Новая сага автора легендарного Дренайского цикла! Века и века назад погибли король Коннавар и его незаконный сын Бэйн, отстоявшие свободу своего народа от могущественной Империи. Давным-давно ушли в небытие сидхи, а риганты утратили и независимость, и веру в древних богов, и даже свой древний язык... Лишь на севере кланы горцев еще способны противостоять новым повелителям. Лишь в неприступных горах Друах жива еще сидхская магия, дарующая силу вождю повстанцев — герою по прозвищу Сердце Ворона. Однако с юга в Друах движется новая армия завоевателей, тем более сильная, что ведет ее противник, равный Сердцу Ворона, — могучий рыцарь, прозванный Оседлавшим Бурю...
1.0 — создание файла
Город Шелсан полыхал. В обагренном огнями небе кружились черные клубы дыма. Утихли и крики, и стоны, некому стало молить о пощаде. Две тысячи еретиков расстались с жизнью. Большинство погибло от меча, хотя многие были преданы очищающему огню. Юный рыцарь Жертвы стоял на вершине холма и наблюдал за горящим городом. В сверкающем шлеме и окровавленной серебристой кирасе отражались отблески далекого пламени. Переменившийся ветер донес до Ледяного Кая запах обгорелой плоти. Там, внизу, ветер раздувал огонь все жарче. Пламя подобралось к древним бревенчатым стенам старого музея и резным вратам Альбитанской церкви. Ледяной Кай снял шлем. На его худом, угловатом лице блестел пот. Он достал платок и, не найдя на нем кровавых пятен, вытер лицо и короткие темные волосы. Время, потраченное на надевание брони, пропало даром. Когда тысяча рыцарей спустилась в долину, горожане не оказали сопротивления. Напротив, сотни людей вышли навстречу, распевая гимны и выкрикивая приветствия. Когда рыцари Жертвы оголили мечи и поскакали вперед, эти людишки попадали на колени и стали молить Исток заступиться за них.
Что за глупцы, подумал Кай. Исток благословляет лишь тех, у кого достаточно мужества, чтобы сражаться, или ума, чтобы сбежать. Скольких он убил собственноручно, Кай не считал, но к закату меч затупился, и освященный белый плащ окрасился кровью носителей зла.
Некоторые пытались покаяться, умоляя сохранить им жизнь, но все равно попали на костер. Один, коренастый священник в синем балахоне, кинулся перед Ледяным Каем на землю, обещая, если ему сохранят жизнь, отдать великое сокровище.
— Какое у тебя может быть сокровище, червяк? — спросил Кай, нацелив кончик меча в хребет священника.
— Держава, господин. Держава Краноса.
— Как мило. Полагаю, рядом с ней покоятся меч Коннавара и шлем Аксиаса. Или все это завернуто в вуаль Госпожи-в-Маске?
— Я не лгу тебе, господин. Держава находится в Шелсане не одно столетие. Я видел ее собственными глазами!
Ледяной Кай приподнял священника за седые волосы. Он был невысоким, полноватым, с круглым лицом и испуганными глазами. Отовсюду раздавались крики умирающих еретиков. Из-за угла выскочила женщина с мечом, торчащим из груди, сделала несколько неуверенных шагов и упала на колени. Ее догнал рыцарь, вытащил меч и отрубил голову. Кай, удерживая коротышку за воротник, проследовал мимо.
Тот привел к небольшому храму, у ворот которого лежали два мертвых священника. Внутри было несколько трупов женщин и детей.
Пленник указал на алтарь.
— Его надо подвинуть, господин. Под ним вход в хранилище. Ледяной Кай убрал меч в ножны, отпустил ворот пленника, и вместе им удалось сдвинуть алтарь с находившегося под ним люка. Священник потянул за железное кольцо и открыл проход на узкие каменные ступеньки. Рыцарь пропустил коротышку вперед и последовал за ним.
Внизу было темно. Пленник достал огниво и зажег прикрепленный к серой стене факел. Узкий коридор вел в круглую комнату, уже освещенную факелами. За овальным столом, с черной, видимо, из эбенового дерева, резной шкатулкой в руках, сидел очень старый человек. Старик увидел вошедших и осторожно поставил шкатулку на стол.
— Держава в этой шкатулке, — сказал пленный священник.
— Как ты мог быть таким малодушным, Переус? — спросил старик.
— Я не хочу умирать. Неужели это так плохо? — ответил пленник.
— Но ты все равно погибнешь, — печально ответил старик. — Рыцарь не собирается оставлять тебя в живых. В нем нет ни капли сострадания.
— Неправда! — вскрикнул пленник, метнувшись к Каю.
— Нет, правда, — ответил рыцарь, вытаскивая меч. Коротышка попытался бежать, но Ледяной Кай догнал его одним прыжком, и меч с силой опустился на его голову. Череп беглеца раскололся, и он рухнул на землю.
— Правда ли, что здесь держава Краноса? — спросил Кай.
— Да. Ты понимаешь, что это такое?
— Древняя реликвия. Я слышал, что это хрустальный шар, в котором можно увидеть будущее. Покажи мне.
— Держава не хрустальная, Ледяной Кай. Она сделана из кости.
— Как ты узнал мое имя?
— Его подсказал мне мой дар. Хотя сейчас, господин рыцарь, я жалею, что с ним родился.
— Всему свое время, священник. Моя рука утомилась сегодня, и я хочу отдохнуть. Показывай державу.
Старик отвернулся от стола.
— Я не хочу ее видеть. Шкатулка не заперта.
Кай протянул руку к крышке и понял, что шкатулка не деревянная, а отлита из какого-то черного металла.
— Для чего нужны эти символы? — спросил он.
— Это охранные заклинания. Шкатулка сдерживает зло, излучаемое ее содержимым.
— Посмотрим.
Ледяной Кай откинул крышку. Внутри лежало что-то, завернутое в черный бархат. Рыцарь положил меч, взял предмет в руки и развернул его. Священник был прав, внутри был не хрустальный шар. Там оказался череп, окованный над глазницами железным кольцом.
— Что это за хлам? — спросил Кай и провел пальцем по пожелтевшему лбу.
Череп засветился, словно внутри него загорелась свечка. Рыцарь почувствовал, что через палец, вверх по руке хлынула теплая волна, принося беспредельное блаженство. Вскоре она охватила все тело, и Кай, не сумев удержаться, вскрикнул от наслаждения. Вся усталость покинула его, он почувствовал себя обновленным.
— Невероятно, я будто вновь родился, — произнес наконец он.
— Зло узнаёт своих приспешников, — ответил старик. Ледяной Кай громко рассмеялся.
— Я не приспешник зла, глупец, — сказал рыцарь. — Я рыцарь Жертвы. Моя жизнь посвящена изничтожению зла. Я слуга Истока, очищаю землю от неугодных ему. А теперь говори, что за магию заключили в этом черепе.
— Никто не заключал ее туда. Это… существо когда-то было могущественным царем. Великий герой сразил его, освободив мир от страшного зла. Однако тьму, заключенную в нем, не удалось уничтожить. Она тянется к людским душам и растлевает их. Держава не принесет тебе ничего, кроме горя и гибели.
— Забавно, — ответил Ледяной Кай. — Древняя пословица гласит: «Враг моего врага — мой друг». Раз вы объявлены врагами церкви, значит, это источник добра. Не нахожу в державе никакого зла.
— Потому что оно нашло тебя первым.
— Ты начинаешь надоедать мне, старик. Я подарю тебе несколько мгновений, чтобы примириться с благословенным Истоком, и затем отправлю тебя к нему.
— Я уйду с радостью, Ледяной Кай. Тебе будет много хуже, когда ты повстречаешь человека с золотым глазом.
Меч, затупившийся еще днем, описал смертельную дугу, но не смог за раз отрубить старику голову. Комнату залила кровь. Несколько капель упало на стол, забрызгав череп. Кость засияла, и на секунду Каю показалось, что у черепа появилось бесплотное лицо. Видение исчезло так же быстро, как и возникло.
Ледяной Кай завернул череп в черный бархат, положил обратно в шкатулку и вынес из горящего Шелсана.
Вот уже тридцать лет северные горы не видели такой суровой зимы. Лед в фут толщиной сковал реки и озера; по всей земле, от края до края, свирепствовали метели. Овцы без счета гибли под лавинами, и лишь самый выносливый скот имел шанс дожить до весны. Большинство дорог в окрестностях Черной Горы стали непроходимыми, и горожане едва сводили концы с концами. «Черные» риганты спускались с гор, приносили провизию, помогали фермерам, отыскивали и спасали жителей удаленных холмов, плененных снегом в собственных домах.
И все равно многие не просыпались, замерзая в собственных постелях.
Не каждый безумец осмеливался пуститься в путь по диким западным землям, простиравшимся между Черной Горой и неприветливыми скалами, родиной ригантов.
Пробираясь сквозь вьюгу к домику Финбара Устала, Кэлин Ринг жалел, что оказался таким безумцем. Сгибаясь под огромным заплечным мешком, с которого на ремне свисал новенький длинноствольный мушкет, Кэлин упорно брел к вершине последнего холма. В его бороде сверкал лед, а старый шрам на правой щеке горел, как от огня. Из-за снегоступов приходилось идти непривычно большим шагом, и ноги уже болели. Кэлин прибавил шагу, хотя уставал все больше. Ему было двадцать три года, и немногие могли похвалиться такой же выносливостью. Летом он упивался силой юности, совершая десятимильные пробежки по холмам. Однако сейчас, когда все тело болело и томилось по отдыху, юный ригант казался себе глубоким стариком.
«Остановись, и ты погибнешь», — повторял он себе.
Его глаза снова пробежались по холму. Оставалось еще полмили по крутому склону. Кэлин остановился и с трудом поправил ремни на плечах. На руках были две пары рукавиц, одна из шерсти ламы и вторая — из кроличьего меха. Тем не менее пальцы онемели от холода и не слушались. Лютая метель швыряла снежные искры прямо в глаза. Ветер подхватил капюшон из овчины и сорвал его с головы. Ругаясь, Кэлин водворил капюшон на место. Серое низкое небо прогибалось под облаками. Кэлин мрачно посмотрел вперед. Умереть в миле от крова и никогда больше не увидеть лица Чары и малыша Жэма будет просто глупо.
— Я выживу! — воскликнул он. — Снегом меня не напугать!
В ответ ветер собрался с силами и, ударив Кэлина в грудь, чуть не уронил того на землю.
— Это все, что ты можешь? — прокричал разъяренный путник. Ярость придала ему сил, и, позабыв о боли в ногах, Кэлин двинулся вперед, думая о горячем приеме, который ждет его у Финбара, в теплом и надежно защищенном от снега домике.
Финбар несколько лет проработал на ферме Айронлатч, но прошлым летом взял жену и двух младших сыновей (старший умер двумя годами раньше) и переселился в западные холмы. Здесь, на горных пастбищах, он присматривал за стадами Мэв Ринг, заготавливал тюки сена и выкапывал провалившихся в снег овец. Его жена Ураль, сильная женщина, часто помогала мужу в его нелегком труде, равно как и оба мальчика.
Кэлин не видел друга больше двух месяцев и вот, взяв с собой еды, отправился в путь. Он шел уже четвертый день, хотя в хорошую погоду от Айронлатча до дома Финбара было несколько часов пути. Целые сутки пришлось провести в укрытой от метели пещере, восстанавливая силы.
Утомленный Кэлин начал потеть от усилий и испугался. В такую погоду нужно двигаться медленно и осторожно. Иначе, если пот пропитает одежду, он замерзнет сам и заморозит человека, лишив его последней возможности сохранить тепло в теле.
«Это уже не имеет значения, скоро я буду на месте», — решил он.
Когда идти осталось четверть мили, солнце почти скрылось за горами. Кэлин пожалел, что взял с собой мушкет и оба пистолета работы Эмберли. В начале пути он с нетерпением ждал, что пойдет с Финбаром и его сыновьями на охоту, но сейчас хотелось лишь сбросить с себя заплечный мешок, оружие и сесть у теплого очага. Предвкушая тепло, ригант поежился.
Дети, Фиргол и Бассон, будут счастливы его приходу. Малыши обожали слушать его рассказы, те, что он услышал от Жэма Гримо, когда был немногим старше их: легенды о короле Коннаваре и о том, как Бэйн сражался на гладиаторских аренах Камня. Старший, Бассон, сидел у ног Калина, восторженно глядя на него во все глаза. Шестилетний малыш Фиргол, обладатель копны непослушных рыжих волос, постоянно прерывал рассказы нелепейшими вопросами.
— Бэйн носил шапку? — спросил он однажды, когда Кэлин начал рассказ о Бэйне и его битве с воином Камня.
— Носил, но не тогда, когда сражался на арене, — терпеливо ответил Кэлин. — И тогда Бэйн выхватил меч и встал перед императором, великим человеком, которого звали…
— А какую шапку он носил, когда не сражался? — снова перебил Фиргол.
— Ты замолчишь? — разозлился Бассон, худенький мальчик, унаследовавший от матери белую кожу и светлые волосы. — Кому интересно, какая у него была шапка?
— Мне нравятся шапки, — возразил Фиргол.
— Его шапка была вязаная, — прервал спор мальчиков Кэлин, — как у тебя, с ушами. Когда становилось холодно, он завязывал тесемки от ушей под подбородком. А летом — поднимал уши шапки и завязывал тесемки сверху.
— Какого она была цвета? Белая, как у меня?
— Да, белая.
Фиргол пришел в восторг, ринулся в спальню, вернулся в белой шапке и больше ни разу не перебил рассказ.
Это воспоминание пришло на ум, когда домик показался в поле зрения. Перед глазами предстали выбегающие навстречу мальчишки и радостный Финбар. Кэлин остановился. Странно, но из трубы не шел дым, хотя дров хватало на всю зиму. Он сам не одну неделю помогал другу перетаскивать и распиливать бревна, рубить их на дрова и сваливать все у северной стены.
Подойдя поближе, ригант увидел, что в бревнах западной стены появился пролом, а часть крыши обвалилась. В ветвях ближайшего дерева мелькнуло что-то красное. Щуря глаза из-за поднявшейся метели, Кэлин уставился наверх. Судорожно уцепившись за верхние ветки, там сидел старший сын Финбара, Бассон, одетый в красную ночную рубашку. Позабыв об усталости, Кэлин сбросил снегоступы и мгновенно вскарабкался на вершину холма. Еще не подойдя к дереву, он понял, что мальчик мертв.
Кожа Бассона посинела, в его волосах сверкал лед. Снизу кора дерева была изорвана в клочья. Следы, оставленные когтями медведя, поднимались почти на девять футов.
Подойдя к пролому, Кэлин понял, что зверь разметал бревна и ворвался прямо сквозь стену. Наст вокруг разломанной двери был обагрен кровью. Сбросив поклажу с плеч, Кэлин стянул рукавицы. Заряжать мушкет не было смысла — замок смерзся в единое целое. Расстегнув овчинную шубу, он вытащил один из длинноствольных Эмберли, взвел курок и, не входя в дом, осмотрел кровавые пятна. В снегу отпечатались следы медведя и глубокая борозда в том месте, где зверь тащил к лесу что-то истекающее кровью.
С упавшим сердцем Кэлин пошел по следу и нашел то, что искал, едва миновав кромку леса. Здесь были разбросаны медвежьи объедки. У корня дерева покоилась голова Финбара с наполовину отъеденным лицом. Здесь же была часть ноги Ураль и окровавленный обрывок ее рубашки. У Кэлина не хватило ни сил, ни желания искать останки маленького Фиргола.
Вместо этого ригант вернулся к дому. С внешней стороны разрушенной стены остались глубокие следы медвежьих когтей. Стол в комнате был разломан на две части, два стула превратились в щепки. Обломки содранных со стен полок валялись тут же, на полу, вместе с осколками когда-то стоявшей на них посуды. У двери в спальню лежали мушкет и пистолет, оба разряженные. У дальней стены валялась сломанная сабля, а в очаге — окровавленный кухонный нож. Из того, что предстало перед глазами, а также учитывая, что Бассон полез на дерево в ночной рубашке, выходило, что медведь напал ночью, разнес дверь в щепки и выломал несколько бревен. Это заняло его достаточно надолго, чтобы Финбар и Ураль успели зарядить мушкет с пистолетом и выстрелить. Когда зверь проник в дом, они попытались остановить его саблей и ножом. Судя по кровавым следам, здесь они и погибли. Бассон, видимо, проскочил мимо медведя и ринулся к деревьям.
Кэлин подошел к очагу, опустился на одно колено и достал окровавленный нож. Затем потрогал едва теплые камни.
Зверь приходил прошлой ночью.
Кэлин прошел в маленькую спальню. Здесь все осталось по-прежнему. Койки мальчиков были у дальней стены, напротив большой кровати, которую делили Финбар и Ураль. Кэлин опустился на кровать. Север — суровая земля, ему не раз приходилось убивать на поле брани и видеть, как гибнут другие. Но такое случилось впервые.
Никогда еще медведь, даже гризли, не нападал на жилые дома. Звери частенько рылись в мусоре в поисках пищи, но старались держаться от людей подальше. Каждый кельтон знал, как вести себя с дикими животными: при возможности — сторониться, особенно раненых и медведиц с детенышами; если избежать встречи не удавалось — сохранять спокойствие и медленно уйти прочь. Большинство медведей, если их не лишать выбора, не интересовались людьми. Случались и нападения, но обычно виноваты в них были не звери — зазевавшиеся недотепы сами выскакивали на ничего не подозревающего медведя. Однако судя по следам когтей на стенах, гризли предпринял бешеные усилия, чтобы добраться до людей.
Кэлин посмотрел на детские койки и вспомнил Фиргола в белой шапке. Финбар слишком оберегал детей. Лишившись старшего сына из-за лихорадки, бушевавшей в Черной Горе, он преисполнился решимости сохранить семью. В частности, поэтому они переселились сюда, в холмы.
Вернулась усталость, и Кэлин поежился. Не время оплакивать мертвых, подумал он.
Медведь возвратится за остатками добычи, и к тому моменту нужно будет оказаться как можно дальше отсюда. Однако если уйти сейчас, смерть от усталости неминуема. Вернуться в пещеру уже не оставалось сил. Кэлин вполголоса выругался. Скорее всего в дом гризли больше не зайдет. Он доест то, что оттащил к деревьям, и возвратится в логово. Кэлин принес свои вещи в главную комнату и развел огонь. Как только занялось пламя, он скинул плащ, шубу и уселся на корточки поближе к очагу, наконец-то начиная согреваться.
Снаружи темнело. Если зверь придет сейчас…
Ригант попытался подавить страх.
— Пусть только явится, и я убью его, — сказал он как можно громче.
Звук собственного голоса успокоил, хотя и ненадолго. И Финбару и Ураль удалось выстрелить в медведя, но остановить его они не смогли.
Кэлин подбросил дров в очаг. Пистолеты Эмберли мощнее оружия Финбара, к тому же оставался новый мушкет. Ригант подобрал его и растер замерзший механизм согретой у огня тряпкой. Когда замок оттаял, Кэлин зарядил мушкет и положил на пол рядом с собой. Немного согревшись, он начал потихоньку расслабляться, восстанавливать силы. Сквозь пролом дул сильный ветер. Кэлин нашел ящик с инструментами и попытался залатать стену. Справа от дверного проема гризли вырвал несколько бревен. Косяк был перекошен, и на нем остались явственные следы зубов. Дверь валялась, отброшенная в сторону. Два бревна из тех, что медведь свернул, чтобы проникнуть в дом, он разбил в щепки. Починить косяк оказалось невозможно: над ним обвалилась крыша, искривив доски. Зато Кэлину удалось повернуть несколько бревен обратно и скрепить с помощью гвоздей и обломков стола. Через два часа преграда стала достаточной, чтобы по комнатам не гулял ветер.
Если медведь вернется, то ворвется в дом за мгновение.
Кэлин отыскал порох с дробью и перезарядил мушкет с пистолетом. Затем развязал мешок и вытащил угощение, которое нес друзьям: голову сыра, копченый окорок и два горшочка со сливовым вареньем, которое так любили дети. И снова Кэлина посетила печаль. Ребятишки стали бы прекрасными людьми.
Он подбросил дров в очаг и отрезал кусок окорока.
Вдруг раздался шум. Ригант перекатился к мушкету и взвел курок. Звук раздавался из спальни. Чувствуя, как ускоряется биение сердца, Кэлин откинул защелку и распахнул дверь. Тут не было окон, и медведь не мог сюда проникнуть. Кэлин шагнул внутрь. Комната выглядела пустой. Под кроватью оказалась лишь стопка сложенной одежды. Кроме кроватей из мебели были только комод и, у другой стены, древний сундук, испещренный разнообразными символами.
— Возьми себя в руки, Кэлин, — сказал он себе вслух, — тебе просто послышалось.
В этот момент из сундука донесся тихий всхлип. Ригант положил мушкет на кровать, склонился над сундуком и приподнял крышку. Внутри, в ночной рубашке, скрючившись, сидел Фиргол с перекошенным от ужаса лицом.
— Все в порядке, малыш, это дядя Кэлин, теперь ты в безопасности.
Ригант протянул руку, но Фиргол съежился, закрыл глаза и попытался зарыться в сложенную одежду. Кэлин замер и вместо того, чтобы взять ребенка на руки, легонько похлопал его по плечу.
— Ты молодец, Фиргол. Я горжусь тобой, — сказал он тихим голосом. — Тебе пора вылезти и поесть.
Ригант взял мушкет и вернулся к огню. Фиргол так и не вышел. Кэлин вздохнул и снова подбросил дров. Страх овладел разумом мальчика. Он слышал рев зверя и крики родителей, слышал, как хрустели кости и лопались сухожилия. Его мир погиб под когтями обезумевшего зверя. Лучше не вытаскивать Фиргола из сундука, а предоставить ему выйти самому.
Много лет назад, когда Кэлину едва исполнилось двенадцать, они с Жэмом приняли участие в поисках заблудившегося варлийского мальчика. Родители решили, что ребенок ушел в лес, туда и отправились все поисковые партии. Жэм усомнился во мнении большинства и, запасшись мотком веревки, устремился в холмы.
— Почему мы не пошли со всеми? — спросил тогда Кэлин.
— Я слышал, что мальчика часто били другие дети, и он сильно запуган. Если спрятаться в лесу, то не увидишь приближение врага. В холмах можно забраться повыше, где тебя не видно, но зато погоня окажется у тебя перед глазами.
Поиски продолжались почти весь день. Жэм часто останавливался и припадал к земле, слушал. Особенно хорошо Кэлину запомнилось, как тот приседал, поднимал повязку, закрывавшую отсутствующий левый глаз, и чесал страшное, изуродованное веко. Это был знак сильного беспокойства. Незадолго до заката до Кэлина донесся едва различимый звук, и они нашли глубокую расщелину. Жэм лег на край и прокричал имя мальчика. В ответ раздался крик о помощи.
— Ты не ранен?
— Нет. Вытащите меня!
— Ты можешь встать? Руки еще слушаются?
— Да. Пожалуйста, вытащите меня отсюда!
— Я спущу тебе веревку, обвяжи ее вокруг талии.
— Я не смогу, — всхлипнул ребенок. — Спускайтесь сюда!
— Можно спустить меня, — прошептал Кэлин.
— Знаю, — прошептал Жэм. — Может, ты еще понадобишься. Помолчи пока и не мешай мне.
Жэм опять наклонился к расселине.
— Послушай, я знаю, что ты храбрый парнишка, так что слушай внимательно. На небе уже зажигаются звезды. Ты когда-нибудь слышал о колдовском глазе?
— Нет, — донеслось снизу.
И тут Жэм рассказал чудесную небылицу:
— У меня есть колдовской глаз, и я всегда знаю, кто герой, а кто нет. Ты герой. Другой бы не пережил падения. Сейчас я начну спускать веревку. Крикни, как только поймаешь ее.
Жэм размотал моток и начал медленно опускать один конец веревки в расселину.
— Поймал!
— Обвяжи ее покрепче вокруг талии и крикни, когда все будет готово.
— Тогда вы меня вытащите?
— Я не такой уж силач, — соврал Жэм. — Тебе придется немного подняться самому, но я помогу подтянуться, как только ты поднимешься.
— У меня не получится! — крикнул мальчик. — Мне не хватит сил, и здесь темно!
— Посмотрим, — ответил Жэм. — Ты обвязался? — Да.
— Начинай подниматься, я буду подтягивать.
Мальчик выбирался почти двадцать минут. Как только он вылез, Жэм похлопал его по спине:
— Я горжусь тобой, ты молодец.
Уже на пути домой, когда мальчик благополучно вернулся к родителям, Кэлин спросил:
— Зачем ты над ним издевался? Я бы спустился туда за минуту. И если силач не ты, то кто? Ты самый сильный на свете!
— Тебе еще многому предстоит научиться, Кэлин. Нет худшего несчастья, чем беспомощность. Если бы мы просто вытащили мальчишку, его беспомощность всю жизнь так и висела бы на нем тяжким грузом. Что бы ни случилось, первым делом он начал бы просить других о помощи. Дела, а не слова делают человека человеком. Да, я помог ему, но он выбрался сам. Впервые он взял себя в руки, принял верное решение. Сегодня он получил хороший урок, который сделает его сильнее.
Сидя у костра в полуразрушенной лачуге Финбара Кэлин начал напевать старую песню, которой много лет назад выучился у Жэма.
Когда песня закончилась, Кэлин позвал Фиргола:
— Я принес тебе сливового варенья. Выходи, у огня теплее. — И ригант снова запел свою песню.
Фиргол показался в дверях, когда уже начало казаться, что его все-таки придется вытащить силой. На нем была ночная рубашка и белая ушастая шапка на голове. На голубой ночной рубашке остались пятна от мочи. Кэлин вытащил горшочек варенья и, не повышая голос, сказал:
— Думаю, нам с тобой стоит поесть.
Фиргол повернулся к разрушенной стене и уставился на изуродованные бревна.
— Медведь вернется, — сказал он.
— Тогда я убью его, — ответил Кэлин. — Я не позволю зверю даже близко подойти к своему другу.
— Он съел Бассона?
— Нет.
— А папу съел.
Фиргол задрожал, по его лицу покатились слезы.
— Завтра мы с тобой пойдем в Айронлатч, — заявил Кэлин. — Ты станешь жить со мной, Чарой и нашим сыном Жэмом. А знаешь, почему? Смотри на меня, Фиргол. Знаешь, почему?
Взгляд мальчика наконец-то оторвался от изуродованной стены.
— Почему?
— Потому что ты молодец. Ты очень хороший мальчик, умный и храбрый, совсем как Бэйн. Иди, сядь у огня. Сейчас мы поедим, отдохнем, а утром отправимся домой.
Фиргол подошел к риганту и сел ему на колено. Кэлин похлопал ребенка по плечу.
— Ты боишься медведя? — спросил мальчик.
— Раньше боялся, теперь не боюсь. Поверь, я не позволю ему подойти к тебе близко.
— У него страшное лицо, все в чешуе.
В конце концов Фиргол успокоился достаточно, чтобы поесть. Кэлин пошел в спальню и отыскал ему подходящую одежду. Мальчик все еще был бледен от страха. Ригант, не переставая успокаивать, переодел его в теплую рубашку и штаны. Они вернулись в общую комнату, где Кэлин нашел масло для ламп, налил его в старый горшок и поставил его на землю.
Фиргол следил во все глаза. Кэлин пошел в спальню, оторвал кусок от простыни, обмотал его вокруг отломанной ножки стула и окунул в масло.
— Что ты делаешь? — спросил мальчик.
— Секрет. Тебе надо поспать. Завтра нас ждет долгий путь, тебе надо набраться сил. — Ригант собрал простыни и положил их рядом с очагом. — Ложись спать. Я посторожу.
Фиргол лег, но не уснул, а тихо лежал, глядя на Кэлина.
— Я правда похож на Бэйна?
— Да. Ты очень храбрый.
— Но мне же сейчас страшно.
— Я знаю, что ты храбрый, поверь мне. Я умею отличить храбреца от труса. Когда-то дядя Жэм подарил мне колдовской глаз. Теперь я всегда знаю правду.
— Откуда он его взял?
Кэлин улыбнулся, вспомнив тот день, когда Жэм рассказал ему ту же небылицу.
— Он нашел его в зачарованном колодце, который можно увидеть только в новолуние. Когда-то его там оставил великий волшебник.
— А где ты его хранишь? — спросил Фиргол, внезапно зевнув.
— Кого?
— Колдовской глаз.
— А! Вот здесь.
Кэлин постучал пальцем в середине собственного лба.
— Мне не видно.
— Потому что он колдовской. Его видно, только если в новолуние над головой пролетит филин.
Фиргол снова зевнул.
— У меня тоже колдовской глаз. Но папа велел никому не рассказывать.
Комната уже согрелась, в свете огня на стенах плясали тени. Мальчик уснул, и Кэлин старался больше не шуметь.
Кэлин Ринг не обладал волшебным даром. Ему не снилось будущее, он никогда не встречал призраков и все же был твердо уверен, что медведь вернется. Это чувство неотвратимости принес не собственный страх. Все былые страхи исчезли, когда Фиргол оказался жив.
Зверь просто вернется доесть то, что оставил, а потом учует Кэлина с мальчиком. Как и все местные, Кэлин знал, что медведи не покидают собственной территории. Во всей округе жил только один огромный гризли. Его прозвали Рваный Нос. Когда-то в юности ему в драке изуродовали морду, порвали нижнюю губу, и теперь один обрывок свисал с челюсти. Кэлин встречал этого гризли несколько раз. Он был просто огромным. Встав на задние лапы, медведь становился ростом почти в восемь футов, а вытянув вверх передние — во все десять. На территории Рваного Носа не жила ни одна самка. Финбар рассказывал, что Рваный Нос убил другого гризли, старика Шаббу, жившего неподалеку. Кэлину нравился старый медведь, и эта новость его огорчила. Однажды Шабба совершил набег на его стоянку и до колик насмешил Чару, которая наблюдала эту сцену с высокого дерева. В тот день Кэлин и Чара впервые остались наедине. Шабба неторопливо подошел к тому месту, где залег Кэлин, понюхал его лицо и убрел прочь. Рваный Нос убил старика.
Надо было затравить его еще тогда, подумал ригант. Медведи часто дерутся, но победитель обычно не гонится за проигравшим. Рваный Нос всегда был убийцей. Теперь он попробовал человеческое мясо. Кэлин не знал, правду ли сказал Жэм, что раз поевший человечины зверь начинает намеренно охотиться на людей. Жэм любил травить небылицы и, подобно всем рассказчикам, частенько пренебрегал правдой без зазрения совести. Одно было ясно сразу: одним мушкетным выстрелом гризли не убить. Медвежьи ребра столь прочны, что от них отскочит любая пуля. Редкий выстрел поразит медведя прямо в сердце.
Ночь все не кончалась. Кэлин поддерживал огонь и постепенно передвигался ближе к входу. Отсюда открывался вид на кроны деревьев и можно было услышать, если зверь возвратится. Ригант устал и хотел спать. Мысли путались, вспомнился Жэм Гримо и тот день, когда он сразился с варлийцем Горайном, чемпионом кулачных боев. То был великий день. Горайна и другого знаменитого борца, Чайна Шаду, епископ Эльдакрский пригласил для участия в спортивных состязаниях. Он хотел упрочить миф о превосходстве варлийцев и полюбоваться на унижение кельтонов. Так бы и вышло, но одноглазый Жэм победил варлийца и швырнул его в толпу. Этим воспоминанием Кэлин будет дорожить до конца своих дней.
В тот день изменилась и его жизнь. Варлийский солдат с племянником убили влюбленную в Кэлина девушку. Сначала изнасиловали, а потом удавили. Кэлин впал в ярость и убил обоих. Даже теперь ригант не слишком сожалел ни об их смерти, ни о том, какую роль ему пришлось в ней сыграть. Было стыдно только за то, что после убийства он отрубил трупам головы и насадил их на опорные столбы моста.
