скорее всего русские пытались отвлечь его от пристального внимания к делу Веги, потому что хотели скрыть преступление более страшное, чем еще не доказанное убийство руководителя строительной фирмы.

Он вспомнил, что не дозвонился Игнасио Ортеге и попытался еще раз. Мобильный Ортеги был все еще выключен. Фалькон нашел в книжке Пабло другие телефоны, но ни один не отвечал. Он взял блокнот и просмотрел список дел, которые планировал на утро, пока не отвлекся на самоубийство Ортеги. Беседа с Марти Крагмэном.

Марти Крагмэн находился в офисе «Вега Конструксьонс» на проспекте Република-де-Аргентина. Он доделывал какие-то чертежи на более мощном, чем у него дома, компьютере. Марти сказал, что с радостью побеседует с Фальконом, как только тот приедет. Он договорится с консьержем, чтобы старшего инспектора пропустили. Положив трубку, Фалькон наметил темы для разговора с Марти Крагмэном: одиннадцатое сентября, русские, жена.

Утром Фалькона разбудил звонок Игнасио Ортеги. С ним наконец-то удалось связаться поздно вечером, и теперь он приехал в Севилью. Игнасио хотел побывать в доме брата. Встречу назначили в полдень.

Фалькон и Консуэло позавтракали яичницей по-деревенски. Она до сих пор была потрясена известием о смерти Пабло Ортеги. По местному радио описали в подробностях его самоубийство, затем перешли к лесному пожару, который начался прошлой ночью, а теперь вышел из-под контроля возле городка Альмонастер-ла-Реаль в Сьерра-де-Арасена. Консуэло выключила радио, и без того воскресенье началось не слишком удачно.

В полдень Фалькон пересек улицу, вошел в сад Пабло Ортеги и открыл дом. Он включил кондиционер, запер дверь в комнату, где умер актер, и затолкал под нее мокрое полотенце, стараясь приглушить ужасный запах. Поискал в холодильнике пиво.

Приехал Игнасио и постучал в раздвижную дверь. Они обменялись рукопожатием. Игнасио выглядел чуть моложе брата. Фалькон отметил, что Игнасио не совершил распространенной ошибки, пытаясь скрыть лысину, зачесывая все еще темные волосы с одной стороны на другую, хотя возможно, эта мысль приходила ему в голову. Он был более худым и подтянутым, чем брат, но взгляд стороннего наблюдателя вряд ли выделил его из толпы. Фалькон понял, почему Игнасио просил брата присутствовать вместе с ним на деловых приемах, — ему позарез было нужно одолжить немного шарма.

Ортега извинился за испорченное воскресенье, но он чувствовал, что должен увидеть место, где умер брат. Фалькон сказал, что будет занят на следующий день, упомянул про опознание тела и место, где оно пройдет. Договорились о времени. Фалькон предложил выпить, они открыли литровую бутылку «Крускампо» из холодильника. От пива Игнасио расклеился — вытирал слезы, уставясь в пол.

— Вы были близки? — спросил старший инспектор.

— Пабло был моим единственным братом, — сказал Игнасио. — Но мы не часто виделись. Он был известным человеком, ездил по миру, а я продавал и устанавливал кондиционеры. Наши пути не часто пересекались.

— Должно быть, вы стали чаще встречаться после суда над Себастьяном. Пабло был меньше занят, и с домом возникли проблемы.

— Верно, — ответил Ортега, доставая пачку «Дукадос» и прикуривая сигарету. — У него настали трудные времена, и я старался помочь, чем мог. На днях направил сюда человека. Не могу поверить… Так странно, что его нет.

— Вчера я был в тюрьме у Себастьяна, — сказал Фалькон.

Игнасио поднял глаза, наполненные слезами, как будто ожидая продолжения.

— У них были сложные отношения. У отца с сыном, — пояснил он.

— А причина?

— Наш с ним отец… он был очень сложным человеком.

— В каком смысле?

— У него была трудная жизнь, — попытался объяснить Игнасио. — Мы точно не знаем, что с ним случилось, а он никогда ни о чем не рассказывал. Мама сказала только, что во время гражданской войны их деревня оказалась на пути националистов, и марокканцы творили с людьми жуткие вещи. Худшее, что они сделали для нас с Пабло, это позволили ему выжить.

— Пабло был старшим?

— Наши родители поженились в тот год, когда закончилась война, год спустя родился Пабло.

— А вы?

— Я — в сорок четвертом, — ответил Игнасио.

— Трудные времена.

— Мы жили в нищете, но так жили все. Так что это не объясняет, почему отец обходился с нами так жестоко. Пабло всегда доставалось больше всех. Он говорил, что именно годы общения с отцом сделали из него актера. Счастливым наше детство не назовешь. Пабло говорил, что именно поэтому не хотел заводить детей.

— Но у него есть сын, — заметил Фалькон. — А у вас?

— У меня двое детей… уже взрослые, — ответил Игнасио.

— Они живут в Севилье?

— Дочь вышла замуж и живет в Калифорнии. Сын… все еще здесь.

— Он работает с вами?

— Нет. — Игнасио поджал губы, отвергая такую возможность.

— Чем он занимается? — спросил Фалькон больше из вежливости, чем из любопытства.

— Он что-то покупает и продает… Не знаю, что именно.

— Хотите сказать, что нечасто видитесь?

— У него своя жизнь, свои друзья. Думаю, мой образ жизни вызывает у него протест… Он против респектабельности или… не знаю.

— А что вы можете сказать об отношениях Пабло и Себастьяна? На них повлиял тот факт, что Пабло не хотел иметь детей?

— Почему вы спрашиваете? — спросил Игнасио, косясь из-за своего стакана с пивом. — Что-то не так? Есть какие-то сомнения насчет того, что здесь случилось?

— Не что, а почему случилось, — сказал Фалькон. — Нас интересует, что подтолкнуло вашего брата к самоубийству. Это может иметь значение для другого дела.

— Что вы имеете в виду?

— Расследование смерти его соседа.

— А, да, читал заметку в «Севильском вестнике».

— Вы были знакомы с Вегой?

— Я… я знал его, — ответил Игнасио не сразу, запинаясь, словно не испытывал большого желания признаваться. — В статье высказывались какие-то сомнения по поводу случившегося… Но я не понимаю, как смерть Пабло может быть связана с этим делом.

— Пабло тоже его знал, и познакомили их вы.

— Да, вы правы, Пабло иногда ходил со мной на приемы в те годы, когда я только начинал свое дело, — объяснил Ортега. — А почему вы думаете, что самоубийство Пабло связано со смертью Рафаэля и Лусии Веги?

— Я пока смотрю на это больше как на странное совпадение, — сказал Фалькон. — Три человека умерли за несколько дней в небольшом районе. Это странно. Может быть, одна смерть приблизила другую? Что давило на Пабло, подталкивая его к концу?

— Не знаю, а что касается Рафаэля и его жены — могу вас уверить, что Пабло был совершенно не способен на насилие, он не мог убить и цыпленка. Одно из зверств нашего папаши — он заставлял Пабло это делать.

— Постарайтесь хотя бы предположить, что могло вызвать роковое решение вашего брата?

— А что, он не оставил письма? — поинтересовался Игнасио.

— Даже два. Так вышло, что мы с ним договорились встретиться вчера утром. Он хотел, чтобы его тело первым обнаружил профессионал. Так что одно письмо предназначалось мне, а второе — короткое — Себастьяну.

— А мне ничего? — спросил озадаченный Игнасио. — Что он написал Себастьяну?

— Что сожалеет и просит прощения, — ответил Фалькон. — Не знаете, о чем это он?

Игнасио закашлялся, подавляя чуть было не вырвавшиеся рыдания. Он прижал стакан с пивом ко лбу, как будто пытался вдавить его в голову. Потом взял себя в руки, опустил голову, придумывая правдоподобный ответ.

— Вероятно, он жалел, что не смог дать сыну достаточно любви, — объяснил Игнасио. — Сложности в отношениях с сыновьями — наследство нашего отца. Я ведь тоже своего упустил. Пабло говорил, что это как проклятье, — передается из поколения в поколение.

— У него была теория на этот счет?

— Да. Он за свою жизнь начитался книг и пьес, так что у него водились всякие заумные мысли. Он говорил, что у мужчин сохранилось атавистическое стремление — сохранять ауру некой загадочности, которую не способны до конца постичь их сыновья; это единственный способ удержать власть в племени и семье. Проявление любви ослабляет эту позицию, так что отцы инстинктивно агрессивны.

— Интересно, — сказал Фалькон. — Но это уводит нас от темы. Хотя для моей работы не всегда важно, почему человек покончил жизнь самоубийством, однако в этом случае я хочу понять.

— Я тоже, — подтвердил Игнасио. — Всегда чувствуешь вину, когда такое происходит.

— Поэтому мне приходится задавать личные вопросы, — продолжил Фалькон. — Что вы знаете об отношениях Пабло с женой, матерью Себастьяна? Он, кстати, не был раньше женат?

— Нет. Глория была его единственной женой.

— Когда они поженились?

— В семьдесят пятом.

— Пабло было уже тридцать пять.

— Да, он долго не решался, — вздохнул Игнасио. — Но вы знаете, театр, кино, актрисы — это образ жизни.

— Значит, до Глории у него было много подружек?

Игнасио потер прорастающую щетину — Фалькон отчетливо расслышал шуршание, — бросил взгляд на старшего инспектора и моментально отвел глаза. Это длилось долю секунды, но беспокойство Фалькона усилилось: брат актера приехал сюда не Пабло оплакивать и не помогать Фалькону, а выяснить, как много тот знает. Фалькону не давала покоя мысль, что Пабло не оставил брату даже записки.

— Было несколько, — наконец ответил Игнасио. — Я уже говорил, что наши пути не часто пересекались. Я был простым электриком, а он известным актером.

— Как Глория убедила его завести ребенка?

— Никак. Просто забеременела.

— Вы знаете, почему она бросила Пабло?

— Она была маленькой шлюхой, — сказал Игнасио, злобно скривив тонкие губы. — Трахалась направо и налево и сбежала из страны за тем, кто трахал ее как она хотела.

— Это ваши собственные наблюдения?

— Мои, моей жены, брата. Любой, кто встречал Глорию, видел, кто она такая. Моя жена заметила это с первого дня. Этой женщине не следовало выходить замуж, и она это доказала, когда бросила Пабло… и Себастьяна.

— Пабло сам растил сына?

— Он часто уезжал, так что почти все время Себастьян жил в нашей семье.

— Ваши дети одного с ним возраста?

— Я рано женился, так что они на восемь и десять лет старше, — ответил Игнасио.

— Значит, после ухода Глории большую часть времени вы были Себастьяну вместо отца.

Игнасио кивнул, отхлебнул пива и прикурил еще одну сигарету.

— Это было двадцать лет назад. Что происходило в то время в личной жизни Пабло? — спросил Фалькон.

— Я видел его фотографии с женщинами в журнале «Ола!», но ни с одной из них он не встречался. После побега Глории он приходил к нам всегда один, — сказал Игнасио. — Инспектор, к чему так много вопросов о женщинах?

— Неудачный роман может довести до самоубийства или, например, вероятность публичного позора.

— Или финансовый крах, или вот такой конец великой карьеры. — Игнасио показал на комнату с лопнувшей канализацией. — А может, когда все это накопилось в человеке, которого вот-вот ждет пенсия, возможно, болезнь и, безусловно, смерть.

— Вас удивило, что он покончил с собой?

— Да. Пабло за последнее время многое пережил: суд над сыном, переезд, проблемы с этим домом, закат карьеры, — но он со всем этим справлялся. Пабло был человеком с гибкой психикой. Он не вынес бы отцовских побоев, не будь у него запаса прочности. Не могу представить, что могло его толкнуть на столь решительный шаг.

— Сложный вопрос, — сказал Фалькон. — А не было ли у вас повода сомневаться в сексуальной ориентации брата?

— Нет, не было, — отрезал Игнасио. — Не забывайте, он был публичной фигурой, за ним охотились журналисты. Они были бы счастливы поведать миру, что Пабло Ортега maricón.[28]

— Но если что-то вроде этого должно было вот-вот раскрыться, по-вашему, он смог бы это вынести? Или это могло стать последней каплей с учетом остальных проблем?

— Вы так и не сказали, как он это сделал, — ушел от ответа Игнасио.

Фалькон выложил ему ужасные подробности. Тело Игнасио вздрагивало от избытка эмоций, черты лица исказило непритворное горе. Он спрятал лицо в ладони, не замечая, что сигарета жжет ему пальцы.

— Пабло когда-нибудь показывал вам свою коллекцию? — спросил Фалькон, пытаясь хоть немного отвлечь его от страданий.

— Да, но я не особенно интересовался этой ерундой.

— Вот это вы когда-нибудь видели? — спросил Фалькон, вытаскивая индийскую эротическую миниатюру из-за пейзажа Франсиско Фалькона.

— Ого! — с долей восхищения воскликнул Игнасио. — Я бы не отказался, но нет… Вам это ничего не доказывает?

— Но это единственная картина с изображением женщины, — возразил Фалькон, думая, что пошел по ложному пути.

— А на той картине, — вглядевшись, сказал Игнасио, — стоит ваше имя — Фалькон.

Инспектор понял, что Игнасио вспомнил его историю. Вот черт, это может загубить весь допрос!

— Да-да, точно, Пабло мне рассказывал про это дело, — продолжал Игнасио. — Он лично знал Франсиско Фалькона… Художник оказался голубым. А вы, старший инспектор, если я правильно понял, его сын.

— Он не был моим отцом.

— Ну, ясно. Вы ведь поэтому думаете, что Пабло голубой? Потому что ваш отец был таким. Вы думаете, что они…

— Он не был мне отцом, — повторил Фалькон, — и я так совсем не думаю. Это только гипотеза.

— Чушь. Потом вы скажете, что Рафаэль тоже был из этих, и у них были «отношения», и он не смог пережить…

— Вы удивлены, что Пабло не оставил вам записки? — спросил Фалькон, пытаясь взять ситуацию в свои руки и в то же время желая уколоть Игнасио.

— Да…

— Когда вы разговаривали в последний раз?

— Незадолго до того, как я уехал в отпуск, — ответил Игнасио. — Я хотел узнать, не начал ли он ремонт, у меня был на примете человек, который мог бы починить коллектор за меньшие деньги.

— Когда мы отдали Себастьяну письмо отца, он сбросил его со стола, как будто не хотел даже дотрагиваться. У него была истерика, и его пришлось увезти в камеру на каталке, — поделился Фалькон. — Вы сказали, что были ему как отец, можете объяснить такую реакцию? Похоже, он презирает Пабло и все же потрясен его смертью.

— Не могу прибавить ничего к тому, что уже сказал. Себастьян был очень сложным мальчиком, вот и все. Когда мать его бросила, лучше не стало. Наверное, плохо, что отцу приходилось так часто уезжать. Я не готов объяснять подобные вещи.

— Вы навещали его в тюрьме?

— Пабло сказал, что сын никого не хочет видеть. Я попросил жену сходить к нему в надежде, что она сможет с ним поговорить, но и от встречи с ней он тоже отказался.

— А до того, как он попал в тюрьму? Вы с ним виделись?

— Да. Он иногда приходил обедать, когда учился в Академии художеств… пока не бросил.

— Вы знаете почему?

— Явной причины не было. Просто ему стало неинтересно. Жаль, что так случилось. Пабло говорил, он стал бы неплохим художником.

— Когда умерла Глория?

— Году в девяносто пятом — девяносто шестом.

— Тогда же Себастьян бросил учебу? Ему было около двадцати.

— Действительно. Я и забыл. Он каждый год с ней виделся с шестнадцати лет. Каждое лето ездил в Америку.

— Себастьян ведь похож на нее больше, чем на Пабло?

Игнасио пожал плечами — резкое движение, словно ему досаждала муха — и спросил:

— Инспектор, а Пабло не упомянул меня в письме?

— Он попросил сообщить вам о смерти, — сказал Фалькон. — Пабло мог отправить вам письмо по почте. Если так, нам было бы очень интересно ознакомиться с его содержанием.

Игнасио, все время сидевший на краешке стула, уселся поглубже.

— Думаю, он еще мог сообщить что-нибудь своему адвокату, — добавил Фалькон. — Не знаете, у какого адвоката он хранил завещание?

При этом вопросе Игнасио вновь сдвинулся на край стула.

— У нас один адвокат, Ране Коста, — сказал он, думая о чем-то другом. — Он оформлял сделку на этот дом, уверен: завещание у него.

— Он не в отпуске?

— Ране не уедет в отпуск до августа, — ответил Игнасио, встал, поставил стакан на стол и затушил сигарету. — Не возражаете, если я пройду по дому, посмотрю?

— Комната, где он умер, все еще официально считается местом преступления, туда вам лучше не ходить, — предупредил Фалькон.

Игнасио вышел. Фалькон подождал и пошел за ним. Игнасио находился в спальне. Через приоткрытую дверь Фалькон увидел, что тот спешно обыскивает комнату: залез под кровать, поднял матрас. Ортега внимательно оглядел комнату — губы сжаты, взгляд пронзительный. Обшарил одежду в шкафу, проверил карманы. Фалькон вернулся и сел на свое место.

Вскоре они вышли из дома. Фалькон запер дверь и смотрел, как серебристый «мерседес» Игнасио исчезает в жарком воздухе. Он вернулся к Консуэло, та открыла дверь, держа в руке воскресный выпуск газеты «Эль Мундо». Они прошли в гостиную и дружно рухнули на диван.

— Как Игнасио все воспринял? — спросила она.

— Ты знаешь Игнасио Ортегу? — ответил Фалькон вопросом на вопрос.

— Мы встречались на приемах Рауля. Я больше общалась с его женой, чем с ним самим. Он малоинтересный человечек: из низов, без намека на культуру. Учитывая интеллектуальные способности и талант Пабло, трудно поверить, что они братья.

— Ты что-нибудь знаешь о его сыне?

— Знаю, что его зовут Сальвадор и он сидит на героине. Живет где-то в Севилье.

— Это больше, чем сообщил мне Игнасио.

— Я узнала из разговора с его женой.

— Какие у него отношения с женой?

— Игнасио не назовешь современным человеком. Он из поколения самцов. Жена делает, что ей говорят, — ответила Консуэло. — Она его боится. Если он подходил, когда мы разговаривали, она замолкала.

— Вообще-то сегодня воскресенье, — вспомнил Фалькон, отмахиваясь от тревог и забот. — Давай попробуем остаток дня про все это не вспоминать.

— Рада, что ты вернулся, — сказала она, — а то я было собралась впасть в воскресную депрессию. Ты не дал мне почитать про Россию. Вернее, не так. Я включила новости и постаралась перестать думать о России, но вдруг поняла, что смотрю на лесной пожар, — это не помогло. Этот звук! Хавьер, я раньше никогда не слышала, как звучит пожар. Как будто зверь продирается через чащу.

— Пожар в Сьерра-де-Арасена?

— Да. Он погубил уже два с половиной гектара леса, и ветер все еще раздувает огонь. Пожарные сказали, это поджог. Непонятно, как можно специально устроить пожар. Что творится с людьми! — посетовала Консуэло.

— Расскажи, что ты вычитала про Россию. Мне интересно.

— В журнале в основном статистика.

— Статистика-то и есть самое ужасное в новостях, — сказал Фалькон. — Думаю, редакторы действуют по поговорке: «Нет сюжета — дай читателям статистику». Они знают, что остальное мы додумаем сами.

— Ну, слушай, — произнесла она, глядя в газету. — Число внебрачных детей удвоилось в период с тысяча девятьсот семидесятого по девяносто пятый. Значит, к девяносто седьмому году двадцать процентов детей рождались вне брака. Большинство — у матерей-одиночек, которые не могли одновременно зарабатывать на жизнь и растить детей, поэтому они их бросали. В декабре двухтысячного Православная церковь подсчитала, что в России два с половиной миллиона беспризорных детей.

— Ну конечно, ты одержима детьми, — заметил Фалькон. — От трех своих до всех российских.

— Единственная приятная новость: уровень рождаемости в России почти самый низкий в мире. Почти. И вот тогда я поняла, почему эту статью напечатали в испанской газете: потому что единственная страна, где уровень рождаемости ниже, чем в России…

— … это Испания, — закончил за нее Фалькон.

— Вот поэтому ты как раз вовремя, — улыбнулась Консуэло. — Ты прервал мои воскресные размышления о том, что весь мир катится в пропасть.

— Могу предложить выход из этого всемирного кризиса.

— Докладывай.

— Манзанилья. Купание. Паэлья. И долгая сиеста — до самого понедельника.

Пока Фалькон ехал в управление, в новостях сказали, что пожар вблизи Альмонастер-ла-Реаль еще не потушен. Ветер дул со скоростью тринадцать метров в секунду и не облегчал работу пожарных.

Фалькон направился к кабинету своего непосредственного начальника, комиссара Элвиры. Секретарь доложила, и Фалькон увидел Элвиру за столом. Он был маленьким, аккуратным человеком с узкими усиками и черными волосами, которые зачесывал на косой пробор, проведенный с той же лазерной точностью, что и у премьер-министра. Он был совершенно иной породы, чем его предшественник, комиссар Андрее Лобо. Тому явно был гораздо ближе первобытный хаос, породивший человека. Элвира был из тех, кто раскладывает карандаши по одной линии.

Фалькон доложил о проделанной за выходные работе и высказал просьбу об охране детей Консуэло Хименес, которые находятся с ее сестрой на побережье возле Марбельи.

— Вы провели эту ночь у сеньоры Хименес? — спросил Элвира.

Фалькон замялся, хотя в управлении не было запретных тем.

— Это не первая угроза с начала расследования по делу Веги, — сказал Фалькон, уклонившись от темы. — В субботу я договорился с ней пообедать, при встрече она сказала, что кто-то из управления передал для меня конверт. Внутри была эта фотография.

Элвира притянул к себе пакет для улик и рассмотрел привязанную к стулу Надю.

— Эта украинка пропала после того, как ответила на наши вопросы, — объяснил Фалькон.

— Что еще?

— В первый день расследования машина с крадеными номерами в открытую преследовала меня до дома. На второй день я нашел фотографию бывшей жены, приколотую к доске над столом в моем доме, булавка была воткнута в горло.

— Похоже, русские все про вас знают, инспектор, — заметил Элвира. — Вы что-нибудь предприняли?

— Пока нет. Думаю, цель угроз — оказать давление лично на меня, — сказал Фалькон. — Если бы угрозы касались только моей бывшей жены, я бы волновался за нее, но они использовали и Надю, и детей Консуэло Хименес, так что пытаются запугать именно меня, чтобы я оставил дело Веги.

— А у вас не возникает желания переключиться на другое дело?

— Если вы хотите знать, возьму ли я на себя ответственность оставить всю свою маленькую группу заниматься только делом Веги, то да, возьму.

— Просто из любопытства: скажите, вы исключили сеньору Хименес из числа подозреваемых?

— У нас вообще нет подозреваемых, свидетелей и мотива.

— И еще… по Пабло Ортеге. Насколько я понял, вы возили к нему психолога, намереваясь попытаться помочь его сыну. Затем она поехала с вами в тюрьму. Есть ли связь между этим делом и смертью супругов Вега?

Молчание. Фалькон ерзал на стуле.

— Старший инспектор?

— Я не знаю.

— Но вы считаете… что все же есть?

— Этим еще нужно заниматься, — сказал Фалькон. — Мне нужно время.

— Мы не сомневаемся в ваших способностях и поддерживаем ваши стремления, — заявил Элвира. — Покуда вы не делаете ничего, дискредитирующего группу. Я свяжусь с полицией в Малаге и договорюсь, чтобы за сестрой и детьми сеньоры Хименес присмотрели.

После этого Фалькон решил поговорить с Элвирой об участии Алисии Агуадо в деле Себастьяна Ортеги. Фалькон понимал, что аргументы в ее пользу неубедительны и директор тюрьмы предпочтет привлечь к работе собственных психологов, поэтому он попросил Элвиру побеседовать с директором от своего имени, ссылаясь на взаимопонимание Алисии Агуадо с заключенным и веру в ее способность выведать нужную информацию. Элвира все это время внимательно смотрел на Фалькона, как будто не верил ни одному слову. Потом молча кивнул. Фалькон пожаловался, что людей в отделе не хватает, поэтому для слежки за сеньорой Монтес нужно привлечь кого-то еще. Элвира ответил, что у него на этот счет свои соображения.

Общий кабинет отдела по расследованию убийств пустовал. У окна стоял Рамирес.

— Где Кристина? — спросил Фалькон.

— Она в отделе по борьбе с наркотиками, там нашелся парень, который знает, как найти Сальвадора Ортегу.

— Что нового о почтовых ящиках?

— Ничего. Только на Эмилио Круса. Ни Веги, ни Монтеса, — ответил Рамирес. — Я проверил банки, в «Банесто» забронирован сейф на имя Эмилио Круса.

— Хорошо, — одобрил Фалькон. — Нашли адвоката Монтеса?

— Я с ним говорил. Он три года не общался с Альберто Монтесом. В последний раз они вносили изменения в завещание, — доложил Рамирес и поднял руку. — Теперь ты должен рассказать про Сальвадора Ортегу. Я знаю, кто он, скажи только, почему ты хочешь с ним поговорить?