Кэлин вырвал себя из дремоты. Неизвестно сколько он провел в полусне, прислонившись к стене. Он протер глаза и снова уставился на верхушки деревьев. Все было спокойно, хруст костей не раздавался.
Ригант заставил себя встать. В тот же миг у проема показалась черная тень, от залатанной стены отлетели несколько досок, и внутрь просунулась огромная голова с висящим ошметком губы. Кэлин метнулся к очагу и горшку с маслом. Рваный Нос зарычал. Проснувшийся Фиргол закричал не своим голосом. Медведь ударил по стене, почти освободив себе проход. Ригант схватил обмотанную тряпкой ножку стула и сунул ее в огонь. Факел загорелся. Кэлин рванулся к зверю и выплеснул масло ему в морду. Гризли рванулся вперед, но уперся в последнее бревно, заскрипевшее под его весом. Ригант ткнул пылающим факелом прямо в пасть зверю. Облитая маслом шерсть вспыхнула. Медведь издал жуткий рев и рванулся к лесу, пытаясь стряхнуть с себя пламя.
Фиргол сидел у очага и тихо всхлипывал.
— Он ушел. — Кэлин подошел к дрожащему мальчику и обнял его. — Я горжусь тобой, Фиргол, — проговорил он. — В твоем возрасте я не был таким храбрым. Знаешь, я боялся мышей.
— Я тоже боюсь мышей, — ответил Фиргол, крепко вцепившись в рубашку Кэлина.
— Значит, мы похожи, — ответил он. — Когда-то я боялся мышей, а теперь сражаюсь с медведями.
— Он вернется. Я точно знаю.
Кэлин задумался. Ему очень захотелось успокоить ребенка неправдой, но он выкинул эту мысль из головы.
— Да, Фиргол, вернется. Теперь он уже не голоден, а просто хочет нас убить. Поэтому мне придется убить его. Но я обещаю, мы обязательно доберемся до Айронлатча.
— Ты сможешь его убить? Мой папа не смог.
— Медведь застал твоего папу врасплох. И Финбар, и твоя мама были очень смелыми людьми. А я буду начеку, да и ты мне поможешь.
— Я не умею сражаться с медведями, не умею! — Глаза ребенка застили слезы.
— Тебе не придется с ним сражаться. Ты поможешь мне подготовиться. Пойди на кухню, найди несколько длинных ножей, а потом принеси папин посох. Мы сделаем копье. Ну, беги.
Кэлин отпустил Финбара и выпрямился. Мальчик побежал в кухню. Ригант взял мушкет и вернулся к проему. Копье вряд ли окажется полезнее того оружия, которое уже имелось, зато у ребенка будет, на что отвлечься.
Снаружи завывала вьюга, снег не прекращался. Им обоим придется побороться, чтобы выжить на пути. Если выйти сразу после рассвета, они доберутся до пещеры к закату. Кэлин часто ее посещал и держал там про запас немало хвороста. На путь уйдут последние силы, но другого выхода нет. Когда Рваный Нос вернется, в него придется стрелять. Попадет ли выстрел в сердце? Возможно. Этого мало, чтобы спасти ребенка.
Ригант представил предстоящую дорогу и понял, что она пролегает по открытой местности. Если зверь пойдет следом, а в этом можно не сомневаться, то спрятаться будет некуда. Отсутствие выбора разозлило еще больше. Остаться — значит самому напрашиваться на смерть. Уйти — променять единственное укрытие на нестерпимый холод.
Даже с одеждой будут проблемы. Чтобы не замерзнуть, потребуется столько слоев шерсти, что это замедлит ходьбу. Снегоступы помогут не упасть с крутых склонов, но Кэлину придется нести не только заплечный мешок и мушкет, но и ребенка, а возможно, и копье.
Ригант тихо выругался.
Еще немного, и он захочет, чтобы медведь вернулся сейчас. Тогда можно будет сразу подстрелить зверя и проверить, сдохнет ли он.
Фиргол принес из кухни три длинных ножа и спросил:
— Эти подойдут?
Один оказался слишком тонким, зато у двух оставшихся были крепкие, острые лезвия.
— Да, один из них подойдет, — ответил Кэлин и потрепал мальчика по волосам. — Теперь неси посох.
Дубовый посох Финбара был почти шести футов в длину. Порывшись в инструментах, ригант достал ножовку и прорезал на конце посоха щель глубиной в четыре дюйма, затем взял молоток, отколотил роговую рукоятку от одного из ножей и вставил лезвие в щель. Фиргол внимательно смотрел, как Кэлин обмотал место крепления бечевкой. Ригант закончил и проверил, как вышло. Оказалось слабовато. Тогда Кэлин срезал бечевку, обмотал все заново и, удовлетворившись результатом, положил копье на пол.
Ветер стал еще холоднее. Кэлин велел Фигролу добавить дров в очаг. Как только мальчик закончил, он прибежал обратно и сел рядом с Кэлином.
— Там холодно, — сказал ригант.
— Это не страшно, — ответил ребенок.
— Какое у тебя духовное имя?
— Лунный Светильник.
— Хорошее имя. А мое — Сердце Ворона.
— Почему тебя так назвали?
— Дядя Жэм рассказывал, что в ночь, когда я родился, стая волков загнала огромного оленя. Когда они напали, из кустов на них кинулся папин волкодав, Ворон. Пес разогнал всех волков. Жэм говорил, что лучшего пса не было во всей округе.
— А что с ним случилось?
— И отец, и пес погибли в ту же ночь. Отец попал в засаду, а Ворон погиб от ран, которые нанесли волки.
— Я не знал Жэма. Папа о нем много рассказывал. Он говорил, что это был самый храбрый ригант на свете и высокий, ростом с дом.
— Он был всего лишь на несколько дюймов выше меня, — рассмеялся Кэлин. — Хотя Жэм действительно казался огромным. Я скучаю по нему.
— А я по папе, — прошептал Фиргол, хлопая глазами, чтобы сдержать слезы.
— Да, — сказал ригант и крепко обнял ребенка, — тяжело терять тех, кого любишь. С этим не поспоришь.
Занималась заря. До рассвета оставалось недолго. Кэлин вздохнул и сказал:
— Пойди, найди самую теплую одежду. Скоро отправляемся.
— А как же медведь?
— Здесь его территория. Если ее покинуть, он может не пойти следом.
— Я не хочу уходить.
— Я тоже. Но так безопаснее.
Кэлин стоял с мушкетом в руках и, разговаривая с Фирголом, не спускал глаз с кромки леса. Поступки шатуна предугадать невозможно. Нормальные медведи зимой в спячке и не покидают логово.
Вскоре ригант надел тяжелую шубу и вылез через пролом в стене. Снаружи было неуютно и неестественно тихо. Кэлин взвел курок мушкета и подошел к кромке леса. Медвежий след вел к северу. Ригант обошел дом и обнаружил у поленницы крепкие санки длиной примерно в пять футов. Прошлой зимой на них катались Фиргол с Бассоном. Кэлин перевел печальный взгляд на дерево, за верхушку которого уцепился мертвый Бассон.
Вернувшись в дом, Кэлин помог Фирголу надеть поверх шубы теплый овчинный плащ с капюшоном. Снова выйдя на улицу, он вытащил санки на ровное место и привязал к ним свои вещи. Ригант вынес из дома все оставшееся там оружие и тоже разместил на санках, копье торчало сзади. На поиски брошенных вчера снегоступов тоже ушло немало времени. Затем Кэлин позвал Фиргола. Мальчик сначала выглянул в щелку, потом выскочил и встал рядом.
— Возьмем с собой санки, — сказал ригант. Фиргол не ответил, в ужасе глядя на мертвого брата.
— Бассон! — наконец крикнул он.
— Тсс! — Кэлин опустился на колени. — Нам нельзя шуметь.
— Он не спускается! — захныкал Фиргол.
— Послушай меня. Бассон умер. С ним уже ничего не случится. Сначала надо отвести тебя домой. Потом я вернусь и позабочусь о нем.
Фиргол заплакал. Кэлин притянул его к себе и поцеловал в щеку:
— Побудь храбрецом еще немножко. Залезай в санки.
— Бассон говорит, что боится медведя, — ответил мальчик.. — Скажи ему спуститься.
— Там он в безопасности, медведь его не достанет. Я вернусь к нему, как только отвезу тебя в Айронлатч. Обещаю. А теперь полезай в санки.
Фиргол уселся рядом с мушкетом.
— Держи копье, не дай ему выпасть, — сказал ригант, положил мушкет на плечо, взял санки левой рукой за веревочную петлю и двинулся вверх по склону, оглядываясь, не вернулся ли зверь.
Через четверть часа они добрались до вершины. Перед ними открылся крутой спуск длиной в полмили. Кэлин закинул снегоступы в санки и обернулся.
Шатун стоял у дома. Мех на его голове обгорел, и теперь он казался настоящим чудовищем. Зверь встал на задние лапы, увидел силуэты беглецов, издал бешеный рев и ринулся к ним.
Кэлин встал сзади на полозья и оттолкнулся. Санки почти не двинулись — после снегопада снег был рыхлым. Рыча от усилий, не смея обернуться, ригант сделал вторую попытку. Санки заскользили. Кэлин упал сверху и схватился за веревочку, мушкет упал и остался в снегу. Они начали набирать скорость.
Кэлин рискнул оглянуться. Медведь быстро приближался, с каждым скачком поднимая снежные вихри. Наст стал жестче, санки разогнались.
Зверь остался позади, а они понеслись к реке. Дважды ударившись о камни, чуть не перевернулись. Кэлин сражался с веревочной петлей, отчаянно пытаясь удержать санки в равновесии. На полпути вниз они налетели еще на один камень и взлетели в воздух. Копье выпало, но Фиргол успел ухватить его за древко.
— Молодец! — крикнул Кэлин.
Река приближалась с невероятной скоростью. Вдруг Кэлин понял, что санки упадут на лед, и, если он треснет, они окажутся в воде. Ригант попытался повернуть санки и приостановить их, но безуспешно. Они врезались в сугроб у берега, подняв тучу снега. Мушкет и пистолет Финбара остались где-то позади. Ригант подхватил Фиргола, который едва не выпал. Копье тоже куда-то делось. Санки взлетели в воздух, упали на реку и бешено завертелись, выбросив обоих седоков. Кэлину удалось извернуться так, чтобы мальчик не ударился об лед. Их отнесло к противоположному берегу. Минуту, пока голова не перестала кружиться, Кэлин не шевелился. Затем он поставил Фиргола на ноги и поднялся на колени. На вершине холма показался медведь, походил туда-сюда, но вниз спускаться не стал.
Кэлин встал и понял, что у него дрожат колени.
— Все в порядке? — спросил он Фиргола.
— Да, только слишком быстро.
— Твоя правда.
Кэлин двинулся на лед, к лежащим на боку санкам. Они почти не пострадали после падения. Заплечный мешок, мушкет и копье валялись неподалеку. Уложив вещи на санки, ригант потащил их к берегу.
— Медведь за нами не гонится! — воскликнул Фиргол.
— Похоже на то, — согласился Кэлин.
Через некоторое время им удалось выбраться из русла реки и вытащить санки на наст. Тут Кэлин обнаружил, что пропали снегоступы, потерял терпение и выругался, громко и от души.
— Так говорить нехорошо, — сказал Фиргол.
— Да, я знаю, — ответил Кэлин, вздохнул и вдруг подмигнул мальчику: — Не выдавай меня Чаре.
— А то она тебя отправит спать без ужина? — спросил тот.
— Если что похуже не придумает.
Путь вверх по холму занял больше шести часов. Фиргол дрожал от холода и усталости, у него не осталось сил вскарабкаться ко входу в пещеру. Кэлин сказал: «Держись крепче», посадил мальчика на закорки, стянул рукавицы и взялся за первый уступ. Склон утеса заледенел, но благодаря глубоким впадинам подняться было несложно. Вход в пещеру возвышался над землей всего на десять футов — ригант забрался внутрь всего за несколько секунд и усадил Фиргола на пол. У дальней стены лежала кипа хвороста. Кэлин развел костер, усадил мальчика к нему и спустился к санкам. Первым делом, древком вперед, забросил в пещеру копье. Пока Кэлин поднимался, Фиргол уснул у костра. Ригант растолкал мальчика.
— Еще рано, малыш, — сказал он, — сначала тебе нужно согреться. А то можно не проснуться.
Он стащил с ребенка шубу с шапкой и начал растирать ему руки и ноги. Огонь разгорался все ярче. Фиргол сидел с посиневшими губами и дрожал. Его глаза опять закрылись.
— Не спать! — рявкнул Кэлин.
— П-п-прости, — пробормотал мальчик.
— Ты не сделал ничего плохого, — ответил Кэлин. — Но перед сном надо хорошенько согреться и как следует перекусить. Согласен?
— Да, дядя Кэлин.
— Ты крепкий парнишка. Все будет хорошо.
— Откуда здесь хворост?
— Я принес. Всегда нужно быть готовым к неожиданностям. В этих холмах не одна пещера, где у меня собран хворост и припасен запас еды. Я научился этому у дяди Жэма.
Фиргол порозовел, и ригант позволил себе расслабиться. Он достал мясо с сыром и протянул их ребенку. В пещере становилось все теплее. Когда-то у западной стены обрушился свод. Теперь пещера стала совсем небольшой, приблизительно четырнадцати футов в ширину и шестнадцати в высоту. С запада стена состояла из кучи булыжников, некоторые из которых откатились от нее подальше и лежали на полу.
Кэлин посмотрел на сваленный у стены хворост. Прошлым летом он убил на него полдня. Теперь его хватит на всю ночь, и, если понадобится, даже на завтрашний день.
Путь домой будет нелегким, но если не делать глупостей, все будет хорошо. Фиргол улегся прямо на полу пещеры. Ригант сложил заплечный мешок и положил ему под голову.
— Никогда так быстро не катался на санках, — пробормотал ребенок сквозь сон. — Папа не пускал нас на большой холм.
— И правильно делал, — ответил Кэлин, потрепав мальчишку по волосам. — Спи. Завтра будет трудный день.
Фиргол закрыл глаза. Ригант прикрыл его своей шубой, пододвинулся к огню и задремал, вспоминая Финбара. Когда Кэлин впервые оказался на ферме Айронлатч, Финбар его невзлюбил. Тем не менее они прониклись взаимным уважением и даже подружились. Однако, говоря по правде, Кэлину никогда не нравилась жена Финбара. Ураль была сильной, но сварливой и мелочной, никогда не сдерживала злой язык. Кэлин так и не понял, как Финбара угораздило в нее влюбиться. Даже Фиргол, вспоминая отца, и слова не сказал о матери. Однако какой бы Ураль ни была, все же она не заслуживала такой смерти.
Несколько раз Кэлин просыпался и подбрасывал хворост в огонь. Сухой валежник давал мало дыма, но глаза все равно слезились. Спящий мальчик сосал во сне большой палец. Глядя на ребенка, Кэлин улыбнулся. Теперь он навсегда останется дядей Кэлином. Эта мысль подействовала, как ушат холодной воды. Так ли чувствовал себя Жэм, когда смотрел на осиротевшего Кэлина?
— Да, Жэм, мне тебя не хватает, — сказал он вслух.
Внезапно раздался треск и яростный рев. Рванувшись к выходу, Кэлин успел увидеть, как внизу медведь доламывает санки. Стоя на задних лапах, зверь расшвыривал по снегу обломки. Кэлин выхватил пистолеты и с криком: «Получай, поганая тварь!» — прицелился в горло гризли, выстрелил с правой руки — пуля попала в лопатку. Рваный Нос яростно взревел и метнулся к лесу. Кэлин послал вторую пулю вдогонку.
Фиргол проснулся, в его широко раскрытых глазах светился страх. Кэлин подошел к огню, сел и начал чистить пистолеты, чтобы потом перезарядить.
— Он сломал санки Бассона? — спросил мальчик.
— Да, с большим удовольствием. Зато я дважды его ранил. Уверен, ему сейчас тоже несладко.
— Дядя Кэлин, что мы будем делать?
— Завтра утром я посижу у входа в пещеру, выманю его и стану стрелять, пока он не сдохнет.
— Он хочет убить меня.
— Не в этом дело, дружок. Рваный Нос просто хочет есть.
— Нет, он хочет убить меня, он сам сказал. Я говорил папе, он тоже мне не поверил. Ты видел его лицо, дядя Кэлин?
— Чье лицо?
— Медведя.
— Да, Рваный Нос изуродовал морду когда-то в драке.
— Нет — нет, другое лицо, — перебил мальчик, — чешуйчатое, с красными глазами.
— Нет, — удивленно ответил Кэлин, — этого лица я не видел.
— Даже колдовским глазом?
— По-моему, тебе приснился кошмар, малыш. Ты в меня веришь?
— Да.
— Тогда ты должен верить и в то, что я убью медведя. И если понадобится, я расстреляю хоть тысячу страшных лиц.
Ведунья из леса Древа Желания с тоской наблюдала, как три воина-риганта снимали с дерева тело Бассона Устала. Ей, повидавшей на своем долгом веку немало дурного, эта сцена запомнится на всю жизнь. Примерзший к ветви дерева ребенок в ночной рубашке. И в смерти его лицо осталось искажено ужасом. Ведунья оглянулась на дом Усталов. Мальчику пришлось смотреть, как зверь тащит трупы его родителей. А затем обезумевший медведь вернулся и мощными ударами попытался сломать дерево и добраться до ребенка.
Из леса вышел Райстер, высокий златокудрый воин с голубыми глазами. Его появление немного успокоило ее. Он прошел мимо и начал помогать тем, кто спускал тело с дерева. Их взгляды встретились.
— Хоронить почти нечего, — сказал он. — Я собрал все, что мог. Прежде чем копать, придется развести костры, чтобы прогреть землю. Ты уверена, что зверь ушел?
— Да, ушел. Сейчас он выслеживает иную жертву.
— От младшего не осталось ни следа, — сообщил Райстер.
— Он выжил, — ответила она. — О нем позаботился Кэлин Ринг.
— Хоть одна хорошая новость, — улыбнулся воин.
— Да. Сердце Ворона пришел сюда в нужный день. Разводите костры, Райстер, скоро наступит ночь, а нам надо многое успеть.
Она вошла в полуразрушенный дом. В очаге горел огонь. Ведунья сняла теплый плащ с капюшоном, села у огня и, закрыв глаза, вызвала образ Кэлина Ринга.
— Ты еще встретишь зверя, Сердце Ворона, — прошептала она. — Будь верен своему пути.
Она молчала, тихо подбрасывая дрова в очаг. Рваный Нос всегда был свирепым зверем, однако случившееся потрясло всех ригантов. Всех, но не Ведунью. Медведя направила злая воля. Как духу врага удалось вселиться в гризли? Возможно, именно дурной нрав Рваного Носа позволил подчинить его. Как бы то ни было, целью нападения было убийство маленького Фиргола, носителя дара. Не раз она пыталась втолковать Финбару, что его сын — не обычный ребенок, но тот ничего не желал слушать.
— Не смей забивать голову моего сына своей околесицей! — огрызался он.
— Неужели ты не видишь, как он напуган? — спрашивала Ведунья. — Мальчик боится голосов ниоткуда, они угрожают ему. Я могу помочь.
— Он просто фантазирует. Дети всегда боятся того, чего не понимают.
— Не только дети, Финбар.
— Оставь моего сына в покое!
Нельзя было тогда отступаться, подумала Ведунья. Но она просто встала и ушла. У нее заныли кости.
— Стареешь, — произнесла она вслух.
— Ты никогда не постареешь, Живущая, — сказал Райстер. Он подошел и протянул руки к огню. — Ты не меняешься с тех пор, как я впервые тебя увидел. Я тогда только ходить начал.
— Нет, не начал, — покачала головой Ведунья. — Тебе исполнилось четыре дня, но уже тогда твой дух был очень силен. Дух риганта. Любой на твоем месте был бы давно мертв. Когда я тебя увидела, у меня потеплело на сердце. Как и сейчас.
Райстер ухмыльнулся криво, но заразительно. Ведунья улыбнулась в ответ, и они молча стали наслаждаться несущей покой тишиной, изредка нарушаемой потрескиванием горящего хвороста. Вскоре пришли трое других воинов, но не осмелились сесть рядом с ней, Живущей на Озере, ведьмой, которая, по слухам, умела читать в умах и душах. Воины смущенно встали в отдалении.
Ведунья не раз изумлялась тому, что ее побаиваются даже те, кто за всю жизнь не совершил почти ничего постыдного. Все они были храбрыми, надежными воинами, истинными ригантами.
Коррин Талис изредка напивался и становился слезлив, Поттер Хайстон иногда навещал дочерей земли. Все это мелкие грехи, незначительные. Ее взгляд задержался на младшем воине, Фаде Талисе. Чувство вины и стыда переполняло его. Семья давно ждала, чтобы он нашел себе невесту, а Фада в глубине души мечтал о Райстере. Простительные грехи, да и грехи ли? К несчастью, для людей всегда важнее не сам грех, а стыд, идущий за ним следом.
— Райстер, мы развели костры, — сказал Фада Талис. — Сколько теперь ждать?
— Сколько ни жди, копать будет тяжело. Через час земля немного размягчится. Проследи, чтобы костры не потухли.
— Хорошо.
— Ты видела, как они погибли, Живущая? — спросил Коррин Талис.
Ему еще не было тридцати, но виски уже начали оголяться, и волосы над его лбом образовали острый треугольник.
— Да, — ответила она. — Финбар с женой отважно сражались, но погибли очень быстро.
— Райстер сказал, что их младший сын с Кэлином.
— Да, мальчика охраняет Сердце Ворона. Медведь гонится за ними.
— Что же ты молчала?! — воскликнул Райстер, вскочив на ноги. — Им надо помочь!
— Сядь, воин! — приказала Живущая. — Думаешь, я бы осталась тут, если бы мы могли помочь?
— Значит, зверь их не догонит?
— Догонит. Кэлин Ринг сразится со зверем. Исход этого боя сокрыт от меня.
— Он хороший воин, — сказал Поттер Хайстон. Старший из воинов, прозванный друзьями Енотом, за белые пряди в черной бороде, обладал богатырским телосложением. — Я бы побился об заклад, что он победит. Особенно, если с ним Эмберли. За такие пистолеты можно руку отдать.
— Не знаю… — протянул Коррин Талис, — видел я Рваного Носа. Чтобы его свалить, нужна пушка.
— Где они сейчас? — спросил Райстер у Ведуньи. — Ты их видишь?
— Нет, не вижу, хотя и знаю, где они. Кэлин с Фирголом в пещере на утесе. Там и произойдет последняя битва со зверем.
— Туда шесть часов пути, — печально произнес Фада Талис Райстер снова сел рядом с Живущей. Она почувствовала, как он напряжен, как рвется помочь другу. Райстер поймал устремленный на него взгляд.
— Прости, Живущая. Я не хотел оскорбить тебя.
— Молчи, глупый мальчик. Ты никогда не сумеешь оскорбить меня.
Мужчины начали обсуждать Кэлина и медведя, о котором у каждого было свое мнение. Живущая легла на циновку у очага, опустила веки и отпустила свой дух на свободу.
Совсем близко, в нескольких дюймах от ее лица, две зловещие, покрытые призрачной чешуей тени не сводили с нее своих кроваво-красных глаз. Живущая села, взяла из кошеля щепотку порошка и насыпала себе под язык. Мир запестрел яркими цветами, на Ведунью накатил прилив свежих сил. Райстер ушел помогать Фаде с кострами. Даже с огнем выкопать могилу в промерзшей зимней земле будет непросто.
— Ты плохо выглядишь, Живущая, — сказал Поттер. — Тебе надо поспать.
Она встала, прошла в спальню и села на кровать. Здесь все еще чувствовался отголосок страха Финбара. Когда раздался первый удар о бревна, они с Ураль скатились с кровати и взялись за оружие. Ведунья протянула руку и коснулась резного сундука, где прятался Фиргол. Символы на нем все еще источали силу.
Живущая поежилась, будто что-то темное коснулось ее души. В былые времена таких заколдованных сундуков, приносящих владельцу удачу, делали очень много. И теперь он спас ребенка, но не уберег родителей.
Изгнав из головы тяжкие мысли Ведунья вернулась в общую комнату.
Вскоре пришел Райстер.
— Пора копать, — сказал он. — Я нашел кирку и две лопаты.
Два часа спустя утомленные воины смотрели на засыпанную могилу и стоящую над ней Ведунью. Она простерла руки впереди и изрекла слова древнего языка:
Минуту она постояла в молчании, затем содрогнулась, обернувшись к истерзанному когтями зверя дереву.
— Они не могут уйти, — произнесла она и повернулась к мужчинам. — Вам пора отдохнуть. Для этого дела ваша компания не нужна.
Живущая дождалась, пока они удалятся в дом, подошла к дереву собралась с мыслями. Подняв глаза на ветвь, за которую цеплялся испуганный Бассон, прошептала слово силы. Все вокруг замерло. На дереве, становясь все гуще и гуще, проявилась призрачная тень. Ведунья посмотрела ребенку в испуганные глаза.
— Пора спускаться, Бассон, — сказала она.
— Нет, там медведь!
— Медведь ушел, малыш. Теперь он ничего тебе не сделает.
Бассон закрыл глаза и не шелохнулся. Усталая Ведунья направилась к кромке леса и остановилась у окровавленного пятна на снегу, где нашли останки Финбара Устала и его жены.
— Финбар! — позвала она. — Живущая призывает тебя. Ураль! Твой сын напуган, явись мне. — Снег кругом нее начал источать туман. Она ощутила присутствие Финбара справа за спиной, затем появилась Ураль. — Идите за мной, риганты, — прошептала Ведунья и пошла к дереву.
Туман проследовал за ней.
Подойдя к дереву, она снова позвала мальчика:
— Посмотри, кого я привела, Бассон. Они отведут тебя домой.
Мальчик открыл глаза, и его тут же покинул страх.
— Я думал, что больше никогда вас не увижу, — сказал он и начал спускаться.
Едва Бассон зашевелился, его очертания стали прозрачнее, и к тому моменту как он достиг земли, призрак стал не плотнее дыма от костра. Не обращая внимания на Живущую, дух ребенка смешался с туманом. Ведунья снова произнесла прощание:
Ноги Живущей подкосились, она упала в снег. Райстер, наблюдавший из пролома, подбежал, поднял ее и отнес в дом.
— Все хорошо, — пробормотала она, когда ее уложили у огня. — Если я сейчас не усну, со мной все будет в порядке.
Кэлин часто просыпался и подбрасывал хворост в огонь. Уставший Фиргол спал без задних ног. Дым от костра лениво собирался у каменного свода, чтобы потом, устремившись наружу, покинуть пещеру. Кэлин встал и подошел к выходу. Безоблачное ночное небо переливалось частыми звездами. В лунных лучах пейзаж казался неземным. Ригант поежился частью от холода, но больше от распростершейся перед ним невероятной красоты.
В лицо ударил порыв ледяного ветра, и Кэлин, вернувшись к огню, закутался в плащ. Он обещал выманить и пристрелить медведя. Вряд ли Рваный Нос настолько глуп, чтобы стоять на месте и ждать, пока его убьют. Рано или поздно придется покинуть пещеру и выйти на него с мушкетом и копьем. Эта мысль доставляла мало удовольствия.
Чара не хотела отпускать его к Финбару.
— Слишком суровый мороз, — сказала она. — Это самоубийство.
— Возможно, — согласился ригант, — но мне нужно идти.
— Тогда возьми в последний раз сына на руки, — разозлилась Чара. — И когда ты окажешься под лавиной, а жизнь начнет утекать из тебя капля за каплей, вспомни о том, что уже никогда не увидишь, как он вырастет!
Она в сердцах хлопнула дверью.
«Да, Кэлин Ринг, ты тот еще дурак, — подумал он, подкидывая хворост в огонь. — Тут отрицать нечего».
Голод не отступал. Сыр кончился, хлеб доели еще утром, осталось лишь немного мяса. Мясо надо оставить Фирголу. Чтобы дойти до фермы, ему потребуются все силы. Хвороста осталось в лучшем случае на полдня. Дождаться, пока зверь уйдет сам, не удастся.
Глаза Кэлина пробежали по пещере и остановились на куче камней, заменявшей западную стену. Возможно, когда потолок обвалился, там спали люди. Тогда их тела, тела пещерных людей, одетых в шкуры, или древних охотников, укрывавшихся от снега, остались погребены под этими камнями.
— В каждом лесу, на каждой горе живут духи героев, — сказал однажды Жэм.
Кэлин хотел бы в это верить. Тогда ему, быть может, повезло бы встретить Жэма снова и попрощаться.
— Уже утро? — спросил Фиргол, проснувшись и потирая кулаками глаза.
— Почти. Тебе что-нибудь приснилось?
— Нет. Я хорошо выспался. Ты застрелишь его этими пистолетами?
— Нет. Мушкет твоего папы подойдет лучше, он сильнее бьет. Фиргол встал и огляделся.
— Хочу писать.
— Можешь воспользоваться любым углом, — улыбнулся Кэлин. — Здесь некому из-за этого брюзжать.
Мальчик подошел к выходу из пещеры, но поспешно ретировался.
— Там холодно, дядя Кэлин, — сказал он, встал у дальней стены и вскоре уже вернулся к огню. — Долго нам идти до Айронлатча?
— Да, долго. Обязательно наденешь шапку.
— Я завяжу ее, как Бэйн. Можно мне посмотреть пистолет?
Каждый раз, когда Кэлин приходил в гости, Фиргол просил подержать один из Эмберли, но Финбар всегда запрещал. Ригант вытащил из-за пояса один из серебряных пистолетов и протянул рукояткой вперед. Мальчик схватился за нее обеими руками.
— Красивый, — сказал мальчик, повертев Эмберли в руках. — Что тут за зверь? — Фиргол указал на резную рукоять.
— Жэм говорил, что это лев, страшный зверь, который живет за морем, в жарких южных землях.
— Он большой?
— Да, он может вырасти размером в десять футов от носа до кончика хвоста, а его зубы длиной с человеческий палец.
— Когда я вырасту, то заведу себе пистолеты со львами и буду убивать медведей.
— Нет, так нельзя, — ответил Кэлин. — Каждый зверь имеет право жить и выводить потомство. Не все медведи такие злые, как Рваный Нос. Нельзя ненавидеть их всех. Ненависть — плохое чувство. Бэйн хорошо относился к медведям.
— Даже к тем, у которых страшные лица?
Этот вопрос напомнил странные слова, сказанные Фирголом прошлым вечером.
— Ты предупреждал папу о медведе?
— Я сказал, что придет гризли и что я видел его страшное лицо.
— Когда ты его увидел?
— Оно появилось в небе, когда я играл с Бассоном, все в чешуе и с красными глазами. А потом оно заговорило со мной.
— Бассон видел?
— Нет. Он разозлился и сказал, что я все выдумал. Но я испугался и сказал папе. Папа тоже не поверил.
— Что лицо сказало?
— Оно сказало, что я — зло, и поэтому меня съест медведь.
— Ты сказал это папе? — Да.
— Лицо появлялось снова?
— Нет.
— Если увидишь, обязательно скажи.
— У нас есть еда?
— Твои мысли порхают, как бабочки, — рассмеялся Кэлин. Снаружи донесся едва различимый звук, и ригант шикнул на мальчика, открывшего рот, чтобы ответить. Вскоре шум раздался снова, но он шел уже не снаружи пещеры. Кэлин оглянулся на завал, на содрогнувшуюся стену. Раздался утробный рев. Рваный Нос забрался на утес!
Кэлин вскочил и схватился за мушкет. Стена содрогнулась снова, в центр пещеры вкатилось несколько булыжников, подняв пыль в воздух. Еще несколько камней, и, когда в проеме показалась опаленная голова Рваного Носа, Кэлин поднял мушкет и выстрелил. Заряд полетел в пасть и сломал зверю один клык. Гризли в ярости бросился на стену. Кэлин бросил разряженный мушкет, и второй заряд из пистолета нацелил в горло шатуна. Самый большой камень поддался бешеному напору, и Рваный Нос ворвался в пещеру.
Кэлин схватил копье, издал боевой клич, подскочил к медведю, вонзил ему в грудь копье и начал давить все сильнее, надеясь пронзить сердце. На плечо риганта с размаху опустилась когтистая лапа. Древко копья разломилось пополам, Кэлина отбросило к стене. Левая рука повисла как плеть, но воин перекатился на колени, выхватил из ножен охотничий нож, не раздумывая, вскочил и ринулся на медведя. Из горла зверя хлестала кровь. Обломок копья засел глубоко и приводил его все в большее бешенство. Кэлин поднырнул под смертоносные челюсти и изо всех сил воткнул нож в огромное брюхо.
Прогремел выстрел. Голова зверя дернулась, его туша покачнулась, и огромный вес обрушился на молодого риганта. Кэлин замер. Хрипящая голова медведя оказалась на его груди. Постепенно его дыхание становилось все прерывистее, пока не стало чуть громче шепота, а затем стихло совсем.
Кэлин выбрался из-под зверя. Оказалось, у него был прострелен левый глаз. Ригант обернулся: Фиргол сидел у костра с дымящимся пистолетом в руках.
— Дядя Кэлин, я его убил?
— Да, — ответил ригант и пошевелил пальцами левой руки — они почти пришли в норму. Он опустился рядом с Фирголом, забрал свой пистолет и положил руку мальчику на плечо. — Говорил я тебе, что у меня колдовской глаз? Ты убил Рваного Носа и отомстил за семью. Я был прав, ты герой, Фиргол.
— Я больше не хочу быть героем, дядя Кэлин, — ответил ребенок со слезами на глазах.
Кэлин обнял мальчика:
— Знаю. Скоро мы уйдем отсюда. Я очень горжусь тобой. Твой папа гордился бы так же.
Фиргол заплакал, и ригант похлопал его по спине.
— Ладно, оденемся потеплее, и вперед, на встречу со снегом.
Над водами озера Птицы Печали гулял ледяной ветер. Лунный свет играл на гребнях крошечных волн, бившихся о заледеневший берег. Ветви прибрежных сосен гнулись под белым грузом. Над заснеженной землей царила тишина.
Полная луна ослепительно озаряла ночное небо. Вокруг нее столпились звезды, своим алмазным сиянием бросая вызов беспроглядной небесной тьме.
В центре озера находился поросший лесом островок. За деревьями пряталась крошечная хижина, крытая дерном. Едва заметный дымок курился над железной трубой.
В дверном проеме стояла невысокая хрупкая женщина и кутала плечи в синюю шаль с зеленым узором. Седые волосы, обычно заплетенные в косу, были распущены, ими играл зимний ветер.
Ведунье было плохо, она казалась себе старой и никому не нужной.
Искупители появлялись снова и снова, а фокусы, которые позволяли уходить от них, подходили к концу. Теперь духовные путешествия стали переполнены опасностями.
Ведунья отогнала зародившееся отчаяние.
Она захлопнула дверь и направилась к заледеневшему берегу. Снег скрипел под ногами. Живущая поежилась, но не от холода. Она вновь ощутила реющие вокруг выжидающие, враждебные души. Сейчас за ней уже посланы убийцы, и скоро они попытаются пробраться с юга в земли «черных» ригантов. Пройти будет непросто. Колл Джас не допускает чужаков за охраняемые границы. Ведунья вздохнула. Все равно они прорвутся. За время раздумий Живущая успела обойти весь островок и вернулась в свою лачугу. Очаг догорал, но она не подбросила дров. Если станет слишком тепло, можно ненароком уснуть. Тогда они найдут, где бродит ее утомленный дух, и погасят огонь ее жизни как надоевшую свечку.
Как унизительно! Искупители возомнили себя непобедимыми, всемогущими. Ведунье ничего не стоило расправиться с ними. Да, какой соблазн! Превратиться в карающий огонь и спалить их проклятые души!
«Неужели победа над ними ничего не даст делу добра?» — думала она.
— Да, и так ты проложишь путь к собственной гибели, — сказала она вслух.
Сила, много лет назад дарованная духом Риамфады, имела свою цену.
— Она рождена из любви, — сказал он тогда в лесу Древа Желания. — Из счастья и гармонии. Ей ты сможешь лечить, воссоединять, она не предназначена для убийства.
— Я не хочу никого убивать, — ответила она.
— Надеюсь, что это правда.
О, желание употребить свою силу во вред приходило к ней и прежде! Когда из-за предательства Мойдарта погиб Лановар, когда епископ Эльдакрский решил сжечь Мэв Ринг за колдовство… Но никогда еще соблазн не был настолько сильным.
«Неужели дело в том, что сейчас я в опасности? — спрашивала она себя. — Неужели это просто желание спасти свою жизнь?»
Ведунья надеялась, что причина в другом.
Ее взгляд остановился на пыльных вещах, разложенных по полкам. Старая зеленая шапка когда-то принадлежала Руатайну, отчиму короля Коннавара, а бронзовую брошь для плаща мать подарила Коннавару на двенадцатилетие. Рядом лежал браслет из бронзы с серебром. Когда-то, еще до того, как риганты воцарились над горами, его носила ведьма Ворна. Здесь же были шарфы, пояса, кувшины и кружки — все когда-то принадлежало великим героям. Ни за одно из этих сокровищ торговцы не дали бы и чайлина. Но стоило лишь дотронуться, и разум переполнялся видениями. Голоса прежних владельцев доносились до Ведуньи, звучали через века. Закрыв глаза, она видела давно прошедшие события: как Коннавар дерется с медведем, чтобы защитить друга-калеку, как Руатайн обнимает сына, как Бэйн собирает войска на защиту своего народа…
Ведунья подошла к ближайшей полке и взяла в руки платок с пятнами засохшей крови.
— Ах, Жэм, ты был лучшим из них, — произнесла она. Этим платком Мэв Ринг вытерла кровь с лица Жэма после великой битвы с Горайном, варлийским кулачным борцом. Одноглазый Жэм Гримо выстоял долгую схватку и наконец победил противника.
— Твое сердце вмещало все горы. — Голос Живущей дрогнул. Ни о чем Ведунья не жалела так сильно, как о том дне, когда рассказала Жэму об аресте Мэв Ринг. Жэм решил спасти возлюбленную, но Живущая велела повременить. Он мог бы ворваться в собор, где Мэв ожидала суда, разобраться со стражниками и освободить ее, и тогда остался бы жив и познал счастье. Но нет. Ведунья сказала, что от этой задержки зависит будущее всего народа ригантов.
И он послушался. Когда Мэв повели к столбу, чтобы сжечь на костре, он выступил из толпы, подобно легендарному великану. Он разогнал стражников, убил трех рыцарей Жертвы. Жэм спас возлюбленную и погиб от пули одного из солдат Мойдарта.
Боль от этого воспоминания до сих пор не притупилась.
Сбылось все, что она предсказала. Подвиг Жэма навсегда изменил отношения ригантов и северных варлийцев. Прежде кельтонов считали дикими варварами и относились к ним с нескрываемым презрением. Мысли варлийцев застилал туман страха и ненависти. Жэм Гримо прошелся по их умам очищающей бурей.
Возможно, его смерть все-таки оказалась напрасной.
Война, чума, ненависть и смерть раздирали южные земли. Зло витало в воздухе, окутывало все живое, нарушая гармонию природы, отравляя источник магии земли. Даже Ведунья ощутила эту перемену. Обычно уравновешенная, она стала замечать в себе признаки раздражительности. Люди всегда боялись обладающих силой. Почти все народы прошли через сжигание ведьм на кострах. Но по иронии судьбы самой страшной силой обладали только обычные люди. Лишь их неизбывная страсть к войнам способна уничтожить всю магию, основу мира.
Живущая вздохнула и попыталась расслабиться. Невдалеке витали духи двух Искупителей, страждущие ее смерти, переполненные желанием причинять боль и страдания.
— Вы не заставите меня возненавидеть вас, — произнесла она вслух.
Одна мысль об Искупителях рождала гнев в ее сердце. Лучше думать о достойных людях, решила она, обратив мысленный взор к Кэлину Рингу.
Годы, прошедшие с гибели Жэма, были благосклонны к нему. В двадцать с небольшим лет Кэлин пользовался уважением всего ригантского народа, занимал почетное место в совете при их лидере Колле Джасе, был женат на его дочери Чаре. Его первому сыну, Жэму, исполнилось уже два года. Судьба улыбалась черноволосому риганту, но он все чаще уходил из дома, чтобы побродить по холмам, иногда оставаясь в одиночестве по нескольку дней.
Это стремление к одиночеству глубоко задевало его жену, хотя она не сомневалась в том, что Кэлин любит ее всем сердцем. Разве он не проник во вражеский замок, чтобы спасти ее? Чара рассказала Живущей о своих чувствах, когда принесла малыша Жэма для благословения к озеру Птицы Печали. Кэлин сидел с уснувшим сыном на руках. Ведунья отвела Чару в Священную Лощину и усадила под дерево, в свет пронзавших листву лучей весеннего солнца.
— Иногда Кэлин отдаляется от меня, — сказала Чара. — Его взгляд бродит по горизонту — верный знак того, что скоро он опять уйдет. Потом возвращается, и ненадолго все снова становится по-прежнему. Я не понимаю, чего ему не хватает.
Ведунья с симпатией смотрела на свою стройную, рыжеволосую собеседницу. Чара все еще казалась слишком юной для материнства, худенькая, изящная, она выглядела почти ребенком.
— В его душе появилась брешь, когда погиб Жэм, — наконец ответила Живущая. — Гримо был для него всем: отцом, старшим братом, другом. Тем, что никогда не менялось, да и не могло измениться. Скалой, без которой невозможно представить себе привычный горизонт.
— Да, я знаю, что Жэм был великим человеком. Ведунья рассмеялась мелодичным, хрипловатым голосом.
— Ах, Чара! Он был пьяницей и бабником. Не дураком, но и не умником. Да, он был великим, но только благодаря своей заурядности. Можешь мне не верить, но Жэм был обычным человеком, ригантом, воплощением всего лучшего и худшего, что заключается в нашем народе. Именно поэтому он стал легендой. Хотя многие превращают эту легенду в небылицу. На самом деле он мало чем отличался от Райстера, Бала или Кэлина. Все они надежные, сильные люди, с которыми не страшно пойти в горы.
— Все равно, я не могу понять, почему Кэлин никак не успокоится? Теперь у него появилась своя семья.
— Настоящая привязанность накладывает на сердце тяжкий груз. Великая любовь несет с собой непереносимую боль. Горе твоего мужа притупится со временем. Присутствие Мэв не облегчает его страданий. Боюсь, что она никогда не оправится от потери.
— Иногда они сидят целый вечер и вспоминают Гримо, — сказала Чара. — А мне нечего добавить. Я не знала его. Я просто помню огромного человека с повязкой на глазу. Почему они с Мэв не поженились?
— Они были женаты, — ответила Живущая, — пусть даже и не знали об этом. Они делили все, кроме постели, а постель, сама знаешь, не самое главное.
В лощину, где беседовали женщины, спустился одетый в черное Кэлин Ринг с плачущим младенцем на руках.
— Если вы уже закончили сплетничать, — заявил он, — тут кое-кому требуется внимание мамочки.
Чара взяла ребенка у мужа, расстегнула рубашку и поднесла сына к груди. Младенец немедленно умолк, а Кэлин так и стоял, с любовью глядя на жену с сыном.
Сердце Ведуньи наполнилось гордостью. Кэлин Ринг стал именно таким, каким должен быть истинный ригант.
Живущая взяла Кэлина за руку и вернулась с ним на солнечный берег озера Птицы Печали, где они остановились, глядя на горы.
— Ты хорошо держишься, — сказала она. — Жэм бы гордился тобой.
— Добрая мысль, Ведунья. Спасибо, что поделилась ей.
— Как поживает Мэв?
— Богатеет с каждым днем. Торгует напрямую с Мойдартом, кормит своим скотом половину варлийской армии.
— Мне известно, что она богата, Кэлин, а тебе — что я спросила не об этом.
Кэлин пожал плечами.
— А что мне сказать? Она говорит только о Гримо. — Ригант криво улыбнулся. — Будто забыла, сколько раз скандалила с ним. Теперь он — лучший из людей, настоящий святой.
— Это можно понять. Ради нее он пожертвовал жизнью. На мгновение гримаса боли исказила лицо риганта.
— Да. Знаешь, иногда он снится мне. Мы смеемся, разговариваем… А потом я просыпаюсь и целую долю секунды, до первого удара сердца, верю, что он здесь, с нами. Эта рана никогда не затянется.
— Затянется, Сердце Ворона, поверь мне. Банни не пишет?
— Сейчас с юга все реже привозят почту, — покачал головой Кэлин. — Не понимаю, что ему понадобилось в армии. Лучше бы он остался с нами.
— Война придет и сюда, на север. Вы должны быть готовы к ней.
— Ты говоришь это не в первый раз, Ведунья. К твоему мнению уже прислушались. Колл Джас строит новые кузницы, отливает пушки, кует мечи и изготовляет мушкеты. Мы делаем все возможное. Если Мойдарт посмеет сунуться на север, мы устроим ему горячий прием.
Вдруг в очаге громко треснуло полено, вернув ее мысли к настоящему. На циновке тлел выскочивший из огня уголек. Ведунья наклонилась, бросила его обратно в очаг, села на циновку и устало зевнула.
Когда же Мойдарт пойдет войной на северян? Живущая не переставала удивляться тому, что этот жестокий, мстительный человек еще не присоединился к врагу. Она знала, что предложение уже поступило. Мойдарт потребовал время на обдумывание. Ведунья поежилась. Он потребует большой власти, и ему не откажут.
Перед мысленным взором появилось другое лицо, лицо красивого светловолосого юноши с необычными глазами: одним — зеленым и другим — золотисто-карим. Сын Мойдарта, Гэз Макон, Оседлавший Бурю. Он был необходим. Ведунья всем сердцем желала знать, насколько велика эта необходимость. Иногда ей казалось, что у волшебной силы есть свой, не подчиняющийся ей разум. Иногда, как в случае с Жэмом Гримо, будущее читалось ясно, и она знала, что делать. Однако грядущие дни, дни страха и боли, казались огромным полотном, сотканным из десятков, сотен тысяч нитей. Некоторые из них она различала отчетливо, но не могла восстановить всю картину. Предчувствия несли лишь фрагменты, обрывки целого. Повелитель варлийцев, похожий на Мойдарта, с ястребиным лицом; древний череп, источающий нечестивый свет. Битвы и смерти, прошлые и будущие, переполняли ее видения.
Одно Ведунья знала точно: Оседлавший Бурю необходим для выживания ригантов, так же как риганты — для сохранения не только существующего мира, но и грядущего. Почувствовав, как отяжелели от усталости веки, Живущая заставила себя встать и покинула хижину.
Ведунья направилась к развалинам древнего Круга Камней, в центр островка. От былого величия осталась единственная золотистая колонна, когда-то испещренная письменами, а теперь лишившаяся их благодаря дождю и ветру. Она поежилась и поправила шаль на плечах. Над заледеневшим озером раздавался шепот ветра.
— раздался голос в ее голове. —
Чтобы успокоиться, Ведунья сделала глубокий вдох и прошептала слово силы. Ее окутала яркая вспышка, мир ушел из-под ног, она пошатнулась… и упала на мягкую почву в лесу Древа Желания, далеко к югу от озера Птицы Печали. Искупители найдут ее, причем скоро. Теперь им известны почти все ее трюки.
Ведунья встала и посмотрела на стволы древних деревьев.
— Мне нужна помощь, Риамфада! — воскликнула она срывающимся голосом. — Помоги мне!
В нескольких футах над заснеженной землей возник зыбкий, как свечка, огонек и постепенно превратился в мерцающий шар, подобный стеклянному, в котором запечатали освещенный лунным светом туман.
— Что беспокоит тебя, дитя? — раздался голос.
— Я давно не ребенок, Риамфада. Посмотри на меня. Я стара, у меня ноют кости, без помощи магии я уже не могу вставить нитку в иголку. — Ведунья вздохнула. — Сорок лет прошло с тех пор, как ты впервые привел меня в лес Древа Желания. Сорок долгих лет.
— Тебя именно это беспокоит?
— Нет. — Ведунья посмотрела на мерцающий шар, и на минуту ее оставили мысли о собственных проблемах. — Почему ты больше не принимаешь человеческий облик?
— Это мой настоящий облик, дитя. Я превращаюсь в человека только тогда, когда говорю с людьми, неспособными понять моей истинной природы. Собирать частицы из воздуха и придавать им нужную форму утомительно. Так мне удобнее. Так я выгляжу в обществе друзей. Что ты страшишься сказать мне?
— Я боюсь, Риамфада.
— Демонов, которые устроили на тебя охоту?
— Они не демоны и не духи, подобные тебе, — ответила Живущая. — Это люди, которые нашли способ покидать свои тела. Меня преследует их ненавидящий шепот, они пытаются напасть, когда мой дух свободен от тела. Пока еще мне удается убегать, но они становятся все сильнее, и… — Незаконченная фраза повисла в воздухе.
— Ты хочешь сразиться с ними, Карефа? Убить их?
— Неужели это так плохо?
— На простой вопрос не всегда найдется простой ответ. Твой дар в том, чтобы исцелять, поддерживать угасающую магию мира. Когда целитель бросается в бой, гибнет последняя надежда.
— Значит, я должна позволить убить себя?
— Лучше это, чем уподобиться им. В них кроется настоящая опасность. Зло не превозмочь злом. Даже сидхи в конце концов поняли это.
— Почему они покинули нас? — перебила Ведунья. — Они могли помочь, указать путь. Тогда не было бы ни войн, ни чумы, ни убийств.
— Когда-то они думали так же, как и ты, — ответил Риамфада. — И тысячи лет пытались что-то изменить, заставить людей прекратить безжалостно поглощать магию, сеять семена зла, ведущие к уничтожению мира, к гибели всего живого. Однако вскоре сидхи поняли, что ничем не лучше людей. Они тоже питались магией и приближали гибель мира. Сидхи тоже начали воевать, друг с другом и с людьми. Величайший из них, Керуннос, на какое-то время взял верх, принял человеческое обличье и стал королем. Три сотни лет его армии опустошали земли. Затем Керунноса свергли, а его тело уничтожили. После этого сидхи начали покидать этот мир. Последней ушла Морригу. Я любил ее. Когда-то она привела меня в мир сидхов. Я проводил ее.
— Куда они ушли?
— Далеко к звездам. Я не знаю, что там.
— Почему ты остался?
— Я рожден здесь и принадлежу этому миру, дитя. Внезапно Ведунья выпрямилась, подняв глаза к ночному небу.
— Они здесь, — сказала она.
— Вижу. Встань между колоннами, — ответил голос Риамфады.
Ведунья заставила себя подняться. Шаль упала с плеч, она поспешно водворила ее на место. Снова все вокруг вспыхнуло. Секунду она просто висела в воздухе, лишившись собственного веса. Затем что-то плавно опустило ее на мягкую землю. Свет не погас. Открыв глаза, Живущая обнаружила, что кругом день. Низко висящее в голубом небе солнце освещало незнакомый пейзаж. Повсюду, куда хватало глаз, росли деревья невероятной величины, с красноватой корой, настолько высокие, что их верхние ветви, казалось, пронзали небо.
Позади нее, кружась, словно вихрь, с земли поднялась тучка пыли. Постепенно она приобрела человеческие очертания. За формой последовали цвета, зазолотились волосы, поголубели глаза. На рубахе из крашеной оленьей кожи появилось орлиное перо с белым кончиком. Когда все замерло, перед Ведуньей предстал Риамфада в одеянии, какого она никогда еще не видела. На ногах его были мягкие сапожки, рубаха украшена нарисованными отпечатками ладоней и концентрическими кругами, с оленями и птицами в центре.
Ведунья не успела произнести ни слова, как почувствовала, что сквозь нее, будто тронутая ветром, рябью пронеслась магия. Живущая упала на колени и вытянула руки. Сила магии приводила в трепет. Казалось, земля источает ее, как туман.
— Это рай? — прошептала она.
— Пока да, — ответил Риамфада. — Это Узамат. Видишь то дерево?
Он указал налево. Ведунья оглянулась и замерла, не веря собственным глазам. Перед ней предстало дерево в десять, в двадцать раз толще любого, которое она когда-либо видела.
— Ему больше двух тысяч лет, — сказал Риамфада. — Оно было уже древним, когда Коннавар сражался с армиями Камня. Его питает магия. В вашем мире, за океаном, прежде росли такие же деревья. Теперь их нет. Слишком много магии человек сжег в войнах, слишком многое погубил собственной жадностью. Когда-нибудь он придет и сюда. Он посмотрит на деревья и увидит не величие веков, а строевой лес. Перед ним предстанут горы и водопады, а он увидит золото и серебро. Человек растерзает землю скважинами и шахтами. — Риамфада печально улыбнулся. — Но пока этого не случилось.
— В моем мире еще осталась магия, — торопливо сказала Ведунья. — Каждый день я стараюсь призвать еще хоть толику, чтобы накормить землю.
— Знаю, дитя.
— Я понимаю, мне не победить, — продолжила Живущая. — Один день войны причиняет больше вреда, чем я возмещу за десять жизней. Говорят, что погибло уже сто тысяч, а войне нет конца. Гэз Макон сейчас там. Я боюсь за него. Сердце говорит мне, что когда-нибудь враг дойдет и до севера. Это наполняет меня болью, болью и ужасом.
— Тебе надо отдохнуть, Карефа. Вбирай в себя магию. Восстанови силы тела и духа. Тебе нельзя остаться здесь надолго. Поспи несколько часов, потом я перенесу тебя на озеро Птицы Печали. Когда ты вернешься, найди способ достучаться до души седовласого фехтовальщика. У меня нет твоего дара к пророчествам, но я чувствую, что его помощь будет необходима.
— Неужели ты ничем не можешь помочь нам в борьбе с этим злом, Риамфада?
— Я уже помогаю, дитя. Всем, чем могу.
Мулграв устало тащился по рыхлому снегу. Рано поседевшую голову покрывал капюшон, толстая овчинная безрукавка и широкий плащ не давали окончательно замерзнуть. На рыночной площади почти не осталось торговцев, большая часть лотков была пустой; вокруг каждого, кто продавал еду, собирались толпы. За пару зайцев просили целый чайлин, в четыре раза больше обычного. Купившая женщина быстро сунула их в мешок и кинулась прочь, испуганно оглядываясь. Ей было чего бояться. Нравы давно перестали отличаться кротостью. Мулграв не раз думал: неужели войны всегда лишают людей простой человечности? Все стали вспыльчивыми, горожане все чаще начали ввязываться в беспричинные драки.
У пекарни на углу улицы Маррал вооруженные стражники сдерживали длинную очередь изголодавшихся, ждавших открытия лавки. Хлеба на всех не хватит. Снова пошел снег, порыв ледяного ветра подхватил плащ Мулграва и обмотал его вокруг груди. Заживающая рана в левом плече заныла от внезапного холода.
Несмотря на толпы людей на площади, город окутывала зловещая тишина. Звуки шагов приглушал рыхлый снег, шепот разговаривающих уносил ветер. Повсюду царил страх. Люди боялись не только голода. Война все приближалась, ужас усиливался. Всего несколько лет назад жители Шелдинга частенько собирались в тавернах и обсуждали позиции договора. Некоторые отстаивали право короля на абсолютную власть, другие поддерживали договорщиков, напирая на то, что каждый варлиец должен иметь равные права перед законом. Иногда доходило до ссор, но обычно все подобные споры велись исключительно благожелательным тоном. В конце концов горожане мирно расходились по домам.
За четыре года, прошедшие с начала войны, дружеские сборища и споры прекратились сами собой.
Все знали, что происходит с городами вроде Барстеда на южном побережье. Выиграв битву, в него вступила армия договорщиков, перебив тех, кто выступал за корону. Повесили шестьдесят человек. Три дня спустя договорщики отступили, и в город вошли армии короля. Были повешены триста человек, сочувствующих мятежникам. Затем пришли Искупители. При мысли о них Мулграва передернуло.
Барстед был выжжен дотла. Никто так и не узнал, что стало с женщинами и детьми, пережившими два предыдущих нашествия. Но Мулграв говорил с разведчиком, побывавшим на пепелище, и тот рассказал, что видел. Повсюду лежали обгоревшие трупы.
Выкинув из головы горькие мысли, фехтовальщик пошел дальше, срезая путь переулками и темными двориками. Заворчала чуть живая от голода собака, но он не обернулся, и облезлая псина продолжила прерванное занятие — грызть обледеневшую дохлую крысу.
Переходя горбатый мост, Мулграв остановился посмотреть на скованную льдом речушку. Чуть ниже по течению, накрывшись одеялами, несколько человек с удочками сидели перед полыньями.
Фехтовальщик двинулся дальше и тут же поскользнулся на спуске. Впереди показалась церковь, старое здание с покосившимся шпилем. Разговоры о том, чтобы поправить шпиль, велись давно, а Мулграву все и так нравилось. Чтобы посмотреть на церковь, он снова остановился. Несколько бревен на северной стене надломились, отчего все здание опасно перекосило, и теперь оно скорее напоминало шляпу волшебника. Кумушки судачили, что церковь скоро рухнет, но Мулграв, непонятно почему, не хотел в это верить. Перекошенный шпиль одним своим видом низвергал несгибаемость и прямолинейность варлийцев, которые должен был увековечивать, и это согревало сердце фехтовальщика.
Прямо за церковью стоял крытый соломой домик Эрмала Стэндфаста. Над высокой трубой курился дымок. Мулграв добрался до входа, с трудом открыл занесенную снегом дверь и вошел внутрь. Некогда полный священник сидел у камина, прикрыв лысый затылок вязаной шапочкой и накинув на плечи одеяло в черно-белую клетку. Он улыбнулся Мулграву, который снял плащ и потопал ногами по лежавшему под дверью тростниковому коврику.
— Скоро станет теплее, — сказал Эрмал. — Весна идет.
— Что-то она не торопится, — ответил Мулграв, сбросив овчинную безрукавку. Фехтовальщик подставил стул к камину и сел, протянув к огню руки.
— Как твое плечо?
— Почти зажило, — ответил Мулграв. — Все еще ноет, когда холодно.
— Неудивительно. Сколько тебе лет? — неожиданно спросил Эрмал.
Мулграв задумался от неожиданности.
— Тридцать четыре… почти тридцать пять, — наконец сообразил он.
— После сорока будет ныть в любую погоду.
— Воодушевил — слов нет.
— Попади пуля на два дюйма ниже, — рассмеялся Эрмал Стэндфаст, — и у тебя ничего бы уже не болело. Дюйм влево — и ты бы лишился руки. Учись быть благодарным боли, Мулграв. Она — напоминание, что ты еще жив. Готов вернуться в свой полк?
— Нет, хотя ненадолго придется. Я собираюсь просить Гэза об отставке.
— Но мне казалось, — удивился Эрмал, — что ты незаурядный солдат. Зачем отказываться от своего призвания?
— Убийство не должно быть призванием.
— Вот в чем дело?.. Серый Призрак расстроится. Когда он принес тебя сюда, то назвал лучшим другом. Два дня не отходил от твоей постели.
Мулграва укололо чувство вины.
— Гэз меня поймет. Я видел слишком много смертей. Ты когда-нибудь бывал на поле брани после битвы?
— К счастью, нет.
— Однажды Люден Макс сказал, что проигранная битва — худшее зрелище в мире. В списке перед ним идет выигранная битва.
— Цитируешь предводителя врагов?
— У меня нет врагов, — покачал головой фехтовальщик. — Просто я хочу уйти… — Он замолк, задумавшись.
— Домой? — подсказал Эрмал.
— У меня нет дома, — снова покачал головой Мулграв. — Там, где я родился, больше никто не живет.
— Где твоя семья?
Секунду Мулграв не отвечал, глядя на пляшущие языки пламени.
— Я родом из Шелсана, — признался он.
Эрмал внутренне содрогнулся и осенил себя знаком древа.
— Как тебе удалось выжить? — спросил он. — Тебе тогда было девять… от силы десять лет.
— Я гостил в холмах у старика-пасечника, помогал ему варить медовый напиток. Мы видели все, что там произошло. Потом старик увел меня в горы. — Мулграв взял обгорелую кочергу и разворошил угли в камине. — Единственное место, которое я могу называть домом, — на севере, горы Кэр-Друах. Там хорошо, легкий воздух, честные люди. Мне всегда нравились местные жители. Эрмал встал.
— У меня осталось немного ячменного отвара с медом. Я его разогрею.
Мулграв сел поудобнее и закрыл глаза. Разливаясь по всей руке, в левом плече пульсировала боль. Кончики пальцев слегка покалывало. В последнем бою ему очень повезло. Когда их стали осыпать картечью, первым залпом разорвало Тоби Вайнера слева. Его лицо превратилось в кровавое месиво. Второй залп снес правый фланг. Мулграв получил лишь одну пулю, Гэз Макон — ни одной: огромный серый мерин неуязвимого генерала как ни в чем не бывало гарцевал на линии огня. Атака конницы разбила ряды вражеских канониров, и те попытались отступить. Конники Гэза ринулись в погоню. Мулграв подстегнул коня, но тот рухнул, всадника выкинуло из седла, и только тогда фехтовальщик понял, что летевшие в него осколки приняло на себя животное.
Небольшая и, казалось бы, несерьезная рана загноилась. Два дня спустя Мулграв впал в беспамятство.
В себя он пришел в этом доме. Эрмал Стэндфаст рассказал, что его сначала отнесли к полевому хирургу, который лишь пожал плечами и сказал: «Он не протянет и недели. Рана слишком запущена». Но Гэз Макон ничего не желал слышать, и, когда ему рассказали о лекаре, живущем в Шелдинге, в тридцати милях от лагеря, приказал отправить фехтовальщика туда.
Мулграв плохо помнил дорогу в Шелдинг. На память приходила только жгучая боль, мимолетные облака, проносившиеся высоко по далекому небу, и обрывки разговора:
— Он умирает, господин. Но Гэз Макон отвечал:
— Он не умрет, я этого не позволю, — и они ехали дальше. Повозку подбрасывало на ухабах. Больше Мулграв не помнил ничего.
Вернулся Эрмал с парой глиняных кружек в руках, протянул одну другу и снова занял место у камина.
— Так что ты решил, дружище?
— Ничего.
— Ты лишился веры в свое дело?
— Какой еще веры? — пожал плечами Мулграв и протер слипающиеся глаза.
Уже которую неделю ему не удавалось выспаться. Во сне поджидали кошмары, и фехтовальщик по нескольку раз за ночь просыпался с криком боли, злости или отчаяния.
— Говорят, короля избирает Исток, — назидательно сказал Эрмал, прервав тяжкие мысли. — Значит, те, кто воюет за короля, исполняют волю Истока. Неужели это не стоит веры?
— В это верят только те, кто не видел королевских Искупителей за работой.
— О жестокости солдат тоже ходит немало слухов, — нервно ответил священник.
Мулграв поднял глаза и заметил страх в глазах друга.
— Да, ты прав. Давай поговорим о чем-нибудь другом, — ответил он и увидел, что Эрмал успокоился.
Священник устроился на стуле поудобнее и отхлебнул похлебки. Огонь вдруг затрещал, и несколько угольков попытались выскочить за каминную решетку.
— Тебе все еще снится седовласая женщина? — Да.
— Так ничего и не говорит?
— Нет. Пытается, но я не слышу. Кажется, она в опасности.
— Почему ты так решил?
— В последних снах она карабкается вверх по склону горы. Потом замирает, оглядывается. Внизу какие-то… люди. Кажется, преследователи. Тогда-то она смотрит прямо на меня и что-то говорит. Но я ничего не слышу.