— Потому что он общался с Пабло и может знать, что произошло между братьями, — ответил Фалькон.

— Это поможет нам найти убийцу Веги?

— Вспомни способ, каким убили Вегу.

— Отвратительно, похоже на месть… Хотели, чтобы он помучился. Мафиози все такие. Делают так в назидание всем, кто не прочь их обмануть.

— Правильно, поэтому нам нужно найти мотив. Пока, на мой взгляд, получается, что Вега был важен для их планов, — сказал Фалькон. — У кого был мотив? Имей в виду, все они друг друга знали: Рауль Хименес, Рамон Сальгадо, Эдуардо Карвахаль, Рафаэль Вега, Игнасио и Пабло Ортеги.

— Думаешь, это связано с педофилией? — спросил Рамирес. — Откуда ты знаешь, что Ортега был знаком с Карвахалем?

— Они были вместе на фотографии приема в кабинете у Рауля Хименеса, — сказал Фалькон. — И все те же имена были у Веги… — Фалькон оборвал фразу. — У меня появилась идея. Нужно проверить. Скажи-ка, что за изменения внес Монтес в завещание?

— Добавил имущество в список недвижимости, — сказал Рамирес. — Маленькую усадьбу стоимостью меньше трех миллионов песет.

— Ты, конечно, насторожился.

— Не особенно, это же не вилла в Марбелье за двести миллионов.

— Адвокат сказал, где находится усадьба?

— Не мог вспомнить. Он собирался посмотреть копию завещания и перезвонить.

— Закладной на нее не было?

— Он не знает. Сделка заключалась без него.

— Когда получишь адрес, проверь сделку и узнай, не обсуждал ли он покупку в отделе.

Зазвонил телефон. Рамирес взял трубку, наклонился над столом и несколько минут что-то торопливо записывал. Он бросил трубку с видом триумфатора.

— Есть результат проверки паспорта Рафаэля Веги, — торжествующе произнес он. — Настоящий Рафаэль Вега погиб в тысяча девятьсот восемьдесят третьем в возрасте тридцати девяти лет во время кораблекрушения в порту Ла-Коруна.

— Как нашему Веге удалось провернуть аферу с документами?

— Настоящий Рафаэль Вега умер как раз в тот момент, когда начали переносить сведения в компьютер. Так получилось, что по компьютерным данным Вега был жив, свидетельство о смерти пришло позднее и существовало только в рукописном виде.

— Они одного возраста.

— Настоящий Рафаэль подходил по возрасту, примерно — по внешности и не имел родственников. Он вырос в приюте и пошел в торговый флот. Никогда не был женат.

— Значит, наш Рафаэль Вега точно связан с миром секретности, — сделал вывод Фалькон. — Хосе Луис, нам наконец-то повезло, но…

— Да знаю, — сказал Рамирес, — он не тот, за кого себя выдает… но кто он, черт возьми?

— У него были связи с Америкой. Крагмэн уверен, что Вега там жил, а мы теперь знаем, что он получал оттуда письма, — продолжил Фалькон. — Возможна также связь с Мексикой.

— Мексиканская жена может быть очередной фальшивкой, — сказал Рамирес. — Мужчине в таком возрасте лучше быть женатым для большей достоверности.

— Теперь мне кажется, что он из Центральной или Южной Америки.

— Не думаю. Будь ты аргентинцем, стал ли бы ты пользоваться фальшивым паспортом своей страны?

— Своей, скорее всего, не стал бы, но в моем распоряжении весь остальной континент, — заметил Фалькон. — Пожалуй, нам стоит повидать судебного следователя Кальдерона. Мы договаривались на начало недели. Думаю, дело сдвинулось с мертвой точки.

Он соединился с секретаршей Кальдерона. У судебного следователя как раз заканчивалось совещание. Она поговорит с ним и узнает, есть ли у него время до обеда, потому что после уже все расписано. Фалькон повесил трубку, откинулся на спинку стула и задал вопрос:

— Ты можешь предположить, кем на самом деле был наш Рафаэль Вега?

— Тайный агент, разведчик, работающий на правительство или террористическую организацию. Наркоторговец… — начал перечислять Рамирес.

— А если торговец оружием? — спросил Фалькон. — Где легче всего достать оружие? Тогда понятно, почему он сотрудничал с русскими.

— Верно, — подхватил Рамирес. — А деньги идут от строительства. Земля куплена русскими напрямую у владельца. Никакой финансовой связи с Вегой.

— Приемлемо, но тогда возникают новые вопросы. Но это все — наши фантазии. Давай лучше подумаем, кто поставщик и зачем убивать Вегу.

Перезвонила секретарша Кальдерона и сообщила, что он сможет принять их через полчаса. Они поехали в здание суда и прошли в кабинет Кальдерона. Судебный следователь сидел, отвернувшись от стола, смотрел сквозь щели ставней и курил. Услышал, как они вошли, предложил им сесть.

— Есть новости? — спросил он, не оборачиваясь.

— Есть сложности, — сказал Фалькон и поведал ему о тайной жизни Рафаэля Веги.

Во время речи Фалькона Кальдерон повернулся в кресле. Если в последний раз судебный следователь выглядел так, словно долго плутал в горах и только что вернулся домой, теперь он казался чуть живым, измученным, как человек, которому пришлось съесть своих товарищей, чтобы выжить. Он осунулся, тени под глазами стали фиолетовыми, а лоб покрылся морщинами. Казалось, он похудел. Воротник рубашки был ему явно великоват. Когда Фалькон закончил, Кальдерон кивнул. Он казался задумчивым, но рассеянным. Новая информация никак не сказалась на его поведении.

— Итак, теперь у вас больше сведений о прошлом Веги, — сказал он, — но вы так и не предоставили мне ни стоящих результатов по этому делу, ни свидетелей, ни мотива. Что конкретно вы хотите?

— Ордер на обыск сейфа в банке «Банесто», — вмешался Рамирес, переглядываясь с Фальконом.

— Чей это сейф? — спросил Кальдерон.

— Веги, разумеется, — ответил Рамирес, озадаченный непонятливостью судебного следователя. — Но на имя Эмилио Круса.

— Я этим займусь, — пообещал Кальдерон. — Что еще?

— У нас есть версии. Но нам нужно время, — и Фалькон рассказал о своих догадках: русская мафия, оружие, имена людей из записной книжки Веги и с фотографий Рауля Хименеса, которые, как оказалось, все были знакомы.

— Это всё догадки, — сказал Кальдерон. — А доказательства? Вега почти двадцать лет успешно управлял строительной компанией в Севилье. Он создал ее практически с нуля. Ну есть у него в работе некоторые нарушения…

— Вы забываете, что у этого человека прекрасно подделанные испанский и аргентинский паспорта, открытая марокканская виза, чтобы иметь возможность быстро скрыться, — перебил его Рамирес. — Не думаю, что это характеризует его как законопослушного гражданина, солидного человека, у которого всех грехов — небольшие нарушения.

Кальдерон метнул в него такой взгляд, что Фалькону показалось, что он услышал свист как от пули.

— Я понимаю, — сдержался судебный следователь, — человек явно не без прошлого. От чего-то он сбежал и начал другую жизнь. Возможно, прошлое каким-то образом его настигло, но это не помогает вам решить, в каком направлении двигаться. Вы говорите о поставках оружия, торговле наркотиками и людьми, терроризме, но вы не дали мне версию, которая указала бы направление расследования. У вас одни теории. Земельные дела русских выглядят странно — согласен. Их связь с Вегой как минимум опасна. Вы можете посмотреть цену продажи в документах, но это вам ничего не даст, все указывают низкую стоимость земли, чтобы уйти от налогов. Должна быть логическая цепочка, чтобы судья Декано понял, стоит ли тратить казенные деньги на эти… идеи.

— Вы не видите связи между смертью сеньора Веги и самоубийством его соседа? — спросил Рамирес.

— Вы мне ее не показали, только назвали имена из записной книжки да рассказали про фотографии, — ответил Кальдерон, подавляя зевок. — Судебный следователь Ромеро тоже не видит никакой связи. Две смерти выглядят совпадением, разве что в одном случае нет сомнений в том, что это самоубийство, а в другом есть некоторая неуверенность. И неуверенность эта у нас в голове, а не в предъявленных вами доказательствах.

— А записка с упоминанием известного теракта? — упорствовал Рамирес.

— Эта деталь так же уместна в суде, как его папки по процессам военных преступников, или старая машина в его гараже, или тот факт, что он выдавал себя за кого-то другого. Все это информация, но, подобно анонимным угрозам, она ни с чем не связана, — сказал Кальдерон. Он обернулся к Фалькону: — А вы почему молчите, инспектор?

— Мы зря тратим время, — устало ответил Фалькон, будто апатия Кальдерона просочилась ему в кровь. — Мы можем найти еще больше потрясающих деталей, но они тоже не объяснят мотива и не прибавят свидетелей. В отделе не хватает людей — трое в отпуске, в управлении серьезное происшествие…

— Я слышал, — сказал Кальдерон, он смотрел в стол, руки зажаты между коленями.

— Наши шансы найти единственного свидетеля, Сергея, тают с каждым днем. Так нам продолжать или закрыть оба дела? Две смерти — два самоубийства.

— Ты злишься. Понимаю, что вы хорошо поработали и нашли интересную информацию, — прибавил живости голосу Кальдерон, уловив интонацию Фалькона и пытаясь говорить увлеченно. — На данный момент, по-моему, с учетом состояния психики жертвы, которое подтверждается свидетельством врача и фотографиями Мэдди Крагмэн, и принимая во внимание ваши новые сведения, я еще больше склонен считать, что Вега убил жену, а потом себя. Если можете с этим согласиться, я вынесу вердикт о самоубийстве. Если вы все еще намерены продолжать расследование, я дам вам сорок восемь часов.

— И в каком направлении работать? — спросил Рамирес.

— В каком хотите, — ответил Кальдерон. — У вас есть шанс поговорить с русскими лично?

— Они в Португалии, — сказал Фалькон. — Возможно, приедут взглянуть на свои вложения.

— С кем они свяжутся в таком случае?

— Вероятно, с Карлосом Васкесом.

— Этому есть что скрывать, — пробормотал Рамирес.

— А если выяснить, кто такой Вега на самом деле? — предложил Фалькон.

— Как? — спросил Кальдерон, садясь вполоборота к окну.

— Американский след, — объяснил Фалькон. — Скажем, он жил там двадцать лет назад, от чего-то сбежал, изменил свою жизнь. Я просто вспомнил слова из отчета о вскрытии про давнюю пластическую операцию. Возможно, у него была судимость или на него имеются сведения в ФБР.

— У вас есть связи с ФБР? — спросил Кальдерон.

— Конечно.

— Значит, вы согласны на предложенные сорок восемь часов?

В управлении Рамирес сидел в общем кабинете и курил. Он сказал, что Кристина Феррера везет Сальвадора Ортегу, которого нашли в наркопритоне в Сан-Пабло, а в кабинете Фалькона терпеливо ждет Вирхилио Гусман, редактор криминальной хроники «Севильского вестника». Это было странно: Вирхилио Гусман больше не писал статей.

Гусман был на несколько лет младше Фалькона, но в жизни и в работе хлебнул погуще, чем старший инспектор. До переезда в Севилью он работал в Бильбао и Мадриде, освещая деятельность баскской террористической организации ЕТА. Честолюбие и упорство стоили ему семьи. Постоянное напряжение обеспечило высокое давление и аритмию, а разлука с шестилетним сыном, как считал сам Гусман, вызвала рак толстой кишки, от которого он успешно излечился, лишившись кишечника. Ему пришлось оставить страшную работу, чтобы жить в страхе перед собственным организмом.

Жена бросила Гусмана до того, как нашли рак, он был слишком жестким человеком. Теперь он изменился, стал мягче. Не слишком, только душой и телом, журналистская хватка ничуть не ослабела. Он обладал жизненно важным для журналиста инструментом: безошибочным чутьем на неладное. И он знал, что первое самоубийство старшего офицера управления означает, что где-то что-то прогнило. Гусман был вежлив. Он спросил, можно ли использовать диктофон, включил его и сел, держа блокнот наготове.

Фалькон молчал. Он внимательно рассматривал Гусмана: это человек, которому безусловно можно доверять, и не только из-за репутации. А еще он подумал, усмехнувшись собственной наивности, что на обоснование дела по убийству Веги осталось сорок восемь часов. Гусман с его богатым опытом мог бы поделиться имеющейся у него информацией, которая, возможно, помогла бы сформулировать новые версии и направления работы. Все это, конечно, в обмен на информацию по делу Монтеса, но с другой стороны, обличение и пресечение коррупции — их общее дело.

— Итак, инспектор, насколько я понимаю, вы ведете расследование смерти вашего коллеги, старшего инспектора Альберто Монтеса?

Фалькон все еще размышлял. Гусман, мигая, рассматривал потолок.

— Простите, инспектор, — сказал он наконец, переводя взгляд на Фалькона, — но это самый легкий вопрос, что я смог придумать.

Фалькон потянулся и выключил диктофон:

— Вы ведь понимаете: пока этот прибор работает, я могу изложить вам только факты по делу.

— Это для начала, — доверительно склонился над столом Гусман. — А затем моя задача — извлечь остальное. У меня такая работа.

— Факты вы уже знаете, — сказал Фалькон. — Интересное происшествие: полицейский разбился насмерть. Почему — вот это уже история жизни.

— А с чего вы взяли, что мне нужна история его жизни, а не, скажем, история «о коррупции, проникшей в сердце местной власти»?

— Возможно, в конце концов именно это вы и услышите, но начать придется с жизни человека. Вы должны понять, что за размышления заставили совершить такой жуткий поступок уважаемого офицера, никогда не проявлявшего склонности к самоубийству.

— Странно, — удивился Гусман. — Обычно журналисты, по крайней мере журналисты с моей репутацией, работают с фактами. Мы сообщаем факты, отталкиваемся от фактов, создаем серьезный факт из собранных маленьких фактов.

— Тогда включайте диктофон, я изложу достовернейшие факты о смерти офицера, которым восхищались коллеги и начальство.

Гусман положил блокнот и ручку на стол и откинулся на спинку стула, оценивающе глядя на Фалькона. Он чувствовал, что если найдет верные слова, он не только хорошо выполнит свою работу, но и, возможно, приобретет друга. В Севилье, чужом городе, даже окруженный восхищением и, как он считал, уважением коллег-журналистов, он чувствовал себя одиноким. Друг бы ему не помешал.

— Я всегда работал один, — сказал он вслух, отвечая своим мыслям. — Приходилось, потому что работа с другими, непредсказуемость их реакции в угрожающих ситуациях слишком опасна. Я всегда предпочитал отвечать только за свои мысли и действия, а не за смерть напарника. Я слишком много времени провел среди жестоких людей, чтобы быть беспечным.

— Когда умирает человек — это всегда трагедия. Оставшиеся в живых чувствуют себя оскорбленными или преданными, другие тоскуют, переживая потерю.

— Если помните, инспектор, я работал над статьей о том, как правительство направило Эскадроны смерти гражданской гвардии уничтожить террористические ячейки ЕТА. Я понимаю трагедию измены ценностям как в крупных, так и в малых масштабах. Последствия ощущались повсюду.

— Предположения — из числа занятий, которым предаются полицейские, чтобы нащупать направление для расследования, но в суде они не принимаются во внимание, — сказал Фалькон.

— Я говорил о своей вере в факты, — возразил Гусман. — Но вам, похоже, больше нравятся размышления.

— Информация — это палка о двух концах, — заметил Фалькон, впервые улыбнувшись.

— Согласен, — кивнул журналист.

— Если обнаружите свежие факты, расскажите мне прежде, чем это появится в вашей газете.

— Я расскажу. Но услуга за услугу.

— Ну что ж, у меня факты такие: я не был знаком с Монтесом, пока не пришел к нему на прошлой неделе. Я тогда расследовал и расследую сейчас смерть Рафаэля Веги.

— Подозрительное самоубийство в Санта-Кларе, — сказал Гусман, взяв блокнот и нацелив ручку на Фалькона. — Сосед Пабло Ортеги. Кризис в оазисе — кстати, это не заголовок.

— В записной книжке Веги я нашел два имени, которые меня заинтересовали, одно из них — Эдуардо Карвахаль, — попытался продолжить Фалькон.

— Лидер педофильского кружка, погибший в автокатастрофе. Я помню все, что воняет. Ваше расследование вскроет и эту выгребную яму?

Фалькон поднял руку, он уже боялся, что заключил сделку с дьяволом:

— Имя я знал по предыдущему расследованию и пошел к Монтесу спросить про Карвахаля. Он был следователем в деле о педофильском кружке.

— Да. Я понял. Очень интересно, — вновь перебил Гусман, ужасая Фалькона ненасытностью ума.

Фалькон, стараясь не торопиться, подробно пересказал разговор с Монтесом о том, как Карвахаль закупал детей у русской мафии, о торговле людьми и влиянии ее на сферу сексуальных услуг. Рассказал о двух стройках, принадлежащих Иванову и Зеленову и управляемых фирмой «Вега Конструксьонс». Как он говорил об этих русских с Монтесом, а тот был слишком пьян, чтобы вспомнить, слышал ли он когда-нибудь их имена.

— Я должен был еще раз поговорить с ним сегодня утром, — сказал Фалькон, — но не успел.

— Как по-вашему, он был куплен? — спросил Гусман.

— У меня нет доказательств, разве что момент, который он выбрал для самоубийства, и его предсмертная записка, по-моему, в ней скверный подтекст, — ответил Фалькон, протягивая ему письмо. — Только вам.

Гусман читал письмо, качая головой из стороны в сторону, словно его фактолюбивые мозги не желали соглашаться с творческой трактовкой текста Фальконом. Он вернул письмо.

— А второе имя, которое привлекло ваше внимание в записной книжке Веги? — спросил Гусман.

— Покойный Рамон Сальгадо, — сказал Фалькон. — Это может совершенно ничего не значить: Сальгадо поставлял картины для конторы Веги. Но в прошлом году, когда Сальгадо убили, мы нашли в его компьютере жуткую детскую порнографию.

— Да, тут еще много непонятного, — в очередной раз встрял Гусман. — Вы как-то объясняете…

Фалькон снова прервал его жестом руки и поведал о тайной жизни Рафаэля Веги.

— Мы надеемся, что он есть в базе данных ФБР и они помогут нам установить его личность, — сказал Фалькон.

— То есть вы думаете, что прошлое в конце концов его настигло? — уточнил Гусман. — Это отдельная версия, ничего общего не имеющая с педофильским кружком Карвахаля?

— Ситуация усложнялась с каждым новым открытием из тайной жизни Веги, — ответил Фалькон. — Первая версия появилась, когда мне в глаза бросились имена в записной книжке. После разговора с Монтесом, когда обнаружилась связь между Вегой и русскими, я начал думать, что, возможно, Вега заменил Карвахаля в качестве поставщика детей. Но у меня нет доказательств того, что Вега интересовался педофилией. Только его знакомство с педофилами и на редкость выгодные для русских земельные сделки.

— Из-за чего вы не верите в самоубийство Веги? — спросил Гусман.

— Способ, чистота на месте происшествия и то, что хотя записка была, она не похожа на предсмертную. Во-первых, она на английском. Во-вторых, там только обрывок фразы. А позже мы установили, что он скопировал оттиск собственноручно написанного текста, как будто пытался узнать, что же он написал.

— Что в ней?

— «… растворены в воздухе, которым вы дышите с одиннадцатого сентября и до скончания…»

— С одиннадцатого сентября?

— Да, он часто обсуждал с соседом эти события.

— В рассказе о его тайной жизни вы упомянули, что некоторые факты заставили вас думать, что он, возможно, из Центральной или Латинской Америки. И вот что я вам скажу: почти все забыли после прошлогодних событий в Нью-Йорке, что есть два одиннадцатых сентября. По-вашему, инспектор, откуда я родом?

— У вас мадридский акцент.

— Я почти всю жизнь прожил в Мадриде, — подтвердил он, — так что все забыли, что на самом деле я чилиец. Первая дата, которую сейчас никто уже не помнит, — одиннадцатое сентября семьдесят третьего года. День, когда бомбили дворец Ла-Монеда, убили Сальвадора Альенде, а власть захватил генерал Аугусто Пиночет.

Фалькон, крепко сжав ручки кресла, неотрывно смотрел в глаза Гусмана, понимая, догадываясь, что он прав.

— Мне было пятнадцать, — продолжал Гусман, на секунду он стал похож на утопающего, у которого перед глазами проносилась вся жизнь, — и это был последний день, когда я видел своих родителей. Потом я слышал, что в последний раз их видели на стадионе, если вы понимаете, что это значит.

Фалькон кивнул. Он слышал об ужасах на стадионе Сантьяго.

— Неделю спустя меня забрали из Сантьяго и отвезли к тете в Мадрид. Много позже я узнал, что произошло на стадионе, — сказал Гусман. — Так что когда я слышу про одиннадцатое сентября, то никогда не думаю о башнях-близнецах в Нью-Йорке. Я думаю о том дне, когда кучка террористов, оплаченных США, при поддержке ЦРУ убила в моей стране демократию.

— Погодите секунду, — прервал его Фалькон. Он вышел в соседнюю комнату. Рамирес сгорбился над клавиатурой.

— Элвира договорился с ФБР?

— Да. Я как раз вставлял в письмо фотографию Веги, — ответил Рамирес.

— Можешь добавить, что, по нашему мнению, он был гражданином Чили.

Фалькон вернулся в кабинет, извинился перед Гусманом, который стоял около окна, заложив руки за спину.

— Я старею, инспектор, — произнес он, не оборачиваясь. — Забываю, что произошло вчера. Я смотрю фильмы, сюжет которых не могу пересказать. Читаю книги писателей, имена которых тут же вылетают из головы. А те дни в Сантьяго до моего отъезда навсегда отпечатались в памяти. Не знаю почему. Может, оттого, что моя карьера заканчивается, да и жизнь катится к концу. Знаете, именно из-за одиннадцатого сентября я стал тем журналистом, какого вы знали.

— Вы все такой же, — сказал Фалькон. — Хотя я удивился, увидев вас. Не знал, что вы еще пишете статьи. Думал, работаете редактором.

— Когда сообщили про Монтеса, я мог прислать сюда кого-нибудь, — признался Гусман. — Но потом услышал, что проводить расследование будете вы, и вдруг решил, что пора познакомиться с Хавьером Фальконом.

— Вы помогли мне в расследовании, так что я очень рад вашему решению.

— Странная какая-то эта фраза в записке Веги. Почти как стихи. В ней есть чувство. Похоже на угрозу с того света, — будто думая вслух, сказал Гусман. — А почему вы так уверены, что я прав насчет даты?

— Помимо связи с Южной Америкой, — сказал Фалькон, — это подтверждается разговорами, которые Вега вел со своим американским соседом Марти Крагмэном, кое о чем он обмолвился Пабло Ортеге. С их точки зрения, Рафаэль Вега — человек очень правых взглядов, антикоммунист, сторонник капиталистического образа жизни, более того — американского, что касается предпринимательского духа нации. Однако Вега относился неодобрительно к политике американского правительства в отношении других стран, осуждал их дружелюбие, только пока ты полезен… что-то в этом роде. А еще я нашел в его кабинете папки с материалами по международным судам и работе Бальтасара Гарсона. Человек он был скрытный, но мне все же удалось выяснить, что у него было непростое прошлое, любопытные связи. Короче говоря, он, на мой взгляд, был человеком крайне политизированным и разочаровавшимся в том, во что много лет верил. И вот он умер, сжимая в руке записку с принципиально важной для него датой.

— И что, вы считаете, хотел Вега сказать этой запиской?

— Это конечно же не самоубийство, и Вега хотел, чтобы его смерть расследовали как убийство, а его тайны раскрыли и сообщили миру.

— И где теперь ваша теория про Карвахаля, русских и Монтеса?

— Это вы о чем?

— Вы, кажется, думали, что Монтеса спровоцировало ненамеренное давление с вашей стороны, упоминание Карвахаля и русских, Зеленова с Ивановым. Этого было достаточно, чтобы подтолкнуть его к краю. Или он связал эти имена с расследованием дела Веги и как раз это убедило его, что вы о чем-то догадались?

— Подождем ответа из ФБР. Если у Веги было уголовное прошлое, это может означать, что он имеет отношение к самоубийству Монтеса.

— Если он чилиец, то, скорее всего, недовольный сторонник Пиночета, — сказал Гусман. — Таких было немало среди членов Партии свободы — экстремистской правой организации, которая стремилась дестабилизировать правление Альенде с того момента, как он победил на выборах. Многие ее члены творили гнусные дела, до и во время переворота: похищения и политические убийства за границей в рамках операции «Кондор», убийства и пытки на родине, взрыв автомобиля в Вашингтоне, — и они считали, что их обделили вниманием и они заслуживают большего. Они остановили разгул коммунизма на задворках Америки и считали, что их нужно за это достойно наградить. Но вы сказали, Вега собирал материалы о системе правосудия и Гарсоне. Похоже, он собирался исповедаться.

— Скорее, выступить свидетелем по громкому делу, — возразил Фалькон. — Похоже, в конце прошлого года с ним что-то случилось. Что-то личное, что изменило жизнь и его самого. Он страдал от приступов паники…

— Может быть, у него была мания преследования? Люди часто считают себя более значительными, чем они есть на самом деле, — сказал Гусман. — Генерал Мануэль Контрерас, бывший глава тайной полиции, сейчас в тюрьме, Пиночет его красиво сдал. Что-нибудь произошло? Нет. Администрация Клинтона в девяносто девятом опубликовала документы по перевороту в Чили — нет. Еще больше материалов обнародовано непосредственно ЦРУ в двухтысячном. И что? Мы увидели правосудие в действии? Преступники наказаны? Нет. Ничего не произошло. Так уж устроен мир.

— Но что могло произойти? Кто должен ответить?

— Есть несколько человек из ЦРУ, которые должны до сих пор просыпаться в холодном поту, и есть мой старый друг, князь Тьмы — сам доктор К..[30] Он был государственным секретарем и советником Никсона по вопросам национальной безопасности. В Чили ничего не происходило без его ведома. Если кто и должен отвечать, так это он.

— Ну, если бы вам удалось его обвинить, вы вошли бы в историю, — сказал Фалькон. — А если Вега собирался это сделать, должно быть, нашлось много желающих его убить?

— По моему опыту, если в ЦРУ решили, что он опасен для их имиджа в глазах общественности, они бы сделали все, чтобы его смерть была похожа на самоубийство, — поделился Гусман. — Его американские соседи, они что из себя представляют?

— Он архитектор, работает на Вегу, она фотограф. Именно ее фотографии помогли нам узнать о душевном кризисе Веги. Такая у нее специализация — запечатлевать моменты наивысшего проявления отрицательных чувств.

— Да, неплохое прикрытие, если нужна о ком-то информация.

— У них подлинные биографии, проверено, — подтвердил Фалькон. — Они даже были подозреваемыми в США, в деле о расследовании убийства любовника жены. Обвинений не предъявлено.

— Даже безупречное прикрытие — настоящая биография — часто дурно пахнет, — сказал Гусман. — У всех нас есть что-то уродливое в укромных уголках.

Фалькон поднялся и принялся ходить по комнате. За час все так усложнилось. А у него не было времени, ему постоянно не хватало времени.

— Если это какая-то разведывательная операция, — предположил он, — и Крагмэнов вынудили работать, значит, должен существовать сговор между ЦРУ и ФБР. А мы запросили в ФБР информацию по Рафаэлю Веге.

— А ничего другого вам не остается, — сказал Гусман. — И потом, совершенных организаций не существует. Полагаю, о запросе узнают немногие. ФБР занято борьбой с терроризмом. А Рафаэль Вега — так, инцидент местного масштаба. Возможно, это вообще неофициальное дело.

Фалькон подошел к телефону и начал набирать номер.

— Поговорю еще раз с Марти Крагмэном, — сообщил он Гусману. — Попробую подобраться к нему с другой стороны.

— Но вы пока ни в чем не уверены.

— Понимаю, но времени нет. Начинать нужно сейчас.

Крагмэна не оказалось ни дома, ни в офисе, а мобильный был выключен. Фалькон швырнул трубку.

— У Крагмэна есть слабость, — сказал Фалькон. — Его жена — красивая женщина гораздо моложе него.

— А он ревнив?

— Это его слабое место, — ответил Фалькон. — Способ к нему подобраться.

— Все это не будет стоит и гроша, если вы не получите подтверждение личности Веги из ФБР, — предупредил Гусман. — Так что до тех пор ничего не предпринимайте. А пока, если думаете, что это может помочь, я выложу текст его записки на файл Сообщества чилийских эмигрантов здесь и в Англии, посмотрим, что они на это скажут. А если вы получите положительный ответ, если он был чилийцем, военным или из тайной полиции, у меня есть люди, которые помогут восстановить его биографию. Я также напишу статью о Монтесе, о первом самоубийстве старшего офицера управления. Это будет нечто вроде некролога с указанием его крупных дел и особым упором на скандал с Карвахалем. Я подчеркну, что вы тщательно изучаете карьеру Монтеса.

— И что нам это даст?

— Увидите. Это расшевелит людей. Все встревожатся, особенно те, кто закрыл глаза на «аварию» Карвахаля, — уверил Гусман. — Если комиссар Лобо не вызовет вас на ковер сразу же в то утро, когда «Севильский вестник» попадет на улицы, я угощу вас обедом.

— Но я прошу — только факты, — сказал Фалькон, заметно волнуясь.

— В этом вся тонкость. Все, что я напишу о Монтесе, уже давно известно общественности. Никаких догадок. Именно способ подачи материала напугает людей до смерти.

Было больше трех часов дня. Фалькон хотел есть. Рамирес ушел обедать, сказав, что Кристина Феррера и Сальвадор Ортега ждут в четвертой комнате для допросов, а Элвира позвонил сообщить, что договорился с директором тюрьмы насчет Алисии Агуадо: она может провести полное психологическое освидетельствование Себастьяна Ортеги.

— Судебному следователю Кальдерону я тоже звонил, — сказал он. — Думал, стоит напомнить ему про ордер на обыск сейфа. Но он уехал, найти его невозможно, когда вернется, неизвестно, и с ордером он ни хрена не сделал. Buenprovecho.[31]

Спускаясь в кабинет для допросов, Фалькон позвонил директору тюрьмы, чтобы договориться о времени. Секретарь директора сказала, что можно начать сегодня и лучшее время — между шестью и девятью вечера. Он позвонил Алисии Агуадо, глядя через стеклянную панель двери на лицо Сальвадора Ортеги, договорились на половину седьмого, и Фалькон перезвонил в тюрьму подтвердить встречу в семь часов. День обещал быть долгим. Вышла Кристина Феррера и сказала, что пока агент отдела по борьбе с наркотиками разыскивал Сальвадора Ортегу, она опросила людей вокруг дома, где была квартира Нади. Никто ничего не видел. Даже те, кто видел, как ее увозили, теперь не могли ничего вспомнить. Фалькон пошел к кофейному автомату за тремя стаканами кофе.

Сальвадор Ортега курил, разглядывая свои желтые пальцы. Он бросал взгляды на Кристину Ферреру, которая сидела рядом. Волосы Сальвадора были всклокочены, редкая бородка и усы портили его довольно приятную внешность. Футболка вылиняла, можно было различить только намек на цвет и надпись «Один миллион убитых». На нем были длинные шорты, голени покрыты болячками.

Сальвадор непрерывно курил, пока они пили кофе.

— Когда ты в последний раз говорил с отцом? — спросил Фалькон.

— Я не разговариваю с отцом. Он не разговаривает со мной.

— Ты читал последние газеты?

— Новости в моих обстоятельствах не имеют значения.

— Ты был в хороших отношениях с твоим дядей Пабло?

— Да… Он был очень забавным, когда я был маленьким, — сказал Сальвадор. — Это помогало.

— В чем?

Сальвадор глубоко затягивался и выпускал дым в потолок.

— Дядя Пабло был веселым, — сказал он, не отвечая на вопрос. — Я общался с ним только в детстве.

— Ты еще жил дома, когда он привозил Себастьяна, пока сам ездил на гастроли и на съемки? Сколько тебе тогда было лет?

Губы Сальвадора беззвучно задвигались. Казалось, он резал ими воздух на маленькие ломтики. Феррера похлопала его по плечу:

— Сальвадор, не бойся, это не допрос. Я сказала тебе по дороге сюда: последствий не будет. Ты не подозреваемый. Мы просто хотим поговорить и выяснить, нельзя ли помочь твоему двоюродному брату.

— Мне было шестнадцать, — наконец ответил он. — И брату моему никто не поможет.

— Ты знаешь, что случилось с Себастьяном?

Рука Сальвадора с сигаретой дрожала. Он кивнул и шумно выдохнул, будто вместе с воздухом хотел избавиться от воспоминаний.

— Ты употребляешь героин? — переменил тему Фалькон, чтобы на время отвлечь Сальвадора.

— Да.

— Как давно?

— С пятнадцати лет.

— А до этого?

— Я курил гашиш лет примерно с десяти, пока он не перестал на меня действовать. Тогда я перешел на героин.

— Как он действует?

— Уносит меня от себя самого… туда, где мой разум и тело чувствуют себя как дома.

— И где это?

Сальвадор поморгал и метнул взгляд на Фалькона, не готовый к подобным вопросам.

— Там, где свобода, — сказал он. — То есть нигде.

— Ты уже кололся героином, когда Себастьян впервые приехал к вам пожить?

— Да, я помню…

— Что ты помнишь о Себастьяне?

— Он был милым ребенком.

— И все? — спросил Фалькон. — Ты с ним не говорил и не играл? Ведь мать его бросила, отец уехал. Он должен был относиться к тебе как к старшему брату.

— Когда тебе шестнадцать и ты колешься героином, много времени уходит на добычу денег, — сказал Сальвадор. — Я был слишком занят воровством сумочек у туристов и попытками скрыться от полиции.

— Почему ты так рано начал курить гашиш?

— Все его курили. Тогда его можно было купить в баре вместе с кока-колой.

— Все равно, десять лет — это слишком рано.

— Вероятно, я был несчастлив, — неуверенно улыбнулся Сальвадор.

— Из-за домашних неприятностей?

— Мой отец был очень строгим, — сказал Сальвадор. — Он нас бил.

— Что значит «нас»? Тебя и твою сестру?

— Не сестру… Она его не интересовала.

— Не интересовала? — переспросил Фалькон. Сальвадор раздавил сигарету и зажал руки коленями.

— Слушайте, — обиделся он. — Я не люблю… оскорблений.

— Я просто хотел точнее понять, о чем ты говоришь, вот и все, — объяснил Фалькон.

— Она могла делать что угодно — я это имел в виду.

— Тогда кто такие «мы», когда ты говоришь, что он «вас» бил?

— Мои друзья, — ответил Сальвадор, дернув плечом.

— А что говорили родители твоих друзей, когда твой отец бил их детей?

— Он всегда обещал, что не расскажет, как плохо они себя вели, так что родителям не сообщали.

Фалькон посмотрел на Ферреру, та подняла брови и перевела взгляд на Сальвадора. На лбу его выступил пот, хотя кондиционер интенсивно работал.

— Когда была последняя доза? — спросил Фалькон.

— Я в порядке, — ответил он.

— У меня для тебя печальные новости.

— Я уже в печали, — сказал Сальвадор. — Вы не сможете опечалить меня еще больше.

— Твой дядя Пабло умер в субботу утром. Покончил с собой.

Кристина Феррера прикурила и протянула Сальвадору сигарету. Он согнулся и уперся лбом в край стола. Его спина тряслась. Минуту спустя он выпрямился. По лицу текли слезы. Он их вытер. Увидел сигарету, затянулся, проглотив дым.

— Я спрошу тебя еще раз: ты был в хороших отношениях со своим дядей Пабло?

На этот раз Сальвадор кивнул.

— Ты часто с ним виделся?

— Несколько раз в месяц. У нас была сделка. Он дает мне деньги на героин, если я себя контролирую. Он не хотел, чтобы я воровал и снова попал в тюрьму.

— Сколько это продолжалось?

— Последние три года, с тех пор, как я вышел, и перед тем, как меня упекли.

— Тебя ведь посадили за торговлю наркотиками?

— Да, но я не торговал. Я просто попался, имея при себе слишком много героина. Поэтому получил только четыре года.

— Пабло в тебе разочаровался?

— Он единственный раз на меня разозлился, когда я украл что-то из его коллекции, — сказал Сальвадор. — Это был обыкновенный рисунок, какие-то пятна на бумаге. Я продал его за двадцать тысяч песет — цена дозы. Пабло сказал, он стоил три сотни долларов.

— Так говоришь, Пабло разозлился?

— Он был в ярости. Но, знаете, он меня даже не ударил, хотя по меркам моего отца был вправе содрать с меня кожу заживо.

— И после этого вы заключили сделку?

— Как только он остыл и получил назад рисунок.

— Как часто ты в то время видел Себастьяна?

— Довольно часто, когда Себастьян начал учиться в Академии художеств. Потом мы какое-то время не виделись, пока я не узнал, что Пабло купил ему квартирку на улице Иисуса Всесильного. Я ходил туда, чтобы убраться с улицы и уколоться. Когда Пабло узнал, он внес еще один пункт в наше соглашение. Мне пришлось пообещать не встречаться с Себастьяном, пока я не завяжу. Пабло сказал, у Себастьяна и так с психикой не в порядке и он не хотел бы добавлять к проблеме наркотики.

— Ты выполнил обещание?

— Да Себастьян никогда не интересовался наркотиками. У него были свои способы отгораживаться от мира.

— Какие, например?

— Он называл это «бегством к невинности и красоте». У него в квартире была комната, куда не доходили свет и звуки. Я обычно там кололся. Он нарисовал на потолке точки светящейся краской. Ты словно был окутан бархатистой ночью. Он лежал там, слушал свою музыку и записи стихов, которые сам начитывал.

— Когда он обустроил эту комнату?

— Как только Пабло купил квартиру… пять или шесть лет назад.

— Почему Пабло купил ему эту квартиру?

— Вместе им жилось непросто. Они воевали… словесно. Потом переставали разговаривать друг с другом.

— Пабло когда-нибудь бил Себастьяна?

— Ни разу не слышал.

— А твой отец?

Молчание.

— Я имею в виду, когда он жил в вашей семье, — сказал Фалькон.

Казалось, Сальвадор стал задыхаться. Феррера встала сзади и успокаивала его, положив руки на плечи.

— Ты хотел бы помочь Себастьяну? — спросил Фалькон.

Сальвадор кивнул.

— Здесь нечего стыдиться, — сказал Фалькон. — Все, что ты скажешь, будет использовано только в помощь Себастьяну.

— Есть, чего стыдиться, — чуть не выкрикнул он неожиданно зло, ударив себя в грудь.

— Мы здесь не затем, чтобы тебя осуждать. Это не суд моралистов, — сказала Феррера. — Всякое случается с нами в юности, и мы никак не можем…

— С тобой-то что случилось? — повысил голос Сальвадор, отстраняясь от ее рук. — Какого хрена с тобой хоть раз случилось? Ты долбаная полицейская баба. Ничего никогда с тобой не случалось. Ты знать не знаешь, что происходит в этой жизни. Ты из благополучного мира. Я это чую, как запах твоего мыла. Ты покидаешь благополучный мир и только мимоходом касаешься поверхности среды, в которой мы живем. Ловишь людей за их мелкие грешки. Ты понятия не имеешь, каково оно — с той стороны.

Феррера отошла от него. Сначала Фалькон подумал, что она потрясена, обижена, но она просто подчеркивала свое присутствие. Она что-то говорила Сальвадору своим молчанием, и он не мог поднять на нее глаз. Атмосфера в комнате для допросов не накалилась бы так, разденься она догола.

— Из-за моей работы и моего вида ты решил, что со мной никогда ничего не случалось?

— Ну давай, — издевательским голосом начал Сальвадор, подначивая ее, — расскажи, что с тобой стряслось, крошка полицейский!

Феррера молчала некоторое время, взвешивая ответ в уме.

— Я не обязана с тобой делиться, — заговорила она. — И мне не хотелось бы посвящать в это своего начальника. Но тебе я расскажу, потому что ты должен знать, какие постыдные вещи случаются с другими, даже с крошками полицейскими, и что они способны об этом говорить, и люди их не осудят. Сальвадор, ты меня слушаешь?

Их взгляды встретились, и он кивнул.

— Прежде чем прийти в полицию, я была послушницей. Это старший инспектор про меня знает. Еще он знает, что я встретила мужчину и забеременела. Я оставила монастырь и вышла замуж. Но есть еще кое-что, чего он не знает, чего я очень стыжусь, и мне будет дорого стоить рассказать об этом при нем.

Сальвадор не отвечал. Звенящее молчание повисло в комнате. Феррера набрала в грудь воздуха. Фалькон сомневался, что хочет это услышать, но было слишком поздно — она приняла решение.

— Я родом из Кадиса. Это портовый город, населенный грубыми людьми. Жила с матерью. Даже она не знала, что я познакомилась с мужчиной. Я собиралась рассказать монахиням, что произошло в моей жизни, и решила, что сначала пойду к любимому мужчине и поговорю с ним. Я все еще была девственницей, верила в святость брака и считала, что должна прийти к нему нетронутой. Когда в ту ночь я шла к своему возлюбленному, на меня напали двое мужчин и изнасиловали. Все произошло очень быстро. Я не сопротивлялась. Я была унизительно слабой и маленькой в их руках. За десять минут они сделали, что хотели. Я добрела назад, в квартиру матери. Она уже спала. Я приняла душ и легла в постель, дрожащая и раздавленная. Проснулась в надежде, что это был дурной сон, но все тело болело, и стыд переполнял меня. Через неделю, когда зажили синяки, я легла в постель с возлюбленным. На следующий день сообщила монахиням, что ухожу. Я до сих пор не уверена, кто отец моего первенца.

Феррера нащупала стул и рухнула на него, так что он покачнулся. Она выглядела обессиленной.

Сальвадор отвел взгляд от ее глаз и уставился на сигарету в своей руке — рука дрожала.

— Причина, по которой я больше не вижусь с отцом, в том, что я его ненавижу, — тихо начал он. — Я ненавижу его такой лютой ненавистью, что боюсь, что при встрече убью его. Я ненавижу его потому, что он предал меня, разрушил самое святое, что есть у людей — доверие между ребенком и родителем. Он бил меня, чтобы я боялся. Чтобы я даже думать не мог рассказать кому-нибудь, что он со мной делал. Он бил меня, потому что знал, что слухи о побоях разойдутся по соседям и все дети тоже будут его бояться. И когда дети приходили в дом, он был с ними таким добрым, что они позволяли делать все, что он хотел, но не смели болтать. Собственный отец издевался надо мной, пока мне не исполнилось двенадцать. Тогда все прекратилось. Я думал, что смогу с этим справиться. Я думал, что смогу забыть свое детство, очиститься от него и начать другую жизнь. Наверное, это было возможно. Но потом дядя Пабло привел в дом Себастьяна. И это мой позор. Поэтому я такой. Потому что не сказал ни слова, когда отец делал с Себастьяном то же самое. Я должен был защитить его. Я должен был, как вы говорили, стать ему старшим братом. Но я им не был. Я был трусом. И я видел, как его погубили.

Они будто очнулись через несколько минут: гудела одна из лампочек, жужжал магнитофон.

— Когда ты в последний раз видел дядю Пабло? — спросил Фалькон.

— В пятницу утром, всего полчаса. Он дал мне денег. Мы поговорили. Он спросил, не знаю ли я, почему Себастьян держал у себя мальчика. Я знал, к чему он подводит, чего хочет от меня. Но я не мог сказать ему то, что рассказал сейчас вам. Я не мог признаться в своем малодушии отцу Себастьяна, моему дяде, который так мне помог. Думаю, он уже сам догадался или все время знал, но не мог поверить в такое о своем брате. Он ждал от меня подтверждения. Я должен был найти силы и сказать ему, но не смог. В конце разговора он обнял меня и поцеловал в макушку. Он не делал так с тех пор, как я был маленьким мальчиком. Я расплакался, уткнувшись в его рубашку. Мы дошли до двери квартиры, он погладил меня по лицу и сказал: «Не суди отца слишком строго. Ему трудно жилось. Когда мы были детьми, его били за нас обоих. Он был стойким маленьким паршивцем. Все терпел молча».

— А ты знаешь, почему Себастьян сделал то, что сделал? — спросил Фалькон.

— Нет. Я перед этим некоторое время его не видел. Соглашение, помните? Когда тебе верят, стараешься не разрушать доверие.

— Тебя удивило преступление Себастьяна?

— Я не мог поверить. Не понимал, что могло произойти в его голове за те годы, что мы не виделись. Это противоречило всему, что я о нем знал.

— Еще два вопроса, — сказал Фалькон, выключая магнитофон. — И все на этом. Я просил психолога поговорить с Себастьяном, постараться понять, сможем ли мы достучаться до него. Если бы я мог прокрутить запись твоего рассказа, это могло бы помочь. Она будет единственной, кто это услышит, и, возможно, захочет поговорить с тобой или каким-то образом привлечь тебя к помощи Себастьяну.

— Без проблем, — ответил Сальвадор.

— Следующий вопрос посложнее, — продолжил Фалькон. — Твой отец совершал очень скверные поступки…

— Нет, — отрезал Сальвадор, лицо его окаменело. — Вы не можете меня заставить.

Фалькон проснулся после сиесты и прихлопнул кнопку будильника. Он лежал в затемненной комнате, задыхаясь, будто только что вынырнул со дна глубокого озера, когда легкие уже готовы были разорваться. Что-то изменилось в его сознании. То, что прежде было смутной неприязнью к Игнасио Ортеге, теперь приобрело форму и превратилось в непреклонное решение — посадить растлителя детей в тюрьму на самый долгий срок. Он наслаждался гневом, точно как Феррера, когда, став полицейским, она впервые шла по улицам Кадиса в надежде найти двух ублюдков, надругавшихся над ней.

Фалькон принял душ, вспоминая Игнасио Ортегу: его заученное вранье во время первой встречи, непринужденное сообщение полуправды. Фалькон думал, не с зависти ли все началось — «Я был простым электриком, а он — знаменитым актером». Два человека с одинаково жестоким детством, один стал актером, спасался, играя роли, а другой, безвестный и переполненный ненавистью, осквернял детскую невинность. Быть может, это некий вид психологической компенсации?

Одеваясь, Фалькон вспомнил вопрос, возникший у него в разговоре с Рамиресом, про имена в записной книжке Веги. Там был только один Ортега, без имени. Он поехал в управление, принес из комнаты для хранения улик записную книжку. Память не подвела, инициалов нет, а номер мобильного телефона принадлежит Игнасио Ортеге. И еще одно. Фалькон позвонил Карлосу Васкесу:

— Кого привлекала фирма «Вега Конструксьонс» для установки в зданиях систем кондиционирования?

— Объявлялся тендер, — сказал Васкес. — В городе четыре или пять компаний, конкурирующих друг с другом.

— Какая-нибудь из компаний выигрывала больше тендеров, чем другие?

— Я бы сказал, процентов семьдесят работы выполняла севильская «Айр Акондисионадо Сентрал». Ею управляет человек по имени Игнасио Ортега, который назначает слишком высокую цену, только если не может справиться с работой.

Фалькон позвонил в «Вега Конструксьонс» и спросил Марти Крагмэна, того еще не было. Крагмэн ответил по мобильному. Судя по звуку, он ехал по оживленной трассе. Сигнал был слабый.

— Инспектор, я не должен с вами говорить, не забыли? — радостно сказал он. — Я пока не общался с нашими неприветливыми восточными друзьями.

— Всего один вопрос по русским проектам: кого вы наняли по итогам тендера на установку кондиционеров?

— Я не нанимал, — ответил Крагмэн. — Рафаэль велел привлечь компанию «Айр Акондисионадо Сентрал» — ААС.

— Вы не рассматривали предложения конкурентов?

— Он сказал, что уже утвердил эту.

— Что вы об этом думаете?

— Обычно это означает, что мы чем-то обязаны фирме. Возможно, они сделали какую-то другую работу очень дешево.

— Вы знаете Игнасио Ортегу из ААС?

— Конечно, я с ним встречался. Он много работал на компанию. Надежный человек, — сказал Крагмэн. — Он имеет отношение к Пабло?

— Они братья.

— Непохоже.

— Что вы можете сказать об отношениях Игнасио и сеньора Веги?

— Ничего.

— Они были близкими знакомыми?

— Инспектор, я сказал вам… — начал Крагмэн, сигнал стал пропадать, и Фалькон не расслышал конец фразы.

— Можем мы поговорить об этом с глазу на глаз? — прокричал он в трубку, больше думая о том, что предполагал о Крагмэне Гусман.

— Это ничего не изменит, — тоже повысил голос Крагмэн. — В любом случае я сейчас занят.

— Где вы? Я приеду. Выпьем пива перед ужином.

— Инспектор, теперь вы меня любите. Чем я это заслужил?

— Я просто хочу поговорить! — продолжал кричать Фалькон.

— Я же сказал, русские со мной пока не связывались.

— Речь не о русских.

— Тогда о чем же?

— Скорее об американцах.

— Начинаю тосковать по временам холодной войны, — сказал Крагмэн. — Интересно получилось: русские в качестве бандитов стали силой куда более действенной, чем когда-либо были в качестве коммунистов.

Сигнал пропал. Фалькон перезвонил: абонент не доступен. Рамирес просунул голову в кабинет. Фалькон пригласил его войти и вкратце рассказал про Игнасио Ортегу и Сальвадора. Рамирес сидел и слушал, открыв рот. Прежде чем он смог задать вопрос, Фалькон успел пересказать беседу с Гусманом, Рамирес полуприкрыл глаза.

— Твою мать! — ругнулся он через некоторое время. — Ты говорил об этом с Крагмэном?

— У меня только что сорвался звонок на его мобильный. Я обязательно должен встретиться с ним, если собираюсь обсуждать деятельность ЦРУ.

— Я в это не верю, — заявил Рамирес. — Думаю, Вирхилио Гусман живет в выдуманном мире теорий заговоров. Мы в Севилье, а не в Бильбао. Он сдвинулся на слежке за террористами ЕТА и гражданской гвардией.

— Брось, Хосе Луис, он профессионал.

— Как и Альберто Монтес. По-моему, — сказал Рамирес, покрутив пальцем у виска, — парень не в себе.