— Почему ты запнулся?
— О чем ты? — удивился Мулграв.
— Ты запнулся перед словом «люди». Это люди?
— А кто же еще? — огрызнулся фехтовальщик, неожиданно для себя встревожившись.
— Мулграв, это же сон, — развел руками священник. — Внизу может быть кто угодно, хоть окунь на коне.
— Понятно, — рассмеялся Мулграв. — Думаешь, это все шуточки моего уставшего разума? Что она ненастоящая?
— Я ничего не утверждаю. Когда-то я знал одного человека, его звали Аран Подермил. Чудак с золотыми зубами, ворюга и жулик. И при этом знал, где искать пропавшее. Однажды ребенок упал в давно заброшенный колодец. Подермил потребовал два чайлина за поиск, но нашел! Еще я знал женщину, которая общалась с душами умерших. Такое умеет не каждый. А мне однажды приснилось, что меня запекли в ежевичный пирог, причем не одного, а в компании с белым медведем. И никакой мистики, я просто объелся и завалился спать на медвежью шкуру. Иногда в снах приходят видения, гораздо чаще — просто снится всякая чушь. Ты когда-нибудь встречал ту женщину?
— Нет.
— А горы тебе знакомы?
— Да, это Кэр-Друах — Друахские горы.
— Наверное, тебе стоит туда съездить.
— Я тоже так думаю.
— Возможно, лучше будет подождать до весны. Многие города опустели из-за войны, а по селам, говорят, бродят банды головорезов.
— Весной вряд ли станет лучше. Война еще долго не закончится.
— Мне будет недоставать твоего общества. Никто из моих прихожан не умеет так хорошо играть в шамак.
— Да я выиграл единственный раз! — рассмеялся Мулграв.
— И еще три партии мы сыграли вничью. А я не люблю лишаться выигрыша.
Комнату наполнила уютная тишина. Мулграв посмотрел на пляшущие в камине огоньки, вздохнул и снова повернулся к священнику.
— Там были не люди, — признался он. — У них покрытые чешуей серые лица с кроваво-красными глазами.
Эрмал ответил не сразу.
— Должен быть еще железный обруч над бровями, — наконец произнес он.
— Верно, — поразился фехтовальщик.
— Подожди минутку, — сказал священник, сходил в кабинет и тут же вернулся с тонкой серебряной цепочкой в руке. На ней висел крохотный круглый медальон, тоже серебряный, с изображением дерева. С обратной, покрытой золотом, стороны была выдавлена древняя руна. — Такие носили друиды еще во времена империи Камня. Считается, что каждую монетку благословила Госпожа-в-Маске, а потом сам Персис Альбитан. — Он застегнул цепочку на шее фехтовальщика и спрятал медальон под его рубашкой. — Никогда не снимай ее, мой мальчик.
— Спасибо, Эрмал. Правильно ли я понял? Ты больше не считаешь мои сны игрой разума?
— Не знаю, — развел руками священник. — Эти существа описаны в древнейших сакральных свитках, там их называют Дежем-Бек. Не слышал раньше?
— Не слышал.
— Возможно, они снятся тебе потому, что ты слышал о них в детстве, в Шелсане. Надеюсь, что так.
— Что это за твари?
— Зависит от того, как к ним отнестись. Для тех, кто поклоняется Истоку всей Гармонии, Дежем-Бек — это люди, которые вступили на путь мрака, предались злу в обмен на огромную власть. В одних свитках их называют некромантами, в других — пожирателями душ. В переводе с древнего языка «дежем-бек» значит просто «ненасытные вороны». В других записях, оставленных, скажем так, философами, не пришедшими к пониманию Истока, Дежем-Бек описываются как люди, достигшие невероятно долгой жизни, а также силы и красоты, недоступных обычному человеку.
— Красоты? — рассмеялся Мулграв. — Ну нет, чешуя пока не в моде.
— Во сне тебе явилось их духовное обличье. Слышал когда-нибудь о державе Краноса?
— Разумеется, — ответил фехтовальщик. — Это какая-то ваза из незапамятных времен.
— Нет, не ваза, — возразил Эрмал. — Некоторые полагают, что это хрустальный шар, через который человеку открывается будущее. Другие утверждают, что раньше она была навершием магического меча. Я даже слышал версию, по которой держава — отрубленная голова некроманта. Считается, что Дежем-Бек — хранители державы, благодаря ей становились почти бессмертными.
— Я не очень-то верю в волшебство, — признался Мулграв, — но не спорю с теми, кто верит. Вера успокаивает, а иногда дает силы, чтобы помочь другим. Однако я не раз был свидетелем чудовищного зла, которое творили во славу Истока, и ни разу не видел чуда.
— Понимаю, — сказал Эрмал Стэндфаст, — и не стану спорить. Но до меня дошел слух, что держава Краноса находилась в Шелсане. Ее нашли рыцари Жертвы.
Мулграв вздохнул.
— Отец рассказывал, что в Шелсане сокрыта великая тайна. Но каких только сказок он не рассказывал! Он говорил, что людям необходимо научиться любить, что любовь питает мир и превращает врагов в друзей. Интересно, продолжал ли отец верить этому, когда рыцари уничтожали все, что он любил?
— Надеюсь, что да, — тихо сказал Эрмал.
Эрмал Стэндфаст был священником уже двадцать два года. Его любил весь город за кроткие, остроумные проповеди, за то, что он никогда никого не осуждал. Его слава целителя гремела по окрестностям Шелдинга, и многие прихожане были обязаны жизнью его умению готовить целебные отвары. Именно поэтому Гэз Макон привез к нему умиравшего Мулграва.
В общем, священнику следовало если не гордиться, то радоваться тому, что он достиг за последние двадцать с небольшим лет.
Но даже если Эрмала и посещали подобные мысли, теперь ему не удавалось удержать их при себе. Переполненный горечью, он сидел у камина в крошечной гостиной. Мулграв давно спал наверху, и весь дом, если не считать несколько рассохшихся скрипучих половиц, погрузился в тишину.
— Ты хуже вора, — сказал Эрмал вслух. — Жалкий слабак, трус и лжец.
Он уселся в кресле поглубже и поправил плед, укрывавший слабые плечи. На глаза навернулись слезы.
Эрмал неплохо разбирался в травах, но все его лекарства готовились из ромашки и яблочного уксуса, иногда с щепоткой горчицы. Никакого медицинского воздействия эти снадобья не оказывали. Талант Эрмала шел изнутри. Он лечил наложением рук. Закрыв глаза, он видел недуг, и либо выгонял его, либо увеличивал защитные силы организма, чтобы тот сам справился с болезнью. Сначала Эрмал держал свой дар в тайне, не из страха, больше из-за врожденной застенчивости и желания остаться незамеченным. Он не хотел, чтобы на него показывали пальцем, не хотел быть особенным, отличаться от других. В детстве он хотел просто забыть о даре. Но с возрастом Эрмал все больше склонялся к духовному пути и пришел к выводу, что дар необходимо употребить на благо людям. Вскоре он понял, как это можно осуществить: выдавая свои способности за травничество. Исток, без сомнения, должен простить такую невинную ложь. В конце концов, разве не Исток создал его скромным и стеснительным? Кроме того, отец, такой же стеснительный, как и сын, всегда повторял: «Делай добро в тайне». Он совершал благотворительные пожертвования либо анонимно, либо через доверенное лицо, которое никогда не раскрывало источник денег. «Исток дал нам все, что у нас есть, — говорил он, — и уже то, что люди присваивают себе право быть дарителями, — гордыня».
Эрмал, сделавший эти слова своим девизом, был счастлив тому, что мог проповедовать и врачевать. Любовь прихожан и благодарность исцеленных стали для него наградой.
Все изменилось четыре года назад, когда Искупители арестовали старого Тэма Фарли.
Это воспоминание разбередило неугасшее чувство вины. Тэм жил один, на ферме неподалеку от Шелдинга. Однажды, пятнадцать лет назад, Эрмал зашел к нему в гости. Стоял жаркий летний денек, и священник решил совершить обход тех прихожан, которые не хотели или из-за старческой немощи не могли прийти на службу. Большинство людей радовались его приходу, лишь некоторые, кто не интересовался религией, отмахивались.
Так Эрмал дошел до домика Тэма. Несколько лет назад старый дом сгорел дотла. Вскоре ферма перестала приносить доход, и Тэм, продав лучшие поля соседу, стал жить в домике рядом с обгоревшим остовом, в компании петуха и двух дюжин несушек. Домик был ладный и чистый, входная дверь сохла, покрытая свежим слоем зеленой краски. Священник постучал.
Вскоре Тэм открыл дверь. Высокий, ссутулившийся от времени, старик отбросил с лица длинные, неухоженные, седые волосы. Его глаза, несмотря на прорезавшиеся вокруг глубокие морщины, были ярко-голубыми, нетронутыми годами. Это были глаза умного юноши, которому все еще интересна жизнь, ее чудеса и опасности.
— Я давно жду твоего прихода, священник, — сказал он. — Ты уже готов?
— К чему? — не понял Эрмал.
— К воспитанию твоего дара. К полету в небо, без тянущей вниз пустой оболочки. К тому, чтобы видеть мир глазами души.
— О чем ты говоришь?
Тэм посмотрел на Эрмала исподлобья и ухмыльнулся.
— Я знаю, кто ты, — заявил он. — Знаю, что ты умеешь. Чувствую, когда ты обращаешься к магии. Ты вылечил Баба Фаста, забрал у него опухоль, взял ее на себя. Долго же ты искал способ избавиться от этой мерзости. Не переживай, собака и сама бы скоро издохла.
Эрмал пришел в ужас. Баб Фаст умирал от опухоли в желудке. Священник прежде не сталкивался с такими тяжелыми болезнями. Обычно, взяв на себя чужой недуг, он хворал несколько дней и затем приходил в себя, но в этот раз все пошло не так. Опухоль начала расти в его теле. Эрмал понял, что умрет, и, испугавшись, перенес болезнь на старую псину, побиравшуюся по городу, ощутив при этом гораздо меньшие муки совести, чем ожидал. Собака сдохла на следующий день. Но откуда Тэм узнал?
Эрмал стоял в дверях, лишившись дара речи.
— Не волнуйся, приятель. Я никому не скажу. Заходи, побеседуем.
Вспомнив, что было дальше, Эрмал вздохнул. Тэм накормил гостя и рассказал, что тоже получил дар от Истока. Он мог общаться с умершими, иногда предсказывать будущее и покидать собственное тело. Этому за несколько лет обучился и Эрмал. Сначала они летали вместе: в первые путешествия душе легко заблудиться в пустоте. Но вскоре Эрмал начал улетать в одиночку, воспаряя к звездам, проносясь над далекими странами и невероятными городами, замирая у скалистых гор и пересекая огромные океаны.
Они с Тэмом даже присутствовали на подписании договора, который должен был положить конец разногласиям среди знати. Король наконец согласился передать часть полномочий Великому Совету, члены которого должны были выбираться из народа. По всей стране устроили великие празднества. Король в великолепном плаще цвета небесной лазури вступил в Дискуссионную Палату. За ним проследовали лорды Бакман и Винтерборн. Четыреста членов совета встали и учтиво поклонились пришедшим. Король сел на раззолоченный стул. Люден Макс принес договор и протянул правителю.
— Наконец-то перестанет литься кровь, — шепнул Тэм. Эрмал ощутил, как рядом с ними, под стропилами Палаты, появляется что-то холодное, чуждое.
— Бежим! — крикнул Тэм.
В домике Тэма Эрмал с трудом поднялся на ноги.
— Что произошло? — спросил он.
— Мы не одни обладаем талантом, Эрмал. Лучше избегать ненужных встреч.
Это были лучшие дни в жизни Эрмала. У него появился друг, с которым можно было свободно говорить на любую тему, и учитель, который знал, как развить природный дар, и помогал это сделать.
Тэм так и не стал посещать церковь. Он вообще редко выходил из дома, но многие приходили к нему сами, просили предсказать будущее или связаться с умершими родственниками.
Сверхъестественные способности Тэма стали причиной его гибели. Из-за них же Эрмал узнал свое истинное лицо.
Четыре года назад, когда король аннулировал договор и гражданская война только началась, в Шелдинг прибыло несколько Искупителей. Вскоре четверых, включая Тэма Фарли, арестовали и обвинили в колдовстве. Испугавшись за свою жизнь, Эрмал сбежал и, ускакав в торговый город Рицдел, поселился в таверне. С помощью своего дара он видел, что происходило с его другом. Два дня Тэма пытали, но он не назвал имен. Ему переломали пальцы, поджигали пятки. Он кричал от боли, но молчал. Трое других были обычными фермерами, которые приходили к Тэму за предсказаниями. Их тоже пытали. Всех четверых приговорили к сожжению на костре.
В день казни к собравшейся толпе вышел Искупитель и спросил, знает ли кто причину, по которой обвиняемых не следует сжигать. Все промолчали. С тех пор чувство вины камнем лежало на сердце Эрмала.
Ибо когда дух священника парил рядом с обреченными, Тэм поднял глаза и увидел его. Одними губами старик произнес: «Я прощаю тебя». Прощение Тэма жгло сильнее, чем любая пытка, которую Эрмал мог вообразить.
За четыре года ничто не изменилось.
— Я должен был заступиться за тебя, Тэм, — прошептал он. Теперь на его сердце лег новый груз. Эрмал прекрасно знал, о ком говорил Мулграв. И все же священник сказал фехтовальщику не всю правду. Новыми Дежем-Бек были Искупители, и Эрмал Стэндфаст очень хорошо знал всю степень их могущества.
Да, он отдал Мулграву амулет, который защитит его дух от нападения, но не предупредил, откуда исходит опасность.
По щекам священника потекли слезы.
— Ты малодушный трус, — сказал он вслух.
Прижавшись к земле, Тайбард Джакел крепко обнимал свою винтовку. Он осторожно полз через подлесок, уже не думая о том, что зеленый форменный мундир перепачкается в грязи, а на серебряной нашивке — оленёнке в терниях — появятся пятна грязи. Мундир давно уже был замусолен, изорван и криво заштопан. Два года назад он гордился новой формой, мечтал доказать, что достоин ее. Тайбард стоял в строю рядом с Каммелем Бардом и Банни Ахбайном, готовясь присягнуть королю и отправиться из Эльдакра на битву со злодеями-договорщиками. В голубом небе сияло радостное солнце, играл оркестр. Собравшиеся на улицах толпы приветствовали своих героев.
Тайбард подавил тоску и оглядел распростершийся перед ним спуск в долину. Не выпуская винтовку из рук, он пополз дальше. Раздался выстрел. Тайбард быстро опустил голову, выругался, напоровшись левой щекой на курок. Он лег между двумя кустами и осмотрел поросший лесом склон напротив. Несколько крупных валунов создавали неплохие укрытия. Тайбард посмотрел вниз, в долину, где под огнем залег отряд разведчиков пехотной роты Второго Королевского полка. Двоих уже подстрелили — значит, за камнями неплохие снайперы, — восемь оставшихся пытались скрючиться за тем скудным укрытием, которое могла предоставить пустынная долина. Тишину нарушил второй выстрел. Все остались целы. У разведчиков не было мушкетов, а отстреливаться пистолетами на таком расстоянии нет смысла.
Взгляд Тайбарда был прикован к противоположному склону, где из-за огромного валуна у кромки леса поднимался едва заметный дымок. Он лег поудобнее и взял ружье на изготовку. Винтовка была красива: приклад из полированного ореха поражал воображение изящной резьбой и серебряными инкрустациями. Гэз Макон заказал у легендарного Эмберли всего двадцать таких винтовок. Каждая стоила больше, чем небогатый варлиец, вроде Тайбарда, мог заработать за десять лет. Тайбард не расставался с винтовкой, даже на ночь клал ее рядом с собой. Однажды в Баракуме один из двадцати снайперов напился, а когда проснулся утром, обнаружил, что его ружье украли. Генерал велел его повесить.
Тайбард упер приклад в плечо и замер. Снайпер договорщиков залег чуть дальше двухсот шагов. Из обычного мушкета с такого расстояния попасть невозможно. Из нарезной винтовки Эмберли придется постараться.
Договорщик приподнялся, установил мушкет и выстрелил в долину. Тайбард не шевельнулся — он считал. Вражеский снайпер быстро поднялся, затем три секунды целился и, когда выстрелил, рухнул на землю перезаряжаться.
Тайбард взвел курок и навел винтовку на камень.
Договорщик поднялся. Тайбард выдохнул, прицелился и выстрелил. Снайпер дернулся, выронил мушкет и упал за камень, исчезнув из виду. Тайбард встал, перезарядился, взвел курок и покинул укрытие. Солдаты в долине начали громко его приветствовать.
Не отвечая, Тайбард спустился и направился вперед. Из-за булыжника выскочил второй договорщик с мушкетом наперевес. Тайбард упал на колено. Пуля просвистела мимо, он выстрелил в ответ. Заряд попал договорщику в переносицу, его ноги подкосились, и он рухнул на спину. Тайбард неторопливо перезарядил винтовку и полез вверх по склону. Первый снайпер был мертв, пуля разорвала ему горло. Тайбард вздохнул и подозвал разведчиков. Когда те подошли, он приказал взять мушкеты и обыскать трупы.
Солдаты с радостью подчинились, тщательно проверив все карманы, прежде чем снимать пояса и ботинки.
Тайбард сел на соседний камень и стал вытирать дрожащие руки о перемазанные в грязи, некогда клетчатые, штаны.
— У тебя лицо в крови, — сказал севший рядом Джейкон Галоглас, девятнадцатилетний парень с юга, за пять лет военной службы успевший принять участие в шести ключевых битвах и бесчисленных стычках.
Тайбард обернулся на бледное лицо приятеля.
— Укололся о курок, пока подползал, — ответил он.
— Первый выстрел — хоть куда. Но долго же ты готовился.
— Потому и выстрел хоть куда.
— До весны серьезных заварушек уже не будет, — заявил Галоглас. — Нам повезло, нас разместили в Баракуме. Там недурные шлюхи. Уже знаешь, куда вас Серый Призрак отправит?
— Хорошо бы, домой, — ответил Тайбард, прислонил винтовку к камню и закрыл глаза.
Руки мерзко воняли порохом. Кровь из царапины на щеке размазалась по ладоням.
— Да, до севера война не дошла, — согласился Джейкон. — Там, наверно, хорошо. У тебя, небось, осталась подружка?
— Нет.
— У меня тоже нет. После стольких шлюх не тащить же домой заразу?
Тайбард хмуро смотрел на мертвого договорщика, молодого, младше Галогласа, с невинным, детским лицом.
— Ты, наверное, лучший стрелок на свете, — продолжил Джейкон. — Сам такой шустрый или ружье?
— Наверное, и то, и то понемножку.
— Ну ладно. Пора завершать обход. Спасибо тебе, Джакел. Уже второй раз меня за подтяжки из пропасти вытаскиваешь.
— В другой раз — твоя очередь.
Галоглас собрал семерых солдат, и вскоре они скрылись в лесу. Тайбард еще немного посидел над мертвыми договорщиками, затем встал и отправился дальше.
Пошел дождь. Тайбард вытащил из кармана мятую фуражку и накрыл ей замок винтовки. Вскоре дождь превратился в снег.
У Тайбарда мерзли ноги, но он не замедлил шаг.
Оба договорщика уже никогда не будут мерзнуть.
Через час снайпер прошел три мили до лагеря, доложился дежурному сержанту Ланферу Гостену и направился к палаткам, занимаемым полком Гэза Макона. Тайбард посидел у костра и, согрев руки, нырнул в пустую палатку, которую делил с Каммелем Бардом и Банни Ахбайном. Снайпер стянул промокший насквозь мундир и начал рыться в заплечном мешке в поисках запасной шерстяной рубахи, купленной прошлой осенью в Баракуме. Уже заношенная до дыр, она оставалась очень теплой. Натянув ее, Тайбард поправил висевший на шее медальон — золотую пулю, оплетенную серебром. Как он гордился год назад, когда выиграл ее! На состязаниях присутствовал сам король с сыновьями. Приз вручил командир Тайбарда, генерал Гэз Макон. Тайбард не ожидал победы. После стрельбы стоя он шел всего лишь на седьмом месте.
От входа в палатку сквозило. Тайбард заправил рубаху и натянул сверху влажный мундир.
«До весны серьезных заварушек уже не будет», — сказал Галоглас.
Тайбард надеялся, что его друг не ошибся.
В обнимку с винтовкой снайпер завернулся в одеяло и попробовал уснуть. Он надеялся увидеть во сне горы, но вместо этого Тайбард снова очутился на поле Нолленби, сразу после битвы. Как и в жизни, за ним гнались уланы, но сейчас бежать быстро не удавалось, ноги отяжелели, ботинки увязали в грязи.
Он оглянулся. Уланские кони почти настигли его. На них сидели не люди — вместо голов на него скалились черепа.
Преследование прекратилось. Черепа были нанизаны на шесты для мишеней, как в Баракуме, когда Тайбард выиграл золотую пулю. Мишени медленно сползали по смазанным жиром шестам, а стрелки старались попасть, пока они не достигли земли. Сейчас других стрелков не было. Тайбард стоял в окружении мишеней. Вдруг черепа завертелись и начали обрастать плотью. Тайбард выбрал один и прицелился. Это был тот парнишка, договорщик, погибший в долине. Он поднял глаза на стрелка, заплакал и выкрикнул имя Тайбарда.
Тайбард проснулся в холодном поту.
— Тайбард Джакел!
Снайпер потряс головой. Кто-то действительно звал его. Он выпутался из одеяла и вылез из палатки. Солнце садилось, ротные повара разводили костры. Дородный дежурный сержант беседовал с молодым уланским офицером из Второго Королевского. Тайбард неуклюже отсалютовал.
— Надо же! — раскатисто хохотнул чужой офицер. — Вблизи вы не шибко смахиваете на легендарного стрелка.
Высокую стройную фигуру офицера безукоризненно облегал синий с золотом, сверкающий чистотой камзол. Даже ботинки были начищены до блеска. Офицер протянул руку, в ней блеснуло золото.
— С благодарностью от лорда Ферсона, — сказал он, отдавая монеты Тайбарду.
— За что это, сир?
— За спасение дозорных. Лорд Ферсон был более чем впечатлен вашей меткостью. Второй выстрел был великолепен.
— Вы видели, сир?
— Да. Уланы лорда Ферсона была неподалеку, на дальнем склоне. Примите мои поздравления.
Офицер удалился, тщательно огибая многочисленные лужи.
— Неплохо получилось, Джакел, — сказал Ланфер Гостен.
— Какого дьявола они сами не вытащили собственных людей? — спросил внезапно разозлившийся Тайбард.
— Наверное, боялись запачкать мундиры. Но, что важнее, зачем тебе-то это понадобилось?
— Не понимаю вас, сержант.
— Нет, сынок, понимаешь. — Ланфер положил руку Тайбарду на плечо. — Да, тебе приказали прикрывать разведчиков и убирать снайперов. А также избегать излишнего риска. Согласно твоему же докладу, по первому ты стрелял из укрытия, по инструкции. Затем ты вышел на открытое место, прекрасно зная, что их снайперы работают парами. О чем ты только думал?
Тайбард пожал плечами.
— Хотел его выманить и покончить с этим поскорее. Вот и все.
Ланфер Гостен внимательно посмотрел Тайбарду в глаза.
— Покончить, да? Знаешь, ты не один тут такой, мы все устали.
— О чем вы?
— Сам знаешь, о чем. Ты и сам встречал солдат, которым уже все равно, живы ли они. Это заметно во взгляде. А потом, в какой-нибудь нелепой стычке, они выходят из укрытия. И все, с ними покончено.
— Я не такой, — сказал Тайбард. — Я хочу жить. Хочу вернуться домой, в горы.
— Не забывай об этом, Джакел. Мне до смерти надоело хоронить эльдакрских ребят.
Сержант ушел. С нависшего неба повалил снег. Вернувшись в палатку, Тайбард пристегнул к винтовке ремешок, повесил ее за плечо и пошел в рощу набрать хвороста. Неподалеку другие солдаты занимались тем же. Некоторых он не знал, в последнее время переведенных из других полков становилось все больше. Другие, знакомые, дружески кивали. В несколько заходов он набрал достаточно хвороста на ночь, свалил в кучу у палатки и снова развел костер. В офицерских шатрах ставили железные жаровни и жгли уголь, дабы ненароком не застудить высокородные кости. Рекрутам вроде Тайбарда, Каммеля и Банни приходилось обогреваться чем придется. Палатки солдат шили из дешевой рогожи. Она почти не мешала дождю поливать спящих внутри людей.
Но, думал Тайбард, устраиваясь у огня, скоро их расквартируют по городам. Война затихнет на зиму, и можно будет отдохнуть.
Он боялся даже мечтать о том, что Серый Призрак поведет их домой.
Сухой хворост быстро разгорался. Когда на Тайбарда накатила первая волна тепла, он поежился. Уже стемнело, но ни одной звезды на небе не было. Из тени вынырнула большая, плечистая тень и рухнула у костра. Тайбард поднял глаза на бородатое лицо Каммеля Барда.
— Договорщики отступили, — сказал Каммель. — Значит, мы победили. Еда есть? — спросил он, прислонив ружье к палатке.
— Еще нет. Где Банни?
— Ланфер прикрепил его провожатым к каравану с провизией. Похоже, сегодня немало снега наметет.
— Ничего мы не победили, — сказал Тайбард. — В этот раз никто не победил.
Каммель откинул тяжелый шерстяной капюшон и провел рукой по густой рыжей шевелюре.
— Но мы же не отступили?
— Откуда нам знать? — пожал плечами Тайбард. — Говорят, линия фронта растянулась на девять миль. Может, кто и отступил. К тому же, кто вправе решать?
— О чем ты?
— Кто вправе решать, кто победил, а кто повержен? Помнишь Авондэйл? Там все было просто. Мы кинулись в атаку — они побежали. Мы захватили их пушки. Вот что такое победа. А теперь мы кидаемся в бой, убиваем друг друга, а потом препираемся, кто победил.
От костров потянуло запахом еды, солдаты потянулись к лагерю. Тайбард знал, что вкус будет хуже, чем запах. Опять жидкая похлебка и черствый хлеб. Он встал и переложил ружье Каммеля в палатку.
— Ты был в деревне? Каммель покачал головой:
— Там Искупители, допросы… Никого не пускают. Все равно, сомневаюсь, что там осталось много еды. Договорщики наверняка забрали все, что могли унести.
Они посидели в тишине, наслаждаясь теплом костра.
— Помнишь Жэма Гримо? — спросил вдруг Каммель.
— Да, часто вспоминаю, — признался Тайбард и внимательно посмотрел на друга. — Ты же не любил его?
— Я этого не говорил.
— Он был ригантом. Ты всегда их ненавидел. Я однажды сказал, что твоя бабушка из ригантов, так ты чуть драку не затеял, помнишь?
— Я был мальчишкой! — возмутился Каммель. — Но старик Жэм мне всегда нравился. Помнишь тот день? Я думал, что такое бывает только в сказках. Смел всех стражников, стащил Мэв прямо с костра… — Каммель вдруг резко оглянулся на ротных поваров. — Помираю с голода, — заключил он.
— Еще не готово.
— А очередь уже собралась.
— Давай подождем Банни. Он должен скоро прийти.
Снова наступила тишина. Тайбард глядел на всполохи пламени, вспоминая день, когда Жэм Гримо помешал казнить Мэв Ринг. Такое невозможно забыть. Одинокий ригант ради спасения любимой выступил против всех. В тот день Жэм казался неуязвимым великаном. Шутя раскидав стражников, он выхватил огромный меч и убил трех рыцарей Жертвы. С Мэв на руках ему почти удалось добежать до верхних ступеней лестницы ко входу в собор. Но подоспели стрелки. Тайбард вырвался из толпы, кинулся на ближайшего, сбил ему прицел. Когда выстрелили остальные, Жэм обнял Мэв, заслонив ее от пуль. Весь залп пришелся по нему.
Гибель героя. Такое не забыть даже в разгар войны, в океане смерти.
— Пришел наконец-то, — воскликнул Каммель, вскочив на ноги.
Невдалеке показался стройный силуэт Банни Ахбайна. Он торопливо подошел, сел на корточки и протянул руки к огню.
— Вы не поверите!
— Что случилось? — спросил Каммель.
— Лорд Ферсон вызвал Серого Призрака на дуэль. Завтра они стреляются.
Мулграв хорошо знал, что Гэз Макон не из тех, кто легко теряет голову. Он был импульсивным, но редко шел на поводу у собственных чувств. Теперь, когда его охватила холодная ярость, он молча мерил шагами закопченные руины, некогда принадлежавшие мятежному графу. В золотистых волосах отразились отблески костра, и на мгновение Мулграву показалось, что перед ним — тот же неестественно красивый мальчишка, которого когда-то далеко на севере, в землях Мойдарта, он обучал военному искусству. Он окреп за годы военной службы, но оставался стройным, хотя с лица исчезла свежесть юности. Но, в двадцать с небольшим, Гэз четыре года провел на войне. Его лицо осунулось, взгляд разноцветных глаз стал еще острее. Маленький белый треугольник шрама резко выделялся на загорелой щеке. Гэз снял расшитый серебром серый камзол и бросил его на сломанный диван. Воротник и манжеты его белой рубашки были покрыты пятнами от порохового дыма.
Мулграв окинул взглядом полуразрушенное здание. Одну из стен снесло пушками, остальное довершил пожар. Здесь, в дальней части дома, кое-где сохранился потолок, ничуть не мешавший ветру заметать снег в комнаты. Очаг сохранился, и в нем постоянно горел огонь.
У стены стояло несколько стульев. Мулграв взял один из них и сел на него верхом, опершись локтями на спинку.
Вдруг Гэз обернулся к нему:
— Каким идиотом надо быть, чтобы в такое время вызывать на дуэль?
— Да, это странно, — пожал плечами Мулграв. — Вы действительно назвали его трусом?
— Мы с вами давно знаем друг друга. Как вы думаете? Мулграв покачал головой:
— Что вы ему сказали?
— Я спросил, почему его уланы не пошли в бой. Враг отступал, позабыв о построениях. Ферсон разгромил бы их одним ударом. Однако он остался на месте, и очередная битва закончилась ничем.
— Что он ответил?
— Что плевать хотел на оскорбления жаждущего славы попугая, — ответил Гэз и улыбнулся, слегка успокоившись. — Что это за штука такая, «попугай»?
— Пестрая южная птичка, сир. И что вы ответили?
— Сообщил ему, что если бы моя кавалерия последовала его примеру, то нам пришлось бы отступить.
— Значит, вы все-таки намекнули, что у него кишка тонка?
— Ну разумеется, у него кишка тонка. Это вся армия знает.
— Но ему хватило духу вызвать вас на дуэль.
— Да, но не сразу. Вызов передали на следующий день. Все произойдет завтра в полдень. Мы стреляемся.
— Сир, вы выбрали пистолеты? — удивился Мулграв. — Я думал, что вы… предпочитаете холодное оружие.
— Да, предпочитаю. Но секундант Ферсона сообщил мне, что лорд ранен в плечо, и спросил, не возражаю ли я против пистолетов. Что за бессмыслица! — воскликнул Гэз. — То-то Люден Макс посмеется, когда услышит. — Гэз Макон взял стул и скинул высокие верховые ботинки. На одном из носков была дыра, сквозь которую виднелись пальцы. — Попугай, да? У нас многие фермеры одеваются лучше меня. Он посмотрел Мулграву в глаза:
— Будете моим секундантом?
— Разумеется, сир. И прошу вас, избегайте великодушных поступков.
— Каких, например?
— Не пытайтесь ранить его. Стреляйте прямо в сердце. Гэз вздохнул:
— Но я не хочу его убивать, Мулграв.
— Меня беспокоит не ваше желание. Раненый может быть опасным, а я предпочел бы скорбеть на его похоронах, а не на ваших.