— Это вывод, основанный на наблюдениях, или просто интуиция подсказывает? — спросил Фалькон. — А как же теория Гусмана по поводу клочка бумаги в руке Веги? Тоже чушь?

— Нет, это похоже на правду. Мне нравится. Нас это не спасает, но мне нравится, — ответил Рамирес.

— Может, и не спасает, но помогает сузить круг поисков для ФБР. От них пока ничего?

Рамирес отрицательно покачал головой.

— Я хочу найти Крагмэна, — сказал Фалькон.

— Похоже, ты начинаешь склоняться к мысли, что Вегу убил он.

— Я стараюсь размышлять непредвзято. У него была возможность при условии, что Вега впустил бы его в дом в такую рань. А теперь у нас есть вероятный мотив, даже если ты считаешь его вымыслом Гусмана, — объяснил Фалькон. — Кроме того, я волнуюсь за Крагмэна. Когда я зашел к нему после нашей беседы с Дорадо, он выглядел как-то странно. Выглядывал в окно, разглядывал что-то в бинокль.

— Видимо, пытался разглядеть, не трахает ли его жена судебного следователя Кальдерона. Как раз поэтому мы сидим без ордера на обыск.

— Так ты все же считаешь, что Вега вел некую «деятельность»? — спросил Рамиреса Фалькон. — И что мы можем найти в банковском сейфе что-то важное для подтверждения этой версии? Ты не думаешь, что Крагмэн…

— Я бы ни за каким чертом не использовал Крагмэна, не говоря уже о «деятельности», — сказал Рамирес. — Он непредсказуем. Но если ты дашь мне номер его мобильного, я попрошу ребят в телефонном центре им заняться; если ответит, мы его проследим.

— Расследование по Монтесу движется?

— Мы еще ждем, что Элвира выделит нам еще пару рук. И ног, — усмехнулся Рамирес.

— Адвокат сказал, где находится участок земли, который он внес в список имущества в завещании Монтеса?

— Да, я свяжусь с мэрией Арасены, чтобы проверить, шло ли строительство на том участке.

— Это ведь в горах, так?

Зазвонил телефон, ответил Рамирес, послушал, сказал, что Фалькон выехал, и положил трубку.

— Алисия Агуадо, — сообщил он.

— Я хочу, чтобы ты проверил, где именно был Игнасио Ортега в ночь убийства Рафаэля Веги.

— Я думал, он был на побережье.

— Надо знать, а не думать. Я связывался с ним по мобильному. Мы его как следует еще не проверяли.

Фалькон поехал на улицу Видрио, застрял на светофоре, нервничая, барабанил пальцами по рулевому колесу. Он испытывал чувство, что все действия и события предопределены, и ощущал обреченность. За окном автомобиля безжалостная жара наваливалась на измученный город.

По пути в тюрьму он включил Алисии Агуадо запись беседы с Сальвадором Ортегой. Они уже были на стоянке, когда пленка закончилась.

— Я хотел спросить, даст ли Сальвадор показания против отца, — объяснил Фалькон. — Я не успел задать вопрос, а он уже отказался.

— Такие, как Игнасио Ортега, сохраняют огромную власть над своими жертвами, и жертвы не перестают бояться растлителя, — сказала Агуадо, когда они вышли из машины.

Они пошли к тюрьме. Алисия держала Фалькона за руку.

— Я говорила с моим другом, который работает в тюрьме, — продолжала она. — Он обследует проблемных заключенных. Правда, его не было, когда Себастьян попросился в одиночную камеру, но он слышал об этом случае. Себастьян вел себя разумно, дружелюбно, был спокоен. Понимаю, это ни о чем не говорит. Друг сказал кое-что любопытное: все считали, что Себастьян не только был счастлив оказаться в одиночке, он почувствовал там облегчение.

— Потому что отделен от сокамерников?

— Он не уверен. Просто сказал, что Себастьян чувствовал облегчение, — ответила она. — И, кстати, я бы хотела разговаривать с ним наедине. Но если есть комната, откуда можно наблюдать, неплохо, чтобы ты увидел сеанс.

Директор тюрьмы встретил их и приготовил все для беседы в одной из «безопасных» камер, куда помещают заключенных, если считается, что они могут нанести себе вред. Там установлена система видеонаблюдения и возможна аудиозапись. В камеру принесли два стула и поставили их рядом, развернув так, чтобы это напоминало кресла в приемной Алисии Агуадо. Она села лицом к двери. Привели Себастьяна, он сел лицом к стене. Дверь заперли, Фалькон уселся снаружи, наблюдая за происходящим.

Алисия Агуадо начала с объяснения своей методики. Себастьян смотрел на ее профиль, ловя каждое слово с жадностью влюбленного. Он обнажил запястье, Алисия нащупала пульс двумя пальцами. Себастьян провел по ее ногтям кончиком пальца.

— Я рад, что ты вернулась, — сказал он. — Но не очень понимаю, что ты здесь делаешь.

— Ничего необычного в том, что заключенные, переживающие болезненные известия, получают психологическую помощь.

— Не думаю, что давал им повод для беспокойства. Я был расстроен, это правда. Но теперь спокоен.

— Реакция была очень сильной, а тебя содержат в одиночном заключении. Руководство озабочено последствиями потрясения, реакциями на него и возможным воздействием на психику.

— Как ты ослепла? — спросил он. — Не думаю, что ты всегда была слепой, ведь так?

— Нет. У меня болезнь, она называется пигментная дегенерация сетчатки.

— Я знал девушку в Академии художеств, с ней было то же самое. Она рисовала, рисовала, рисовала, как помешанная… чтобы узнать, запомнить все оттенки, потому что после ей придется привыкать к одноцветной палитре. Мне нравится идея перемешать все цвета в юности, чтобы позже перейти к суровой простоте.

— Ты до сих пор интересуешься искусством?

— Не как занятием. Мне нравится смотреть.

— Я слышала, ты талантливый человек.

— От кого?

— От твоего дяди, — сказала она и нахмурилась, перебирая пальцами на запястье.

— Мой дядя ничего не смыслит в искусстве. Нулевое эстетическое чутье. Считай он мои работы хорошими, я бы забеспокоился. Он из тех, кто ставит бетонных львов на столбы ворот. У него на стенах развешаны жутко намалеванные пейзажи. Он любит тратить деньги на очень дорогие акустические системы, но не имеет музыкального вкуса. Он считает, что Хулио Иглесиаса следует причислить к лику святых, а Пласидо Доминго не помешает выучить пару приличных песен. У него такой тонкий слух, что улавливает малейший дефект звучания колонок, но не различает ни единой ноты, — сказал Себастьян, ни на минуту не спускавший глаз с лица Алисии. — Доктор Агуадо, я хотел бы знать твое имя.

— Алисия, — сказала она.

— Алисия, каково это — быть все время в темноте? — спросил он. — У меня была комната, где я мог укрыться от света и шума, я часто лежал на кровати в маске для сна. Изнутри она была бархатной. Маска прикрывала мне глаза, теплая и мягкая, как кошка. Но как это, когда нет выбора, когда ты не можешь выйти на свет? Думаю, мне бы понравилось.

— Почему? Это очень осложняет жизнь.

— Нет, нет, Алисия, я не согласен. Наоборот — упрощает. Наше сознание завалено огромным количеством образов, мыслей, идей, и слов, и вкусов, и ощущений. Подумай, сколько освобождается времени, если исчезает одно из главных чувств. Можно сосредоточиться на звуке. Прикосновения станут восхитительны, потому что мозг не будет докучать пальцам, подсказывая, чего им ожидать. Вкус превратится в острое переживание. Единственным намеком останется запах. Я тебе завидую: ты заново открываешь жизнь во всем ее великолепии.

— Как ты можешь такое говорить после того, что сделал с собой?

— А что я сделал?

— Ты отгородился от мира. Решил, что ничего не хочешь от жизни при всем ее великолепии.

— Они действительно беспокоятся за меня после смерти отца?

— Я за тебя беспокоюсь.

— Да, я понял, — сказал Себастьян.

— Тебя очень расстроила смерть отца, но ты не прочитал его письма.

— Вполне обычно испытывать одновременно два противоположных чувства. Я любил его и ненавидел.

— Почему ты его любил?

— Потому что он в этом нуждался. Многие люди его обожали, но почти никто не любил. Отец не мог без обожания, которое по ошибке принимал за любовь. Когда обожателей не было, он чувствовал себя нелюбимым. Так что я любил его, потому что ему была нужна любовь.

— А за что ненавидел?

— Потому что меня он любить не мог. Он меня обнимал и целовал, а потом отставлял в сторону, словно куклу, и отправлялся на поиски того, что считал истинной любовью. Отец поступал так, потому что это проще. Поэтому он завел собак, Каллас и Паваротти. Ему нравилось давать и получать любовь необременительно.

— Мы говорили с твоим двоюродным братом Сальвадором.

— Сальвадор, — протянул Себастьян. — Спаситель, которого нельзя спасти.

— Или спаситель, который не мог спасти?

— Не понимаю, что ты имеешь в виду.

— Ты когда-нибудь думаешь о матери?

— Каждый день.

— И что ты о ней думаешь?

— Насколько ее не поняли.

— А про материнскую любовь?

— Думаю, да, но, вспоминая, всегда обнаруживаю, что следующая мысль — о том, как ее не поняли. Сыну трудно забыть, как его мать называют шлюхой. Она не была шлюхой. Она любила отца и восхищалась им. Он никогда не отвечал взаимностью и отправлялся завоевывать славу в Испании и по всему миру. И она нашла других людей для любви.

— Она ведь тебя бросила?

— Да, мне было тогда только восемь лет. Но позже я узнал, что она не могла остаться с отцом и не могла взять меня с собой, потому что он бы не согласился. У нее жизнь менялась. Ее друг был кинорежиссером. Этого я от родных не слышал. От них я слышал, что мама была шлюхой.

— Как ты ужился с новой семьей после ее ухода?

— С новой семьей?

— С тетей и дядей. Ты проводил у них много времени.

— С отцом я проводил больше времени, чем с ними.

— Но как тебе у них жилось?

В кармане Фалькона завибрировал мобильный. Он вышел в коридор, чтобы поговорить с Рамиресом.

— Объявилось ФБР с идеальным совпадением по Веге, — поведал он. — Рост, возраст, цвет глаз, группа крови — все совпадает. И он гражданин Чили. На фотографии у него больше волос и окладистая борода. Снимок сделан в тысяча девятьсот восьмидесятом, когда ему было тридцать шесть. Бывший чилийский военный, сотрудник тайной полиции, в последний раз его видели в сентябре восемьдесят второго, когда он сбежал от программы защиты свидетелей.

— Почему его защищали?

— Сказано, что он свидетельствовал в деле о контрабанде наркотиков, это все.

— Они сообщили имя?

— Его настоящее имя, которое он носил до программы защиты свидетелей, — Мигель Веласко.

— Отправь эти подробности Вирхилио Гусману в «Севильский вестник». Он сказал, что знает людей, которые могут сообщить биографию любого чилийского военного или сотрудника тайной полиции, — сказал Фалькон. — Что слышно о Крагмэне?

— Пока ничего, — ответил Рамирес. — Да, тебя разыскивает Элвира.

Фалькон не успел вернуться к наблюдению, как позвонил Элвира. Он сказал, что после беседы с комиссаром Лобо решено не использовать для наблюдения за передвижениями сеньоры Монтес никого из сотрудников управления. Из Мадрида пришлют специального агента, и докладывать о результатах он будет напрямую Элвире. Фалькон почувствовал облегчение.

Алисия Агуадо не смогла снова перевести разговор на Игнасио, пока Фалькон беседовал по телефону. Они говорили о смерти матери Себастьяна, как это на него подействовало и совсем не повлияло на отца. В результате Себастьян покинул дом, переехав в купленную отцом квартиру неподалеку.

— В этот период ты все еще виделся с дядей? — спросила Агуадо.

— Вот с кем бы я никогда не стал говорить о матери. Он ее не любил и был рад услышать о ее смерти.

— Ты невысокого мнения о дяде.

— Мы с ним чувствуем по-разному.

— Каким отцом был твой дядя?

— Спросите Сальвадора.

— Он заменял тебе отца.

— Я его боялся. Он был сторонником дисциплины и полного подчинения любого ребенка, попавшегося ему на пути. Вы никогда бы не поверили, что он мог так злиться. У него на шее сбоку набухали вены, на лбу вздувалась шишка. Тогда мы знали, что нужно прятаться.

— Ты говорил с отцом про дядину жестокость?

— Да. Отец сказал, что это последствия тяжелого детства.

— А с тобой дядя бывал жесток?

— Нет.

На этом Алисия Агуадо завершила сеанс. Себастьян неохотно ее отпустил. Фалькон позвал охранника и забрал кассету с записью сеанса. Когда они молча вернулись к машине, Алисия сказала, что поспит на обратном пути. Она не просыпалась до самого дома. Они поднялись по лестнице. Алисия еле держалась на ногах.

— Разговор тебя вымотал, — сказал Фалькон.

— Иногда так бывает. Психолог находится в большем напряжении, чем пациент.

— Вначале казалось, что тебя что-то смущает.

— Да, он не реагировал там, где я ожидала эмоциональных всплесков. Кажется, Себастьян ухитрился отделить разум от тела. Я даже подумала, что он под действием таблеток. Дальше будет лучше. Уверена, я смогу его разговорить. Я ему нравлюсь достаточно, чтобы он этого захотел.

Фалькон отдал ей кассету и вернулся в машину. Он почти тронулся, когда раздался звонок от Инес. Она была взволнована:

— Я знаю, что не должна тебе звонить, но я слышала, что ты сегодня видел Эстебана.

— Мы встречались утром по делу Рафаэля Веги.

— Как тебе показалось, с ним все в порядке? — спросила она. — Знаю, тебе это неинтересно, но…

— Он выглядел усталым и казался рассеянным.

— Вы говорили еще о чем-нибудь, кроме дела?

— Нет, я был с инспектором Рамиресом, — ответил Фалькон. — Что-то не так?

— В последний раз я видела его в субботу рано утром. В свою квартиру он не возвращался. Мобильный выключил.

— Я знаю, что утром в субботу он звонил судебному следователю Ромеро в дом Пабло Ортеги, — сказал Фалькон.

— Что он сказал? — перебила Инес. — Где он был?

— Я не знаю.

— В воскресенье мы должны были обедать с моими родителями, но он все отменил. Слишком много работы.

— Ты знаешь, как это бывает, если утро понедельника оказывается загруженным.

— Секретарь сказала, что после обеда он на работу не вернулся. — сообщила она.

— Это не так уж странно.

— Для него странно.

— Инес, не знаю, что сказать. Уверен, с ним все в порядке.

— Наверное, ничего страшного, — сказала Инес. — Ты прав.

Она повесила трубку. Фалькон вернулся на улицу Байлен, принял душ и переоделся. Консуэло пригласила его на ужин. Он выехал, когда уже стемнело, в дороге слушал новости. Ветер в Сьерра-Леоне стих, и пожар вокруг Альмонастер-ла-Реаль удалось локализовать. Выгорело три тысячи гектаров, уничтожено три отдельно стоящих дома. Подозревают поджог. Арестовали пастуха. На завтра назначено начало расследования.

Фалькон остановился возле дома Консуэло. В доме Крагмэнов было темно. Пока он шел к парадной двери, зазвонил мобильный. Это был Рамирес:

— Не знаю, имеет ли это к нам отношение, но мне только что звонили из управления. Они знают, что мы ищем сеньора Крагмэна. Позвонила женщина из жилого дома на улице Табладилла. Войдя в здание, она заметила в фойе высокого иностранца. Он очень нервничал и смотрел на часы. Он пошел за ней наверх и остановился на третьем этаже, а она поднялась выше. Он стоял возле квартиры, которая, как ей известно, пуста, потому что хозяйка уехала в отпуск. Через двадцать минут женщина услышала выстрел из квартиры этажом ниже, как раз из той, около двери которой остановился иностранец. Туда выслали патрульную машину.

— Мы знаем имя владелицы квартиры?

— Секунду…

Фалькон потел, стоя на улице.

— Думаю, нас это непосредственно касается, — наконец произнес Рамирес. — Квартира принадлежит Росарио Кальдерон.

Фалькон объяснил ситуацию Консуэло. Она выслушала, как слушают диагноз, — понимая, но не принимая. Он спросил, нет ли новостей от сестры и детей. Оказалось, новости есть: сегодня утром появился полицейский, чтобы за ними присматривать. Фалькон поцеловал ее и вернулся в машину. Консуэло закрыла дверь прежде, чем он отъехал.

Позвонили из управления: еще три машины высланы на происшествие в жилом доме на улице Табладилла, перекресток с Дель-Карденал-Илундиан.

— Позаботьтесь, чтобы от места происшествия отогнали машины и препятствовали собираться толпе, — приказал Фалькон. — Поставьте людей на все выходы, включая выход из подземного гаража, если он там есть. Никого из гражданских в здание не пускать. Отправьте двоих полицейских на крышу и двоих поставьте на лестнице — пролетом выше и ниже. Эвакуируйте всех из квартир сверху, снизу и напротив. Других жильцов попросите не выходить. И направьте человека с биноклем в квартиру в доме напротив, откуда хорошо видно место происшествия.

Сотрудники управления приняли его приказы к сведению и сообщили, что квартира принадлежит сестре судебного следователя Кальдерона, которая сейчас проводит отпуск на Ибице.

Фалькон стремительно вел машину по проспекту Канзас-Сити. Ему нужно было попасть на противоположный конец города. Машин на улицах оставалось совсем немного, и через двадцать минут он проехал через полицейское оцепление и остановился на улице Табладилла, напротив правительственного здания, метрах в пятидесяти от места происшествия. На улице не было никого, кроме полицейских, державшихся ближе к магазинам, расположенным в первых этажах соседних строений. Один из полицейских доложил Фалькону, что нигде не заметно ни малейшего движения; его напарник, добавил он, находится в жилом доме напротив, в четыреста третьей квартире, окна которой выходят на улицу Табладилла.

Ночь была душной. У Фалькона взмок затылок, пока он переходил улицу к серому дому с каменной облицовкой и желтыми балконами и поднимался на лифте на четвертый этаж. Дверь квартиры под номером 403 открыл молодой парень в шортах, которого происходящее совершенно не интересовало. По телевизору шел фильм. Парень плюхнулся обратно на диван — к своей подружке и бутылочке пива.

Патрульный стоял на балконе, глядя в бинокль на дом напротив: с балконов свисали вьющиеся растения, большинство окон закрывали ставни. Обнаружить место происшествия было несложно: единственная квартира, где горел свет. Жалюзи подняты, шторы не задернуты. Большое окно и раздвижные двери, ведущие на балкон, находились на расстоянии полутора метров друг от друга. Фалькон взял у патрульного бинокль и совсем близко увидел Кальдерона и Мэдди Крагмэн на диване. Кальдерон сидел неподвижно, сжав колени и крепко обхватив себя руками. Мэдди Крагмэн почти лежала в нелепо развязной позе. Оба одеты так, словно собрались пойти поужинать. Судя по направлению их взглядов, Марти Крагмэн стоял к ним лицом у стены, разделяющей окно и балкон. На секунду он появился в поле зрения — без пиджака, мятая рубашка на спине намокла от пота, в левой руке — пистолет.

Фильм по телевизору закончился, пошла реклама. Парень встал с дивана и подошел к балконной двери.

— Что там происходит?

— Обыкновенная семейная ссора, но она переросла в довольно… неприятный конфликт, — пояснил Фалькон.

— Мы слышали выстрел, я сначала подумал, это в фильме стреляют.

— В котором часу это было?

— Вскоре после десяти.

Сейчас было без двадцати одиннадцать. Фалькон осмотрел в бинокль стены и обнаружил след от пули над головой Мэдди Крагмэн. Очевидно, она поначалу восприняла мужа не слишком всерьез, а он напомнил, что это не игра и пистолет настоящий. Фалькон позвонил с докладом комиссару Элвире.

— Каково было психическое состояние Крагмэна во время ваших бесед? — осведомился комиссар.

— Крагмэн — интеллектуал с признаками одержимости, склонен к яростным выпадам, но управляемый. Прислушивается к чужому мнению. Обычно цивилизованный и утонченный, но в последние несколько дней стал беспокойней. Возможно, из-за связи Кальдерона с его женой. Очевидно, причиной данной ситуации могла стать неконтролируемая вспышка ревности, — ответил Фалькон. — Мы неплохо ладим, чувствуем взаимное уважение. Я бы хотел пойти туда и уговорить его успокоиться.

— Хорошо. Сначала позвоните ему по городскому телефону, предупредите, что постучите в дверь. Никаких неожиданностей. Сюда едет Гарсия из отдела по борьбе с терроризмом и везет с собой снайпера. Подождите, пока они не прибудут.

— Крагмэн не террорист.

— Теперь я это знаю. Но я говорил с Гарсией, когда информация была неполной. В любом случае он разбирается в подобных ситуациях.

Гарсия вышел на связь через несколько минут. Фалькон отправил за ним патрульного. Гарсия появился на балконе вместе со снайпером, который остался удовлетворен углом обзора и ушел в комнату собирать винтовку.

— Пойдете туда? — спросил Гарсия.

— Да. Я знаком со стрелком.

— Вас там будет трое, а он один. Ему придется за вами следить, и у меня здесь будет больше возможностей.

— Думаю, я смогу его отговорить. Крагмэн не сумасшедший и не наркоман.

— Это хорошо, но если он сорвется, у снайпера будет мало шансов произвести выстрел, не подвергнув при этом опасности жизни заложников.

— Что вы предлагаете?

— Было бы лучше штурмовать квартиру.

— Не думаю, что до этого дойдет.

Они договорились о том, как Фалькону станут подавать сигналы тревоги, и он позвонил в квартиру. Мэдди успела схватить трубку, прежде чем Марти смог ее остановить. Фалькон попросил позвать к телефону мужа.

— Это тебя, — сказала она с иронией и протянула трубку Марти. — Инспектор Фалькон.

— Я до сих пор не поговорил с русскими, — посмеиваясь, заявил Крагмэн Фалькону. — Занят был.

— Марти, я здесь, возле дома, — сообщил Фалькон, выходя из квартиры и спускаясь по лестнице.

— Так я и знал, что выстрел привлечет внимание! Все должно было пройти без огласки, но Мэдди умеет упрямиться. Мне просто пришлось показать ей, что я не шучу. Ну ладно, инспектор, чем могу быть полезен?

Фалькон перешел через улицу и начал подниматься по ступеням в квартиру сестры Кальдерона.

— Я хочу войти и поговорить с вами. Я стою прямо у дверей квартиры. Впустите меня?

— Полагаю, с вами там какой-нибудь спецназ?

— Нет, я один.

— На улице очень тихо.

— Ее расчистили для общей безопасности, только и всего, — сказал Фалькон. — Марти, мы не хотим, чтобы кто-нибудь пострадал.

— Люди уже пострадали, — отрезал тот.

— Я понимаю…

— Нет, не понимаете. Я не о душевных переживаниях говорю. Люди на самом деле пострадали… физически. — В голосе Марти теперь слышались нотки гнева. — Мы сами решим этот вопрос. Нам не нужны посредники.

— Я здесь не как посредник.

— Тогда вы, должно быть, пришли посмотреть, как рушатся человеческие жизни.

— Нет, я, конечно, пришел не за этим, — сказал Фалькон. — Я просто пришел вас выслушать.

— Недаром я говорил Мэдди, что у нас в Америке копов вроде вас не делают, — усмехнулся Марти. — Нашим нравятся другие — с квадратной головой и узенькими лбами. Они не различают цветов или оттенков, только черное или белое.

— Полицейским приходится вмешиваться в жизнь людей исключительно в кризисные моменты, — объяснил Фалькон. — Иногда они вынуждены что-то упрощать, заставлять себя не видеть оттенков. Я пытаюсь этого не делать, вот и все. Сейчас я позвоню в дверь и хочу, чтобы вы меня впустили.

— Ладно, инспектор, можете войти. Мне нужен беспристрастный слушатель. Но предупреждаю заранее: здесь вы только подвергнете себя опасности. На итог не повлияете. Он уже предрешен. Судьба продиктовала его некоторое время назад.

— Я понимаю, — сказал Фалькон и сразу нажал на звонок, не давая Крагмэну времени передумать.

Дверь открыл Кальдерон. Он сильно вспотел от страха, его била дрожь. У него были ввалившиеся, умоляющие глаза уличного попрошайки. За ним со свирепым лицом стояла Мэдди Крагмэн, а позади нее — Марти с пистолетом, приставленным к затылку Кальдерона.

— Входите, старший инспектор. Закройте дверь, поверните защелку на два оборота и накиньте цепочку.

Крагмэн был спокоен. Он заставил парочку лечь на пол в холле, заложив руки за голову. Когда Фалькон закончил возиться с замками, Крагмэн обшарил его, попросил задрать брюки до колен, а потом разрешил Кальдерону и Мэдди встать и пройти в гостиную. Маделайн двигалась довольно лениво, как будто все это ее не касалось. Так, скучная семейная встреча, на которой она вынуждена присутствовать.

— Я сяду здесь, — сказал Фалькон, выбирая кресло подле раздвижных дверей, чтобы Гарсия хорошо его видел.