Мулграв умолк. Гэз снова натянул ботинки и подкинул хвороста в очаг.
— Мулграв, вам не кажется все это странным?
— Что, сир?
— Известный трус вызвал меня на дуэль и потребовал пистолеты. На мечах я бы ранил его, и ничья честь бы не пострадала. Пистолеты — другое дело. Вы подтвердите, ничтожнейшее огнестрельное ранение может стать смертельным. Более того, не следует забывать о Винтерборне.
— О Винтерборне?
— Да, я забыл сказать, он секундант Ферсона.
— Я и не знал, что лорд Ферсон так близко связан с Искупителями.
— Я тоже.
Мулграв встал и подошел к разрушенной стене. Снаружи сыпал снег, дул промозглый ветер. Равнину озаряли сотни костров. Фехтовальщик поежился. Слишком много таких костров он видел в последние годы. Он убрал со лба седые волосы, вернулся и подложил в очаг полено. Гэз прав: в этой дуэли никакого смысла. Зачем Винтерборну понадобилась дружба такого труса, как Ферсон? Мулграв снова прокрутил в голове все, что услышал. Если Ферсон так оскорбился, то почему отложил вызов на следующий день? Зачем ждать? Мысли перескочили на графа Винтерборна. Он всегда внушал фехтовальщику инстинктивное отвращение. Его Искупители совершали чудовищные преступления. И, что хуже всего, король попустительствовал им, не подвергая их поступки сомнению. Мулграв ненавидел убивать, но до сих пор оправдывал себя тем, что борется на стороне правых. Однако в этой войне не осталось ни правых, ни неправых, ни плохих, ни хороших. Обе стороны совершали немыслимые зверства.
— Как ваше плечо? — спросил Гэз.
— Зажило, сир.
— Хорошо. Мне не хватало вас, Мулграв. Я рад, что вы вернулись.
Мулграв промолчал. Ему бы сейчас же попроситься в отставку, но нужные слова никак не шли в голову. Гэз прервал неловкую тишину.
— Боюсь, что дуэль организовал Винтерборн. Думаю, он вынудил Ферсона послать мне вызов.
— Но зачем, сир?
— Хотел бы я знать. Мы можем не сходиться во мнениях, и, тем не менее у нас общая цель: победа над Люденом Максом и договорщиками.
— Вы открыто выступили против него в Баллесте, сир, отказались повесить тех крестьян.
— Голодных женщин и детей, Мулграв. Среди них не было договорщиков.
— То, что вы их накормили, несомненно, делает вам честь, сир. Но нам обоим известно, что Винтерборн перевешал бы всех, не моргнув глазом.
— Да, он жесток, — признал Гэз. — Однако с тех пор прошел уже год. Он наверняка давно забыл об этом.
— Возможно, сир. Будет безопаснее предположить, что это не так.
Гэз рассмеялся:
— Вы всегда были так подозрительны к своим союзникам, Мулграв? Не пора ли научиться прощать?
— Я всегда был таким, сир, — ответил фехтовальщик, улыбнувшись. — Когда-то я знал очень хорошего человека, который решил помочь бывшему преступнику встать на путь истинный и дал ему работу.
— Можете дальше не рассказывать, — перебил Гэз, — бывший преступник его убил или ограбил.
— Нет, сир. Он очень старался начать жизнь заново, выучился на плотника и даже бесплатно починил крышу своего благодетеля в благодарность за его милосердие.
— И в чем же мораль?
— Хорошим плотником он так и не сделался. Крыша обрушилась и погребла под собой моего чересчур милосердного знакомого.
Гэз Макон разразился смехом.
— С такой моралью нельзя согласиться! Впрочем, поспорим в другой раз. Надо посмотреть, прибыла ли провизия. Поедемте со мной, Мулграв.
Генерал накинул серый плащ и вышел прочь. Мулграв вздохнул и отправился следом.
Кони поскальзывались и спотыкались на узенькой тропке. Снег скрипел под копытами. Мулграв старался не отставать от своего генерала. Ветер метал в лицо ледяные иглы, руки и ноги уже болели от холода. Гэз был в теплом, подбитом овчиной плаще, но без перчаток; от одного вида его голых рук замерз бы кто угодно. Мулграв посмотрел на небо. Ветер разогнал облака, в чистом небе засверкали звезды. К рассвету похолодает. Мерин фехтовальщика снова споткнулся, но удержался на ногах.
Перед ними открылся склон, под которым разбил лагерь Эльдакрский полк. Гэз двинулся вперед, позволив своему коню самому выбирать путь, избегая льда и грязи.
Навстречу вышел немолодой солдат в плаще с капюшоном, отсалютовал и принял поводья. Мулграв спешился.
— Провизия пришла, Ланфер? — спросил Гэз.
— Да, генерал, — ответил Ланфер Гостен. — Вдвое меньше, чем мы заказали. Даже если сократить рацион, еды не хватит и на неделю. Пришло всего четыре каравана.
— Соберите десяток людей. Едем к генералу-интенданту, — приказал Гэз, подпрыгнул в седле, пришпорил коня и направил его в лагерь.
Мулграв догнал разгневавшегося генерала.
— Вы не задумали опрометчивый поступок, сир? — спросил он.
Мгновение Гэз не отвечал.
— Эрмалу понравился мой подарок? — спросил он вдруг.
Вопрос застал Мулграва врасплох. Он припомнил, как радовался священник бутылке яблочного бренди. Прошлым вечером они долго сидели, гадая, как в такое узкое горлышко запихнули два целых яблока, затем бросили ломать головы, вытащили пробку и наполнили бокалы. Сладкий напиток приятно согревал горло.
— Очень понравился, сир, — ответил Мулграв, — хотя и озадачил.
— Да, — довольно ухмыльнулся Гэз, — я тоже удивился, когда впервые такое увидел. Должно быть, он решил, что над бутылкой кто-то поколдовал?
— Сначала да. Но когда мы прикончили бутылку, сир, у него появилась более рациональная мысль.
— Какая?
— Он решил, что ее привязали к ветви яблони, вставив в горлышко цветущий побег. Плоды созрели уже в бутыли, а потом ветку срезали и внутрь налили бренди.
— Эрмал неподражаем! — восхищенно воскликнул Гэз. — Удивительно пытливый ум!
— Что вы собираетесь делать у интенданта?
— Отыщу оплаченную провизию и прослежу, чтобы ее доставили. Я никому не позволю держать своих людей на голодном пайке. И хватит об опрометчивости, Мулграв. Все равно я не услышу ничего нового.
Мулграв понимал, что Гэз прав. За прошедший год они не раз обсуждали эту тему. У генерала-интенданта, богатого торговца Кордли Лоэна, было множество друзей при дворе, получавших немалую долю того, что интендант зарабатывал на поставках в королевскую армию. Однако его не удовлетворяли огромные прибыли, получаемые от законных поставок. Лоэн занимался перепродажей заказанной военными еды торговцам из дальних городов. Скандала удавалось избежать по двум причинам. Во-первых, Лоэн щедро делился прибылью с королевскими советниками. Во-вторых, его связям в торговой среде можно было только позавидовать: при желании Лоэн мог достать что угодно и в любом количестве. Честному человеку на посту генерала-интенданта не удалось бы обеспечить и десятой части того, что мог раздобыть Лоэн.
Все это делало его практически незаменимым.
Однажды такое уже случалось, в Эльдакрский полк пришло недостаточно провизии. Гэз послал на расследование Ланфера Гостена, который вернулся, отчаявшись разобраться в кипах заявок и томах отчетностей. Тогда Гэз написал Кордли Лоэну письмо, которое осталось без ответа.
Мулграв покорно ехал за молчавшим Гэзом Маконом. Было уже далеко за полночь. Склады, без сомнения, уже заперты и под охраной, раздобыть в этот час телеги и грузчиков не стоит и надеяться.
Городок был полон солдат, в основном пьяных. Еды могло недоставать, но напитков осталось явно в избытке. Гэз с Мулгравом медленно двигались по мощеным улочкам, через рыночную площадь и к району, где жили торговцы. Трое пьяных солдат горланили скабрезную песню. Из тени выступили две женщины и увлекли их в темный закоулок.
В районе торговцев было тише. Складские ворота охраняли четверо мушкетеров. Гэз проскакал мимо и спешился у большого дома с террасой и мраморной колоннадой. Он взял в повод серого коня и подозвал Мулграва.
— Риск высок, но и ставки тоже, друг мой, — сказал он, вытаскивая из седельной сумки перчатку и затыкая ее за пояс.
— Да, риск высок, — согласился Мулграв.
— Не уходите сразу вслед за мной, — улыбнулся Гэз. — Окажите ему поддержку. Лоэн — бесхребетный торговец, а не солдат, он испугается смерти.
— У этого торговца множество влиятельных друзей, — вздохнул Мулграв.
Гэз Макон похлопал друга по плечу:
— Все будет хорошо, Мулграв. Мы получим нашу провизию. Генерал подошел к дому и постучал. Через несколько минут дверь открылась. За ней, со свечой в руках, стоял немолодой слуга в халате поверх ночной рубашки.
— Что вам угодно? — спросил он.
Не ответив, Гэз вошел и знаком приказал Мулграву последовать его примеру. Они очутились в большой темной гостиной. Гэз снял плащ и бросил его на золоченый стул.
— Вас не приглашали! — взвизгнул слуга, потрясая лампой. — Генерал спит!
— Так разбудите его, — ответил Гэз кротким голосом. — Иначе мне придется сделать это самому.
— Что здесь происходит? — раздался женский голос. Обернувшись, Мулграв увидел, что по лестнице спускается черноволосая девушка, босая, в зеленом бархатном халате. Она тоже несла подсвечник, и колеблющийся огонек свечи только подчеркивал ее красоту. Гэз учтиво поклонился.
— Приношу извинения за то, что потревожил ваш покой, моя госпожа. Но у меня срочное дело к генералу.
— Настолько срочное, что не может подождать приличного времени суток? — ответила она, спустившись и поставив свечку на круглый столик.
— Именно так, моя госпожа. Мне необходимо накормить людей, живущих в сырых и холодных палатках и тем не менее каждый день рискующих ради короля жизнью.
— Думаю, вам следует уйти и вернуться утром, — холодно отрезала девушка.
Гэз повернулся к слуге:
— Разбудите генерала, или я сделаю это сам.
— Вы меня слышите? — воскликнула девушка. — Я велю вам уйти.
Гэз повернулся к Мулграву.
— Пойдите, разбудите генерала, — приказал он. Мулграв сделал глубокий вдох и направился к ступеням.
— Как вы смеете не слушать меня?! — взорвалась девушка.
— Как я смею? — разозлился Гэз Макон. — Смею, потому что я заслужил право на это. Я сражаюсь за короля, рискую жизнью наравне с моими солдатами. Да, и плачу из собственного кармана за то, чтобы лоретки вроде вас могли разгуливать по чужим домам в бархатных халатах!
Мулграв поморщился и начал подниматься по ступеням.
— Стойте! — приказала девушка таким тоном, что фехтовальщик замер и оглянулся. Она обернулась к слуге. — Бродли, разбудите генерала, оденьтесь и приведите капитана стражи.
— Да, госпожа, — ответил старик и ринулся вверх по лестнице, не удостоив Мулграва и взглядом.
— Как вас зовут? — спросила девушка Гэза.
— Гэз Макон, командир Эльдакрского полка.
— Что ж, Гэз Макон, я позабочусь, чтобы вы ответили за дерзость. О вашем вторжении станет известно королю.
Она отошла к дальней стене, вынула свечу из канделябра, зажгла ее и направилась к спустившемуся Мулграву.
— Будьте любезны, зажгите свечи.
Мулграв поклонился, взял свечу и обошел пять канделябров, поглядывая на Гэза. Обычно самоуверенный, сейчас молодой генерал, казалось, был не в своей тарелке. Не будь ситуация столь напряженной, Мулграв бы от души позабавился. Почти шесть лет он был Гэзу Макону и учителем, и другом, всегда восхищался его способностями: граничащей с самонадеянностью твердостью характера и необъятным чувством юмора. Но в женском обществе Гэз терял все свои положительные качества. Мулграв считал, что причина кроется в детстве, проведенном в обществе овдовевшего отца. Ребенком Гэз не знал общества матери или сестер. В присутствии женщин Гэз смущался либо, как в этом случае, становился чрезмерно заносчивым. Как он посмел назвать ее лореткой? — недоумевал Мулграв. Неужели куртизанка поведет себя так? Жена Кордли Лоэна жила в роскошном дворце в Варингасе. Эта девушка, без сомнения, его дочь.
Мулграв закончил зажигать свечи и тихо встал у дальней стены. Гэз Макон, старательно избегая смотреть на девушку в зеленом халате, делал вид, что разглядывает развешанные по стенам картины. В смущении он казался младше своих лет: неверный свет канделябров придавал его лицу мальчишеское выражение.
На лестнице появился высокий человек с длинными, стриженными по последней моде седыми волосами. У него были крупные черты лица, под густыми бровями прятались внимательные глаза. Он был в полном облачении: поверх расшитого красного камзола висела желтая генеральская перевязь. Спустившись на первый этаж, он произнес:
— Можешь подняться к себе, Корделия. Я сам здесь разберусь.
Его голос звучал твердо, холодно, он едва подавлял злость.
— Да, папа.
Девушка сделала реверанс и, бросив на Гэза Макона сердитый взгляд, подобрала подол халата и поднялась наверх. Ее уход успокоил Мулграва. Генерал-интендант совершил серьезный просчет. Присутствие девушки внушало Гэзу неуверенность, теперь же к нему вернулось самообладание.
— Надеюсь, вашему вторжению есть хорошее объяснение, — сказал Кордли Лоэн.
— Я Гэз Макон, командир Эльдакрского полка.
— Я знаю, кто вы, юноша, — отрезал Лоэн. — Мне знакомо ваше имя, как и ваше нелепое прозвище. Серый Призрак, так? Что вам угодно?
— Я рад, что вы говорите прямо, генерал, — тихо ответил Гэз. — Это делает мою задачу проще. Я заплатил вам за десять караванов с провизией. Ко мне пришли четыре. В прошлом месяце я заплатил за двенадцать и получил семь. Из расчета двенадцати фунтов золотом за караван, вы должны мне сто тридцать два фунта. Или одиннадцать караванов с провизией, выбирайте сами, в каком виде предпочтете вернуть долг. Пока я согласен на оба варианта.
Кордли Лоэн резко рассмеялся.
— Какая редкость, — воскликнул он, — встретить такого недалекого дворянина! Неужели вы действительно верили, что сможете выманить у меня этот мнимый долг?
— Нет, — ответил Гэз Макон. — Ни секунды. — Он вытащил перчатку из-за пояса, сделал шаг вперед и хлестнул Кордли Лоэна по щеке. Звук удара прозвучал как отдаленный выстрел. Лоэн отшатнулся. — Я знал, что вы не вернете долг, — сказал Гэз, — но военный обычай заставил меня предоставить вам эту возможность. Мой секундант Мулграв обсудит с вами детали дуэли. Выбор оружия за вами.
Кордли Лоэн ошеломленно замер, затем покачал головой.
— Я не дворянин. Меня нельзя вызвать на дуэль.
— Вы ошибаетесь, сир, — ответил Гэз. — Вам следовало бы почитать устав, прежде чем принимать генеральский титул. Правила дуэлей распространяются на дворян и офицеров в равных чинах. Мы оба — генералы, и я могу вызвать вас на дуэль. Так я и поступил. Разумеется, вы можете отказаться. Параграф, посвященный отказу от дуэли, вы найдете на сто четвертой странице. Там сказано, что своим отказом офицер складывает с себя полномочия и подает в отставку. Начиная с этого момента он теряет право голоса на любых выборах, право занимать государственные должности и право на владение землей превыше одного акра. Сурово, не так ли? С другой стороны, мы, варлийцы, не жалуем трусов. — Гэз подошел вплотную и постучал генерала-интенданта пальцем по генеральской ленте. — Шпаги или пистолеты, генерал. Выбор за вами. Я вас покину, можете обсудить остальное с капитаном Мулгравом, моим секундантом.
Гэз Макон отступил, небрежно поклонился, взял плащ и вышел.
Кордли Лоэн обернулся к Мулграву:
— Он в своем уме?
— У него горячая голова, сир. Что вы выбираете, шпаги или пистолеты? Также за вами остается выбор места и точного времени дуэли. По правилам, она должна произойти завтра.
— Я не умею фехтовать.
— Значит, пистолеты, — ответил Мулграв. — Возможно, это и к лучшему, сир. Генерал Макон великолепно фехтует. Разумеется, стрелок он тоже превосходный, но в дуэлях на пистолетах всякое случается: то порыв ветра, то снег, то дождь. Пуля может попасть в плечо или просто сломать руку.
— Я обращусь к королю, — сказал Лоэн со страхом в голосе.
— Боюсь, это ничего не изменит, сир. За двадцать лет правления король отменил дуэль лишь однажды, и то из-за формальности. Насколько я помню, разжалованный в капитаны полковник вызвал на дуэль другого полковника, свидетельствовавшего против него на трибунале. Было решено, что поскольку понижение в чине сделало его подчиненным тому полковнику, дуэль не состоится. Но ничто не помешало полковнику, тому, которого вызвали, договориться, чтобы его тоже разжаловали на срок в одни сутки, и дуэль состоялась. Они дрались в чине капитанов. Вас устроит время до полудня, сир? В полдень у генерала Макона другая дуэль.
— Другая дуэль?
— Да, сир. Генерал Ферсон послал ему вызов.
— Ферсон, один из фаворитов короля, — пробормотал Лоэн.
— Так точно, сир. Вас устраивает время?
— Постойте, постойте, — сказал Лоэн, отошел к шкафчику у дальней стены, вынул оттуда хрустальный графин, дрожащими руками налил себе бокал бренди и выпил половину.
Обернувшись к Мулграву, он выдавил улыбку:
— Бренди, капитан?
— Благодарю, сир. Это очень любезно с вашей стороны. Лоэн наполнил второй бокал, долил свой и встал перед Мулгравом. Фехтовальщик молча потягивал превосходное бренди.
— Вы, несомненно, понимаете, капитан, каковы… будут последствия этой дуэли. Кому снабжать провизией армию, если я погибну? Поймите, я не боюсь смерти, но интересы короля должны быть превыше личных.
— Вы совершенно правы, сир. Я согласен с вами всем сердцем. Однако все уже решено. Разумеется, вы можете потребовать время после дуэли с Ферсоном. Он может и победить. Правда, это маловероятно.
— Почему?
— Боюсь, сказав, что он превосходный стрелок, я несколько принизил талант генерала Макона. Он — один из лучших стрелков в армии.
— Немилосердное небо! Какой кошмар!
— И все же вы правы, сир. Я полностью согласен, что интересы короля превыше личных. Всем известно, что в роли генерала-интенданта вам нет равных. — Мулграв выдержал паузу. — Возможно, мне удастся убедить генерала Макона передумать.
— Это было бы мудрым решением, — согласился Лоэн. Мулграв пригубил бренди и вздохнул.
— Но, боюсь, он останется непреклонным.
— Но вы ведь попытаетесь?
— Да, сир. Конечно, если бы генерал Макон подождал до завтра, нам бы удалось устранить причину вашего разногласия.
— Но как?
— Доставив недостающую провизию, по ошибке оставшуюся на складе. Я уверен, все дело в том, что кто-то из ваших служащих просто перепутал бумаги.
— Разумеется, — ответил Лоэн. — Вы полагаете, он забудет о вызове, если провизия будет доставлена?
— Не сомневаюсь, что в этом случае мне удалось бы переубедить его, сир. Однако уже далеко за полночь, и вызов уже сделан.
— У складских ворот дежурят стражники, и там всегда есть рабочие. Я напишу приказ, они все сделают.
— Великолепная идея, сир, — сказал Мулграв. — Меня бы огорчила мысль о том, что я причастен к гибели королевского генерала-интенданта.
Спустя час Гэз Макон и Мулграв вели в свой лагерь одиннадцать караванов. Всю дорогу Гэз молчал, а вернувшись в развалины, снова разжег очаг и сел у огня, уныло глядя на языки пламени.
— Что вас беспокоит, Гэз? — спросил Мулграв. — Мы же получили нашу провизию.
— Та девчонка выставила меня на посмешище, Мулграв. Мне это не понравилось.
— Иногда такое случается с каждым, сир.
— Да, я знаю, — вдруг улыбнулся генерал. — Хорошо, что не пришлось убивать Лоэна. Какой бы он ни был, лучшего генерала-интенданта не найти. Без него королю давно пришлось бы сдаться. Хорошо, что ему не хватило духу на дуэль.
— Вы все правильно рассчитали, мой друг, — ответил фехтовальщик. — Он с готовностью пошел на попятную. И все же… это было жестоко. Вы нажили себе нового врага.
— Говорят, что о человеке следует судить по врагам, — ответил генерал.
— И по друзьям, — возразил Мулграв. Гэз подложил в очаг длинное полено.
— Вы мой единственный друг, Мулграв, — сказал он. — Не знаю, что делал бы без вас. Эти два месяца я себе места не находил. Теперь, когда вы снова со мной, словно камень с плеч свалился.
У Мулграва заныло сердце.
— Поспите, сир, — сказал он. — Завтра на дуэли вам понадобится ясная голова.
Чара Ринг наблюдала за мужем, который шел к коровнику с двухлетним Жэмом на плече. Рядом, крепко вцепившись в руку Кэлина, шел шестилетний Фиргол. Чара улыбалась, прислонясь к дверному косяку.
Изнутри раздался брюзгливый голос Мэв:
— Оттепель — не оттепель, но чтобы статуей замирать в дверном проеме, еще холодно!
Чара захлопнула дверь. Мэв Ринг, укрывшая плечи зеленой шалью, сгорбилась за дубовым столом и, подслеповато вглядываясь в страницы, заполняла конторскую книгу. Ее некогда рыжие волосы мешались с седыми, а вокруг глаз появились глубокие морщины. Она до сих пор невероятно красива, подумала Чара. Улыбалась бы почаще — с лица ушла бы излишняя суровость.
— Мальчик обожает Кэлина, — сказала Чара, направляясь на кухню.
— Он хороший парнишка. Я всегда любила Финбара. «Почему ты говоришь с любовью только о мертвых?» — подумала Чара.
Она взяла ухватку, обернула ей ручку черного чайника, налила кипяток в железную кружку и насыпала в него три щепотки трав, собранных еще летом. В основном сбор состоял из мяты с ромашкой и толики жгучей крапивы. Крапива помогала от ревматизма, от которого у Мэв болели пальцы, когда она подолгу засиживалась над записями. Чара подождала, пока напиток заварится, вынесла кружку в общую комнату, поставила на деревянную подставку и вернулась на кухню за чашками и баночкой меда. Мэв любила сладкое.
Мэв оторвалась от подсчетов и потерла усталые глаза.
— Зима нынче слишком долгая, — сказала она. — Я с ума сойду, если скоро не увижу солнце и голубое небо.
Чара села и разлила напиток. Мэв добавила в свою чашку меда и с удовольствием сделала первый глоток.
— Чтобы никто по ночам не будил, я уже и не мечтаю, — добавила она.
— Фирголу все еще снятся кошмары, — ответила Чара. — Нечему удивляться. Подумать только, что ему довелось пережить!
— Да, но ему снится не медведь, — возразила Мэв и повела плечами, — он продолжает болтать о людях с кровавыми глазами и чешуйчатым лицом. Знаешь, из-за него они даже мне сниться стали.
Чара встала, подошла к очагу, подбросила в огонь три полена и обернулась к Мэв.
— Мне тоже, — призналась наконец она. — Жаль, что Живущей нет рядом. Она бы знала, что делать.
— Меньше слушай Сенлика, — ухмыльнулась Мэв. — Старик еще безумнее мальчишки. Демоны, говорит. Какие еще демоны? Простые кошмары, сами пройдут.
Чара не ответила. Она знала Сенлика Плотника всю свою жизнь. Всем известно, что он одарен волшебным даром. Мэв слишком долго прожила в варлийском Эльдакре и потеряла связь с древней магией. Сенлик сказал, что мальчика преследуют злые духи. Чара верила ему. Подойдя к окну, она посмотрела на тающий снег. Скоро с большинства перевалов сойдет снег, и тогда она отведет Фиргола к Живущей, женщине, которую Кэлин звал Ведуньей.
— Ты все еще собираешься ехать на юг? — спросила Чара.
— Да. У меня там много дел. Да и Мойдарт хочет меня видеть.
— Он воплощение зла.
— Да, и я не нуждаюсь в твоих напоминаниях.
— Тогда зачем тебе с ним связываться?
Мэв Ринг вздохнула и опустошила свою чашку.
— Он Повелитель Севера, девочка. Без его позволения мне не вести дел. Он правит этой землей. Я не могу ничего изменить, поэтому мне приходится смиряться.
— И ты собираешься отвести к нему Кэлина?
— Разумеется. Сердцу Ворона необходимо посмотреть ему в глаза. Однажды, я уверена, Кэлин возглавит ригантов. Твой брат — хороший парень, но плохой лидер. Когда пройдет время Колла Джаса, на его место будут искать сильного лидера, и им станет Кэлин.
— Или Райстер.
— Райстер хороший воин, — покачала головой Мэв. — Похож на моего Жэма. Но он не лидер, просто сильный, храбрый воин с добрым сердцем. И, что самое важное, он приемыш, безымянный. Никто не знает его родителей. Человек без имени не станет во главе народа.
Да, об этом Чара знала с самого детства. Живущая нашла ребенка в горах, у границы земель, и принесла его к ригантам, где он вырос. Непонятно, почему Живущая, обладательница волшебных сил, не воспользовалась ими, чтобы отыскать родителей ребенка? Однажды Чара спросила об этом у Райстера — тот только улыбнулся и пожал плечами.
— Я не спрашивал, — ответил он.
— Неужели ты не хочешь знать своих родителей?
— Зачем? Я им не нужен. Меня бросили умирать в горах, зимой. Не хочу смотреть в глаза женщине, которая смогла совершить такое.
Это был единственный раз, когда она слышала горечь в голосе друга. Тогда, молоденькой девчонкой, она считала, что влюблена в Райстера. Но с годами стало ясно, что он для нее как брат — надежный, сильный и любящий. Между ними не было страсти. Не одна девушка надеялась обойти с Райстером вокруг дерева, но он вежливо отвергал их притязания и с шестнадцати лет поселился один, в маленьком домике на отшибе. Сейчас ему давно минуло двадцать, и он остался убежденным холостяком. Чара огорчалась этому, потому что видела, как Райстер ладит с детьми, и считала, что из него выйдет отличный отец. Малыш Жэм обожал Райстера.
— Ты замечталась, — заметила Мэв, наливая себе вторую чашку отвара.
— Я думала о том, что ты сказала о Райстере.
— Пойми меня правильно, я не хотела его обидеть. Он достоин всякого уважения.
— Я знаю, Мэв.
— Кэлину необходимо увидеть Мойдарта. Врага надо знать в лицо. Когда-нибудь, если на то будет воля Истока, Кэлин низвергнет и Мойдарта, и то, что он олицетворяет. Тогда Лановар, мой Жэм и многие другие будут отмщены.
— Мойдарт не убивал Жэма, Мэв.
— Это сделали его солдаты. А моего брата Лановара убил он. Пристрелил, и не вспомнив о данном слове. После по его приказам погибли сотни людей.
Открылась дверь, вошел Кэлин и, опустив Жэма на пол, подошел к очагу. Фиргол побежал за ним, а Жэм, вытянув руки, кинулся к маме. Чара обняла насквозь промокшего малыша, подняла на руки и отнесла наверх переодеть в сухое.
— Кохланды снова шастают у Черной Горы.
— Кто-то недоглядит за скотом, — сказала Мэв.
— Не мы.
— Конечно, не мы, они еще в своем уме. Хотя я до сих пор считаю, что Дрейга тогда стоило вздернуть. Все их семейство надолго бы успокоилось.
Кэлин сел на стул. Фиргол так и стоял рядом. Ригант задумчиво положил руку на плечо ребенку.
— Дрейг — воин, Мэв, и не так плох, как ты считаешь. С ним проще разобраться один на один.
— После той разборки ты выглядел, как будто тебя лошадь в лицо лягнула.
— Тебя лягнула лошадь? — озабоченно спросил Фиргол.
— Нет, — ответил Кэлин. — У Дрейга хороший удар, но в отличие от меня его никто не учил драться на кулаках.
— В общем, — сказала Мэв, — дядя Кэлин застукал его с одним из моих быков, избил до полусмерти, а потом отпустил. Теперь Кохланды сюда носа не кажут.
— Они тебя ненавидят, дядя Кэлин?
— Нет, вряд ли. Когда-нибудь сам у них спросишь. А теперь иди к себе и переоденься в сухое.
— Можно мне еще тут посидеть?
— Мне надо поговорить с Мэв. Иди, иди. Когда ты вернешься, я никуда не денусь.
Мальчик промедлил, но все-таки побежал наверх.
— Он тенью за тобой ходит, Кэлин. Как раньше ты за Жэмом.
— Помню. Знаешь, Мэв, я ведь совсем не нужен тебе в этой поездке на юг, да мне и не хочется снова оказаться в Эльдакре.
— Думаешь, мне хочется? — огрызнулась она. — Думаешь, я мечтаю полюбоваться на тот клятый собор? Это не увеселительная прогулка, Кэлин, и ты нужен, поверь мне. Я редко прошу тебя о чем-то. Пожалуйста, сделай это для меня.
— Неужели это настолько важно?
— Я хочу, чтобы ты был рядом, когда я приду на могилу Жэма, — ответила она, отводя полные слез глаза.
— Хорошо, Мэв, — вздохнул Кэлин и взял ее за руку. — Я не оставлю тебя.
Наверху, из двери детской за этим наблюдала Чара. Мэв, позволившая себе такой наглый обман, привела ее в ярость. Кэлин был нужен ей не для поездки на кладбище, а чтобы предстать перед Мойдартом.
Через щели в обгоревшей крыше в комнаты заметало снег. Гэз Макон растянулся на полу у очага, положив под голову сложенный плащ. Несмотря на усталость, он чувствовал, что вряд ли сможет заснуть. Голову переполняли, казалось бы, бессвязные воспоминания. Внезапно вспомнился замок Эльдакр и отец, Мойдарт. Эти мысли не приносили покоя. Детство было наполнено неотступной печалью и попытками завоевать отцовскую любовь. Ничего так и не удалось. Даже теперь, возмужав и став воином, Гэз Макон не понимал причины отцовской холодности.
Холодности?
Нет, тут крылось что-то большее. Всю жизнь отец находил способы причинить ему боль. Гэз не знал, возможно, причиной этой озлобленности послужила гибель матери вскоре после его рождения. Но какая здесь связь? Гэз не был виноват. Мать погибла от руки наемного убийцы, ранившего также и Мойдарта.
«Этой загадки тебе не разрешить», — сказал он себе.
Мысли совершили очередной скачок, и перед мысленным взором предстало лицо лорда Ферсона на офицерском совете, сразу после битвы. Король не почтил их своим присутствием. Он предпочитал избегать больших сборищ, теснота и неудобство походных шатров вызывали у него отвращение. Поэтому королевская семья удалилась в поместье лорда Винтерборна.
На совете собралось четыре генерала и восемнадцать старших офицеров. Сначала обсуждался исход битвы. Многие из присутствовавших офицеров сошлись в том, что все завершилось блестящей победой королевских войск. Гэз счел это нелепым. Королевские силы вдвое превосходили войска Людена Макса по численности. Ожидалось, что договорщики отступят, но они пошли в наступление, смели две пехотные дивизии и продвинулись бы дальше, если бы не безмерное мужество пожилого лорда Бакмана, командующего Королевской Стражей. Не обращая внимания на общее отступление, он построил солдат в каре и начал посылать в наступающих залп за залпом. Все же одного его героизма было недостаточно. Гэз вывел из холмов сотню всадников, ударив врага по правому флангу. Атака захлебнулась. Преследуя разбитых договорщиков, Гэз заметил неподалеку лорда Ферсона и его четыре сотни уланов, послал вестового с предложением присоединиться к атаке, но уланы не двинулись с места.
Несколько офицеров рассыпались в похвалах генералам, явно пытаясь выслужиться. Гэза от них, мягко говоря, тошнило.
— К сожалению, господа, — сказал он, — сам факт, что мы сейчас обсуждаем этот вопрос, доказывает, что полная победа не была достигнута. Впрочем, я согласен с тем, что мы могли бы ее достигнуть. Враг отступал в панике. Еще один удар, и мы разгромили бы их.
— Это вы так думаете, — резко ответил коротышка лорд Ферсон, украсивший собрание великолепным камзолом из отменного пурпурного атласа с золотым шитьем.
На нем не было ни пятнышка, ни пылинки. Светлые рыжеватые волосы на макушке редели, над губой красовались огромные напомаженные усы. Эта новая столичная мода казалась Гэзу верхом нелепости.
Гэз посмотрел на румяное лицо лорда и увидел в его маленьких, близко посаженных глазках неприкрытую враждебность.
— Не могу согласиться с вами. Причина того, что ваши уланы не двинулись с места, вызывает во мне глубокий интерес. Или моя просьба о помощи не дошла до вас?
Лицо Ферсона побагровело.
— Я плевать хотел на оскорбления жаждущего славы попугая! — рявкнул он.
— Если бы этот «попугай» последовал вашему примеру, генерал, нам не пришлось бы обсуждать здесь сию сомнительную победу. Нас бы разгромили.
Прежде чем Ферсон вновь обрел дар речи, генерал Бакман воздел руки:
— Господа, господа! Не будем опускаться до ссоры. — Семидесятилетний Оэн Бакман, старый солдат, прославился своей отвагой и верностью королю. К его словам относились с уважением. — Наш юный друг совершенно прав. Было бы неразумно рассматривать исход битвы как полную победу. До самого исхода силы Людена Макса почти не несли потерь и в конце концов отступили в правильном порядке. Сейчас они, видимо, уже объединились с пехотой Дэлли. Таким образом, можно сказать, что мы упустили хорошую возможность усилить свои позиции.
Никто не возразил. Ферсон сел, не сводя злобного взгляда с Гэза Макона. Со своего места поднялась жутковатая фигура Ледяного Кая, лорда Винтерборна. В свете свечей его необычно бледная кожа казалась полупрозрачной оболочкой, туго натянутой на череп. Под глубоко посаженными глазами зияли темные тени, все лицо не выказывало ни малейшего намека на его настроение. С его плеч спадал малиновый плащ рыцарей Искупления, сбоку на перевязи висел короткий церемониальный меч. Присутствовавшие умолкли. Если не считать генерала Бакмана, Винтерборн был самым старшим по званию.
— По нынешним подсчетам враг потерял более тысячи человек, — сказал он бесстрастным голосом. — Их атака отбита. Следовательно, им не удалось достичь цели. Разведчики докладывают, что они отступили в холмы. Полагаю, что серьезных сражений до весны не предвидится. У нас есть несколько месяцев на перегруппировку, новый рекрутский набор и уничтожение предателей.
Оставшийся час ушел на обсуждение менее спорных вопросов: где разместить войска на зиму, как обеспечить снабжение и в каких городах набирать рекрутов.
После совета лорд Бакман отвел Гэза в сторону.
— Должен поблагодарить вас, юноша. Ваш маневр стал примером мужества для всех нас. А главное, ваша помощь подоспела как нельзя вовремя.
— Благодарю вас, сир.
Старый генерал взял Гэза под руку и отвел подальше от собравшихся.
— Вы правы насчет Ферсона. Его малодушие позорно. Но не следует привлекать к нему внимание. Ферсон мстителен, как и все трусы.
— Его следует разжаловать, сир.
— Мы служим королю, мой мальчик, а королю он нравится.
Сейчас, лежа у огня, Гэзу никак не удавалось успокоиться. Он устал, но не смог расслабиться. Снег больше не сыпал. Гэз сел. Сквозь щели в обгоревшей крыше сияли яркие звезды.
Вдруг до него донесся неожиданный запах — аромат цветущей сосны. За ним последовал теплый ветерок. Исчезла опаленная стена напротив, исчезли висевшие на ней обугленные картины и сваленные под ней в кучу обломки мебели. Кругом росли стройные сосны, невдалеке зеленели пологие холмы. На плоском камне сидела миниатюрная седовласая женщина. Гэз улыбнулся. Он не видел ее с тех пор, как много лет назад получил от нее имя души — Оседлавший Бурю.
Он встал и подошел к ней.
— Рад снова видеть тебя, Ведунья.
Женщина подняла голову и улыбнулась. Ее нестареющее лицо казалось усталым.
— Я пришла ненадолго, Оседлавший Бурю, — произнесла она.
— Как ты это сделала? — спросил он, указав рукой на сосны. — Удивительное колдовство.
— Нет, — ответила она, — ничего удивительного. Я просто вторглась в твой сон. Смотри, вон ты спишь у очага.
Гэз оглянулся. Его тело лежало на спине, голова покоится на сложенном плаще; глаза спящего очерчены темными кругами. С удивлением Гэз заметил, каким худым и изможденным он выглядит со стороны.
— Я похож на привидение, — сказал он.
— Да. Сон восстановит твои силы. Я позабочусь об этом. Через кроны деревьев пробился теплый солнечный луч. Гэз сел рядом с Ведуньей и увидел, как проход в обгоревшие развалины исчезает, прячась за вырастающими деревьями и кустарником. Пели птицы, мелкий ручеек с журчанием пробивался сквозь камни. Гэз почувствовал, как с его души исчез тяжкий груз.
— Зачем ты пришла? — спросил он женщину. — Я должен что-то сделать для тебя?
— Да, Гэз Макон, ты должен остаться в живых.
— Я постараюсь, — улыбнулся он.
— Ты уже разобрался в том, что не дает тебе покоя? — спросила она.
— В чем?
— В том, почему трус вызвал тебя на дуэль. Гэз пожал плечами:
— Трус привык избегать риска. Если такой, как Ферсон, идет на риск, можно предположить две причины. Либо он не трус, либо настоящей опасности нет.
— Правильно. И как может случиться, что дуэль на пистолетах не представляет опасности?
— Если не зарядить оружие.
— Один из них будет заряжен. Но, боюсь, не твой.
— Я знаю, — кивнул Гэз. — Один трус не додумался бы до такого вероломства. Эта затея — плод острого ума.
— Что ты собираешься делать?
— Победить.
— Дело не только в чванливом Ферсоне, — сказала Ведунья. — У всего зла, творящегося в последние годы, единый источник. Он слишком силен, и я не могу найти его. Я пыталась обратиться к будущему, но вижу лишь отдельные фрагменты. Ты с давно утраченным мечом. Человек с глазами тех же цветов, как у тебя. Чем больше я ищу, тем меньше нахожу. Мне не хватает ни сил, ни мудрости, чтобы отыскать путь к истине.
Голос Ведуньи дрогнул от отчаяния. Гэз взял ее за руку.
— Как помочь тебе? — спросил он.
— Я не знаю. Меня хотят убить, и я не понимаю почему. Великое зло вырвалось из заточения, а я не знаю, к чему оно стремится. Смерть ждет меня повсюду. С каждым днем она подходит все ближе. Я знаю одно, Оседлавший Бурю. Ты должен выжить. Это необходимо.
Гэза коснулся холодный ветер, что-то мелькнуло в кронах деревьев. Ведунья резко вскочила и вскрикнула:
— Они уже здесь!
Гэз встал рядом с ней. Солнце исчезло. Из мрака выступили две фигуры с черными клинками в руках. Их серые лица были покрыты чешуей, глаза утопали в красном цвете, лбы над бровями оковывали железные обручи. Ведунья воздела руки к небу. Вспыхнула молния и взорвалась раскатом грома. Гэза сбило с ног и закрутило сквозь клокочущую тьму. Раздался леденящий душу вопль и…
И он проснулся, чувствуя, как сердце вырывается из груди. Вскочив, Гэз кинулся через комнату, туда, где лежала конская сбруя. Дрожащими руками вытащил два пистолета из седельных сумок, взвел курки и замер в ожидании.
В дверном проеме показалась смутная фигура. Гэз прицелился.
— Я буду очень обязан, если вы меня не пристрелите, сир, — сказал Мулграв.
У Гэза подкосились ноги, и он сел, опершись спиной о стену.
— Что случилось, сир? — спросил Мулграв, подходя поближе. Он взял генерала за руку, подвел к огню и усадил на циновку.
— Все в порядке, спасибо, — ответил Гэз, кладя пистолеты на пол. — У меня… был кошмар. — Он поежился и провел рукой по лицу. Ладонь стала мокрой от холодного пота. — Почему вы здесь, Мулграв? До рассвета еще далеко.
— У меня печальное известие, сир. Гонец прискакал — лорд Бакман умер во сне.
Гэз вздохнул. Он плохо знал старого генерала и все же ощутил глубокую потерю.
— Бакман был слишком стар для походов, — сказал генерал. — Но без него нам пришлось бы отступить. Проклятие, мне нравился этот старик!
— Лорд был безупречно храбр, сир. Его будет непросто заменить. — Мулграв положил руку Гэзу на плечо. — Вы очень бледны, сир, и все еще в холодном поту. Полагаю, мне следует позвать врача.
— В этом нет необходимости. Сон был слишком похож на правду. Сейчас я приду в себя.
— Возможно, вам надо выговориться, сир?
— Нет, — покачал головой Гэз. Он встал и накинул пальто. — Идемте, посмотрим, нельзя ли где раздобыть завтрак.
Лорд Винтерборн, Ледяной Кай, был истинным воином. Предводитель Искупителей, рыцарь Жертвы жил только ради войны. Полная победа стала бы его проклятием. Победить — значит закончить войну, лишиться славы и влачить существование жалкой посредственности. Только война дарит полноту жизни, заставляет людей открывать лучшее, что в них есть.
В юности он не до конца понимал всю истинность этих слов. Однако в глубине души Кай никогда в этом не сомневался. Всю жизнь он жаждал битвы. Еще в юности он выиграл три дуэли: две на шпагах, одну на пистолетах. Вместе с рыцарями Жертвы он снес с лица земли Альтерин, прошел через битву при Скейне. Уже в Шелсане, где от меча и огня погибли три тысячи приверженцев нового культа древопоклонников, он был вторым по старшинству офицером.
Именно там Исток даровал Каю державу Краноса.
С тех пор он всегда держал державу при себе, причащая к ней рыцарей, дававших клятву биться во славу Истока. Кай надеялся, что его младший брат, Гайан, окажется в их числе, но он погиб в Эльдакре от руки какого-то кельтона. Винтерборна до сих пор печалило случившееся.
Вскоре он отобрал несколько лучших рыцарей — так появились Искупители — и научился питать череп магией, передавая часть ее служителям. Эта магия за ночь исцеляла смертельные раны, увеличивала силу, убыстряла реакцию. Более того, Ледяной Кай предполагал, что держава также замедляет процесс старения. В свои сорок девять он оставался таким же умелым воином и наездником, каким был в двадцать. Более того, благодаря державе Искупители получили возможность покидать тело и совершать бестелесные путешествия.
Ледяной Кай почти не расставался с державой и получал от нее наибольшие выгоды. Во сне его нередко посещали яркие незабываемые видения о великом городе с мраморными дворцами. Случалось, что сам дух Краноса обращался к нему, наполняя разум обещаниями прекрасного будущего, времени изобилия и бессмертия.
Лишь одна тучка омрачала безоблачный горизонт. Гэз Макон.
Не он ли тот человек с золотым глазом, которого напророчил старик — священник?
Кай сидел в своем шатре и смотрел на ореховый футляр с инкрустированными серебром пистолетами внутри. Завтра Гэз Макон перестанет представлять угрозу. Джерад Ферсон — трус, но неплохой стрелок, и с двадцати шагов в грудь соперника не промажет. Этим все и кончится.
К шатру подошли двое в красных плащах. Ледяной Кай пригласил их внутрь. Они сняли железные шлемы и низко поклонились.
— Убили? — спросил Кай.
— Нет, милорд. Мы не справились. — Лица вошедших были очень бледны. Они выглядели смертельно уставшими, обычное дело после чрезмерного употребления запретных трав. Их взгляды то и дело устремлялись к железной шкатулке с державой.
— Рассказывайте. Первый заговорил:
— Как вы и сказали, милорд, транс был очень глубок. Нам удалось почуять ее силу и войти в ее сон. Но ведьма заметила нас и, прежде чем мы успели атаковать, вызвала молнию и исчезла. Она была не одна. С ней был дух мужчины.
— Какого мужчины?
Искупитель покосился на своего товарища. Тот сказал:
— Мне показалось, что это был Макон, милорд. Но я не уверен.
Ледяной Кай встал, открыл черную шкатулку и развернул черный бархат.
— Подойдите. — Искупители нервно шагнули вперед. — Принесите дар, — повелел он.
Они вытащили ритуальные кинжалы, сделали по надрезу на ладонях и протянули руки к державе. Кровь закапала на череп, и он засветился. Дождавшись кивка Ледяного Кая, оба прикоснулись к гладкой кости и оцепенели. Один из рыцарей застонал от наслаждения.
— Довольно! — сказал Кай.
Искупители отступили. На их щеках заиграл румянец, порезы на ладонях заросли.
— Гэз Макон должен погибнуть, — начал Кай, — такова воля Истока. Вы будете заряжать пистолеты. Тот, что выберет он, должен остаться незаряженным. Вы притворитесь, что положили пулю в пистолет, но спрячете ее в своей руке.
— Да, милорд. Мы все поняли.
— Этот человек предался нашему врагу. Он продал свою душу злу.
— Да, милорд.
Ледяной Кай положил руки на плечи рыцарей и притянул их ближе.
— Если по какой-то дикой случайности Гэз Макон выживет после дуэли, вы должны проследить, чтобы он не дожил до следующего полнолуния.
— Вы желаете, чтобы мы вызвали его?
— Нет. Просто убейте и постарайтесь сделать это потише. Удушите подушкой в постели, подсыпьте яд в пищу или заколите в темном переулке. Способ не имеет значения. В качестве доказательства принесите мне его золотой глаз.
Ночью небо расчистилось и к полудню стало ярко-голубым, без единого облачка. Стало заметно холоднее, и грязная тропинка, которая вела к назначенному месту дуэли, покрылась ледяной коркой. Всего лишь несколько месяцев назад этот уединенный сад при часовне принадлежал лорду Данстану. Данстан с женой и дочерьми гуляли здесь после богослужений, проводившихся по церковным праздникам. Наверное, по пути к усадьбе, где их ждал обед, они восторгались красотой роз, посаженных меж тропок. Теперь Данстан был мертв, застрелен, как и многие его соратники-договорщики на Блэдлийской пустоши. Его поместье превратилось в развалины, а часовня, последнее убежище оборонявшихся бунтовщиков, была разрушена пушечными выстрелами. Шпиль упал с крыши и лежал теперь в северной части сада.
Гэз Макон, одетый в угольно-серый камзол, серые бриджи и верховые ботинки с крагами, шел рядом с Мулгравом-фехтовальщиком, облаченным в зеленую форму со стоячим воротником и короткий офицерский плащ. Слушая их любезную беседу, можно было подумать, что они вышли прогуляться перед завтраком. В центр сада выставили длинный стол, у которого встали два Искупителя в багровых плащах. Рядом с коротышкой Ферсоном маячила мрачная фигура Винтерборна. Под расшитым пальто Ферсона виднелась великолепно пошитая сорочка дорогого шелка. За невысокой оградой сада собрались сотни людей Ферсона. Справа от них собралось немало солдат из Эльдакра.
— Прелестный денек для глупостей, — сказал Гэз Макон, подойдя к Винтерборну.
Ледяной Кай улыбнулся:
— Вопросы чести не бывают глупы, юноша. Если бы вы понимали это, дуэли могло бы и не быть.
— Я запомню ваши слова на всю жизнь, милорд, — ответил Гэз и поклонился.
К ним подошел кутавшийся в толстое пальто и шарф толстый лорд Кумберлейн и небрежно поклонился дуэлянтам.
— Король назначил меня распорядителем дуэли, — сообщил он. — Согласно своему долгу, я прошу вас уладить конфликт полюбовно. — Его густые усы начали покрываться инеем, лицо давно посерело от холода. Он обернулся к лорду Ферсону. — Не видите ли вы пути разрешить ваши разногласия без кровопролития?
— Нет, — ответил Ферсон, бросив злобный взгляд на Макона.
— Возможно, вас удовлетворит извинение? — настаивал Кумберлейн.
— Честь требует решить все в поединке, — отрезал Ферсон.
Мулграв почувствовал поднимающуюся ярость. Самоуверенность Ферсона лишний раз доказывала, что дело нечисто. Фехтовальщик перевел взгляд на Гэза. Генерал выглядел абсолютно спокойным, но Мулграв знал его слишком хорошо, чтобы не заметить внутреннего напряжения.
— Хорошо, — печально заключил Кумберлейн. — Да свершится задуманное. Вы выберете оружие и встанете туда, куда я вам скажу. Затем, по моим командам, вы сделаете десять шагов вперед, обернетесь и замрете на месте. Я скомандую, когда можно будет стрелять. Если один из вас выстрелит до моей команды, то он будет признан трусом и обвинен в убийстве. Все ли вам ясно?
Дуэлянты кивнули.
— Каждый выстрелит по одному разу. Если вы оба промахнетесь, оставайтесь на местах, пока вам не перезарядят пистолеты.
Ферсон подошел к инкрустированным серебром пистолетам, лежавшим на столе. Гэз Макон последовал за ним. Ферсон дождался, пока Гэз осмотрит оба пистолета — великолепные творения рук Эмберли, с резными оленями на длинных стволах и леопардом — гербом семьи Винтерборна — на рукоятях.
— Вас устраивает оружие? — спросил Ледяной Кай.
— Да, сир, оно великолепно, — весело ответил Ферсон.
— В таком случае, выбирайте, генерал Макон.
Гэз Макон сделал свой выбор. Ферсон взял второй пистолет. Они протянули оружие Искупителям, стоявшим у стола. Рыцари вставили запалы, преломили пистолеты, чтобы вставить заряд, и потянулись к пулям.
— Минутку, господа, — сказал Гэз Макон. — Я сам выберу себе пулю.
— Они не отличаются друг от друга, — ответил Ледяной Кай.
— Конечно, они выглядят одинаково, — спокойно возразил Гэз Макон, — но я привык доверять своему внутреннему голосу. — Гэз сунул руку в патронташ, ощупал несколько пуль и достал одну. — Эта подойдет, — сказал он, забрал у ошарашенного Искупителя пистолет и зарядил его. — Я готов, — заявил он, глядя в глаза Ферсону.
Мулграв сдержал улыбку. От самоуверенности Ферсона не осталось и следа. Его лицо посерело, он часто захлопал глазами. Казалось, его нелепые напомаженные усы вот-вот обвиснут. Ферсон облизнул губы и покосился на Ледяного Кая.
— Это не по правилам! — воскликнул он.
— Почему же, сир? — спросил лорд Кумберлейн.
— Он… подвергает сомнению… беспристрастность… непредвзятость…
Ферсон сбился и умолк. На его лбу проступили капельки пота.
— Итак, господа, — сказал лорд Кумберлейн, — прошу вас, спина к спине.
Гэз Макон снял пальто, передал его Мулграву и вышел в центр сада. Ферсон поплелся за ним, беспрестанно оглядываясь на Ледяного Кая. Наконец он добрался до места.
— Будьте добры, снимите пальто, — велел ему Кумберлейн. Ледяной Кай подошел и помог Ферсону разоблачиться.
— Сделайте по десять шагов и ждите моих указаний.
Мулграв отошел от линии огня. Дуэлянты медленно отсчитывали шаги. Внезапно фехтовальщика передернуло от страха. Теперь оба пистолета заряжены. Каким бы трусом ни был Ферсон, он еще может победить. Достаточно одного хорошего выстрела, чтобы Гэз Макон лишился жизни.
На десятом шагу лорд Кумберлейн скомандовал:
— Стоп.
Ферсон обернулся и выстрелил. Гэз Макон пошатнулся, но удержался на ногах. С его левого виска потекла струйка крови. Нависла тягостная тишина. Лорд Кумберлейн замер, не сводя взгляда с раненого Гэза.
— Спусковой крючок подвел! — закричал Ферсон. — Он соскочил слишком рано.
— Вам не было приказано повернуться, — холодно отрезал Кумберлейн и направился к раненому Гэзу Макону. Юный генерал лишь отмахнулся.
— Со мной все порядке, — сказал он. — У меня поцарапано ухо.
— Рад это слышать, — ответил Кумберлейн. — Вы можете стрелять. Если мерзавец выживет, я лично прослежу, чтобы его повесили.
Гэз Макон прицелился. Жалкий Ферсон стоял, моргая на солнце. Пистолет выпал из его дрожащих пальцев. По его щекам покатились крупные слезы. Некоторые из солдат Ферсона, наблюдавших за поединком, в отвращении отвернулись. Остальные наблюдали, в ожидании неизбежного. Ферсон упал на колени, обхватив руками голову.
Рубашка Гэза Макона слева пропиталась кровью. Он опустил пистолет и выстрелил в землю. При звуке выстрела лорд Ферсон вскрикнул и бросился лицом вниз.
Мулграв подбежал к Гэзу. Из его уха все еще сочилась кровь.
— Я горжусь вами, сир, — сказал он. — В убийстве жалкого труса нет чести.
— Поговорим позже, — вздохнул Макон, положил пистолет на стол и подошел к лорду Кумберлейну.
— Никогда такого не видел, — пробормотал тот. — Это позор для всей армии.
— Я, как пострадавшая сторона, прошу, чтобы против лорда Ферсона не возбуждали процесса. Меня удовлетворит, если он подаст в отставку и удалится в свое имение.
— Мерзавец должен быть повешен. Его жизнь — оскорбление всему варлийскому народу. Но я приму во внимание ваше ходатайство. — Кумберлейн протянул руку. — Надеюсь, вы не пожалеете о своей доброте, генерал Макон.
Гэз пожал протянутую руку.
— Надеюсь, что не проживу так долго, чтобы пожалеть о доброте. Хотя я не уверен, что добр к нему. Каждый день в жизни труса таит в себе множество смертей. — Гэз обернулся и увидел у себя за спиной Ледяного Кая. — Благодарю за пистолет, сир, — сказал он и поклонился.
Кай молча поклонился в ответ.
На этом юный генерал в обществе Мулграва покинул место дуэли.
Ради денег Дрейг Кохланд мог решиться почти на все. Он с легкостью воровал и грабил, не считая зазорным убивать попадавшихся на пути людей. Дрейг был не из тех, кого можно одурачить глупыми правилами и законами. Он понимал, что весь мир так или иначе крутится вокруг воровства и грабежа. Любое общество было создано по той же системе. Дрейг всегда удивлялся: почему другие этого не понимают? Бедный фермер, едва сводящий концы с концами, когда засухи чередуются с немилосердными морозами, все равно должен отдавать сборщикам Мойдарта десятую долю урожая. Разве это не грабеж? Гоните десятую долю всего, что у вас есть, иначе я вас посажу в темницу или повешу. Когда в тавернах наступало время шумных перепалок, Дрейг нередко поднимал эту тему. Выпивохи, краснея от возмущения, вещали о том, что налоги уходят на постройку дорог, содержание школ и так далее. Дрейг только смеялся в ответ:
— Школы, да? У Мойдарта все рубашки шелковые, а у вас по одной, и те домотканые. Вот куда идут ваши денежки.
Дедуля всегда говорил: «Украдешь батон хлеба — тебя повесят, землю — коронуют».
Понятие Дрейга о добре и зле было простым и несложным в использовании. То, что хорошо для Кохландов, — добро, все остальное — зло.
Так он думал, пока в их небольшое горное поселение не явился варлийский всадник.
Он прибыл издалека и пообещал расплатиться золотом, если Кохланды выполнят указанное его господином. Имя заказчика пришелец не назвал, хотя Дрейг предположил, что это Мойдарт. В знак своей честности варлиец предложил аванс в серебряных чайлинах.
Дрейгу пришелец не понравился. Впрочем, в этом не было ничего необычного. Ему вообще мало кто нравился. Разве что брат, Эйан, которого, сказать по правде, он не так уж и обожал. Однако Дрейга привело в смятение нечто совершенно другое.
Даже теперь, спустя два часа после того, как варлиец ускакал прочь, Дрейг никак не мог уяснить причину собственного беспокойства. Варлийцу можно было не стараться, чтобы заслужить нелюбовь Кохланда, — для этого ему вполне хватало оставаться варлийцем. Но дело было и не в этом.
Сгорбившись, Дрейг тихо сидел у очага. Вскоре пришел Эйан и уселся напротив на корточки. Эйан был моложе, но они казались близнецами: оба зеленоглазые, широкоплечие и неуклюжие, с простоватыми лицами и клочковатыми рыжими бородами.
— Что он хотел? — спросил Эйан.
— Чтобы мы кое-кого убили.
— Сколько обещал?
— Много.
— Отлично. Кого убиваем?
— Женщину и ребенка. Эйан прищурился:
— Шутишь, братец?
— Нет.
— Я не убиваю детей, — сказал Эйан и после небольшой паузы добавил: — И женщин тоже.
— Да? А почему? — поинтересовался Дрейг.
— Что значит почему? Нельзя их убивать, и все. После непродолжительного молчания Дрейг кивнул:
— Да, так я ему и сказал. Он не слишком обрадовался.
— Кого он хотел убить?
— Живущую на озере и мальчишку, которого Кэлин Ринг приволок из холмов.
— Того, чьих родителей загрыз Рваный Нос?
— Того самого.
— Что за белиберда! — воскликнул Эйан. — Кому от этого убийства будет польза?
— Нам, например, — подсказал Дрейг.
— Знаешь, я не об этом.
— Да, но не знаю, что еще тебе ответить.
Эйан взял длинную палку и поворошил гаснущие угли.
— Теперь он пойдет к Тостигу и ребятам из Нижней Долины. Они все сделают.
— Еще бы, за десять-то фунтов. Эйан тихо выругался:
— Я в жизни не видел столько денег.
— Жалеешь, что я отказался? Эйан поразмыслил.
— Не — а, — ответил он.
Дрейг встал, подошел к порогу и, пригнув голову, чтобы не удариться о нависшую притолоку, вышел на улицу. Там было мало людей. Двое тощих детишек швырялись друг в друга снежками, еще четверо волокли на холм видавшие виды санки. Во всем селении осталось только четверо мужчин: остальные двадцать три разделились на две группы и ушли на восток, воровать скот, чтобы потом перепродать его в Эльдакр. Дрейг задумчиво почесал бороду. Он давно сбился со счета, сколько ему лет, но чувствовал себя слишком старым, чтобы гоняться по горам за горсткой костлявых коровенок.
Странное беспокойство не покидало его. Десять фунтов — целое состояние. На них можно целых два года шиковать. Однако ему и в голову не пришло согласиться. Задул ледяной ветер. Дрейг поежился и вернулся в дом.
Эйан установил в очаг треногу, сверху поставил старую нечищеную сковороду и теперь потрескавшейся и немытой деревянной ложкой помешивал на ней овсянку.
— Я знаю, о чем ты думаешь, — заявил Эйан. Дрейг мрачно взглянул на брата.
— Да ну? Ты своих-то мыслей не держишь, куда тебе в чужих разбираться? — огрызнулся он.
— Ты хочешь предупредить Кэлина Ринга.
— Зачем мне делать такую глупость? Этот варлиец не простой человек. Мне такие враги не нужны. К тому же не хочу, чтобы Тостиг и его доблестная команда перерезали мою глотку.
— Ну, хорошо, — примирительно ответил Эйан. — О чем тогда ты думаешь?
Дрейг харкнул и сплюнул в огонь.
— О том, чтобы предупредить Кэлина Ринга, — признался он.
— Мы его не любим, — возразил Эйан.
— Тебя я тоже не люблю, но если в твой ботинок заползет змея, молчать не стану.
— Нет, станешь. Ты подождешь, пока она меня укусит, а потом будешь долго насмехаться. Как тогда, когда на меня свалилась та клятая ветка. Мог бы и крикнуть. Ты крикнул? И не подумал!
— Слушай, пятнадцать лет прошло, а ты все об одном и том же. А смешно было до колик.
— Нет ничего смешного в сломанной руке.
— Неправда, так еще смешнее. Надоели твои глупости. Мешай кашу, терпеть не могу, когда она пригорает.
Эйан улыбнулся, продемонстрировав неполный ряд желтых зубов.
— Забавное у тебя настроение, братец.
— Да, — согласился Дрейг. — Точно, забавное. Помнишь, к нам приходила Живущая, вылечила старика Драпуна? Мы думали, он останется без глаза, а она наложила какую-то припарку, и весь гной вышел.
— Да, помню. Ты тогда еще разозлился, что она не стала лечить твой чирей.
— Не чирей, а фурункул, причем огромный, с гусиное яйцо!
— Какая разница? Она сказала, что ты заслужил свой чирей. — Эйан рассмеялся. — Не думал, что ты позволишь какой-то женщине так говорить с тобой.
— А мне все равно, — соврал Дрейг. — Не понимаю ее. Она не взяла с Драпуна денег. Прошла пешком двадцать миль и даже не поела с нами.
— Может, она просто не любит горелую овсянку? — предположил Эйан.
— Наверное, — ответил Дрейг и внезапно выругался. — Знаешь, что мне покоя не дает? Этот варлиец считает, что я способен убить женщину и ребенка. Вот она, моя репутация! Неудивительно, что Живущая не стала лечить мой чирей.
— Фурункул, — радостно поправил его брат.
— Сам дурак.
Эйан рассмеялся и помешал кашу.
— Думаешь, Тостиг согласится убить их?
— Конечно, согласится. В нем ни капли ригантской крови.
— Да ее и в нас не больше наперстка, — заявил Эйан. — И досталась она нам от прадеда, значит, и эта на три четверти разбавлена спиртом.
Вдруг Дрейг рассмеялся.
— Ты прав, братец. Теперь мы Кохланды, и заботимся только о себе. И пусть все остальные катятся куда подальше, так?
— Точно!
Эйан разложил кашу в две глубокие деревянные миски, и братья принялись за еду.
Наконец Дрейг отодвинул опустевшую миску, встал и резко выругался.
— Мне действительно нравится Кэлин Ринг, — сказал он.
— Ты же говорил, что тебе никто не нравится, — обиженно ответил Эйан.
Дрейг рассмеялся:
— Он воин, у него твердый характер. Когда варлийцы взяли в плен его женщину, он не задумываясь пошел туда и вытащил ее. Этим нельзя не восхищаться.
— Он тебя избил и нос сломал, — возразил Эйан. — Не стоит нам в это ввязываться, Дрейг. Сам знаешь, какой Тостиг подлец, к тому же мечом и кинжалом владеет. Кэлин Ринг сам разберется.
— Не разберется, — покачал головой Дрейг, — если его не предупредить. Схожу-ка я в Айронлатч.
— Я с тобой не пойду.
— А кто тебя зовет?
— Мы не риганты, братец. Мы никому ничего не должны.
— Я и не спорю.
— Ты не думал, вдруг заказчик — Мойдарт?
— Думал, — ответил Дрейг, которому вдруг стало неуютно при звуке этого имени.
— Если узнает, что мы пошли против него, сам знаешь, кого он к нам пошлет.
Дрейг поежился и не ответил. Да, он знал, кого пошлет Мойдарт. Ищейку Хансекера с его проклятым серпом. И лежать тогда голове Дрейга в мешке.
— Хансекера, — сказал Эйан. — А от него не спрячешься.