— Почему бы вам не присоединиться к нам в первом ряду? — спросила Мэдди, садясь рядом с Кальдероном на диван.

— Так в самый раз, — перебил ее Марти.

— Марти, как вы попали в квартиру? — спросил Фалькон.

— Любовники собирались выбраться поужинать…

— Мы не любовники! — раздраженно бросила Мэдди.

— …а я поджидал их снаружи.

— Он считает, что мы любовники! — с возмущением произнесла Мэдди, пытаясь внушить Фалькону абсурдность самой этой мысли.

— Тогда кто вы, черт побери? — спросил по-английски Марти. — Какого черта делаете в этой квартире, в этой одежде, собираясь на чертов ужин, если вы не любовники?

— Марти, ваша жена ответит на все вопросы, — сказал Фалькон. — Но люди нервничают, когда у них перед носом размахивают пистолетом. Начинают злиться, защищаться…

— Или, мать их так, молчат как рыбы! — откликнулся Марти, качнув стволом в сторону Кальдерона.

— Вы обвиняете его в том, что он любовник вашей жены. Вероятно, он считает, что в такой ситуации лучше помалкивать.

— Я чую его страх.

— Пистолет заряжен.

— Если делаешь то, что делает он, нужно быть к этому готовым.

— Не знаю, Марти, с чего ты так взвился, — вмешалась Мэдди. — С того самого дня, как Эстебан появился в нашем доме, ты знал, что, как и все остальные мужчины, он хотел затащить меня в постель. И ты знал, что мне это не нужно. Он не в моем вкусе.

— Мэдди, я знаю тебя. Знаю ход твоих мыслей, не забывай об этом. Сейчас игра на публику ни к чему. Эти двое не смогут тебе помочь… даже если поверят твоим словам.

— Марти, да что с тобой случилось? — спросила Мэдди, и на ее лице читалась поистине глубокая озабоченность. — Ведь раньше ты таким не был!

— Не был, пока не встретил тебя, — ответил он, яростно сверкая глазами.

— Теперь вы видите, в чем моя беда, — сказала Мэдди, оборачиваясь к Фалькону. — Как можно с этим жить? А я живу так все время, и мне нужен какой-то отдых. Это слишком давит. Вот я и встречалась с Эстебаном. Он обаятельный. Он мне льстит…

— Льстит тебе! — воскликнул Марти. — Лесть! Хочешь сказать, что поступаешь так ради лести? Ты, черт возьми, в своем уме?

— Марти, сохраняйте спокойствие, — попросил Фалькон.

— Этой сучке понадобилось немного лести! — кипел Марти. — Она швыряет в окно почти двенадцать лет брака ради капли лести. Разве я не умею льстить? Лесть — плевое дело. Дорогая, Мэн Рей, один из величайших фотохудожников двадцатого века, — щенок рядом с тобой. Сойдет? Твое имя будут произносить с придыханием. Ты довольна?

— Марти, — осторожно заговорил Фалькон, и Крагмэн стремительно обернулся к нему. — Вы заслуживаете ответов, и вы их получите, но это дела житейские. Здесь не стоит махать пистолетом. Отдайте его мне и давайте…

— Там, откуда я родом, всегда стоит махать пистолетом. Нас так воспитали. Это у нас в крови.

— Марти, прекрати, — протянула Мэдди с невероятно скучающим видом.

— Вы не понимаете, инспектор, в чем дело, — сказал Марти, перехватывая пистолет поудобней. — Вы не знаете, что я сделал ради нее.

— Что, Марти? Что? — воскликнула Мэдди. — Что ты сделал ради меня?

Марти замялся. Казалось, он и сам не в силах осмыслить логики своих поступков. Часть сознания понимала, зачем он здесь, — внутри прибойной волной бурлила уверенность. Но была и другая часть, которой происходящее казалось полнейшей загадкой. Обычная история. Он хотел на свободу, но не мог уйти. Он не хотел быть с ней, но не мог противиться притяжению.

— Я здесь из-за того, что сделал ради тебя, — сказал он. — Мы навечно связаны этим поступком.

— Марти, что вы ради нее сделали? — спросил Фалькон.

— Это долгая история.

— Время у нас есть.

— Берегитесь, — сказала Мэдди. — Вы не представляете, какой он болтун. Дайте ему волю — и получите доклад президента конгрессу о положении в стране, только в десять раз длиннее.

— Пусть говорит, — с трудом процедил Кальдерон сквозь судорожно сжатые, побелевшие губы.

Тишина. Марти моргал, пот стекал ему на глаза. Секунды растягивались в минуты.

— Мы жили в Коннектикуте, — начал он, словно это было далекое прошлое. — Я работал в Манхэттене, работал как проклятый — домой попадал только на выходные, и мне порой казалось, будто я вернулся из поездки. Однажды утром я потерял сознание в офисе и ударился головой о стол. Меня отправили домой. Считалось, что Мэдди проводит большую часть времени дома, лишь иногда выезжая в город, но, когда я приехал, ее не было. Я лег спать, а когда проснулся, стал думать: как же получилось, что моя жизнь превратилась в такую жопу? Я решил, что настало время перемен. Я сделаю перерыв в работе. Мы уедем, поживем в Европе. Я стоял в спальне у окна, преисполненный планов на будущее, и увидел, как она возвращалась домой. Я никогда прежде не видел, чтобы она так ходила. Она скорее порхала… скакала, как девчонка. И я понял, что смотрю на очень счастливого человека. Я спустился ей навстречу, стоял в холле и смотрел, как она входит. Смотрел на ее лицо и увидел, как оно… погасло. Счастье и радость исчезли без следа. Женщина, что стояла передо мной, не смогла бы бежать вприпрыжку… Она улыбнулась мне добросердечно и равнодушно — так улыбаются душевнобольному родственнику. И тут я понял, что кто-то другой делает ее счастливой. Но я сделал вид, что ничего не заметил, просто рассказал про свой обморок. С того дня я начал наблюдать за ней. Ничто так не освежает зрение и не обостряет слух, как подозрения. Стал перепоручать работу подчиненным. Находил время, когда только мог. Следил за ней и узнал о Резе Сангари.

Марти вытер лоб запястьем руки, в которой держал пистолет. Ему и сейчас, видимо, было нелегко произносить это имя. Он облизал губы.

— Знаете, я оказался хорошим шпионом, — продолжал он. — Не настолько опытным, чтобы женщина, с которой я живу, не догадалась о слежке, но достаточно хорошим, чтобы прижать Резу Сангари. Довольно быстро я узнал про других женщин, с которыми он встречался. Он их всех принимал по расписанию. В эти дни — Франсуаза, в те — Мэдди, Хелена — в другие, а в промежутках еще многие. Ну а дальше было уже легко.

— Что было легко? — быстро спросила Мэдди. Теперь она перестала прикидываться скучающей.

— Вызвать тебя в город в день, который был не твоим. Мы обедали, помнишь? И я знал, что днем ты не сможешь устоять. Это был вторник, очередь Хелены. Я был там, когда она появилась в дверях. Ты восприняла это как пощечину. Ты стояла в подъезде дома, расположенного прямо напротив магазина Сангари. Я мог предложить тебе сигарету, и ты бы меня не увидела. Ты глаз от двери не отводила. Я был там, когда ты перешла улицу, чтобы выцарапать ему глаза, и напоролась на следующую. Я не знал, как ее зовут. Она была не из постоянных…

— Ты там был? — прошептала Мэдди.

— Я возвращался из города на том же, что и ты, поезде, видел, как ты вползла в дом. Я был с тобой всю дорогу.

— Ты больной урод, Марти Крагмэн, — прошипела она.

— Ты взяла реванш. Понимаете, инспектор, я продолжал за ней следить. Это вошло в привычку. Я вскоре понял, что делаю точно то же, что и она в своих фотографиях: подлавливал ее, когда она этого не осознавала. Подслушивал, когда она считала, что находится одна. Как она плакала! Никогда не слышал, чтобы кто-то так плакал. Она рыдала в ванной, уткнувшись лицом в пол, икала и кашляла, будто давилась рвотой, выплевывая собственные легкие. Кто-нибудь хоть раз по вам так убивался, инспектор?

Фалькон помотал головой.

— Вы хоть раз видели, как любимый вами человек так плачет о ком-то другом? Рыдает до бесчувствия, до судорог?

Фалькон снова помотал головой.

— К нему она не вернулась, — сказал Марти. — Гордость этой женщины беспредельна. Гордость оборачивалась яростью, тогда она поднималась в мансарду и кричала. Кричала, пока не срывала голос.

— Вы не пытались с ней об этом поговорить? — спросил Фалькон.

— Нет. Говорить она бы не стала. Зато стала писать. Вообще-то Мэдди писать терпеть не может. Она никогда в жизни не вела дневник. Ее дневник — фотографии. Но спустя несколько недель после краха своей любви она начала писать. И как по-вашему, инспектор, почему она стала писать?

Фалькон молча пожал плечами.

— Потому что знала, что я наблюдаю. Знала, что я горю желанием прочесть. И я прочел. Я должен был это сделать. Должен был знать. Я вкладывал деньги в ее боль и хотел получить прибыль. Она запирала блокноты, но я до них добрался. Я знаю, инспектор, что вы интересуетесь психологией. Жаль, что этих документов больше нет. Сомневаюсь, что вам доводилось читать что-нибудь столь же ужасающее, как писанина Мэдди Крагмэн. Инспектор, она не просто желала ему смерти. Она хотела, чтобы он умер от долгих изощренных пыток. Знаете, я уверен, секс и пытки как-то связаны в человеческом сознании. Мэдди так считала, правда, дорогая?

— Не знаю, о чем ты, Марти, — холодно отозвалась она. — Это твой путь, и ты идешь по нему в одиночку.

— Ты не помнишь? А «язык любовника, словно током обжигающий сосок»? Или «его пенис, как хлыст, бьющийся во влагалище»? Это все ты написала.

— Марти, что вы предприняли? — спросил Фалькон.

— То, чего она от меня хотела. Я запланировал все на субботний вечер. Была осень, темнело рано, и по выходным та часть города, где жил Реза Сангари, становилась почти безлюдной. Я пошел к нему. Представился. Реза впустил меня, и я выслушал его извинения. Голос у него был мягкий, убаюкивающий, как у палача, который ничего не хочет выяснять, просто желает причинить тебе боль.

Я стоял среди дорогах шелковых ковров, на которых он трахал мою жену, и, слушая его равнодушно-вежливую речь, чувствовал, как сердце переполняет ярость. Оказалось на удивление легко забить его до смерти. Вы слышите, инспектор? Это говорю я, Марти Крагмэн, утонченный интеллектуал, эстет, считающий отвратительной саму идею боя быков. Мне было удивительно просто забить человека до смерти. Я узнал еще кое-что: в тот момент насилие текло по моим венам — я никогда не ощущал подобной силы.

Домой вернулся, когда совсем стемнело. Пещерный человек со своей дубинкой. Она вышла меня встречать в фартуке — готовила особый ужин. Очередной ужин в молчании, при свечах. Однако после ужина она сняла одежду и попросила трахнуть ее. В моих венах текла новая кровь, и я подчинился. И этот раз, инспектор, стоило запомнить. Я наконец-то понял, чем пронять Мэдди Крагмэн.

— Не льсти себе, Марти, — презрительно процедила она.

— Как бы то ни было, безумие в доме стихло. Мы снова начали жить как люди. Несколько дней спустя в новостях сообщили про убийство Резы Сангари, и она осталась абсолютно невозмутимой. Мы курили траву. Восхитительная еда, дорогое вино и много очень жесткого секса.

ФБР объявилось в один из дней на следующей неделе. Они хотели поговорить с Мэдди наедине. Я вышел. Затем они захотели побеседовать со мной. Она спросила, не может ли сначала переговорить с мужем. Мы плавно, словно сговорившись заранее, вошли в свои роли. Она вышла в кухню и впервые честно рассказала мне о своих отношениях с Сангари. Я сыграл безупречно. Я вел себя так, словно ошеломлен известием, а на самом-то деле меня ошеломило великолепие нашей игры. Полицейские ушли, но то и дело возвращались. У меня не было алиби. У меня был мотив. В субботу меня видели уезжающим в город, хотя я почти уверен, что никто не видел, как я возвращался. Они пришли ко мне на работу. На меня давили все сильнее.

— Вы с Мэдди говорили про Резу Сангари только в тот день, когда к вам впервые пришли агенты ФБР? — спросил Фалькон.

— И больше не говорили о нем никогда, — ответил Марти. — Расследование убийства внезапно прекратилось. Они узнали, что Сангари был по уши в долгах из-за пристрастия к кокаину. Все свели к убийству из-за наркотиков. Мы приехали в Европу. Моя кровь успокоилась.

Мэдди Крагмэн недоверчиво хмыкала.

— Это все твои выдумки, Марти, — сказала она. — Чистая фантазия.

— А теперь она делает то же самое с нашим другом, судебным следователем, — снова заговорил Марти, ткнув пистолетом в сторону Кальдерона. — Она хочет, чтобы я вас убил, сеньор Кальдерон. Знаете почему?

Голова Кальдерона качнулась, как тяжелый цветок на слабом стебле шеи.

— Потому что ненавидит вас. Ненавидит то, что вы олицетворяете: блудливого, хищного самца, который разбрасывает свое семя, где только может. Теперь я ее знаю, как не знал никого в жизни. Вот насколько далеко все заходит, если убиваешь за кого-то. Точно вам говорю, сеньор Кальдерон, она заходится в сексуальном экстазе, представляя вас мертвым. Вот вы лежите, открытые глаза ничего уже не видят, а в вашем каменном сердце — дыра. Тогда она почувствует себя восхитительно.

— Заткнись, Марти! — рявкнула она. — Заткнись, мать твою!

— Я обнаружил этот неожиданно приятный побочный эффект. Он действовал какое-то время. Связывал нас воедино. Оживил нашу… сексуальную жизнь. — Он говорил полувопросительно, будто его озадачило, как мало это сейчас значит.

— Связывал, но до каких пор? — выпалила Мэдди, задыхаясь от гнева.

— До каких пор? — не понял Марти.

— До тех пор, пока ты снова не начал думать, ублюдок чертов! Пока не скрылся внутри своей долбаной головы. Я любила Резу Сангари. Он спал с другими женщинами. Я перестала с ним встречаться. Потом ты убил его. А так ли это, Марти? Может быть, ты и это надумал? Я не подстрекала тебя к убийству. Если ты его убил, то сделал это по своей воле. И когда он умер, мне нужен был ты, и ты был рядом, и поэтому мы сблизились. Весь этот твой бред про Эстебана, не знаю, с чего ты…

— В этой истории отсутствует целое звено, — перебил ее Фалькон. — Большой провал между расследованием смерти Сангари и вашим появлением в Севилье по соседству с Рафаэлем Вегой.

Все трое посмотрели на Марти. Он переложил пистолет в правую руку, вытер пальцы о брюки, снова взял в левую.

— Марти, что произошло? — спросил Фалькон. — Копы, расследующие убийства, обычно не снимают с крючка людей, у которых нет алиби, но есть возможность и серьезный мотив. Агенты ФБР в этом смысле от полицейских ничем не отличаются. Проработав много лет, мы чуем убийц инстинктивно и давим на них, пока не расколются. Почему вы не рассказали, как выпутались?

Марти дернул плечами. Какая разница?

— Я познакомился кое с кем в поезде. — Он говорил нехотя, поглядывая на Мэдди. Та села прямо и задумчиво нахмурилась. — В пригородных поездах люди редко разговаривают и не спрашивают обычно, как ты относишься к своей стране, но этот парень почему-то хотел узнать все знаменитые теории Марти Крагмэна. Он хотел знать, насколько хороший я американец. Хотел знать, как сильны мои страхи, как ненасытна жадность. Думаю, благодаря страхам я и прошел испытание, не зная, что меня испытывают. Я сказал, что хочу, чтобы Америка оставалась самой могущественной страной в мире, поскольку я ведь тоже нахожусь в этой лодке и боюсь, как бы она не затонула. Через несколько дней мы встретились снова и пошли гулять в парк Брайант за Нью-йоркской публичной библиотекой. Было дико холодно. В парке есть хорошее место, где можно пообедать — «Брайант Гриль». Там этот человек признался, что понимает мои опасения и мог бы помочь от них избавиться.

— Как его звали? — спросил Фалькон Крагмэна, глядя при этом на Мэдди.

— Фоули Макнамара, — без запинки ответил Марти.

Мэдди заморгала, приоткрыв рот.

— Мы стали постоянно встречаться в «Брайант Гриль». Он рассказал мне, как важно контролировать любые ситуации, способные подорвать могущество страны. Объяснил, что цель оправдывает средства и что средства непременно должны быть жестокими и безжалостными, дабы напомнить тем, кто мнит себя сильными, с кем они имеют дело. Он сказал, что это важная часть работы агентства: поддерживать образ, сохранять верность высоким идеалам.

— Агентство? — недоверчиво переспросила Мэдди. — Марти, какое агентство?

— Слово «агентство» всплыло, когда я спросил, работает ли он на ЦРУ, а он ответил, что нет.

— Черт побери, Марти!.. — сказала Мэдди. — Нет, ты все-таки напрочь свихнулся. Агентство! Господи боже мой!

— Он сказал, что работает консультантом и поставляет информацию определенным ведомствам. Сказал, что действует только в сфере бизнеса и политики и никогда в военной. Ему понравилась моя биография: я никогда не работал на правительство, у меня документально подтвержденная карьера архитектора, я уже почти в совершенстве владею испанским. Они всего лишь хотели, чтобы я поехал в Севилью, связался с агентством недвижимости и поселился рядом с Рафаэлем Вегой.

— Во-первых, Марти, мы не планировали ехать в Севилью. Если помнишь, мы сняли домик в Провансе. Там мы собирались провести год, пытаясь начать эту чертову жизнь с чистого листа, если ты еще не забыл.

— Но мы поехали в Барселону повидать моего старого приятеля Гауди и оказались в Севилье, Мэдди, — сказал он. — Все, что от меня требовалось, — постоянно сообщать о настроениях Веги, о чем он думает, какие планы строит. Когда я согласился на это, они обещали изменить направление расследования по делу Резы Сангари. Поэтому нас выпустили из страны и даже не стали требовать от меня признания вины.

— Бред! — воскликнула Мэдди, пряча лицо в ладонях. — Я просто ушам своим не верю!

— Вы знали, за кем шпионили? — спросил Фалькон.

— Узнал только после того, как в жизни Рафаэля Веги начали происходить некоторые события. Считалось, что чем меньше я знаю, тем убедительней смогу себя вести.

— Кто был вашим связным в Севилье?

— Он называл себя «Цыган». Я встречался с ним у реки, между мостами.

— Он сообщил вам, кем был Рафаэль Вега на самом деле?

— Инспектор, только не говорите, что верите в эту чушь! — вмешалась разгневанная Мэдди. — Неужели вы не видите, вся его болтовня доказывает, что мы имеем дело с ненормальным.

— Я сам добыл всю информацию, — сказал Марти, не обращая на нее внимания. — Многие месяцы мне не было известно о Веге ничего. Мы говорили о чем угодно, но о себе он не рассказывал никогда. Вега был абсолютно непроницаем до конца прошлого года, когда впервые по-настоящему напился в моем присутствии и начал говорить про свою «другую жизнь». Картину этой жизни приходилось складывать по частям из кусочков, которые я выуживал из наших многочасовых дискуссий. Я узнал, что прежде он был женат на женщине, которая умерла несколько лет назад в Картахене, в Колумбии. У них была дочь, затем она вышла замуж и родила детей. Вега поддерживал связь с дочерью, но в конце прошлого года ему сообщили, что она, ее муж и дети погибли: в их машину врезался грузовик. Невероятный удар, и, конечно, кроме меня, ему было не с кем поделиться своим горем.

— Он верил, что авария была случайной? — спросил Фалькон.

— Кто знает? Он был в состоянии, близком к настоящей паранойе, — ответил Марти. — Вега не был способен понять: то ли до него добрались враги, то ли это кара господня.

— Так он рассказал, чем занимался в своей «другой жизни»? — поинтересовался Фалькон. — Почему ему пришлось разлучиться с женой и дочерью?

— Не то чтобы рассказал… — ответил Марти. — Говорил, что начал видеть лица из прошлого.

Мэдди вытянула руки, словно желая защититься от наплывающего на присутствующих болезненного бреда.

— Во сне? — спросил Фалькон.

— Думаю, сначала во сне, а затем сны стали сливаться с реальностью, и это его пугало. Покуда это были лица из снов, его озадачивало, почему они всплыли в сознании. Начав видеть наяву людей с этими лицами, Вега решил, что сходит с ума. Таким с врачами не поделишься. Но он обратился к доктору, ссылаясь на беспокойство, тревогу, нервное напряжение. Но лица продолжали преследовать его в парках, в магазинах, кафе, и он так и не мог понять, кто это такие… Выяснилось, что Вега раньше был военным, — продолжал Марти. — С помощью самых простых приемов дедукции я сделал вывод, что он участвовал в чилийском военном перевороте семьдесят третьего года, и высказал свое мнение: во время революции Пиночета происходило много страшных событий. Возможно, сказал я, он видит лица людей, пострадавших от нового режима. Говорил и знал, что попал в точку. Он долго обдумывал это про себя, что-то бормоча. Я расслышал слова: «Они были из тех, кто не просил за своих матерей». Я решил, что ему видятся люди, которых он пытал.

— Вы поэтому его убили, Марти? — спросил Фалькон.

— Инспектор, я понимаю, что вам нужно расставить все по местам, — сказал Марти. — Если хотите, пришейте убийство мне. Но поверьте, это был другой человек. И он собирался сам сделать всю работу.

— Наверняка человек из агентства, — предположила Мэдди с сарказмом.

— Они не желали смерти Веги, — откликнулся Марти, не обращая внимания на ее тон. — Они узнали еще не все, что хотели.

— Но что они хотели узнать? — спросил Фалькон.

— Они не конкретизировали. Однако были уверены, что у Веги есть нечто, способное навредить им или их интересам.

— Думаешь, кто-нибудь поверит в этот бред? — высоким визгливым голосом спросила Мэдди. — Мой муж — тайный агент ЦРУ! Ты жалок, Марти Крагмэн. Ты, мать твою, жалок сейчас и всегда был жалок.

— А теперь, джентльмены, пора, — спокойно произнес Марти. — Занавес.

Пуля вошла в ее тело справа от левой груди. Марти присел, скользя спиной по стене, и сунул дуло себе в рот. Фалькон бросился на него, пытаясь выбить пистолет, но все было рассчитано. Марти спустил курок — стена позади него расцвела красными брызгами.

Не так уж много нужно сил, чтобы откинуть хлопковую простыню, но Фалькон и их не мог найти. Неудачи минувшей ночи так ослабили его, что он искренне радовался, что успел написать отчет. Комиссар Элвира настоял на отправке отчета по факсу, после того как Фалькон сделал устный доклад, пока вез домой Кальдерона. Теперь инспектору казалось, что вместо пальцев у него вялые щупальца вареного кальмара.

В голове мелькали кадры ночных событий. Крупным планом — свет, угасающий в глазах Марти. Кальдерон, съежившись на диване, парализованный ужасом, смотрит, как на шелковом топе Мэдди Крагмэн расплывается пятно крови. Молоденький патрульный блюет в закрывающие лицо ладони при виде кровавого побоища. Гарсия, протиснувшийся мимо них в комнату, качает головой над несчастными. Они втроем спускаются по лестнице, Кальдерон держится за перила. Полицейский снайпер, оставшийся не у дел, сидит в машине перед Гарсией со своим чемоданчиком на коленях. Обратная дорога. Кальдерон односложно отчитывается перед Инес по мобильному. Инес в остроносых туфлях с ремешком, на высоких каблуках, стоит в свете фар на дороге возле дома. Кальдерон — руки безвольно повисли, каждая весит по тридцать килограммов. Инес заключает его в объятия. Их лица, когда он отъезжал: ее — влюбленное, с дрожащими губами, в глазах блестят слезы; и его — безжизненное; только брошенный искоса взгляд говорит: «Ты меня видел, Хавьер Фалькон, теперь уезжай, убирайся и оставь меня в покое».

Семь часов сонной анестезии легло между ним и последними событиями, отдалив их, сделав похожими на журналистский отчет об убийстве, совершенном в пятидесятых. Сейчас, проснувшись, Фалькон чувствовал себя иным, чем был вчера: будто хирург по ошибке удалил то, что никогда его не беспокоило, и теперь жизнь изменится.

Фалькон припомнил разговор с Консуэло. Он позвонил ей, лежа в постели, за несколько секунд перед тем как отключиться. Последние фразы:

— Марти Крагмэн был явно невменяем, — сказала она.

— Разве?

Фалькон ехал в управление с гадким, тошнотворным ощущением в животе, как будто запил чашкой кофе тяжкое похмелье. Он крепко сжимал руль. Войдя в пустой общий кабинет, Фалькон увидел, что Рамирес стоит у окна, наклонившись вперед и опираясь на подоконник.

— Я слышал о вчерашнем несчастье, — сказал Рамирес. — Ты себя нормально чувствуешь?

Фалькон кивнул: более-менее.

— Элвира уже звонил, просил тебя зайти, как только появишься.