— Успокойся, Эйан! Однажды он тоже не справился! Того борца, Чайна Шаду он так и не поймал. Говорят, Гримо увел его у Жнеца из-под носа. Значит, Жнец не демон, и бояться его нечего.
— Я даже думать о нем боюсь, — заявил Эйан.
Дрейг поднял с пола из угла старую медвежью шубу, встряхнул и накинул на плечи.
— Мы не станем ни во что ввязываться, — пообещал он. — Я просто перекинусь с Кэлином Рингом парой слов, и все, поминай нас, как звали.
Чара Ринг задумчиво стояла у окна темной спальни и, кутая тонкие плечи в синюю с зеленью шаль, смотрела на залитый лунным светом снег и на острые зубья далекого горного хребта.
Пять лет назад ее похитили варлийские солдаты, привезли в форт при Черной Горе, где жестоко избили и изнасиловали. Сны нередко возвращали ее в то подземелье, она слышала хохот солдат и мерзкую ругань предателя Вуллиса Свайнхема. Несметное количество раз Чара убеждала себя, что худшее позади, и ужасы того дня больше не имеют над ней власти. Сейчас она понимала, что была не права. Они навсегда останутся с ней, как незаживающая рана.
Чара не сомневалась ни в своей любви к Кэлину Рингу, ни в том, что чувствует в его объятиях. Обычно ей удавалось забыться, иногда это даже было приятно. Когда-то, вместе с Живущей, она посмеялась над тем, как важна для нее физическая близость с мужем. В чем-то это было правдой. Чаре было необходимо чувствовать, что она желанна для Кэлина. Однако часто, на пике удовольствия, перед ней представали уродливые, искаженные похотью лица насильников. Подсознание вновь выплескивало наружу давно пережитый кошмар, пыталось заставить закричать, оттолкнуть от себя мужа. Но Чара сдерживала себя, вспоминая, как Кэлин пришел, чтобы освободить ее.
Они с Райстером безрассудно ворвались в форт, убили солдат в сторожке и переоделись в их форму. Потом Кэлин пробрался в подземелье и освободил ее. Чара оглянулась на спящего мужа. Он лежал на спине, откинув одну руку. Шрам на щеке будто сиял, освещенный лунным светом. Чара вспомнила причину его появления — дуэль на саблях с ее братом, Балом. Будто целая жизнь прошла с тех пор. Будто существовало две разные Чары: тогда и сейчас.
Она больше не говорила с мужем об этих воспоминаниях. Кэлин слишком пекся о ней, пытался найти «лекарство» от них. Иногда его забота казалась трогательной, чаще — приводила в ярость. Изредка Чара выговаривалась Живущей. С ней было проще, она просто слушала, не надоедая глупыми советами.
Худшее случилось осенью, когда они с Кэлином поехали в Черную Гору, чтобы пополнить запасы еды. Пока их фургон загружали, они отправились гулять и спустились к лугу у ручья. Стоял великолепный ясный день, светило теплое солнце, будто летом. Чара, спокойная и счастливая, держала Кэлина за руку и смеялась его шутке. Навстречу им тоже шла супружеская пара, вокруг них резвились четверо детишек: трое мальчиков и девочка с каштановыми волосами. Увидев лицо мужчины, Чара остановилась как вкопанная.
Это был один из тех солдат, что изнасиловали ее.
Она думала, что все они погибли в битве на перевале Ригантов, когда ее муж провел воинов по почти отвесному склону в тыл варлийского войска. Ей было необходимо верить в то, что они погибли, что они наказаны за содеянное.
Недвижимая Чара стояла и смотрела, как семья насильника спускалась к ручью. Он обернулся, увидел ее и помахал рукой. Казалось непостижимым, как он мог не узнать ее, но Чара поняла, что так и случилось. Ее сердце рассыпалось в пепел. Этот человек едва не разрушил всю ее жизнь. И вот он как ни в чем не бывало в солнечный день гуляет с семейством у ручья.
Часть ее рвалась рассказать Кэлину, что сделал этот человек. Часть ее жаждала увидеть, как муж подойдет к насильнику и вырвет у него сердце. Но лишь часть, небольшая часть. Ни дети, ни жена не были виноваты в его преступлении. Утихнет ли боль Чары, если на ее глазах женщина лишится мужа?
Чара прикусила губу и отвернулась.
— Что случилось? — спросил Кэлин.
— Голова болит, — ответила она и снова взяла его за руку. — Не обращай внимания. Пойдем обратно в город, поищем, где можно перекусить.
В неверной предрассветной дымке появился силуэт плотника Сенлика. Он доковылял до дальней калитки и стал возиться с замком. По утрам, особенно зимой, его хромота на левую ногу становилась сильнее. Он сильно состарился с предыдущей осени, когда его разбил паралич. Его голова совсем побелела, говорить он стал невнятно, а когда улыбался, что теперь случалось все реже, левая сторона его лица не двигалась. Левая рука уже почти не слушалась. Он с трудом отпер калитку и его пес, Лоскуток, черно-белая дворняга, выскочил за ограду.
— Ты рано проснулась, — сказал Кэлин, сев в постели, потягиваясь и зевая.
— Сенлику нельзя так много работать, — ответила она. — Ему надо чаще отдыхать.
— Я говорил, — огорчился Кэлин. — Но он хочет приносить пользу.
Снаружи работники выводили лошадей из конюшни.
— Я не хочу, чтобы ты ехал, — сказала Чара.
Он вылез из кровати и, встав у нее за спиной, обнял ее за плечи.
— Будешь скучать?
— Что за глупый вопрос? Конечно, буду. И Жэм с Фирголом тоже будут.
— Меня не будет всего двадцать дней. Не хочешь вернуться в постель, чтобы мне было, что вспоминать в это время?
— Ты меня и так не забудешь, — ответила она, выскользнув из его объятий. — На улице тебя дожидаются замерзшие люди, так что одевайся. Я приготовлю тебе завтрак.
Чара вышла из спальни и спустилась вниз, где уже сидела Мэв.
— Тебе что-нибудь привезти из Эльдакра? — спросила она.
— Только моего мужа, — холодно ответила Чара.
Плотник Сенлик уныло ковылял к дому. Истинный ригант, он всегда гордился своим мужеством, бесстрашием. Но теперь ему было страшно. Нет, не смерти, ведь рано или поздно она приходит ко всем. Сенлик боялся постареть настолько, чтобы стать обузой для тех, на кого он работал. Ему не хотелось гаснуть в постели, не имея возможности пошевелиться. Удар чуть не прикончил его, и иногда он жалел, что этого не случилось. Тогда он хотя бы смог умереть мужчиной.
У ворот Сенлик остановился. Лоскуток уселся рядом.
— Когда я успел постареть? — невнятно сказал Сенлик.
Старость подкралась почти незаметно. Да, волосы седели, движения становились медленнее, и кости ныли по холодам и раньше. Но теперь он чувствовал себя таким… такой развалиной.
Он уже попрощался с Кэлином, Мэв и большинством работников. Когда-то он пожалел бы, что не едет с ними в Эльдакр. Сенлику нравились города: нравилось дивиться на красивые дома, проводить дни в тавернах, а вечера в борделях, где играли музыку. Сейчас он не стал жалеть. В борделе ему пришлось бы стыдиться за себя. Лоскуток, заметивший за оградой кролика, низко заворчал.
— Все равно не поймаешь, приятель, — сказал Сенлик. Пес поднял голову и умоляюще уставился в глаза хозяину. — Хочешь попробовать, а? Ну давай. Ату его!
Лоскуток припустил по снегу. Кролик сначала подпустил его поближе и вдруг скакнул в другую сторону. Лоскуток, попытавшись повернуть, поскользнулся и упал, немало насмешив Сенлика. Радостно тявкая, пес вскочил и ринулся в погоню.
На звук собачьего лая из дома выбежал Фиргол Устал.
— Лоскуток поймает кролика? — спросил мальчик.
— Нет. Ни в коем случае.
— Он много кроликов поймал?
— За девять лет жизни ни разу не поймал. Но не оставил надежды. — На секунду Сенлик задумался. — Знаешь, на самом деле все не так. Однажды он принес мне кролика. Тому удалось удрать от сокола, но он поранил себе заднюю лапу. Лоскуток подобрал его и принес мне. Осторожно нес, как щенка, у моих ног положил.
— Ты его съел?
— Нет. Я решил, что раз кролик спасся от сокола, ему надо сохранить жизнь. Мы его выкормили, а когда лапа зажила, отпустили на волю.
— А почему Лоскуток его не убил? — спросил малыш.
— Не знаю. Наверно, решил, что он заслуживает еще один шанс. Кто знает, что у собаки в голове? Надень-ка рукавицы, парень, сегодня холодно.
Фиргол посмотрел на юг.
— Жалко, что дядя Кэлин не берет меня в Эльдакр, — сказал он.
— Ты не снимаешь мой амулет?
— Нет, — радостно ответил мальчик, сунув руку за шиворот и вытащив серебряный медальончик.
— Больше не снятся кошмары?
— Нет. Как это получается?
— Волшебство, — пожал плечами старик. — Не знаю как, но получается. А видения еще появляются?
— Иногда, — тихо ответил мальчик. — Мэв сказала, что я фантазирую и что это… — он попытался вспомнить слово, — несущесно, — произнес наконец он.
— Несущественно, — поправил Сенлик. — Значит — не важно. Мэв очень умная женщина, обычно с ней стоит соглашаться. Но тут она не права, парень. Я такой же, как ты, вернее, был им когда-то. Расскажи мне о них.
— Тетя Чара сказала, что тебе надо пойти в дом и попить горячего, это тебе полезно.
— Да, это правда. Пойдем вместе.
В доме Сенлик с трудом, одной правой рукой, начал стягивать с себя тяжелое пальто. Чара направилась к нему, и он хотел отмахнуться, но понял, что слишком устал, и принял ее помощь. Сенлик сел за стол и взялся за приготовленную для него кружку медового напитка, сильно приправленного хмелем, как ему нравилось. Фиргол забрался на соседний стул.
— Расскажи о видениях, — повторил старик.
— Я видел, как человек с золотыми волосами стрелялся на пистолетах. Ему прострелили ухо.
— А еще что?
— Такое место, с огромными красными деревьями, больше, чем у нас в горах. У одного ствол толщиной почти с этот дом.
— По-моему, насчет некоторых видений Мэв права, — улыбнулась Чара. — Никогда не слышала о деревьях толщиной с дом.
— Такие растут за океаном, — ответил Сенлик. — Я видел их во сне. Там живут люди, кожа которых красноватая, как эти деревья.
— У них перья в волосах и на рубашках, — добавил Фиргол.
— Правильно, парень. Самое странное, что ни у кого из их мужчин нет бород.
— Не поощряй детские фантазии, — сказала Чара. — Подумать только, гигантские деревья и безбородые мужчины!
— Это правда, — ответил Сенлик. — Клянусь Истоком. Я всегда мечтал переплыть океан и погулять там. Что ты еще видел, малыш?
— Грустного человека, который рисует картины. Он все время сидит один. Я видел, как получается картина — это как в сказке! Он макнул кисточку в темную краску и размазал ее на холсте. А затем взял другую кисточку, окунул ее в белую краску, а потом в голубую. И этой кисточкой он сделал несколько мазков, а темные пятна превратились в горы со снегом. Еще он очень умный.
— А почему он грустный? — поинтересовалась Чара. — Если он умеет так рисовать, то должен быть счастливым.
— Он не счастливый, — возразил Фиргол, — ему всегда больно. У него по всему телу раны, которые кровоточат и гноятся. И еще он пишет длинные письма, а потом сжигает их.
— Кому он их пишет? — спросил Сенлик.
— Не знаю, я не умею читать.
— У него есть жена?
— Нет. Он живет в огромном доме, гораздо больше этого. Там всюду солдаты.
— Ты бы постарался видеть вещи повеселее, — сказала Чара, — а не печальных художников и не людей с отстреленными ушами.
— Я никогда не знаю, что увижу, — ответил Фиргол. — Это так интересно! Вот бы мне ту картину, я бы повесил ее у себя в комнате.
Во дворе снова залаял Лоскуток, но не радостно, как во время погони за зайцем, а тревожно. Сенлик с трудом встал и подошел к окну.
— Кто там? — спросила Чара.
— Братцы Кохланды, — ответил старик. — У тебя есть пистолет?
За восемнадцать миль пути до Айронлатча Эйан Кохланд уже не раз проклял свое решение пойти с братом, принятое от скуки. Он никак не мог понять, зачем Дрейгу понадобилось предупреждать Кэлина. Кроме того, он все еще переживал слова брата о том, что ему нравится Кэлин Ринг. Это было настоящим предательством. Эйан давно привык к тому, что брат его недолюбливает, но прежде все упрощалось тем, что Дрейг недолюбливал абсолютно всех.
Теперь вдобавок к растрепанным чувствам у него замерзли ноги и руки, ныли колени, а еще очень хотелось есть. Эйан сомневался, что их пригласят в дом, и все предприятие казалось пустой тратой времени и сил. Не то чтобы он желал мальчишке зла или его совсем не волновало происходящее. Нет, просто оно не волновало настолько, чтобы мучиться голодом и больными ногами.
Когда они подошли к воротам, вокруг начал скакать маленький черно-белый пес, заливаясь яростным лаем. Дворняжка бросилась к Дрейгу, тот опустился на колено и вытянул руку. Эйан замер. Когда-нибудь его чокнутому братцу откусят пальцы.
Но не сегодня. Пес поступил точно так же, как и все собаки, которым Дрейг когда-либо протягивал руку. Сначала он прекратил гавкать, подозрительно покосился на людей, потом подошел и понюхал пальцы.
— Молодец, — вполголоса сказал Дрейг, потрепав зверя по лохматому загривку.
Наконец дверь дома открылась, и показались двое. Первый — старик Сенлик. Эйан не видел его два года и поразился перемене в его облике: голова уже совсем поседела, старику выглядел на все сто десять лет. Второй вышла Чара Ринг. Вдруг Эйану стало не по себе. Как она была красива! Рыжие волосы, обрезанные короче, чем у большинства ригантских женщин, только подчеркивали ее красоту. Мысли Эйана обратились не к совсем подобающей теме, но вскоре он заметил в ее руках длинноствольный пистолет. Сенлик тоже был вооружен. Неуместные мысли куда-то испарились.
Эйан обернулся к Дрейгу:
— Похоже, встречи с оркестром не предвидится. Дрейг подошел к воротам.
— Можете их не открывать, — сказал Сенлик. — Вам тут не рады.
— Ты засиделся на этом свете, старый осел, — огрызнулся Дрейг. — Будешь ко мне цепляться — убью на месте.
— Попробуй, — хладнокровно отозвалась Чара Ринг. — Я прострелю твою голову прежде, чем ты сделаешь два шага.
— Мне надоело, Дрейг, — сказал Эйан, — пойдем домой, будь что будет.
— Давайте, проваливайте, — поддакнул Сенлик. Дрейг не ответил, сдержав закипающую ярость.
— Я пришел поговорить с Кэлином Рингом, — произнес он.
— Его здесь нет.
— Тогда с Мэв Ринг.
— Ее тоже нет.
— Идем домой, — снова буркнул Эйан. — Нам здесь не рады.
— Да, ты прав, — пробормотал Дрейг.
Когда он уже собрался повернуться, из дверного проема высунулась рыжая голова мальчика. Ребенок натянул белую шапку с ушами, выбежал на улицу и встал между Чарой и Сенликом.
— Это ты Фиргол, который убил медведя? — спросил Дрейг.
— Он съел папу, — ответил Фиргол.
— Иди в дом, — сказала Чара, — не мешай взрослым. Эти люди уже уходят.
— Но они только пришли, — возразил Фиргол. Чара не ответила, но опустила пистолет.
Дрейг угрюмо покосился на Сенлика.
— Я слышал, ты когда-то обладал даром. Вижу, это больше не так. — Он окинул взглядом хозяйственные постройки. — Маловато здесь людей. Надеюсь, они ушли ненадолго.
Чара снова подняла пистолет. Дрейг посмотрел ей в глаза. Эйан потянул брата за рукав — она, без сомнения, была готова выстрелить.
— И еще я надеюсь, — добавил Дрейг, — что ты не врешь о том, как хорошо стреляешь. Боюсь, скоро вам это понадобится.
— Вам надо пригласить их отдохнуть, — сказал Фиргол, — и напоить горячим отваром.
— Тихо, парень! — рявкнул Сенлик. — Законы гостеприимства не распространяются на воров и проходимцев.
— Хотите печенья?
Фиргол вытащил из кармана полураскрошенную овсяную печенину, подбежал к воротам и просунул руку между прутьями решетки. Дрейг опустился на колено, взял угощение, поднялся и вздохнул.
— И не думай! — заявил Эйан. — Нечего в это ввязываться!
— Ребенок в опасности. Из-за него мы прошли двадцать миль, — напомнил Дрейг брату.
— Восемнадцать!
— Какая разница?! — рявкнул Дрейг, свирепо смерил брата взглядом и оглянулся на Сенлика. — Если бы у тебя и в самом деле был дар, ты бы давно понял, что мы пришли не просто так.
Сенлик подошел к воротам.
— Я давно лишился его, Кохланд, — проговорил он. — А мальчик — нет. Как ты думаешь, это плохие люди? — спросил Сенлик Фиргола.
— Их надо напоить горячим, иначе они простудятся, — повторил мальчик. — Папа всегда так делал, когда к нам приходили гости.
— Вы вооружены? — спросила подошедшая Чара. — Да.
Ответив, Дрейг распахнул шубу и показал рукоятки двух пистолетов, торчавших из-за пояса. На лице Чары отразилось замешательство.
— Пойдешь к дому впереди меня, — приказала она. — В такую погоду отказывать в приюте нельзя даже Кохланду.
Эйан собрался было в красках расписать ей то место, куда она может засунуть такое гостеприимство, но понял, что действительно замерз и мечтает согреться у очага. Он молча последовал за братом и поежился, войдя в теплый дом.
Дрейг сел за стол и сгрыз овсяную печенину. Чара что-то шепнула Сенлику, и тот отошел к дальней стене, не убирая свой пистолет. Фиргол, не спуская глаз с Дрейга, забрался на стул рядом.
— Что за человек с бородкой, как наконечник стрелы? — спросил мальчик.
— У него действительно есть дар, — сказал Дрейг Сенлику.
— Он едет сюда, — сообщил Фиргол.
— Знаю, — ответил Дрейг и спросил неровным голосом: — Он еще далеко, правда?
— Кажется, не очень.
Чара протянула Дрейгу кружку с горячим напитком и налила вторую. Когда Эйан взял ее, их руки соприкоснулись. Он покраснел и отвернулся, не поблагодарив.
— Ну, говорите, что за опасность такая, — потребовала Чара.
— Пусть мальчик пойдет наверх, — предложил Дрейг.
— Ему и тут неплохо.
— Не стоит пугать его.
— Не увиливай, говори, что знаешь.
— Хорошо. К нам пришел человек, варлиец, и предложил заработать десять фунтов. Его господин хочет, чтобы умерли двое человек.
— Неудивительно, что он пришел к вам, — усмехнулся Сенлик.
— Захлопни варежку! — зашипел Эйан.
— Замолчи! — одернул брата Дрейг, сделал глоток и обернулся к Чаре. — Он хотел, чтобы мы убили Живущую и мальчишку. Я отказался. По моему разумению, он отправился в Нижнюю Долину к Тостигу и его отребью. Мальчик только что подтвердил эту догадку.
— Десять лет назад такая бородка была модной у варлийцев, — заявил Эйан, и все обернулись к нему. — Знаете, когда подбородок выбривают, а под нижней губой остается такая остренькая пакость. По мне — так глупее и придумать нельзя. Тостигу этого не скажешь, убьет еще. Я бы с такой мерзостью за порог не вышел. Борода должна быть бородой, вот мое мнение.
Эйан умолк. Все продолжали молча смотреть на него. На лице у Сенлика было написано изумление, у Дрейга — с трудом подавляемая злость. Эйан не решился поднять глаза на Чару, даже когда она заговорила.
— Когда это мы заговорили о бородах? — спросила она.
— Просто мальчишка говорил о бородке в виде наконечника стрелы, — затараторил Эйан. — Раньше такие были у варлийцев в моде, ну я и…
— Оставь бороды в покое! — рявкнул Дрейг. — Мы не о них говорим.
— Ты веришь в эту чепуху? — спросила Чара у Сенлика. — Зачем какому-то варлийцу… — она осеклась, бросив взгляд на Фиргола, — такое? Живущей нет дела до варлийцев. И Фирголу тоже.
— Кохланды просто воруют скот, Чара, — ответил Сенлик. — В них нет ни хитрости, ни коварства.
— Спасибо, — сказал Эйан.
— Вообще-то это было оскорбление, братец, — устало объяснил Дрейг. — Валяйте, продолжайте.
— Значит, ты веришь?
— Да. Они сами верят в то, что говорят, — ответил старик. — И Фиргол видел, что Тостиг идет сюда.
— Он очень плохой, — подтвердил Фиргол.
— Да, это так, — подтвердил Дрейг. — Советую вам уйти в горы, как только вернется Кэлин. В земли Колла Джаса Тостиг не пройдет. А теперь нам пора, — сказал он и встал. — Спасибо за угощение.
— Кэлина не будет три недели, — ответил Сенлик. — Он повел стадо в Эльдакр, с ним ушло большинство людей.
— Это не наше дело, — нервно встрял Эйан. — Мы не станем вмешиваться.
— Вас никто и не просит, — ответила Чара. — Я соберу вам еды в обратную дорогу.
— Не надо, — ответил Эйан. — Идем, Дрейг. Мы сделали свое дело. Пойдем. Поедим дома. Идем.
— Сколько человек с Тостигом? — спросил Дрейг мальчика. Фиргол закрыл глаза и начал загибать пальцы.
— Восемь.
Эйан тихо выругался.
— Где они?
— Я не знаю это место.
— Что ты видишь? — спросил Сенлик. Фиргол снова закрыл глаза.
— Там большой дом, весь каменный. Много-много домов. И человек с бородой как стрела едет через каменный мост. На реке много рыбаков.
— Черная Гора, — сказал Сенлик.
— Меньше двух часов пути, — добавила Чара. Эйан оглянулся на хмурое лицо брата.
— Не надо, Дрейг, — попросил он. — Мы не нужны им. Они нас ненавидят. Это нас не касается. Ты обещал, что мы не станем вмешиваться.
— Мальчик угостил меня печеньем, — хмуро ответил Дрейг. Эйан почувствовал, как его сердце медленно уходит в пятки.
Чара Ринг стояла на кухне и смотрела на пистолет, лежавший на столе, у разделочной доски.
— Ты должна идти, Чара, — сказал Сенлик.
— Здесь полно оружия, и я хорошо им владею, — ответила она.
— Но их восемь, девочка.
— Не смей называть меня девочкой! Мне наплевать, сколько их! Думаешь, я буду в большей безопасности там, с этими? — прошептала она, кивнув в сторону двери. — Я хорошо знаю таких, как они, Сенлик. Я провела с ними целые сутки в подземелье. Больше этому не бывать! — Она оперлась о кухонный стол и попыталась унять дрожь. — Не трогай меня, — вскрикнула она, увидев, что Сенлик протянул ей здоровую руку.
— Извини, — отозвался он. — Я не хотел тебя обидеть. Но Тостига уже не остановить. Боюсь, он знает, что Кэлин с работниками ушли в город. Вам опасно здесь оставаться.
— Я остаюсь в своем доме, — упрямо ответила она.
— Хорошо, — вздохнул Сенлик. — Я заряжу еще пистолеты. Думаю, нескольких нам удастся убить. Тогда они отступят и станут ждать, пока кто-нибудь не выйдет из дома. Нескольких дней хватит. Или нападут ночью. Рано или поздно я погибну, Кохланды тоже, а ты снова окажешься в подземелье.
— Я скорее убью себя, чем дам этому случиться.
— Стоит оградить мальчика от мучений и убить его прямо сейчас.
— Не говори глупостей.
— Вам нужно уходить, — настаивал Сенлик.
— Тогда пойду только я с детьми. Мне не нужны Кохланды.
— Не забывай, Тостиг на лошадях. Тебе придется нести и Жэма и Фиргола, вы не успеете уйти далеко. Через час ты выдохнешься, и Тостиг догонит вас еще до ночи.
— Тебе не приходило в голову, что это подстроено? Не забывай про десять фунтов. Кохланды убьют меня, как только мы отойдем подальше, и сами заберут деньги.
— Ты сама знаешь, что это неправда. Ни Дрейг, ни Эйан никогда не нападали на женщин и детей. Чара, они обычные воры и бездельники. Ты сама слышала, что говорил Эйан, — он не желает в это ввязываться. Он до смерти боится Тостига. Да и Дрейг боится, хотя и помалкивает. Они смогут провести вас в горы, где кони Тостига станут бесполезны. Без них мы все погибнем.
— Я не могу, Сенлик. Не могу.
— Нет, можешь, Чара, — мягко возразил старик. — Ты ригант. Ригант не позволит страху овладеть собой. Скоро ты и сама поймешь это. Но у нас нет времени на раздумья. С каждым потерянным мгновением они все ближе. — Он наклонился к ней и понизил голос. — Кохланды — мерзавцы, согласен. Не удивлюсь, если они бросят вас в беде. Но ни тебя, ни детей они и пальцем не тронут. Так что будь умницей, используй их как вьючных животных, и пусть идут своей дорогой. Не забывай, они тоже унаследовали ригантскую кровь.
— Как и Вуллис Свайнхем, — возразила она.
— Да, это правда, — признал Сенлик. — Он опозорил всех нас. Кохланды не такие, головой ручаюсь.
— Головой рискуешь не ты, а мы с Жэмом и Фирголом.
— Я знаю, Чара.
Они умолкли, и вскоре Чара перестала дрожать, а на ее щеки вернулся румянец.
— Отведи Кохландов на склад, — решилась она, — выдай снегоступы, заплечные мешки и все, что может понадобиться. — Чара опустила руку на плечо старику и поцеловала его в щеку. — Ты истинный ригант, — сказала она, — прости, что я была груба с тобой.
— Молчи, женщина, — отстранился тот.
Чара с Фирголом пошли собирать вещи, а Сенлик повел Кохландов к складу. На настойчивые просьбы брата передумать и убраться восвояси, пока не поздно, Дрейг ответил, что Эйана никто не держит. Так они и спорили, пока запихивали все, что им дал Сенлик, в холщовые заплечные мешки. Старик решил не вмешиваться и уселся на ящик с гвоздями.
— Каждому нужно по мушкету, — сказал Дрейг.
— Зачем нам мушкеты? — вмешался Эйан. — Я ни с кем не собираюсь воевать.
Сенлик закрыл глаза и, не слушая спора, прислонился спиной к стене. Когда яркой вспышкой возникло видение, он вздрогнул. Вот уже много лет дар не проявлял себя, и старик давно решил, что лишился его. Через мгновение он застонал, пожалев, что этого не случилось.
— Ты болен, дед? — спросил подошедший Дрейг.
— Все в порядке, — ответил Сенлик, с трудом встав на ноги. — Вы правы. Каждому из вас понадобится по мушкету и запасному пистолету. У нас есть несколько охотничьих ножей с костяными рукоятями, возьмите пару. Когда Чара и дети окажутся в безопасности, можете оставить все себе. Колл Джас наверняка наградит вас за спасение дочери и внука.
— Нам не нужна награда, — пробормотал Дрейг.
— Знаю, Кохланд, я не хотел тебя обидеть. Я рад, что вы на нашей стороне, и Колл Джас тоже будет благодарен. Вот что я хотел сказать.
Они закончили собирать вещи. Сенлик взял два мушкета, пару пистолетов, запас пороха с пулями, и предоставил Кохландам выбрать ножи. Дрейг взял один, повесил мешок за плечи и направился к дверям.
— Постой, — сказал Сенлик. — Я должен кое-что сказать.
— Можешь нам верить, — ответил Дрейг, — не беспокойся.
— Дело не в том, что я не верю вам, Кохланд. Я верю. — Старик вздохнул. — Тебе известна история Чары и Кэлина?
— Да, он спас ее от варлийцев, ворвался в замок, перебил всю стражу.
— Верно, он совершил подвиг. Однако Чара пробыла там долго.
— Ну и что? — удивился Эйан.
— Тихо! — выдохнул Дрейг. — Неужели они ее изнасиловали?
— Да, Кохланд. Целые сутки ее били и насиловали. Это была настоящая пытка. Ее дух едва не сломился в этом подземелье. Чара все еще не оправилась. Боюсь, этого не случится никогда. Теперь она смертельно боится мужчин, понимаешь? И собирается отправиться невесть куда с братцами Кохландами. Будь я женщиной, мне не хватило бы на это мужества.
— Неужели ты думаешь, что…
— Нет, — перебил Дрейга старик. — Но вы не должны забывать о ее страхах, пока идете вместе. Чара сильная женщина, но одно лишь это делает ее хрупче стекла.
— Понимаю, — ответил Дрейг.
— А я нет, — заявил Эйан. — И я уже замерз торчать тут без дела.
Полчаса спустя Сенлик с Лоскутком стояли у ворот и провожали взглядом уходящих. Дрейг посадил Фиргола на закорки, а Эйан понес малыша Жэма. Чара шла следом с мушкетом в руках.
— С тобой ничего не случится? — спросила она старика.
— Все будет хорошо, — солгал он.
Сенлик дождался, пока они поднимутся на первый холм, и на всякий случай помахал им — его зрение уже не позволяло различить, обернулся ли кто-нибудь, чтобы попрощаться напоследок. До заката оставалось три часа, три часа, которых ему уже не пережить.
Сенлик вернулся в дом, взял пистолет и стал ждать.
Он не изменил мир к лучшему, не повел ригантов против врагов, не нажил дюжины сыновей. И погибнет он в одиночестве так же, как прожил почти всю жизнь. Но Сенлик не боялся смерти. Он был ригантом, любил свой народ и никогда не изменял законам мужества и доблести. После него не останется ни крупицы зла, ненависти, способных пустить корни в душах тех, кто пойдет следом.
Сенлик не стал заряжать второй пистолет. Видение было четким: времени хватит лишь на один выстрел.
Впрочем, это не вся правда, подумал он. Ему привиделись два возможных варианта событий. В одном он ушел из фермы, и восемь всадников настигли Чару с детьми. В другом — остался и погиб. Затем место действия сменилось. Малыш Жэм сидел на руках у Колла Джаса, а Фиргол стоял рядом, теребил свою белую шапку и радостно улыбался.
Сенлик сел за стол, погладил Лоскутка и задумался. Зачем предоставлять такой нелепый выбор?
Неужели хоть один ригант способен поступить иначе?
Чара устало передвигала ноги вверх по холму. Вот уже час, как она несла малыша Жэма: верзила Эйан, как и все разбойники, был невероятно силен, но ленив и не отличался выносливостью. Дрейг тоже заметно устал, но, не жалуясь, продолжал идти вперед. Жэм замерз, хотел есть и постоянно плакал. Его прежде не носили так долго по морозу, и бескрайние снега пугали ребенка. Страх Жэма передавался и матери.
Рыхлый снег проминался под снегоступами. К закату Чара, часто бывавшая в этих местах, повела всех к изрезанным пещерами утесам. Войдя в первую, Дрейг устало бросил на пол заплечный мешок.
— Подожди, — остановила его Чара, оглядевшись, — найдем другую пещеру.
— Зачем? — спросил Эйан. — Пещера как пещера, что еще надо?
Чара слишком устала, чтобы объяснять, и молча вышла наружу. Дрейг пошел за ней, и в хвосте, уже не жалуясь, поплелся Эйан. Чара окинула взглядом вторую пещеру и двинулась дальше.
На этот раз Дрейг не выдержал и спросил, что она ищет. Фиргол, шедший рядом, поднял глаза и ответил:
— Пещеру, в которой дядя Кэлин оставил запас хвороста. Через несколько минут, в следующей пещере, у дальней стены обнаружилась куча валежника.