Комиссар стоял у окна, сцепив руки за спиной, и смотрел через улицу Бласа Инфанте на парк Лос-Принсипес. Его предшественник, комиссар Лобо, делал то же самое: обозревал владения, словно бы черпая в этом иллюзию власти.

— Присаживайтесь, старший инспектор, — сказал Элвира. Каким-то неуловимо-ловким движением он сумел переместиться за стол и теперь поглаживал усы большим и указательным пальцами. — Я читал отчеты, ваш и Кальдерона, который поступил утром. Я уже связался с американским консулом, и он запросил копии. Они должны сегодня днем дать ответ по поводу вздора этого безумца про его связь с ЦРУ. Консульство настаивает, что эта версия не может считаться хоть сколько-нибудь правдивой.

— То есть вы, сеньор, не допускаете даже такой возможности?

— Мне признания этого типа кажутся бредом сумасшедшего, — отрезал Элвира. — Но, с другой стороны, когда я услышал, что правительство направило гражданскую гвардию уничтожать ячейки баскской террористической организации, я тоже не поверил… не мог поверить. Так что официально я выскажусь скептически, хотя про себя буду считать все это совершенно нереальным.

— Крагмэн, конечно, был не в себе, — проговорил Фалькон. — В этом нет сомнений. Но вы не можете совсем от него отмахнуться. ФБР, как известно, с такой легкостью от подозреваемых не отвязывается, а сказанное им про Резу Сангари совпадает с тем, что выяснил я сам. У Марти не было причин врать про убийство. Разве что это было причудливой фантазией больного сознания, при помощи которой он надеялся вернуть охладевшую к нему жену. Все, что он наговорил про агентство… Как знать? Уверен, его жена не поверила ни единому слову. Интересно посмотреть, что накопает Вирхилио Гусман по личности Мигеля Веласко.

— При чем тут Гусман?

— Он чилиец. У него есть знакомые эмигранты, которые могут помочь раздобыть подобную информацию, — объяснил Фалькон. — Одно мне известно про лица из снов, которые, по словам Марти, преследовали Вегу: Пабло Ортега однажды заметил страшно напуганного Вегу в «Эль Корте Инглес», и, я полагаю, тот лицезрел одно из своих видений.

— Вы должны быть осторожны с Вирхилио Гусманом, — сказал Элвира. — Некоторые говорят, что он тоже слегка тронулся. Ему повсюду мерещатся заговоры.

— Он разъяснил эту дату, одиннадцатое сентября, в предсмертной записке, а это помогло установить личность Рафаэля Веги.

— Я думал, он приходил по поводу самоубийства Монтеса.

— Да. В записной книжке Веги нашлось имя Эдуардо Карвахаля, и это стало первой причиной моего визита к Монтесу, — сказал Фалькон. — Монтес упомянул о роли русской мафии в торговле людьми, а затем я узнал о связи Веги с русскими. Я спросил Монтеса про этих русских, и вскоре он покончил с собой.

— И это вы обсуждали с Гусманом?

— Мне пришлось об этом упомянуть, но мы договорились, что он не напишет ничего, пока не появятся факты — доказуемые факты. Сейчас ничто не связывает Монтеса с русскими.

— Вы заставляете меня нервничать, старший инспектор. Самоубийство Монтеса — наше внутреннее дело. Если в группе существует коррупция, мы должны быть чрезвычайно осторожны с этой информацией.

— Журналиста отправили беседовать со мной как с офицером, ведущим расследование. Мне не сказали, что можно, а что нельзя с ним обсуждать. Я считаю, что с человеком, имеющим такую репутацию, как Вирхилио Гусман, лучше всего придерживаться политики открытости. Вы видели сегодняшний «Севильский вестник»?

— Да. Прочел пространный рассказ о карьере старшего инспектора Монтеса.

Фалькон кивнул, подождал, но комиссар не сказал больше ни слова.

— Думаю, вам стоит обыскать дом Крагмэнов, пока снова не объявились американцы, — сказал наконец Элвира. — Ордер я уже получил.

Фалькон пошел к двери. Элвира обращался к его затылку:

— Если Вирхилио Гусман заговорит с вами о событиях прошлой ночи, я бы просил вас очень аккуратно касаться причин вашего присутствия в квартире сестры Кальдерона. Я не хочу скандала по поводу интрижки судебного следователя с подозреваемой.

— Кальдерон это признал?

— Я запросил отдельный отчет по этому вопросу. Похоже, он был ею одержим, — сказал Элвира и добавил, не поднимая взгляд от документов: — Удивлен, что вы не упомянули в своем отчете о его отваге, проявленной в конце инцидента.

— Его отваге? — переспросил недоумевающий Фалькон.

— «Когда Крагмэн поднял руку, чтобы выстрелить, — начал Элвира зачитывать отчет Кальдерона, — я бросился к нему, надеясь отвлечь от цели. Пуля попала в грудь сеньоры Крагмэн. Старший инспектор Фалькон не мог помешать сеньору Крагмэну сунуть в рот ствол и застрелиться».

— Я обыщу дом Крагмэнов, — только и сказал Фалькон, выходя из кабинета.

— Гарсия тоже этого не видел, — пробормотал себе под нос Элвира, когда дверь закрылась.

Вернувшись в свой отдел, Фалькон отправил Кристину Ферреру в лабораторию за ключами от дома Крагмэнов, которые Хорхе и Фелипе забрали с места преступления на улице Табладилла. Рамирес все еще сутулился над столом.

— ЦРУ? — с недоверием произнес он. Фалькон развел руками:

— Или не ЦРУ, а какой-то непонятный консультант, связанный с ЦРУ, — сказал он.

— Вымысел, — отрезал Рамирес.

— Скажем так: теория заговора Гусмана верна. Если бы ты был членом американского правительства, отвечающего за неприглядные события в Южной Америке в семидесятых, и боялся, что у Рафаэля Веги есть нечто, доказывающее личное участие в заварушке высших чинов правительства… что бы ты сделал?

— Убил бы не задумываясь.

— Это потому, что ты безжалостный ублюдок, Хосе Луис, — заметил Фалькон. — Но ты бы не стал использовать ЦРУ, так? У тебя бы не было на это полномочий. Но должен существовать бывший сотрудник ЦРУ со связями, влиянием и «долгами». Понимаешь, что я хочу сказать про «психа» Крагмэна?.. Нельзя просто проигнорировать его слова, считая Марти сумасшедшим.

— Можно, — сказал Рамирес. — Он слишком неуравновешен для такой работы.

— Но он наш единственный источник информации! — возразил Фалькон. — И что ты скажешь на его последнее заявление, о том, что агентство не хотело смерти Веги, потому что еще не нашло желаемое?

— Хочешь сказать, он выполнял важное секретное задание, но добытые им сведения не были столь опасными, чтобы тянуть за собой убийство Веги? — спросил Рамирес. — Возможно, то, что они искали, заперто в банковском сейфе, на обыск которого мы до сих пор не получили ордер.

— Ты начинаешь верить, Хосе Луис. Напомни об этом судебному следователю Кальдерону, если он сегодня придет на службу.

В приемной зазвонил телефон. Рамирес пошел отвечать, а Фалькон думал о Крагмэне. «Они» — если только не были чистым вымыслом Марти — не могли надеяться, что Марти найдет документы или видеопленку. Это было бы слишком. Им нужны были отчеты о ходе мыслей Веги. Например, готов ли он пойти к Бальтасару Гарсону или обратиться к бельгийской системе правосудия, в Международный уголовный суд и предложить свои услуги в качестве свидетеля?

— Звонят из мэрии Арасены, — перебил его размышления Рамирес. Он стоял, прислоняясь к дверному косяку. — Они передали утвержденный в отделе гражданского строительства проект восстановления разрушенной хибары Монтеса. Работы обошлись в двадцать миллионов песет. Дом целиком перестроен и полностью модернизирован.

Фалькон сообщил новости комиссару Элвире, который отреагировал так, будто давно этого ожидал. Элвира велел заняться обыском дома Крагмэнов. Вернулась Феррера с ключами. Фалькон, Феррера и Рамирес поехали в Санта-Клару.

На первом этаже тихого, пустого дома они все трое натянули резиновые перчатки.

— Я пойду наверх, — сообщил Фалькон. — Присоединяйтесь, когда закончите здесь.

— Что мы ищем? — спросила Феррера.

— Записочку от доктора Киссинджера: «Молодцы. Так держать», — съязвил Рамирес. — Тут уж все станет ясно.

Фалькон поднялся на второй этаж. Дверь в выставочную комнату Мэдди Крагмэн была открыта. Все фотографии сняты со стен, и только один экспонат оставался на тумбе в центре комнаты. Это был коллаж: в центре — увеличенная фотография Веги, стоящего босиком в саду, накрытая листом плексигласа. Прозрачный пластик прижимал призрачные, похожие на остовы осенних листьев, отпечатки человеческих рук. Казалось, все они тянулись к одиноко стоящей фигуре, как будто скованной историей своей жизни, как муха в янтаре. К коллажу была прикреплена карточка, отпечатанная на испанском: «Las Manos Desaparecidas» — «Невидимые руки».

Фалькон прошел в кабинет Мэдди. Феррера потратит целый день, перебирая все снимки, слайды и негативы, просматривая каждый. На стене развешаны снимки в рамках, висевшие раньше в другой комнате. Фалькон прошелся по ним в поисках своей фотографии. Нашел пустую рамку. Он проверил машинку для уничтожения бумаг и угадал свое изображение, нарезанное лентами.

Одну из спален Марти Крагмэн превратил в кабинет. Там стояли письменный стол, ноутбук и чертежная доска. По углам высились рулоны чертежей. Фалькон осмотрел ящики стола. Нашел школьную тетрадь, в ней обнаружилось собрание странных мыслей Крагмэна, записанных от руки.

Жестокая жара до сих пор не отпустила город. Он корчился за спиной Фалькона, как чудовище в собственном зловонии, но простиравшаяся впереди открытая равнина, колыхание бурой травы, холмы вдалеке отвлекали от неприятных ощущений. Когда Фалькон подъехал к холмам, стало прохладней, хотя воздух все равно был не холоднее температуры тела. Ощущение побега из городского бетонного пекла к высокой зелени каштанов будоражило кровь. Или это реакция на песню Элтона Джона «Бенни и Джетс», доносившуюся из радио?

Даже представить невозможно, что в этих краях может случиться что-то ужасное. Если город притягивал к уродливым сосцам на щетинистом брюхе бедных, потерянных, продажных и растленных, то здесь природа казалась нетронутой. Солнечный свет проходил сквозь плотную листву деревьев, рассыпаясь пестрыми воспоминаниями о временах не столь сложных, пока Фалькон не свернул с главной дороги в направлении Альмонастер-ла-Реаль.

Он почувствовал запах угля от сгоревшего леса раньше, чем увидел почерневшие пни и голые обожженные деревья, которые тянули вверх ветви, лишенные коры, словно страдая от страшных ожогов. Земля, покрытая золой, еще тлеющими углями, дымилась, будто выдыхая невероятное истощение. Небо служило неумолимым фоном, как бы специально созданным, чтобы отчетливее выделялся этот черно-белый кошмар.

Полицейские и пожарные, которых он нашел в местном баре Альмонастера, были мрачными, а местные жители — потрясенными и усталыми, словно пережили ужасы войны. Они знали то, чего пока не знал Фалькон.

Его отвели к дому, уединенно стоящему в лесу, в нескольких километрах от городка. Его обугленный каркас без окон и крыши напоминал огромный, обожженный в печи человеческий череп.

Все, что было деревянного в доме, сгорело. Второго этажа больше не существовало. Он выгорел или обрушился на нижнее бетонное перекрытие под тяжестью крыши. Первый этаж был усыпан черной глиняной черепицей, обугленными балками и мебелью, покрытыми копотью матрасами, разбитыми телевизорами, лужами расплавленного и уже застывшего пластика.

Фалькона отвели в подвал, почти не тронутый огнем. Таких подвалов Фалькон не видел никогда. Четыре металлические двери, по две с каждой стороны короткого коридора. Снаружи на каждой двери — засовы, на которые можно навесить замки. Все комнаты без окон. В каждой — обгоревшие деревянные койки и тюфяки. Это были камеры. В них держали людей.

В одной из камер стены не оштукатурены — голая каменная кладка. В углу, возле кровати, кириллицей нацарапаны какие-то слова.

Фалькон с сопровождающими поднялся наверх. На краю участка, за границей того, что было кромкой леса, виднелись две кучи земли.

— Когда лес выгорел, мы заметили два холмика, — сказал офицер. — Мы вынули землю примерно на метр и нашли вот это…

Фалькон посмотрел вниз, на останки двух человек, покоящиеся в темных ямах.

— Мы не хотели рыть дальше, пока не приедет судебный медик, но местный врач измерил кости и считает, что это девочка и мальчик двенадцати— тринадцати лет. Он сказал, что они закопаны примерно около года назад — ткани разложились.

— Как часто в доме появлялись люди? — спросил Фалькон, ему нужно было хоть что-то сказать: гнев рвался наружу.

— Только по выходным, и не каждый раз. В основном по пятницам и вечерами по субботам.

— Вы когда-нибудь видели владельца?

— Старшего инспектора Монтеса? Конечно. Он заходил поздороваться. Сказал, что купил дом, а его друзья хотят его отстроить и использовать как охотничий домик.

Они вернулись в помещение, и Фалькон заметил, что на верхнем и нижнем этажах стояли кондиционеры.

— Значит, летом они тоже приезжали? — спросил Фалькон, указывая на почерневшие короба.

— Явно не ради охоты, — ответил офицер. — Да они вообще не охотились… Мы об этом не слишком задумывались. А поскольку владельцем был инспектор Монтес, мы не подозревали ничего…

Он запнулся. Слово «незаконного» казалось бледным для описания происходившего в этом страшном доме.

— Кто бы ни устроил поджог, он должен был привезти сюда много бензина, — сказал Фалькон. — Возможно, пользовались пластиковыми канистрами. Им бы понадобился грузовик. Свяжитесь со всеми заправочными станциями в округе и… ну, вы знаете, что делать.

Фалькон позвонил Элвире и доложил обстановку. Он попросил прислать Фелипе и Хорхе со сменой одежды, поскольку им наверняка придется остаться на ночь. Кроме того, попросил людей, чтобы проверить заправочные станции в районе Севильи, разыскивая грузовик, предположительно с двумя мужчинами, которые наполняли бензином большое количество пластиковых канистр поздно вечером в субботу или рано утром в воскресенье.

Он отключился и сказал офицеру, что район нужно оцепить и поставить охрану. Никто не должен ничего трогать на участке до прибытия криминалистов. Фалькон осмотрел кожухи кондиционеров на первом этаже и не нашел того, что искал. Он попросил принести лестницы. Отправили в город машину. Фалькон стоял на выжженной земле, озираясь вокруг, его трясло бешенство.

Вернулась машина с несколькими приставными лестницами. Фалькон прислонил их к стене дома и понял, что молится про себя. Взяв пакет для улик и пинцет, он взобрался по ступеням, чтобы осмотреть остатки кондиционеров, один за другим. На третьем он нашел, что искал: обгоревшая, но целая этикетка компании, установившей оборудование, — «Айр Акондисионадо Сентрал», Севилья — компания Игнасио Ортеги.

Фалькон взял еще один пакет для улик, пошел к дороге и собрал немного пыли. Он полагал, что она совпадет с образцами пыли на старом «пежо» Веги.

Ортега, Вега, Монтес, — думал он. И только один еще жив.

За столом в общем кабинете, заложив ноги за ножки стула, сидела Кристина Феррера и разглядывала отпечатки фотографий Марти Крагмэна у реки. Она перевернула два листа формата А-4, чтобы Фалькон их рассмотрел.

На первой Марти в левой части кадра сидел у реки на скамейке — снимали не его. Человек, сидящий рядом с ним, был не знаком ни Марти, ни Фалькону.

— Второй снимок — увеличенный задний план большой фотографии, — сказала Феррера.

На этом снимке Марти Крагмэн сидел на скамейке вполоборота и разговаривал с человеком, в котором Фалькон сразу же узнал Марка Флауэрса.

— Они хранились в компьютере? — спросил Фалькон. — Негативов нет?

Она протянула лазерный диск в коробке.

— Маделайн использовала две камеры. Что-то, по ее мнению интересное, снимала на пленку. А если просто щелкала людей, пользовалась обычно цифровой камерой. Эти два снимка хранились только на диске и в ее ноутбуке.

— Спасибо, найти их — это был утомительный, тяжелый труд.

— Я знаю, лучше было бы найти негативы, — сказала, оправдываясь, Феррера.

— Этого достаточно, — успокоил ее Фалькон. — В суде они все равно не появятся. Где инспектор Рамирес?

— Внизу, в комнате для допросов, — ответила Феррера. — Очень довольный. Он нашел что-то стоящее в квартире поджигателей.

— Отдай это в лабораторию, — попросил Фалькон, передавая лезвие, найденное в поместье. — На нем осталась щетина. Шансов мало, но пусть они проведут тест и сравнят с ДНК Рафаэля Веги.

— Кстати, ноутбук сеньоры Крагмэн — в комнате для улик, — сказала Феррера. — Но все остальное осталось в доме.

— А ключи?

Она подтолкнула связку через стол к Фалькону.

— Вот еще что, — вспомнил Фалькон и отдал ей бумажку с текстом, написанным кириллицей. — Помнишь русскую переводчицу, которая помогала нам с Надей Кузьмичевой? Попроси ее перевести к завтрашнему дню.

Рамирес сидел в четвертой комнате для допросов, упираясь локтями в колени, свесив голову. Из-под пальцев правой руки поднимался дым. Когда Фалькон вошел в комнату, он не пошевелился. Рамирес не двигался, пока Фалькон не тронул его за плечо. Рамирес выпрямился медленно, как будто ему было больно.

— Хосе Луис, в чем дело?

— Я смотрел кассету.

— Какую кассету?

— Я изменил мнение о поджигателях. Они чертовы идиоты, tontos perdidos.[32] Они поехали туда, задумав славно поживиться, и прежде чем поджечь поместье, украли телевизор и видеомагнитофон. А в магнитофоне…

— …была кассета, — продолжил Фалькон, оживившись.

— Это была конечно же детская порнография. Вот только я не ожидал узнать одного из участников.

— Не Монтес?

— Нет, слава богу, нет. Это было бы слишком ужасно. Парень из нашего района. Помнишь, я рассказывал, что у него хорошо пошли дела, но ему все было мало? Он приезжал и рассказывал нам, каким стал богатым и важным… все уши прожужжал. Он тот подонок на кассете.

— Значит, на кассете запись происходившего в поместье?

— Полагаю, да, но я смотрел не больше минуты. Меня затошнило.

— Элвира должен об этом узнать, — сказал Фалькон. — У нас есть возможность сделать копию, прежде чем отправлять ее наверх?

Рамирес бросил на него долгий тяжелый взгляд.

— Не говори того, что, мне кажется, ты хочешь сказать, — попросил он.

— Элвира на нашей стороне.

— Ну конечно, — сказал Рамирес. — До тех пор, пока кто-то не наступит ему на яйца.

— Поэтому нам нужна копия. Они всегда наступают, — сказал Фалькон, — но сейчас они пока в бальных туфельках.

— Подожди, — сказал Рамирес. — Когда они услышат про кассету, особенно если на ней есть кто-нибудь важный, то мигом явятся сюда в армейских ботинках. — Рамирес топнул ногой об пол комнаты для допросов.

— Кто знает, что кассета у тебя?

— Никто. Телевизор и магнитофон валялись у двери в квартире поджигателей. Я привез их сюда и только тогда додумался проверить, нет ли внутри кассеты.

— Хорошо. Тогда мы скопируем запись, отдадим оригинал и посмотрим, что будет.

— Ты умеешь переписывать кассеты?

— Я знаю, что нужно два магнитофона.

— И здесь мы этого сделать не можем, — заметил Рамирес. — И не можем никого попросить объяснить коротко и внятно. Иначе узнает все управление.

— У тебя дома есть аппарат, у меня тоже, — сказал Фалькон. — Спроси у кого-нибудь из детей, как переписать пленку, и привози магнитофон ко мне. У меня спокойно.

Фалькон подготовил видеосистему, чтобы показать допрашиваемым, что они украли. Рамирес дал ему информацию по машине, запись ее появления на станции техобслуживания, копию записи с камеры наблюдения и шляпу, которую носил один из поджигателей, Карлос Дельгадо.

— У нас есть фотография Игнасио Ортеги, чтобы им показать? — спросил Рамирес.

— Четкой нету, — ответил Фалькон. — Но я уверен, они знают его имя, но побоятся сообщить. Постучи, когда тебе понадобится пленка.

— Посмотрим, кто первый получит признание. Проигравший ставит пиво, — сказал Рамирес.

Привели двоих поджигателей. Рамирес увел Педро Гомеса. Фалькон сел напротив Карлоса Дельгадо и записал на пленку необходимое официальное представление.

— Карлос, что ты делал в субботу вечером и в воскресенье рано утром?

— Спал.

— Где был твой друг Педро?

— Мы живем в одной квартире.

— И в ту ночь он был с тобой?

— Он в соседней комнате, почему бы не спросить его самого?

— С вами был кто-нибудь еще?

Карлос отрицательно покачал головой. Фалькон показал ему фотографию грузовика.

— Твой?

Карлос посмотрел и кивнул.

— Ты пользовался этой машиной в субботу вечером или в воскресенье утром?

— Мы ездили в Кастильо к тетке Педро… в воскресенье утром, около одиннадцати.

— Тебе известно, кто ездил на твоей машине в субботу вечером и в воскресенье утром?

— Нет.

— Это твоя шляпа?

— Да, — буркнул Карлос и сразу же спросил: — А в чем дело-то? Спрашиваете про машину… про шляпу. За каким чертом все это нужно?

— Мы расследуем очень серьезное сексуальное преступление.

— Сексуальное? Мы не совершали сексуальных преступлений.

Фалькон попросил его подойти к телевизору и включил запись с камер на станции. На экране появились серые кадры: подъезжает грузовик, выходит Карлос, наполняет канистры и собирается расплатиться в магазине. Хавьер остановил кадр.

— Номер этого грузовика тот же, что на фотографии, ты сказал, что он твой.

— Мы не виноваты в сексуальном преступлении.

— Но грузовик твой?

— Да.

— И человек, который платит за бензин, — ты.

— Да, но я не…

— Хорошо. Это все, что я хотел знать.

— Что за преступление? — спросил Карлос. — Кто-то изнасиловал девицу в магазине?

— Что вы сделали после того, как наполнили канистры?

— Поехали домой.

— Сразу?

— Да. Мы покупали бензин для тетки Педро.

— Но вы уже были на этой станции раньше и на некоторых других, на каждой наполняя по две канистры. А другие наполняли на заправках по дороге до поворота на Арасену. Что вы там делали?

Молчание.

— Зачем вы ехали до самого Альмонастер-ла-Реаль со всем этим бензином в грузовике?

— Мы не ехали.

— Не ехали, — повторил Фалькон. — Знаешь, Карлос, поджог — это серьезное преступление, но нас сейчас интересует не только это. Что мы хотим, так это засадить тебя надолго за преступление на сексуальной почве.

— Не совершал я никакого…

— Когда вас задержали, инспектор Рамирес обыскал квартиру и нашел телевизор и видеомагнитофон.

— Это не наши.

— Почему они оказались в вашей квартире с вашими отпечатками пальцев?

— Это не наше барахло.

— Подойди ко мне.

— Не хочу я к вам идти.

— Мы просто посмотрим телевизор.

— Нет.

Фалькон придвинул телевизор. Он вытащил запись с камер наблюдения и вставил другую кассету. Прибавил звук и нажал на кнопку воспроизведения. Крик из динамиков даже его заставил подскочить. Карлос Дельгадо отбросил стул, замахал руками на экран, а потом вцепился в свои густые кудрявые волосы, словно искал поддержки.

— Нет, нет, нет! Хватит! Мы тут ни при чем! — закричал он.

— Это было у вас.

Фалькон остановил кассету. Карлоса трясло. Они снова сели.

— Насилие над детьми — очень серьезное преступление, — сказал Фалькон. — Люди, осужденные за такие преступления, надолго садятся в тюрьму и ведут там жалкую жизнь. Большинство предпочитает семь — десять лет заключения отсидеть в одиночной камере.

— Мы украли телевизор и видеомагнитофон, — признался Карлос.

— Где?

Карлос все рассказал. Им вручили полторы тысячи евро, деньги на бензин, дали указания и ключи от дома. Они подожгли все, как просили, и, выходя, кое-что прихватили с собой. Вот и все. Они не представляли, что там. Просто хотели выручить за технику еще немного наличных. Фалькон кивнул, поощряя его облегчить душу:

— Кто заплатил вам за это пятнадцать сотен евро?

— Я не знаю имени.

— Откуда вы его знаете? Откуда он вас знает? — продолжал Фалькон. — Человека с улицы не попросишь сжечь дом. Это ведь не шутки, правда? Доверяют только тем, кого знают.

Молчание, Карлос с усилием сглотнул.

— Ты боишься этого человека? — спросил Фалькон.

Карлос покачал головой.

— Сколько тебе лет?

— Тридцать три.

— Ты севилец. Больше нигде никогда не жил?

— Нет.

— Друзья детства остались?

— Педро. Только один Педро.

— Вы ровесники?

Он кивнул, не в силах представить, к чему все идет.

— Когда в последний раз ты видел старого друга детства Сальвадора Ортегу?

Карлос замер. Он сидел, моргая и ничего не понимая.

— Я не знаю никакого Сальвадора Ортегу, — сказал он.

— Человека, который дал тебе полторы тысячи евро за поджог, звали Игнасио Ортега?

Карлос помотал головой. Фалькон смотрел ему в глаза и понимал, что тот никогда прежде не слышал этого имени, оно не вызвало никакого отклика.

— Назови мне имя человека, который заплатил тебе. Говори, пожалуйста, внятно.

— Альберто Монтес.

Фалькон вышел из комнаты и постучал в дверь Рамиреса. Он прислонился к стене коридора, чувствуя дурноту.

— Уже расколол? — спросил Рамирес, закрывая дверь.

— Нужного результата я все равно не получил, — сказал Фалькон. — Нужно было все как следует продумать. Я слишком доверял своему дурацкому чутью. Он только что назвал Альберто Монтеса.

— Joder, — выдохнул Рамирес, ударяя кулаком в стену.

— Теперь все встает на свои места, — продолжил Фалькон. — Именно так поступил бы Монтес. Он запаниковал, или отвращение к себе в конце концов взяло верх, или и то и другое. Он просто хотел избавиться от проблемы. Сжечь дом. Вот только… загорелся весь лес, тысячи гектаров уничтожены. И опять он виноват. Вот почему Монтес прыгнул. Когда я встретил Игнасио Ортегу, то понял, что он маленький хитрый ублюдок. Я просто не подумал — у него другой уровень. На нас давят, потому что Ортега приказал им надавить. Зачем сжигать дом? Ортега отправился прямиком к верхушке своей клиентуры и велел остановить нас или расхлебывать последствия.

Карлоса и Пабло отправили наверх в камеры, не заставив подписывать протоколы. Фалькон взял с собой кассету с признанием Карлоса, захватил из комнаты для улик ноутбук Мэдди Крагмэн и отправился домой. Через некоторое время пришел Рамирес, они переписали кассету. Страшное зрелище было сделано скрытой камерой, спрятанной в стене комнаты. На пленке было только четыре клиента. Бизнесмен из района Рамиреса, знаменитый адвокат, телеведущий и неизвестный.

— Вот как русские добиваются своего — шантаж, — сказал Рамирес, когда они все убирали. — А эти-то! Зачем им это нужно? Я не умник-юрист, не бизнесмен, я не могу представить сексуальное наслаждение, которое заставило бы меня подвергаться такому риску.

— Дело не в сексе, — сказал Фалькон. — Здесь главное — боль. Боль, причиненная тебе, или боль, которую ты причиняешь другим. Секс не имеет отношения к происходящему на пленке.

— Да какая разница! — огрызнулся Рамирес, наливая еще по кружке пива. — Ну вот, мы переписали кассету. И что теперь? Это ничего не даст. Как только станет известно, что поджигателям заплатил Монтес, мы окажемся в заднице. Нам придется заткнуться, или нас будут пользовать клизмой, утыканной гвоздями.

— Элвира прочел мне лекцию о том, что не стоит увлекаться погоней за справедливостью в этом деле, — в тон ему сказал Фалькон. — Власть защищают влиятельные люди, которые не прочь сохранить свое положение, и они-то позаботятся, чтобы я не достиг желаемого. Когда видишь этот ужас на пленке, этот дом в лесу, начинаешь осознавать мощь коррупции, которая все это позволяет и прикрывает, то хочется пройтись поганой метлой, вычистить все и начать заново. Но это невозможно. Я понял, что слишком наивен для работы со столь высокопоставленными клиентами.

— Тебе известно, кто попадет под раздачу, если ты примешься все вычищать, — сказал Рамирес, хлопая себя по груди. — Мое прошлое не сахар. Думаю, священник, которому я исповедовался, постарел лет на десять, пока дослушал.

— Хосе Луис, о чем ты говоришь? Несколько одолжений от проституток?

— В такой ситуации никто легко не отделается, — пожал Рамирес плечами.

— Ты с ними не в одной команде.

— А знаешь, что это за люди? — спросил Рамирес; пиво попало в его пустой желудок и закружило голову. — Этот урод из нашего района — он успешный, богатый, у него здесь пара домов, еще несколько на побережье, яхта, катер, машин больше, чем штанов, и он все равно хочет еще. Понимаешь, ты не съешь больше лобстеров, чем влезет, не выпьешь больше шампанского, чем сможешь, не трахнешь больше платных красоток, чем осилишь… И что дальше?

— Радость запретного плода, — объяснил Фалькон. — Значит, я ошибся, и главное для них не в боли. Может быть, дело во власти. Власти творить такое безнаказанно.

— Я лучше пойду. Ни до чего хорошего мы не договоримся, — сказал Рамирес. — Но вот еще что, стоит им узнать дерьмовую правду о Монтесе, и они постараются, чтобы мы остаток жизни прожили в страхе.

— Ты видел фотографии Марти Крагмэна, которые нашла Феррера?

— Я не узнал парня, с которым он говорит.

— Его зовут Марк Флауэрс, — сказал Фалькон. — Офицер из американского консульства.

— Ха! Не такой уж безумный этот Крагмэн.

— Для этого, возможно, существует другое правдоподобное объяснение.

— Ага, они были любовниками, — поднял в прощании руку Рамирес. — Спокойной ночи.

По пути в управление Фалькон остановился выпить кофе на проспекте Аргентины. Он чувствовал себя усталым и угнетенным, как и все в баре. Жара вытопила из севильцев всю природную веселость. Их угрюмые подобия бродили по улицам и заполняли бары.

В конторе не было видно ни Ферреры, ни Рамиреса. Фалькон взял аудиозаписи допросов поджигателей, подлинную видеокассету, украденную из дома Монтеса, и поднялся в кабинет Элвиры. Навстречу спускался Рамирес.

— Я снова поговорил с поджигателями и спросил, откуда они знают Монтеса, — сказал он. — Двадцать лет назад Монтес тренировал детскую футбольную команду для неполноценных детей. Оба были в его команде. Я уточнил это у инспектора по делам несовершеннолетних и внимательно просмотрел их досье. Монтес помогал им при каждом столкновении с законом.

— Они знают, что Монтес покончил с собой?

Рамирес отрицательно покачал головой и пожелал ему удачи с Элвирой.

Фалькона не пустили к комиссару и даже выгнали из приемной. Секретарь вывела его в коридор, пояснив одним словом: «Лобо».

Его позвали через десять минут. Лобо стоял у окна, скрестив руки на груди, злой и напряженный. Элвира сидел за столом, усталый, как будто провел здесь всю ночь.

— Что вы нам еще принесли? — спросил Лобо, в гневе нарушая субординацию.

— Две аудиозаписи допросов поджигателей…

— Они назвали Игнасио Ортегу?

— Нет, они назвали Альберто Монтеса.

Лобо обрушил на стол Элвиры три сокрушительных удара, так что карандаши подскочили и рассыпались, нарушив идеальный порядок.

— Что еще? — спросил Лобо.

— Видеозапись, сделанная скрытой камерой в доме Монтеса: четверо мужчин совершают сексуальные действия с детьми.

— Мы кого-то из них знаем?

— Там есть адвокат и телеведущий.

— Joder, — процедил Лобо.

— Еще одного опознал Рамирес — бизнесмен из его района. Четвертый неизвестен.

— Кто знает про кассету?

— Рамирес и я.

— Пусть так и остается, — сказал Лобо резко, еще не подавив гнев.

— А что с поджигателями? — спросил Элвира.

— Вряд ли они знали, что украли.

— Значит, единственная связь между Игнасио Ортегой и поместьем Монтеса — кондиционеры, которые он установил, — сделал заключение Элвира. — Вы не докажете, что он через русских поставлял детей для педофилов, так же как и то, что он привозил в поместье клиентов для участия в сексуальных актах с детьми.

— Все правильно, — сказал Фалькон, понимая, что все пошло не так, не успев начаться. — Единственный способ установить, что клиентов привозил он, — поговорить с людьми, снятыми на пленку.

— Что-нибудь в записи доказывает, что съемка велась в поместье Монтеса? — спросил Лобо.

— Сейчас это трудно сказать, огонь почти полностью уничтожил здание.

— Вы получили от Фелипе и Хорхе отчет о результатах поисков?

— Еще нет. Они, вероятно, всю ночь провели в лесу. Вчера в семь вечера, когда я уезжал, они еще работали. Криминалисты пока обрабатывают первую партию улик. Надеемся, им удастся обнаружить сохранившиеся отпечатки…

— Я ночью пытался до вас дозвониться, — проворчал Лобо.

— Мой телефон был выключен. Я работал по другому делу — Рафаэля Веги.

— Есть подвижки?

Фалькон доложил о встрече с Марком Флауэрсом.

— Думаю, мне стоит поговорить по этому поводу с американским консулом, — заметил Лобо.

— Встреча помогла вашему расследованию? — спросил Элвира у Фалькона.

— Нет, судебный следователь Кальдерон выделил мне сорок восемь часов. Время вышло. Все. У меня нет подозреваемых и, пока не нашелся садовник Сергей, нет ни свидетелей, ни версий, — ответил Фалькон.

— А что вы выяснили насчет ключа, который нашли в доме Веги? — поинтересовался Элвира.

— Он от сейфа на имя Эмилио Круса в банке «Банесто». Судебный следователь Кальдерон пока не нашел времени дать ордер на обыск.

— Сообщите нам, если найдет, — сказал Элвира.

— Возможно, вам придется довольствоваться тем фактом, что Рафаэль Вега был плохим человеком и либо покарал сам себя, либо получил по заслугам, — подвел итог Лобо.

— Я сегодня утром встречаюсь с судебным следователем Кальдероном, думаю, он прекратит расследование. Что касается связи Игнасио Ортеги с поместьем, наш последний шанс — два тела, закопанные на участке.

— Есть предположения, что там произошло?

— В одной из камер, на стене возле кровати, я нашел надпись, сделанную кириллицей. Ее переводят. Полагаю, это как-то связано с большим пятном посреди комнаты, которого не было видно, пока все не вынесли. Похоже, это пятно крови. Это проверяется. В тюфяке в той же камере я нашел кусок стекла. Подозреваю, что был другой осколок, которым обитатели камеры вскрыли себе вены. Похоже, это два трупа самоубийц. Когда будут обработаны все улики, у нас появится надежда выдвинуть обвинение против Игнасио Ортеги.

— В данный момент это обсуждается со старшим судьей Севильи, — сказал Элвира. — Что вы сейчас намерены делать, инспектор?

— Установить роль Игнасио Ортеги, допросив одного или нескольких мужчин, запечатленных на кассете. Как только подтвердится, что он — ключевая фигура в сети педофилов, мы сможем арестовать его и заняться русскими мафиози — Владимиром Ивановым и Михаилом Зеленовым, — сказал Фалькон. — Я понимаю, что это будет сложнее всего сделать.

Изможденный Элвира уклонился от яростного взгляда Фалькона. Они вдвоем перевели глаза на багровеющие черты недовольного лица Лобо.

— На данный момент, инспектор, — произнес он, — в свете того, что вы рассказали об участии в деле одного из наших старших офицеров, хочу попросить вас ничего не предпринимать и не разглашать никаких сведений.

За просьбой, прозвучавшей как приказ, наступила тишина. У Фалькона возникали все новые вопросы, но он не задал ни одного, пожелал доброго утра и пошел к столу за кассетами.

— Лучше оставьте их, — сказал Лобо. Фалькон отдернул руку, как от волчьих зубов. Внизу, в общем кабинете сидел, задрав ноги на стол, Рамирес и курил. Он молча показал на дверь кабинета Фалькона и беззвучно, одними губами произнес: «Вирхилио Гусман».

— Вирхилио, я не могу сейчас с вами говорить, — сказал Фалькон, проходя у журналиста за спиной и садясь в свое кресло.

— О чем не можете?

— Ни о чем.

— А насчет Альфонсо Мартинеса и Энрике Альтосано?

— Один в реанимации, второй исчез.

— Энрике Альтосано сегодня утром чудесным образом вновь появился, — усмехнулся Гусман. — Не похоже ли на то, что кое-кому сказали, что на горизонте чисто?

— Для теоретиков это похоже на что угодно.

— Ладно, — сказал Гусман. — Рассказать вам про Мигеля Веласко?

— Про него я уже знаю.

— Что знаете?

— Что он был чилийским военным…

— Немного расплывчато.

— Ваши сведения помогут мне в расследовании?

— Я вкратце расскажу, а вы сами решите, — ответил Гусман. — Он родился в сорок четвертом, в семье мясника из Сантьяго. Закончил Католический университет, состоял в Партии свободы. Его мать умерла в шестьдесят седьмом от сердечного приступа. К чилийской армии он присоединился в шестьдесят девятом. После переворота его перевели в войска, которые впоследствии, в июне семьдесят четвертого, превратились в тайную полицию. Его отцу не нравилась политика Альенде, но и переворот Пиночета он не поддерживал, и в октябре семьдесят третьего он исчез, больше никто никогда его не видел. Работая в тайной полиции, Мигель стал одним из главных следователей на вилле Гримальди и близким другом шефа тайной полиции, генерала Мануэля Контрераса. Что касается записки у него в руке, я слышал, что эти слова были написаны на стене камеры на вилле Гримальди. Мне также сказали, что среди революционеров он был известен как El Salido.

— Возможно, вы не слышали о его работе на вилле Секси, — продолжил Гусман. — Так назывался пыточный центр на улице Иран, три тысячи тридцать семь, в районе Куилу Сантьяго-де-Чили. Ее еще называли дискотекой из-за громкой музыки, доносившейся оттуда круглые сутки. Именно там Мигель Веласко разработал методы, которые впоследствии применял и на вилле Гримальди. Он заставлял родных смотреть и участвовать в запретных сексуальных актах, таких, как инцест и педофилия. Иногда он позволял своим коллегам-палачам присоединиться.

— Это же объясняет… или не объясняет, но…

— Договаривайте.

— Расскажите все, Вирхилио.

— Веласко был выдающимся палачом. С виллы Гримальди его перевели в одну из действующих ячеек операции «Кондор», специализирующуюся на похищении людей, допросах и убийствах за границей. В семьдесят восьмом он работал в чилийском посольстве в Стокгольме, где он проводил секретные операции против общины чилийских эмигрантов. В конце семьдесят девятого Веласко снова вернули в армию. Считается, что он прошел подготовку в ЦРУ, прежде чем заняться прибыльным делом «наркотики за оружие». Это вскрылось в тысяча девятьсот восемьдесят первом. Последовал суд, на котором он выступал свидетелем обвинения. В тысяча девятьсот восемьдесят втором его включили в программу защиты свидетелей, и почти сразу же он исчез.

— Стокгольм? — удивился Фалькон.

— Премьер-министру Швеции Улофу Пальме откровенно не нравился режим Пиночета. После одиннадцатого сентября посол Швеции в Сантьяго Харальд Эдельстам организовал недалеко от столицы прибежище для всех, кто сопротивлялся перевороту. Так что Стокгольм стал центром европейского движения против Пиночета. Там организовали ячейку тайной полиции для проведения операций по контрабанде наркотиков в Европе и слежки за чилийскими беженцами.

— Интересно… но мне все это уже не поможет, — сказал Фалькон. — Дело вот-вот закроют.

— Я чувствую, вы разочарованы, Хавьер.

— Вы можете чувствовать что угодно, Вирхилио, мне не о чем с вами говорить.

— Люди считают меня скучным, потому что я слишком часто говорю одно и то же: «Когда я работал над делом Эскадронов смерти…», — сказал Гусман.

Рамирес в соседнем кабинете согласно хмыкнул.

— Вы, должно быть, многое узнали.

— Во время этого расследования я всегда умудрялся появляться в чужих кабинетах в критические моменты, — сказал Гусман. — Можно считать это чутьем или проникновением в коллективное бессознательное. Хавьер, вы верите в подобную чушь?

— Да.

— Вы начали отвечать односложно, Хавьер. Один из первых признаков.

— Чего?

— Того, что я утратил чувство времени, — сказал Гусман. — Что такое, по-вашему, коллективное бессознательное?

— Вирхилио, я не в настроении.

— Где я слышал это раньше?

— В своей спальне! — крикнул из-за двери Рамирес.

— Попытайтесь, Хавьер.

— Здесь вы не будете гнуть свою линию, — сказал Фалькон, подталкивая к нему записку со своим домашним адресом и словами: «Десять вечера».

— Знаете, почему я уехал из Мадрида? — спросил Гусман, не обращая внимания на записку. — Меня выпихнули. Если спросите людей, они скажут, что я стал жить как в зеркальном зале. Я перестал понимать, где реальность, где отражение. Я был параноиком. Но на самом деле меня выгнали, потому что я стал фанатиком, потому что истории, которыми я занимался, заставляли меня корчиться от ярости. Я не мог с этим справиться. Стал худшим из всех, кем мог стать, — эмоциональным журналистом.

— В полиции тоже нельзя поддаваться чувствам… иначе начинаешь ломаться.

— Это неизлечимая болезнь, — сказал Гусман. — Теперь это доказано, потому что я прочел, чем занимался Веласко на вилле Секси, и в моих жилах точно так же вскипела ярость. Он не просто пытал, он награждал их собственными мерзкими пороками. Следующая моя мысль была: в этом виноват Пиночет. Это отношение Пиночета к людям. А почему он совершил переворот, уничтожил Альенде? Потому, что так хотели Никсон и Киссинджер. Они предпочли того, кто разрешал электрошок гениталий, изнасилования женщин и детей… кому? Маленькому, толстому очкарику-марксисту, который хотел усложнить жизнь богатым? Теперь, Хавьер, вы видите, в чем моя беда. Я стал тем, кого мое начальство называло «сам себе злейший враг». Тебе не позволено чувствовать, тебе позволено только излагать факты. Но, видите ли, именно на чувствах основано мое чутье, и оно меня не подвело. Ведь именно гнев, который я почувствовал, узнав про занятия Мигеля Веласко, привел меня сюда сегодня утром. И он привел меня сюда потому, что я хочу просунуть нос в дверь раньше, чем она захлопнется, скрыв в очередной раз страшную правду.

Гусман схватил записку, отшвырнул стул и вылетел вон.

— Если он будет продолжать в том же духе, то когда-нибудь здорово себе навредит, — произнес Рамирес. — Он прав?

— Ты видел, чтобы я что-нибудь принес назад? — спросил Фалькон, показывая, что в руках у него кассет нет.

— Лобо хороший человек, — сказал Рамирес и наставил на него массивный палец. — Он нас не разочарует.

— Лобо хороший человек в другой ситуации, — объяснил Фалькон. — Ты не станешь начальником полиции Севильи, если люди этого не захотят. Политика давит ему на плечи, а в его собственном доме бардак, оставленный Альберто Монтесом.

— А что с двумя детскими трупами в лесу Арасены? Их видели. О них все знают. Такое не спрячешь.

— Конечно нет, если бы они были местными. Но кто они? — сказал Фалькон. — Уже год как мертвы. Единственная действительно пригодная для суда улика — это видеокассета, но, как подсказал Лобо, мы даже не можем доказать, что все это происходило в поместье Монтеса. Наш единственный шанс — разрешение допросить людей, снятых на кассету.

Рамирес подошел к окну и положил руки на стекло:

— Сначала нам пришлось выслушать историю Нади Кузьмичевой, и мы ничем ей не смогли помочь. А теперь мы будем смотреть, как эти подонки ускользают от правосудия?

— Ничего нельзя доказать.

— У нас есть кассета, — напомнил Рамирес.

— После того, что сделал Монтес, с кассетой нужно быть очень осторожными. Этому делу не так-то просто дать ход. Все, я сейчас ухожу.

— Куда?

— Сделаю кое-что и, надеюсь, стану лучше к себе относиться.

Выходя из конторы, он наткнулся на Кристину Ферреру, которая вернулась от переводчицы.

— Положи мне на стол, — сказал Фалькон. — Я не могу на это смотреть.

Он поехал через реку и вдоль проспекта Торнео. Когда дорога повернула от реки в сторону Ла-Макарены, он поехал направо, к району Ла-Аламеда. Оставил машину и пошел по улице Иисуса Всесильного. Это был район, где жил Пабло Ортега до переселения в Санта-Клару. Фалькон искал дом на улице Лумбрерас, принадлежавший родителям мальчика Маноло Лопеса, который был потерпевшим в деле Себастьяна Ортеги. Он не стал звонить заранее, не думал, что родители будут рады вторжению, особенно если вспомнить, что говорили о здоровье отца.

Фалькон прошел сквозь запахи стряпни, чеснока и оливкового масла к дому, где жили родители мальчика. Небольшой жилой дом нуждался в ремонте и покраске. Он нажал на кнопку звонка. Сеньора Лопес открыла дверь и уставилась на полицейское удостоверение. Она не хотела, чтобы Фалькон заходил, но не решалась попросить его оставить их в покое. Квартира была маленькой, душной, было очень жарко. Сеньора Лопес усадила его за стол с кружевной скатертью и пластмассовыми цветами в вазе и пошла за мужем. В комнате царил культ Девы Марии. Девы были развешаны на стенах, стояли на книжных полках, благословляли стопки журналов. В нише горела свеча.

Сеньора Лопес привела мужа, как хромую корову на дойку. С виду ему было под пятьдесят, но его плохо держали ноги, это прибавляло ему возраста. Жена усадила его в кресло. Одна рука, похоже, не действовала, безжизненно свисала вдоль тела. Другой, трясущейся рукой сеньор Лопес взял удостоверение Фалькона.

— Расследование убийств? — спросил он.

— Не в этом случае, — ответил Фалькон. — Я хочу поговорить о похищении вашего сына.

— Я не могу об этом говорить, — сказал он и тут же начал подниматься на ноги.

Жена вывела его из комнаты. Фалькон наблюдал за этим сложным процессом, чувствуя все большее отчаяние.

— Он не может об этом говорить, — сказала она, возвращаясь к столу. — Он на себя не похож, с тех пор как… как…

— Как исчез Маноло?

— Нет… это случилось после. Он потерял работу после суда. Он стал плохо ходить. Ему все время казалось, что по ногам бегают муравьи. Одна рука начала трястись, а другая отказала. Теперь он целый день ничего не делает. Ходит отсюда в спальню и обратно… вот так.

— Но с Маноло все в порядке?

— Все хорошо. Как будто ничего не было. Он отдыхает… в лагере с кузенами и племянниками.

— Значит, у вас есть старшие дети?

— Мальчик и девочка родились, когда мне было восемнадцать и девятнадцать, а потом, двадцать лет спустя, появился Маноло.

— Маноло как-нибудь отреагировал на то, что с ним случилось?

— Не особенно, — сказала сеньора Лопес. — Он всегда был жизнерадостным ребенком. Его скорее тревожит судьба Себастьяна Ортеги. Маноло трудно представить его в тюрьме.

— Из-за чего тогда переживает ваш муж? — спросил Фалькон. — Похоже, он один тяжело все перенес.

— Он не может об этом говорить, — ответила она. — Это как-то связано с тем, что случилось с Маноло, но я не могу заставить его сказать, в чем дело.

— Ему стыдно? Это обычная реакция.

— За Маноло? Говорит, что нет.

— Не возражаете, если я поговорю с ним наедине? — спросил он.

— Вы ничего не добьетесь.

— У меня есть новая информация, которая может ему помочь.

— Последняя дверь налево в конце коридора.

Сеньор Лопес лежал на темной деревянной кровати под распятием. Глаза его были закрыты. Одна рука подрагивала на животе. Другая плетью лежала вдоль тела. Вентилятор на потолке едва шевелил густой, спертый воздух. Фалькон тронул его за плечо. Глаза распахнулись, выпустив страх из глубины сознания.

— Вам нужно только выслушать меня, — сказал Фалькон. — Я не сужу людей. Я пришел попытаться кое-что исправить, вот и все.

Сеньор Лопес моргнул, словно молча с ним соглашаясь.

— Расследование — странная вещь, — продолжал Фалькон. — Мы отправляемся в путь, чтобы выяснить, что произошло, и часто обнаруживаем, что гораздо больше всего происходит по дороге. Расследования живут своей жизнью. Нам кажется, что мы их ведем, но иногда они ведут нас. Когда я услышал, что сделал Себастьян Ортега, это не имело отношения к моему расследованию, но я был удивлен. Удивлен, потому что в таких случаях жертве очень редко дают уйти и привести полицию туда, где злодей ждет ареста. Сеньор Лопес, вы понимаете меня?

Он снова моргнул. Фалькон рассказал ему про управление, как распространяется информация, как он узнал, что на самом деле произошло с делом Маноло. Что необходимость более четких показаний в помощь обвинению — обычное дело. Никто не ожидал, что Себастьян не будет защищаться. В результате вынесен более суровый приговор, чем заслуживало преступление на самом деле.

— Я не представляю, что творится у вас в голове, сеньор Лопес. Я только знаю, что не по вашей вине и, возможно, из-за психических проблем Себастьяна Ортеги правосудие было слишком сурово. Я пришел сказать вам, что, если захотите, вы можете помочь Себастьяну. Вам нужно только позвонить мне. Если я не дождусь звонка, вы меня больше никогда не увидите.

Фалькон оставил визитную карточку на прикроватном столике. Сеньор Лопес лежал на кровати, уставившись на лениво работающий вентилятор. Выходя, Фалькон попрощался с сеньорой Лопес, она проводила его до двери.

— Пабло Ортега сказал, что уехал отсюда потому, что никто с ним больше не разговаривал, его даже не обслуживали в барах и магазинах, — сказал Фалькон, стоя на пороге. — С чего бы это, сеньора Лопес?

Она казалась смущенной и взволнованной, руки беспорядочно двигались, разглаживая одежду. Она скользнула за дверь и закрыла ее, не ответив на вопрос.

В слепящем сиянии улицы Фалькон ответил на звонок судебного следователя Кальдерона, тот хотел увидеться по делу Веги. Прежде чем сесть в машину, Фалькон зашел в бар на Аламеда и заказал черный кофе. Он показал бармену удостоверение и задал тот же вопрос, что и сеньоре Лопес. Бармен был немолод и выглядел так, словно кое-что повидал будучи владельцем бара в убогой части улицы Аламеда.

— Мы все знали Себастьяна, — сказал бармен. — И он нам нравился. Он был хорошим мальчиком, пока… не оступился. Когда он сделал то, что сделал, стали поговаривать, что все насильники сами когда-то подвергались насилию. Выводы были сделаны, и тот факт, что Пабло Ортегу все недолюбливали, только усугубил и без того плохое к нему отношение. Пабло был надменным ублюдком и считал, что весь мир от него без ума.

Проснувшись после сиесты, Фалькон чувствовал себя на удивление отдохнувшим, только казалось, что в голове что-то вывернулось наизнанку и застыло, причиняя неудобство. В сознании медленно, как речной туман, проплывали недавние события. Все это было так ужасно, что внутри легко забурлило истерическое веселье. Фалькон сидел на краю кровати и тряс головой, посмеиваясь. Вдруг у него родилась идея, которая бросила его под душ и там оформилась, проясняя сознание.

Он поехал в район Сан-Бернардо, постукивая по рулю от нетерпения и думая, что между ним и Консуэло ничего не кончено. Она так просто не ускользнет. Пока еще можно поговорить, разубедить. Поднимаясь к Карлосу Васкесу, Фалькон поймал свое отражение в зеркале лифта: в лице читалась безумная решимость.

— Я хочу поговорить с русскими, — сказал Фалькон, входя в кабинет Васкеса. — Как вы думаете, сможете это устроить?

— Сомневаюсь.

— Почему?

— Вряд ли им есть что сказать вам, старшему инспектору отдела по расследованию убийств.

— Можете пригласить их сюда, скажем, по делам стройки, а я мог бы прийти на встречу.

— Это невозможно.

— Уговорите их, сеньор Васкес.

— «Вега Конструксьонс» больше не принимает участия в этом строительстве. У них нет причин со мной встречаться, — сказал Васкес. — Они продали здания.

— Продали?

— Они владельцы, имели право.

— Вам не кажется, сеньор Васкес, что с учетом их запутанной связи с вашим покойным клиентом было бы разумно поставить нас в известность?

— Мне было велено не сообщать никому.

— И вы считаете, что мы не заслуживали весточки?

— В обычных обстоятельствах я бы вам сказал, — ответил Васкес, сжав руки так, что побелели костяшки.

— А что такого необычного в данных обстоятельствах?

Васкес открыл ящик стола и достал конверт.

— На Рождество я купил детям собаку. Щенка. Они поехали отдыхать на побережье и взяли его с собой, — сказал Васкес. — В конце прошлой недели дети позвонили сказать, что собака пропала. Они плакали. В понедельник утром я получил посылку из Марбельи, там была собачья лапа и этот конверт.

Фалькон вытряхнул содержимое: фотография счастливой семьи Васкеса на пляже. На обороте написано: «Они следующие».

— Что скажете, инспектор?

Фалькон вернулся в управление. Он вспомнил, что с воскресенья угроз от русских не поступало, и теперь знал почему. Они закончили то, что собирались сделать. Отмежевались от строительства Веги, а расследование его дела теперь официально закрыто. И самое большое их преступление — убийство любимца детей.

Рамирес и Феррера молча сидели в кабинете.

— В чем дело? — спросил Фалькон. — Разве вы не должны быть в лаборатории с Фелипе и Хорхе?

— У них приказ работать за закрытыми дверями и обсуждать результаты только с комиссаром Элвирой, — ответил Рамирес.

— Анализ волосков на лезвии бритвы готов?

— Им нельзя ничего нам сообщать.

— А что с поджигателями?

— Пока у нас, — сказал Рамирес. — Не знаем, надолго ли. Пока тебя не было, я позвонил Элвире спросить, не стоит ли взять с них письменные показания. Он сказал: ничего не делать. В этом я большой мастер. Так что мы сидим и ничего не делаем.

— Звонки были?

— Лобо хочет тебя видеть, Алисия Агуадо хочет знать, не сможешь ли ты вечером отвезти ее в тюрьму.

— Значит, еще не все кончено, Хосе Луис.

Фалькон позвонил Алисии Агуадо и договорился забрать ее, после этого поднялся в приемную Лобо. Лобо не заставил себя ждать, на сей раз он был спокоен. Они сели, глядя друг на друга, словно между ними лежал план роковой битвы, в которой погибли тысячи человек.

— Вы с вашими сотрудниками провели превосходную оперативно-розыскную работу, — сказал Лобо, и Фалькон счел лесть скверным знаком.

— Думаете? — спросил он. — По мне, так это превосходный перечень провалов. Убийцы Рафаэля Веги нет, а все окрестности усеяны трупами.

— Вы выявили крупную группу педофилов.

— Не думаю. Игнасио Ортега все расследование был на шаг впереди, и доказательство тому — у меня ничего на него нет, кроме кондиционеров, установленных им в поместье. А покойный Монтес то и дело подставлял мне подножки, — сказал Фалькон. — Теперь Ортега смеется мне в лицо, русские где-то далеко, на свободе, продолжают поставлять детей и взрослых для чьих-то сексуальных утех.

— С Ортегой все кончено. Он засветился. Никто теперь и близко к нему не подойдет.

— Браво! Вам так кажется? — с иронией в голосе спросил Фалькон. — Он до сих пор живет в своем уютном доме, у него прибыльное дело. Притихнет на несколько лет, но потом в силу своих природных наклонностей вернется к прежнему занятию. Тяга такого человека к осквернению невинности сильнее тяги серийного убийцы к удовольствию почувствовать, как еще одна жертва бьется, агонизируя, в его руках. И не мне вам говорить, комиссар, что Игнасио Ортега — лишь одна тонкая ниточка, которую нам удалось на время перерезать. Главное чудовище, русская мафия, все еще здесь, раскидывает свои щупальца по всей Европе. Что бы ни говорили на публику о превосходных результатах расследования, это один из самых серьезных наших провалов. И провал этот устроило руководство, которое должно вроде бы нас поддерживать.

— Могу сообщить еще об одном успехе — жену Монтеса поймали, когда она забирала на складе коробку, в которой лежало сто восемьдесят тысяч евро, — не заметив последней фразы Фалькона, сказал Лобо. — И по итогам проведенных допросов на данный момент мы пришли к убеждению, что Монтес действовал в одиночку.

— Еще раз браво, — сказал Фалькон. — А что вы скажете потрясенным жителям Альмонастер-ла-Реаль про трупы мальчика и девочки, найденные в поместье? Что будет с четверкой с кассеты? Что будет с другими детьми…

— Фелипе и Хорхе дадут полный отчет о своих находках, — размеренно произнес Лобо. — И он станет вместе с вашими частью дела, которое представит мне комиссар Элвира. Мы уже проводим в управлении внутреннее расследование. Имена всех мужчин на пленке известны. Все документально оформлено.

— И будет зачитано в андалузском парламенте?

Молчание.

— И все эти люди предстанут перед судом?

— Причина, по которой мы еще живем в организованном обществе, а не в хаосе анархии, заключается в том, что люди верят в систему государственной власти, — сказал Лобо. — Когда в семьдесят пятом умер Франко, что произошло с его ведомствами, с гражданской гвардией? Нельзя было уничтожить систему, хотя бы просто потому, что в ней работали люди, которые умели управлять. Выход? Ограничить их власть, контролировать получение должностей, изменить структуру изнутри. Вот почему люди сейчас нам верят. Вот почему нас больше не боятся. Вот почему гражданская гвардия больше не является тайной полицией.

— Побеседуйте об этом с Вирхилио Гусманом, — вздохнул Фалькон. — Самое печальное, что ни один из фигурантов нынешнего дела не предстанет перед судом. И не потому, что они не заслуживают, просто в нашей конторе полно грязного белья, а контролирующие нас власти этим пользуются, хотя их белье еще грязнее.

— Они все скомпрометированы, — сказал Лобо. — Увидите, с ними расторгнут контракты, они лишатся власти, потеряют положение… им будет несладко.

— Может быть, они не реализуют свои честолюбивые мечты, и это будет их маленькой трагедией, — возразил Фалькон, — но они останутся на свободе, а это уже будет нашей трагедией.

— Так вы считаете, что мы должны всех публично разоблачить, рассказать о коррупции внутри…

— Да, — перебил Фалькон. — И начать с чистого листа.

— За все годы полицейской работы вы не узнали ничего о человеческой природе, — с сожалением произнес Лобо. — Вы можете предположить, как скоро русская мафия начнет обрабатывать других представителей властных структур?

— Комиссар, я высказал свое мнение, вот и все, — ответил Фалькон, чувствуя, что у него опускаются руки.

— Знаете, Хавьер, это характерно не только для Испании, а происходит во всем мире, — сказал Лобо. — К нам недавно наведывались из ЦРУ. И они точно так же оберегают свою структуру, достоинство президента и госсекретаря Соединенных Штатов.

— Это вам консул сказал?

— Недвусмысленно.

— А вы не просматривали видеозапись, которая, по словам Флауэрса, доказывает невиновность Крагмэна?

— Консул подтвердил, что она существует.

— Какое доверие между государственными чиновниками! — воскликнул Фалькон. — Вы не видели запись, потому что ее нет. Флауэрс предоставил алиби Крагмэну, потому что, скорее всего, именно он принял решение покончить с неизвестностью вокруг секретов Веги. Этот человек стал непредсказуем. Думаю, Крагмэн убил Вегу, когда Флауэрс рассказал, кем он был на самом деле. И давайте минуту помолчим в память всеми забытой Лусии. Крагмэну пришлось убить женщину, которая была совершенно ни в чем не виновата.

— Хавьер, я не могу обвинить американского консула во лжи, — сказал уже раздраженный Лобо.

— Я знаю, комиссар. Может быть, я и наивен в вопросах власти, но не совсем неопытен. Просто каждый раз, когда происходит нечто подобное… Вспомнить хотя бы финансовую нечистоплотность вашего предшественника, благодаря которой вы заняли нынешнее высокое положение. Каждый раз, когда такое случается, я будто вываливаюсь в грязи. Я пытаюсь отчиститься, но пятна так до конца и не сходят. И работаю как проклятый, чтобы появилась хотя бы иллюзия, что добро все еще может победить.

— Нам нужны такие люди, как вы с инспектором Рамиресом, — заверил Лобо. — В этом можете не сомневаться.

— Нужны? Не уверен. Добро так предсказуемо и жалко по сравнению с силами зла, — сказал Фалькон. — Раз уж мы сами запачкались и за годы работы в коррумпированных структурах прекрасно поняли, что такое въевшаяся грязь, это должно было нас чему-то научить. Такое знание «из первых рук» не может пропадать впустую.

— Что ж, вы вступаете на опасный путь, — предупредил Лобо.

— Скверная ночь? — спросил Рамирес. Он в задумчивости стоял у окна, глядя на автостоянку управления.

— Плохие сны, тяжелая ночь, — сказал Фалькон. — Я лежал без сна и думал, как прищучить русских.

— Рассказывай.

— Я думал, что пойду к Игнасио Ортеге и попрошу пристроить меня на службу к русским. Скажу, что мне понравился вид ста восьмидесяти тысяч, с которыми поймали сеньору Монтес.

— Там было сто восемьдесят тысяч?

— Так сказал Лобо, — ответил Фалькон. — Я случайно вверну Ортеге, что могу стать руководителем отдела по борьбе с преступлениями против несовершеннолетних, пока не найдут подходящую замену Монтесу…

— Для начала — этого никогда не случится, — заметил Рамирес.

— Потом уговорю его назначить встречу с русскими.

— И он тебе поверит?

— Допустим, нет, но встречу все равно назначит. Тогда я выясню, где она будет происходить, и сообщу тебе.

— Не уверен, что эта фантазия дотягивает даже до второсортного кино.

— Встреча состоится где-нибудь в гараже у черта на рогах. Я приду с Ортегой. Мы сядем возле бочки с бензином и будем ждать русских. Послышится звук мотора. Затем войдут Иванов и Зеленов. Мне устроят очень неприятный допрос, в ходе которого станет ясно, что ни единому моему слову не верят. И когда они уже соберутся надо мной посмеяться, дверь гаража распахнется, ворвешься ты и всех перестреляешь.

— Мои дети и то придумали бы что-нибудь получше.

— Возможно, идея со стрельбой не самая умная. Впрочем дверь гаража все равно распахнется. Так всегда бывает. Но ты только наставишь на них пушку. Я всех разоружу. Затем ворота поднимутся, а там — полицейские машины с мигалками. Так тоже всегда бывает. Одна полицейская машина задом въедет в гараж. На русских наденут наручники. Когда их будут сажать в машину, они обернутся и увидят, как мы хлопаем Ортегу по плечу, жмем ему руки. Русские решат, что их подставили. Когда приедем в управление, адвокат уже будет там. Тот самый, с кассеты. Через четыре часа их выпустят. Следующая сцена в доме Ортеги. Игнасио сидит за столом, слушает Хулио Иглесиаса на своей безупречной стереосистеме. Глаза закрыты, посторонний шум, глаза распахиваются… в них ужас. Два беззвучных выстрела. Кровь растекается по белой рубашке, от лица ничего не осталось.

— Зрители начнут пить пиво задолго до финальных титров, — сказал Рамирес.

Заглянула Феррера поздороваться.

— Ну а теперь давай поговорим, — предложил Фалькон.

Рамирес пошел закрывать дверь за Феррерой.

— Ты тоже полицейский, Феррера! — крикнул Фалькон. Рамирес, прищурившись, посмотрел на него. — Закрой за собой дверь.

Они уселись за стол.

— Мы двое — голос опыта, — сказал Фалькон. — А ты, полицейский Феррера, голос морали.

— Дело в моем монашеском прошлом?

— Ты в деле, — сказал Рамирес. — Остальное не важно. Так что заткнись и слушай.

— Думаю, вы уже понимаете, что преступления собираются скрыть, — начал Фалькон. — Причем преступления, совершенные в поместье Монтеса, мешают раскрыть с обеих сторон: и госструктуры, и наше управление. Из-за участия Монтеса управление уязвимо для нападок политиков. Наши руководители боятся, что крупный скандал, затрагивающий известных людей, может подорвать веру общества, а они намерены сохранять достоинство и целостность государственных структур. Мы трое уверены, что события в поместье Монтеса безнравственны, а виновники заслуживают суда и публичного позора. Комиссар Лобо сказал мне, что все произошедшее будет задокументировано, но не гарантировал, что хотя бы часть материалов будет обнародована. Правда, попытался успокоить мое возмущение, заверив, что никто из участников событий в поместье не уйдет безнаказанным. Всем им грозит потеря должностей, положения и состояния.

— Я уже заливаюсь слезами, — хмыкнул Рамирес. — А что пресса?

— Вирхилио Гусман сказал, что пресса этим не займется, пока кто-нибудь не расскажет правду первым. Он болен и должен сидеть на лекарствах.

— Что я тебе говорил про этого типа?! — воскликнул Рамирес.

— До русских не дотянуться. Они вытащили свои деньги из проектов Веги. Угрожали семье Васкеса. Мы можем подобраться к ним только через Игнасио Ортегу, а он-то не сдаст нам нужной карты. У нас нет вещественных доказательств, которые можно предоставить в суде. Даже что касается операции по отмыванию денег. Нам нечем оправдать арест, даже если бы получилось до них добраться.

— Каков наш шанс уничтожить Ортегу? — спросил Рамирес.

— Он защищен. За счет этого и выживает. Судя по тайной съемке в поместье, у него есть компромат на каждого. Вот почему нас отрезали от информации криминалистов, а все должно передаваться напрямую комиссару Элвире. У нас осталась только пленка.

— Какая пленка? — спросила Феррера.

— Поджигатели украли из дома телевизор и видеомагнитофон. В магнитофоне была кассета, на которой четверо мужчин занимаются сексом с детьми, — ответил Фалькон. — Подлинник у Элвиры. Мы оставили себе копию.

— А мадридские газеты? — спросил Рамирес.

— Это вариант, но нам пришлось бы дать им полную историю, и все должно подкрепляться информацией, к которой у нас нет доступа. При этом мы должны под каждым сообщением подписаться — мы нарушим все правила управления и окажемся в одиночестве, возможно, в ожидании конца собственной карьеры. Предсказать результаты вмешательства прессы, даже местной, невозможно. Прижми людей к стенке, и они начнут бой не по правилам. В итоге можем пострадать мы и наши семьи, при этом нужный результат не гарантирован.

— Давай отправим по экземпляру их женам и будем жить дальше, — предложил Рамирес.

— Но мы не уничтожим Ортегу, — напомнил Фалькон.

Некоторое время все молчали, только метроном увесистого пальца Рамиреса нарушал тишину стуком по краю стола.

— Что доставило бы мне массу удовольствия, — сказал Рамирес, глядя в потолок, словно в поисках божественного вдохновения, — так это частный просмотр моим старым другом-соседом отрывка с его участием. Охота посмотреть на его лицо, а потом сказать, что сам я ничего не могу с этим поделать, но он может пообщаться с Игнасио Ортегой.

— Пообщаться? — переспросил Фалькон.

— Да он его убьет, — сказал Рамирес. — Я его знаю. Он никому не позволит иметь такую власть над собой.

Снова молчание. Кристина Феррера подняла глаза, взгляды обоих мужчин были прикованы к ней.

— Вы ведь не всерьез? — спросила она.

— И тогда я мог бы арестовать его за убийство, — сказал Рамирес.

— Поверить не могу, что вы просите меня даже думать о таком, — проговорила Феррера. — Если это серьезно, то вам нужен не духовный наставник, а полная пересадка мозга.

Фалькон рассмеялся. За ним громко расхохотался Рамирес. Феррера облегченно улыбнулась.

— Зато никто не скажет, что мы не обдумали все возможности, — пробормотал Фалькон.

— Вернусь за компьютер, — сказала Феррера и вышла, закрыв за собой дверь.

— Ты говорил всерьез? — спросил Рамирес, наклонившись через стол.

На лице Фалькона не дрогнул ни один мускул.

— Joder, — сказал Рамирес. — Это было бы нечто.

Громко зазвонил телефон, напугав их обоих. Фалькон схватил трубку и прижал к уху. Он внимательно слушал, а Рамирес перекатывал в пальцах незажженную сигарету.

— Вы приняли очень мужественное решение, сеньор Лопес, — произнес Фалькон и повесил трубку.

— Наконец-то хорошие новости? — спросил Рамирес, засовывая сигарету в рот.

— Это был отец мальчика, которого предположительно изнасиловал Себастьян Ортега. Мальчик, Маноло, сейчас возвращается в Севилью. Он приедет прямо в управление и даст полное и правдивое описание случившегося.

— Не лучший свадебный подарок судебному следователю Кальдерону.

— Но ты догадываешься, что это означает, Хосе Луис?

Незажженная сигарета упала на колени Рамиреса.

Снова зазвонил телефон. На сей раз это был судебный следователь Кальдерон, он сообщил, что подписал ордер на обыск сейфа на имя Эмилио Круса в банке «Банесто». Фалькон взял ключи от сейфа, и они вышли в общий кабинет. Старший инспектор сообщил Феррере, что приедет Маноло Лопес с матерью, чтобы записать уточненные показания. Она должна прочитать дело Ортеги, подготовить вопросы и побеседовать с мальчиком.

Фалькон и Рамирес приехали в суд. Секретарь Кальдерона дала Рамиресу ордер. В банке «Банесто» они попросили позвать администратора, показали ей удостоверения и ордер. Их отвели вниз, в хранилище. Фалькон расписался, и администратор провела их к сейфам. Она вставила ключ, повернула на один оборот и вышла. Фалькон воспользовался своим ключом. Они вытащили ящик из нержавеющей стали и поставили на стол в центре комнаты.

Поверх бумаг в ящике лежал старый испанский паспорт и какие-то билеты. Паспорт выдан в тысяча девятьсот восемьдесят четвертом году на имя Оскара Маркоса, но на фотографии был Рафаэль Вега. Билеты сколоты скрепкой и сложены по датам. Первая поездка из Севильи в Мадрид пятнадцатого января восемьдесят шестого года и обратно в Севилью девятнадцатого января. Следующая поездка пятнадцатого февраля восемьдесят шестого года на поезде из Севильи через Мадрид и Барселону в Париж. На семнадцатое февраля был билет на поезд из Парижа во Франкфурт и дальше в Гамбург. Девятнадцатого февраля он уехал оттуда в Копенгаген. Двадцать четвертого пересек границу Швеции и приехал в Стокгольм. Обратно отправился первого марта из Осло в Лондон на самолете. Три дня провел в Лондоне, затем прилетел в Мадрид и доехал на поезде до Севильи.

— Эта дрянь, — сказал Рамирес, просматривая письма, — должно быть, зашифрована. Похоже на письма ребенка отцу.

Фалькон позвонил Вирхилио Гусману и спросил, не может ли тот немедленно приехать к нему на улицу Байлен. Они опустошили сейф и сложили вещи в большой пакет для улик. Фалькон сказал администратору, что сейф пуст, отдал ключ и квитанцию. Затем отправились на улицу Байлен. Пока ждали Вирхилио Гусмана, Фалькон читал письма. К каждому письму был прикреплен конверт. Все они оказались отправлены из Америки на почтовый ящик Эмилио Круса.

Приехал Гусман. Он сел за стол с документами. Просмотрел паспорт и проверил билеты.

— Конец февраля восемьдесят шестого, Стокгольм, Швеция, — сказал он. — Вы знаете, что тогда случилось?

— Понятия не имеем.

— Двадцать восьмого февраля восемьдесят шестого года застрелили премьер-министра Улофа Пальме, когда он выходил с женой из кино, — сказал Гусман. — Убийцу так и не нашли.

— А письма? — спросил Рамирес.

— У меня есть человек, который поможет с расшифровкой. Предполагаю, что это инструкции к последней операции от старого друга Мануэля Контрераса, — сказал Гусман. — У него было прекрасное прикрытие. Они всегда действовали в рамках операции «Кондор». Никакой видимой связи с режимом Пиночета. Пальме мешал Пиночету, как шип, вонзившийся в волчью шкуру. И шип выдернули. Безупречно.

— А зачем он все это хранил?

— Не знаю, разве что убийство премьер-министра европейской страны не пустяк, и ему, возможно, казалось, что не повредит слегка подстраховаться на случай, если все впоследствии изменится.

— Как сейчас? — уточнил Фалькон. — С режимом Пиночета покончено…

— Мануэль Контрерас в тюрьме, преданный своим старым другом, — сказал Гусман.

— И Вега считал, что пора уравнять счет. Показать, на что был способен режим Пиночета? — сказал Фалькон. — Это значит, сжечь за собой мосты. Можно убрать Пиночета, но и с тобой тогда тоже будет покончено.

— Именно это он и сделал, — сказал Гусман. — Умер с запиской в руке. Вы сделали то, что он хотел. Расследуя преступление, вы нашли ключ от сейфа, и теперь его тайну узнает весь мир.

Они сняли копии со всех писем из сейфа, и Гусман забрал их на расшифровку к своему другу, который, как он признался, был бывшим сотрудником чилийской тайной полиции, а теперь жил в Мадриде.

— Знай врага своего, — сказал Гусман, объясняя их отношения. — Я отсканирую письма, отправлю ему по электронной почте, а он прочтет их как книгу. Ответ будет к вечеру.

Фалькон и Рамирес вернулись в управление как раз вовремя, чтобы застать сеньору Лопес и Маноло, который под видеозапись отвечал на вопросы Кристины Ферреры. К часу беседа с ним закончилась, и Фалькон позвонил Алисии Агуадо. Он по телефону дал ей прослушать запись, и она согласилась предъявить ее Себастьяну Ортеге.

Феррера поехала на патрульной машине в район Сан-Пабло, чтобы найти Сальвадора Ортегу, а Фалькон повез Алисию в тюрьму. Они показали Себастьяну видеозапись беседы с Маноло, и тот сломался. Он написал на пятнадцати страницах подробные показания о пяти лет насилия над ним Игнасио Ортеги. Феррера позвонила сказать, что Сальвадор уже в управлении. Фалькон отправил по факсу показания Себастьяна, чтобы Сальвадор их прочел. Сальвадор попросил встречи с Себастьяном.

Феррера привезла его в тюрьму, и они с Себастьяном проговорили больше двух часов, после чего Сальвадор тоже согласился дать показания и составил список имен других детей, теперь уже взрослых, пострадавших от его отца.