— Дядя Кэлин говорит, что нужно быть готовым ко всему, — объяснил Фиргол. — У него много таких пещер.
— Не дурак у тебя дядя, — одобрил Дрейг, сбросил с плеч мешок, стянул овчинные рукавицы и попытался растереть заледеневшие пальцы.
Эйан рухнул у стены, даже не избавившись от ноши. Чара посмотрела на Дрейга, и он заметил страх в ее глазах.
— Хорошо бы пошел снег, — буркнул он.
— Зачем тебе еще снега? — пробормотал Эйан. — Я на всю жизнь уже нагляделся.
— Чтобы замело следы, — объяснил Дрейг. — Сейчас нас даже слепой выследит.
— Об этом я не подумал. Помоги мне снять мешок. Фиргол начал разводить костер. Дрейг помог брату и сел на корточки рядом с мальчиком:
— Надо не так, малыш, смотри: сначала кладешь тоненькие веточки. Толстые от искры не загорятся, их положишь потом.
Вскоре на обложенном камнями кострище вспыхнуло яркое, но еще не жаркое пламя. Дрейг погладил по голове приковылявшего к огню Жэма:
— Не подходи слишком близко, вдруг искра прыгнет.
— Руки замерзли, — пролепетал малыш.
— Ничего, скоро согреются.
Дрейг подбросил в костер хворост, вылез наружу и отошел подальше от входа. Уже стемнело. Кэлин хорошо выбрал убежище: в пещеру вел длинный извилистый коридор, и свет костра не достигал входа.
Впрочем, глядя на следы, оставленные у входа, он понял, что это не так уж и важно. Ветер заметет их, но Тостиг с всадниками доберутся сюда раньше. И что тогда? В пещеру Дрейг вернулся еще угрюмее, чем был.
— Что там? — спросила Чара, когда он снова уселся у костра.
— Только наши следы.
Дрейг снял медвежью шубу. Эйан завозился у костра с котелком. Фиргол схватил деревянную миску и побежал наружу за снегом, Жэм заковылял следом, но Чара остановила его. Она так до сих пор и не положила мушкет.
— Мальчишка на отца похож, — кивнул Дрейг в сторону Жэма. — Только глаза твои.
Чара промолчала.
— У меня тоже был ребенок. Мальчик. Умер, до трех лет не дожил.
Дрейг не повернул головы, но краем глаза заметил, что Чара немного расслабилась.
— Мне очень жаль.
— Мне тоже. У него была лихорадка, но все обошлось. Видела бы ты, как мы радовались! А потом он просто угас во сне. Болезнь все-таки взяла свое.
— Я не знала, что ты женат, — сказала Чара.
— Был. Она ушла… этой весной будет четыре года. Ее не в чем винить, какой из меня муж?
— Куда она ушла?
— Сначала к Эйану, но год назад и его бросила. Теперь живет с каким-то фермером к востоку от Черной Горы.
— Злая она, — добавил Эйан. — Ни о ком доброго слова не скажет. У нее даже погоды хорошей не бывало: то холодно — то жарко, то сыро — то ветрено. Сказал ей однажды, что второй такой брюзги на свете нет, так она мне в лицо котелком запустила, зуб выбила. Больно было.
— Знать, сильно тебя любила, — отозвался Дрейг. — Любому другому она бы за это глотку перерезала.
— Я по ней скучаю, — признался Эйан.
Фиргол еще два раза сбегал наружу, пока снега не набралось достаточно. Чара успокоилась и села у костра. Дрейг подвинулся, чтобы дать ей место. На него оперся устроившийся рядом Жэм.
— Тебя любят дети, — сказала Чара.
— Ума не приложу почему, — усмехнулся Дрейг. — Терпеть их не могу: один шум да возня.
— А еще его собаки любят, — сообщил Эйан, задумчиво помешивая овсянку.
— Можешь увидеть людей, которые за нами гонятся? — спросил Дрейг Фиргола.
Мальчик закрыл глаза. Спустя мгновение его лицо исказилось, и он всхлипнул. Чара взяла Фиргола на руки. Жэм тоже заплакал, и Дрейг похлопал малыша по плечу.
— Что случилось, Фиргол? — спросила Чара, гладя его по голове.
— Они убили Сенлика и Лоскутка.
Из глаз Фиргола катились крупные слезы. На секунду ужас коснулся сердца Дрейга, он покосился на брата.
— Нечего было ввязываться, — прошептал тот одними губами, — пойдем домой.
Дрейг покачал головой.
— Поздно, — так же беззвучно ответил он.
Фиргол снова расплакался. Чара притянула мальчика к себе и начала успокаивать. Дрейг молча смотрел, как она обняла и Жэма, подбежавшего к ней с протянутыми руками, и думал, как повезло Кэлину в жизни. С такой женщиной не страшно идти в горы.
— Фиргол, — сказал наконец он, и мальчик поднял на него испуганные глаза. — Нам надо знать, где они.
— Они идут сюда. Сенлик попал в одного из всадников и ранил его. Потом они поскакали по нашим следам, добрались до глубокого снега, и раненый повел лошадей назад. Теперь они идут за нами пешком.
— Ты хорошо стреляешь из мушкета? — спросила Чара у Дрейга.
— Нет. И Эйан не лучше.
— А из пистолета?
— Тоже нет.
— Сейчас самое время сказать, что ты умеешь делать хорошо, — вздохнула она.
— Я настырный, — ответил Кохланд. — Пока я жив, Тостиг до тебя не доберется. А убить меня не так-то просто.
— Тогда пойдем, дадим им повод задуматься.
— А как же я? — спросил Эйан.
Чара отошла к дальней стене, надела тяжелую овчинную шубу и взяла мушкет.
— Ты останешься с детьми, — ответила она. — Накорми и не спускай с них глаз, пока мы не вернемся. Не забывай мешать кашу, она легко пригорает.
— Он без горелок не умеет, — наябедничал Дрейг.
— Сам дурак, — добродушно огрызнулся Эйан.
Дрейг Кохланд шел за Чарой и на каждом шагу удивлялся себе все больше. Во-первых, усталость как рукой сняло. Во-вторых, он больше не чувствовал холода, хотя усы, борода и шуба моментально покрылись инеем. Он не сразу понял, что за чувство заставило сердце биться, будто оно вот-вот выскочит из груди.
Когда Дрейг все понял, то удивился еще сильнее. Это был ужас.
Чувство страха давно не разлучалось с ним. Тот, кто промышляет угоном скота, должен смириться с постоянной опасностью попасться солдатам или быть подстреленным удачной пулей. С этими привычными страхами, как и со страхом окончить свои дни на виселице, он давно научился справляться. Но такой ужас не поддавался контролю.
Он ковылял за Чарой, ступавшей по их старым следам, и старался взять себя в руки.
Не думать о Тостиге не получалось. Его лицо, гаденькая издевательская усмешка не шли из головы. Было в нем что-то неправильное, какая-то безумная, холодная пустота.
Он появился в Нижней Долине шесть лет назад и поначалу ничем не отличался от прочих проходимцев, старался лишний раз не попадаться на глаза солдатам Мойдарта. Однако с тех пор как на юге разразилась война, и солдат стало меньше, люди Тостига обнаглели. Все больше убийств и изнасилований оставались неразрешенными, но Дрейг прекрасно знал, кто за ними стоит. Два года назад разбойники напали на одну ферму, прикончили владельца и его девятилетнюю дочь. Всех кельтонов потрясла весть, что над девочкой надругались, прежде чем убить. Ходили слухи, будто это совершили дезертиры, ушедшие дальше в горы. Но Дрейг знал правду. Один из ублюдков Тостига предлагал ему купить серебряный рожок для пороха с инициалами несчастного фермера.
У Тостига не было души, и он собрал вокруг себе подобных.
Однако не преступления Тостига вселяли в Дрейга этот панический ужас. Ему не было дела до чужих грехов. Его терзало все то же чувство, которое он ощутил, встретившись с ним впервые. Разбойник посмотрел на Кохланда, как мясник на тушу, оценив одним профессиональным взглядом. После этой встречи Дрейга стали мучить кошмары, в которых Тостиг собирался убить его.
Дурные сны прошли, но вернулись снова, когда прошел слух о том, что разбойники ограбили и убили путешественника. Его пытали, с живого сдирали кожу. На поясе у Тостига всегда висел шкуросъемный нож с коротким изогнутым лезвием.
Шедшая впереди Чара упала за поваленное дерево и напряженно уставилась вперед. Дрейг лег рядом.
— Что там?
Чара обернулась к нему, и он отвел глаза, зная, что не сумел скрыть свой страх.
— Что-то движется.
Она указала на деревья невдалеке. Высоко в небе сияла полная луна. Дрейг сощурил глаза, но так ничего и не увидел.
— Ты зарядил мушкет?
— Да.
— Проверь, не замерз ли замок.
Дрейг попытался взвести курок, но тот давно обледенел. Он попытался растереть его, но тщетно, затем поднял мушкет к лицу и подышал на механизм.
— Не поддается, — признался он и заметил, что на мушкете Чары механизм обмотан тряпкой. — Прости, Чара. Я не привык к этим ружьям, — смутился он.
— Попробуй еще, — ответила она.
Из-за деревьев вышло трое: они шли по следам. Дрейг выругался и в бешенстве взялся за замок. Наконец курок поддался его усилиям.
— Проверь полку, — скомандовала Чара. Дрейг открыл крышку: на порохе был снег. — Теперь он бесполезен.
Из-за деревьев, в двадцати шагах от первой группы, вышли еще четверо.
— Который Тостиг? — спросила Чара.
Дрейга будто окатили ледяной водой или уронили в реку. Его руки задрожали.
— Ну?
Дрейг судорожно втянул в легкие воздух и медленно выдохнул его обратно.
— В центре второй группы, в капюшоне.
Чара подняла мушкет, развернула тряпку, взвела курок и оперла дуло на ствол дерева. Невыносимо громкий хлопок эхом прокатился по холмам. У Дрейга защипало глаза от черного дыма, он протер их и огляделся. Упавший — не Тостиг — попытался встать, но рухнул обратно в снег. Остальные ринулись вперед, но рыхлый снег у подножия холма мешал бегу. Чара молча перезаряжалась. Над ее головой просвистела пуля. Вторая пришлась в ствол дерева. Дрейг бросил мушкет на землю и потянулся за пистолетом.
— Подожди! — скомандовала Чара. — Еще рано. Она вытащила шомпол из дула и зарядила мушкет.
Разбойники уже добежали до полосы деревьев и пропали из виду. Раздался третий выстрел. Дрейг заметил поднимающийся дым, но все равно не увидел стрелка.
— Надо разделиться, — спокойно сказала Чара, — иначе они окружат нас. Иди вправо. Не стреляй, пока не подойдешь достаточно близко.
Чара перекатилась по снегу и побежала к деревьям слева.
Дрейга захлестнула паника, он отчаянно попытался взять себя в руки.
«Ты обещал! — напомнил себе он. — Ты сказал, что они не доберутся до нее, пока ты жив. Будь мужчиной!»
Он выругался, перекатился вправо, вскочил, рванулся вперед, чуть не упал, но смог добежать до деревьев. Его снова охватила паника. Они могут быть где угодно, хоть за спиной! Дрейг выхватил второй пистолет и взвел курок.
Слева грохнул выстрел, раздался предсмертный вопль одного из разбойников.
В ту же секунду над ним нависла чья-то фигура. Дрейг машинально поднял пистолет и выстрелил в упор в лицо разбойнику. Того отбросило, тело рухнуло на снег и покатилось по склону.
Подоспел второй с мушкетом в руках. Дрейг прицелился из второго пистолета. Осечка. Прогремел выстрел мушкета, пуля срикошетила от ствола ели, за которой укрывался Кохланд, в лицо полетели щепки. Он бросил пистолеты, ринулся на разбойника и сбил его с ног. Дрейг ухватил противника за грудки и, пока они оба катились вниз с холма, неуспешно попытался оглушить его. В конце концов они ударились о ствол дерева и остановились. Разбойник боднул Дрейга, но тот схватил его за горло, подобрался и нанес страшный удар в висок убийцы. Лунный свет тускло блеснул на лезвии ножа. Дрейг ухватил противника за запястье. На его голову обрушился удар, но он не отпустил ладони с ножом. Другой рукой он потянулся к поясу и выхватил длинный охотничий клинок, подарок Сенлика. Убийца попытался перехватить руку Дрейга, но не успел, и клинок вонзился в его горло.
Брызнула кровь. Кохланд повернул нож в ране. Разбойник дернулся и затих.
Дрейг вытащил нож и поднялся на ноги.
Невероятной силы удар пришелся в голову, сверкнула ослепительная вспышка. Дрейг попытался оглянуться и понял, что лежит в снегу и бьется в конвульсиях. Невероятным усилием он перевернулся на живот и попытался подняться, опершись на руки. Голова болела сильнее, чем он когда-то мог себе вообразить. Его вырвало, он снова попытался подняться. Постепенно к нему начало возвращаться зрение и он попытался обнаружить, что же его ударило. Справа лежал мертвый разбойник.
А рядом стоял человек. Дрейг проморгался и скосил глаза наверх. Это был Тостиг.
— Даже не верится, что это ты, болван, — заявил он. — Решил украсть у меня десять фунтов?
В его руке все еще дымился пистолет. Он сунул его в кобуру и вытащил второй.
Дрейг поискал взглядом свой нож, но не нашел.
Тостиг вытащил из-за пояса короткий изогнутый клинок.
— У меня нет времени, чтобы наказать тебя, как подобает, Кохланд, — сказал он. — Пока я просто выколю тебе глаза, а потом вернусь, и мы продолжим.
— Не выйдет, — раздался женский голос.
Дрейг поднял голову и увидел Чару Ринг с пистолетом в руках.
Она стояла в двадцати шагах. Тостиг обернулся и медленно отступил влево.
— Ну, ну, — сказал он, — что я вижу? Девочка с пистолетом. Куда катится мир? — Он убрал кинжал. — Что же ты не бежишь, девочка? Это мужские игры. Ты сама знаешь, что не выстрелишь, иначе не стала бы ждать, пока я обернусь. Вот и уходи. Посмотрим, удастся ли тебе сбежать.
Чара выстрелила, пуля вонзилась Тостигу в горло. Он выронил пистолет и отступил назад. Чара шагнула вперед.
— Я хотела, чтобы ты знал, кто убил тебя, ублюдок, — спокойно ответила она. Тостиг упал на колени, из его горла хлестала кровь. Чара подошла к Дрейгу. — Все в порядке, — сказала она, ощупав рану, — череп не поврежден.
Дрейг отвернулся, его снова вырвало.
— Скольких мы убили? — спросил он.
— Кроме этого ведра навоза, я подстрелила еще двоих. А ты?
— Двоих. Значит, всего будет… не знаю сколько, не могу думать.
— Пятеро, — ответила Чара. — Осталось двое.
— Ничего, найдем.
Дрейг приподнялся, пошатнулся, но удержался на ногах. Чара перезарядилась.
Вдалеке прогремели два выстрела.
— Они у пещеры, — прошептал Дрейг. Раздались еще выстрелы, затем наступила тишина.
Дрейг ковылял за Чарой, едва держась на ногах. Его рвало снова и снова. Желудок давно был пуст, но продолжал выворачиваться с завидной регулярностью. В голове бурлила непереносимая боль, по левой щеке текла струйка крови.
Он отстал, уцепился за ветку дерева и крикнул Чаре подождать. Она даже не оглянулась.
Надо ей помочь, подумал он, заставив себя идти дальше. Только теперь его осенило, что он не вооружен. Замерзший мушкет остался у упавшего дерева, пистолеты Дрейг бросил, когда дрался с убийцами, а нож потерялся, когда его подстрелил Тостиг. Он ничем не сможет помочь.
Все же он из последних сил поднялся на холм и ввалился в пещеру. Эйан подкидывал хворост в костер, Чара успокаивала Фиргола и Жэма. На полу лежали два трупа. У одного на лбу виднелась маленькая красная ранка. Лицо второго было прострелено сбоку, пуля влетела в одну щеку и вылетела из другой. Из его груди торчал нож Эйана.
Когда Дрейг отвернулся от мертвых разбойников, Эйан сказал ему:
— Долго же вас не было. Зашить тебе рану?
— Я зашью, — отозвалась Чара.
— Теперь мы пойдем домой? — грустно спросил Эйан. — Хватит с меня этой чуши про ригантскую кровь. Мне, знаете ли, и Кохландом быть неплохо. Пусть все станет как прежде.
Чара села рядом с Дрейгом и снова начала ощупывать рану.
— Что здесь произошло? — спросил он.
— Этих двух убил твой брат, — ответила она так беспечно, что Дрейг засмеялся.
— Кто бы мог подумать?
— Не ерзай.
Игла пронзала кожу, но по сравнению с тем, что клокотало в голове, причиняемая ей боль была ничтожной. Он закрыл глаза, подавляя подступающую тошноту.
— Тебе повезло, — донесся откуда-то голос Чары, — что череп остался цел.
— Да уж, повезло, — пробормотал он и сделал глубокий вдох, чтобы успокоить бунтующий желудок. — Знаешь, мы, Кохланды, непобедимы.
Подошел Фиргол и сел рядом.
— Ты весь в крови. Теперь ты умрешь?
— Надеюсь, что нет.
— Ты зашьешь раны Эйана? — спросил ребенок у Чары.
— Раны Эйана?
— Когда они пришли, то выстрелили в него, и Эйан упал. Они подошли к нам с Жэмом. Один спросил: «Которого кончать?» А второй ответил: «Какая разница? Прибьем обоих». Тогда Эйан встал, выстрелил этому в лицо и убил того. Этот побежал к Эйану и ткнул его ножом, но он достал свой нож и заколол его.
Чара резко обернулась. Эйан, прислонившись к стене, кутался в тяжелую накидку.
Дрейг вскочил, бросился к брату и осторожно распахнул накидку. Рубаха Эйана пропиталась кровью. Подоспевшая Чара вытащила нож и разрезала ткань. Один выстрел пришелся в грудь, второй в живот, обнажив участок кишечника.
— Теперь мы пойдем домой? — спросил Эйан.
Дрейг смотрел брату в глаза и не знал, что ответить. Чара молча сидела рядом.
— Ты ему поможешь? — спросил Фиргол. Чара шикнула и послала мальчика к Жэму.
— Я говорил, что умею стрелять, а вы не верили, — сказал Эйан.
— Да, ты говорил, — прошептала Чара.
— Все равно, зря я в это ввязался. Пойду домой.
Эйан попытался встать, но Дрейг удержал брата на месте.
— Давай посидим тут немного, соберемся с силами. А потом пойдем, — сказал он.
— Мне больно, Дрейг. Ты убил Тостига?
— Нет, его убила Чара. Прострелила ему горло.
— Жаль, что я не видел.
— Прости, Эйан. Мне не стоило брать тебя с собой. Ты был прав, это нас не касается.
— Мало ли что ты теперь говоришь? В другой раз опять что-нибудь выкинешь, а меня и не послушаешь.
— Обязательно послушаю.
— Не забудь, что обещал. Ладно, мы же победили? И ничего страшного не случилось. Ты хоть кого-нибудь убил?
— Двоих.
— Двоих, да? — улыбнулся Эйан. — Что у тебя с головой?
— Тостиг подстрелил, по пуля отскочила от черепа. Болит, как будто на меня быка уронили.
Эйан издал глухой стон.
— Эти ублюдки застали меня врасплох. Ворвались, когда я котелок чистил, подстрелили. Все равно, я обоих достал. Посплю немного. Утром мне будет лучше.
— Да, поспи. Тебе надо отдохнуть. Ты молодец, Эйан. Вскоре Чара подошла к Эйану и приложила руку к его шее.
— Он мертв.
— Я знаю. — Дрейг провел рукой по лицу брата. — Дай мне побыть с ним немного, хорошо?
— Мне очень жаль, Дрейг.
— А мне нет, — огрызнулся Дрейг срывающимся голосом. — Все равно я его не любил.
Дрейг отвернулся, и Чара поняла, что он плачет. Она тихо вернулась к детям.
Жэм все еще дрожал от пережитого ужаса. Двухлетний малыш вряд ли понимал, с какой опасностью столкнулся, но видел, как люди падали и больше не поднимались. Он вцепился в Чару:
— Плохие люди, мама.
— Да, милый, это были плохие люди.
Чара усадила Жэма на колено и обняла Фиргола, который замер в углу. Он грустно улыбнулся и прислонился к ней. Чара закрыла глаза и задумалась о том, заживут ли когда-нибудь раны на душах этих детей. Она не знала, как успокоить их. Из другого угла доносились тихие всхлипывания Дрейга. Чара оперлась спиной о холодный камень стены.
— Кто-то идет, — прошептал Фиргол.
Чара опустила Жэма на пол, вытащила пистолет и взвела курок.
В лунном свете, залившем вход в пещеру, появилась хрупкая седовласая женщина.
— Ты отведешь Эйана домой? — спросил Фиргол.
— Да, дитя, — ответила Ведунья. — Иди к костру, там ты сможешь поспать.
— Я не хочу спать, — ответил Фиргол.
— Захочешь, — пообещала она.
Чара взяла Жэма на руки и отнесла к догорающему костру. Малыш с ужасом уставился на трупы разбойников. Живущая расстелила два одеяла. Жэм заплакал, как только мать отпустила его, но Ведунья коснулась рукой его лба, и он уснул. Так же Живущая усыпила и Фиргола. Они укрыли мальчиков и подбросили хворосту в огонь.
Ведунья подошла к Дрейгу и взяла его брата за руку.
— Пришла поиздеваться? — спросил Дрейг. Его глаза покраснели от слез.
— Нет, Дрейг. Я пришла помочь ему.
— Ты опоздала.
— Он все еще здесь, Дрейг, и не понимает, отчего ты плачешь и не слышишь его.
— Все-таки издеваешься, — ответил он. — Уйди с миром, женщина, оставь нас.
— Дай руку, Дрейг Кохланд, — приказала она. Сначала он не ответил, однако затем посмотрел ей в глаза и коснулся ее протянутой руки. — Смотри.
Дрейг посмотрел туда, куда она указала, и вздрогнул.
— Да, это он, — вполголоса сказала Ведунья. — А теперь повторяй за мной.
— Повторяй, Дрейг.
Он повторил, и Ведунья заговорила снова:
Чара не спускала с них глаз и чувствовала, как волоски на ее шее встают дыбом. Оба смотрели на пустую, ничем не примечательную стену.
— Куда он ушел? — спросил Дрейг.
— Туда, куда повело его сердце, — ответила Живущая. — А теперь, если мы не хотим, чтобы, проснувшись, дети снова испугались, нам придется потрудиться. Надо убрать тела из пещеры.
— Я не хочу хоронить Эйана рядом с этими ублюдками, — сказал Дрейг, устало поднимаясь на ноги.
С помощью Чары и Живущей он выволок трупы убийц в ночь и забросал снегом. Затем вернулся, поднял Эйана на руки, принес в соседнюю пещеру, опустил на пол и снова заплакал.
— Я не могу бросить его здесь, он мой брат!
— Он уже не здесь, Дрейг, — ответила Живущая. — Весной мы вернемся, перенесем его тело в земли ригантов и похороним со всеми почестями.
— Он не хотел идти, не хотел вмешиваться. Лучше бы погиб я.
— Нет, он хотел, иначе не пошел бы. Не ты заставил его сделать это. Он пошел, потому что он твой брат, потому что любил тебя. Он мог уйти в любой момент, но остался. Как и ты, он сам сделал свой выбор. Он не мог поступить иначе.
— Потому что в нас течет ригантская кровь?
— Почти, — сказала она. — Пойдем назад, тебе надо отдохнуть.
Вернувшись, Дрейг лег у костра. Ведунья прикоснулась к его лбу, и он уснул.
— Хочешь тоже уснуть, Чара? — спросила она.
— Пока нет. Я многого не понимаю. Зачем Мойдарту желать смерти Фиргола? Почему Кохланды защищают нас ценой собственных жизней? Что происходит, Живущая?
— За этим стоит не Мойдарт, хотя скоро и он скажет свое слово. Кохланды тоже рождены здесь, Чара. Дрейг думает, что они помогли вам из-за ригантской крови, которая течет и в их венах. На самом деле они сделали такой выбор потому, что слово «ригант» имеет для них особый смысл. Это и честь, и доблесть, и мужество. Риганты — гордый флаг, реющий над армией. Один его вид вдохновляет воинов. А тебя, Чара? Тебя он вдохновляет?
— Я запуталась, — призналась она. — Я не хотела идти с Кохландами в горы, боялась их. А теперь… — Чара вздохнула. — Теперь все изменилось. Я сама изменилась. Мне никогда не забыть то подземелье, никогда, но… Оно больше не властно надо мной. Как будто лица коснулся первый весенний луч, и понимаешь, что зима закончилась.
— Теперь воспоминания о подземелье не будут терзать тебя, — пообещала Ведунья. — За это ты должна благодарить Кохландов.
— Жаль, что из-за этого дара погиб хороший человек, — сказала Чара.
— Тебе пора отдохнуть, — ответила Ведунья. — Завтра вы будете в безопасности.
Дуэль подняла популярность Гэза Макона у простых солдат до небывалых высот. Эльдакрский полк внезапно оказался на вершине славы. О трусливом лорде Ферсоне, покинувшем лагерь в тот же день и больше не возвращавшемся, говорили с нескрываемым презрением.
Тело лорда Бакмана перевезли в город Сандакум, где на похоронах король выступил с трогательной речью о заслугах, верности и мужестве умершего генерала. Полк Бакмана передали лорду Кумберлейну, Ледяного Кая назначили лорд-маршалом королевских войск.
Лорд Кумберлейн и Люден Макс подписали зимнее перемирие, большей части войск было позволено отправиться домой с приказом вернуться в части к весне. Нераспущенными остались восемь тысяч человек, часть которых разместилась в Сандакуме, а остальные — в сотнях миль к северу, в Баракуме.
Полку Гэза Макона официально отказали в возвращении на север. Его кавалеристы и мушкетеры получили приказ патрулировать границы нейтральной территории к востоку от Шелдинга, для предупреждения вылазок договорщических застрельщиков. К тому же сейчас, когда кругом царили голод и отчаяние, склады провизии нуждались в охране как никогда. Расквартировать полк оказалось несложно: как и во многих городах центрального Варлайна, здесь нашлось предостаточно опустевших домов.
Нужда, болезни, голод, постоянный рекрутский набор обеими противоборствующими сторонами новых и новых солдат — все это с каждым годом уменьшало население. Прибытие шестисот солдат расшевелило город. Вокруг них закрутилась городская жизнь: начали ставиться спектакли, местные кумушки взялись шить, стирать и латать солдатские вещи, женщины помоложе тоже наперебой предлагали свои услуги. За все это расплачивались деньгами, едой и теплой одеждой.
Гэз Макон договорился с городскими властями о взаимопомощи, установил правила взаимоотношений для горожан и солдат, а также назначил Мулграва капитаном дозора и приказал отобрать в подчинение тридцать человек для патрулирования улиц и поддержания порядка. Задача оказалась непростой: во вторую же ночь пьяные солдаты напали на женщину и подрались с заступившимися за нее горожанами. Мулграв с людьми навели порядок, а с утра собрался трибунал. Женщина подтвердила, что к ней в дом ворвались двое мужчин и попытались ее изнасиловать, соседи сбежались на ее крики, и произошла драка, в которой один из горожан получил ножевое ранение в ногу.
Гэз Макон велел высечь обоих, и сержант Ланфер Гостен привел приказ в исполнение на рыночной площади. Оба — одним из них был Каммель Бард — к концу наказания лишились сознания. Их унесли с площади сослуживцы.
На четвертый день, в сопровождении генерала-интенданта Кордли Лоэна, отряда драгун и двух рыцарей-Искупителей, пришел караван из семидесяти обозов с провизией для нового склада. Встречать их вышел Мулграв. Кордли Лоэна, его дочь и трех слуг направили в уютный домик с видом на мельницу, драгуны повернули обратно в Сандакум, а Искупители, те самые рыцари, которые заряжали пистолеты на дуэли с Ферсоном, направились к Мулграву. Вместо брони на них были священнические черные пальто с вышитым белым древом на стоячих воротниках и обшлагах — многие Искупители принимали сан в первые годы службы.
— Доброе утро, господа, — спокойно сказал Мулграв.
— Доброе утро, — ответил первый, высокий черноволосый воин с глубоко посаженными глазами. — Меня зовут Петар Оломайн, а это мой двоюродный брат, Шолар Астин.
— Рад видеть вас в Шелдинге, — ответил Мулграв.
— Мы едем в храм Солнечной Долины, — сообщил Петар Оломайн.
— Это далеко. Вы остановитесь здесь на ночь?
— Возможно.
Рыцари кивнули на прощание и повернули коней к площади.
Мулграв смотрел им вслед. О Петаре Оломайне он слышал — это был прославленный фехтовальщик, победитель пяти дуэлей, награжден за доблесть в битве при Нолленби. О Шоларе Астине Мулграв ничего не знал, но встречал ему подобных — бессердечных мерзавцев. На ум пришел Эрмал Стэндфаст, священник, спасший ему жизнь. Искупители носили те же знаки духовного сана, изучали те же священные тексты, проходили те же испытания веры. И все же Эрмал жил ради любви, а Искупители любили только убивать. Мулграву казалось это непостижимым.
Тем же вечером он попросил Эрмала разъяснить это затруднение.
— Чему ты удивляешься? — ответил священник, потягивая травяной отвар. — Лучшие вина и кислейший уксус рождаются из одного и того же винограда. Забавно, но если забыть закупорить бутылку, то вино превратится в уксус. К счастью, в этом доме такому не бывать.
— Я вырос в Шелсане, — ответил Мулграв, — там поклонялись Госпоже-в-Маске, проповедовали священность человеческой жизни, говорили, что первые ее последователи не воевали. Они верили в любовь и всепрощение.
— Я тоже.
— Неужели тебя не поражает то, что жители Шелсана погибли не от рук поклонявшихся смерти язычников, а от собственных единоверцев?
— Нет, Мулграв. Хотя и огорчает. Тебе еще снятся кошмары?
— Нет. Она больше не является.
— Поэтому ты до сих пор остаешься солдатом?
— Гэз Макон мой друг, — покачал головой фехтовальщик. — Сейчас его нельзя бросить.
— Дружба накладывает обязательства, — согласился Эрмал.
— Мне показалось, или ты не закончил мысль? — поинтересовался Мулграв.
— Человек должен следовать зову души. Отвращение к убийству вселил в тебя еще Шелсан. К тому же что-то зовет тебя.
— Да, знаю. — Сказав это, Мулграв допил свой травяной отвар и приготовился уйти. — Тебе что-нибудь нужно?
— Я всем доволен, друг мой, — улыбнулся Эрмал. — Впрочем, если тебе в руки попадет еще одна бутылка яблочного бренди, я не откажусь разделить его с тобой.
За двадцать два года жизни Гэз Макон редко бывал по-настоящему счастлив. Его детство прошло в угрюмых стенах замка Эльдакр, под присмотром Мойдарта. Ни сверстников, ни игрушек, чтобы развеяться. Отрочество было немногим лучше. Один день невероятного счастья, когда его отправили в школу, закончился тем, что Мойдарт увидел, как Гэз этому рад, и нанял учителей, чтобы мальчик занимался в замке.
От тоски спасали только книги. Книги уносили за тысячи миль от бездушного Эльдакра, переносили назад во времени: во времена легендарного полководца Джасарея, Железных Волков Коннавара, Бэйна — короля битв. Гэз старался не слишком демонстративно упиваться чтением, иначе Мойдарт лишил бы его и этой радости.
Лишь два человека дарили ему счастье, один — учитель, другой — солдат. Мулграв, призванный в Эльдакр, чтобы обучить Гэза военному искусству: верховой езде, фехтованию, стрельбе из пистолета и лука, первым осветил тоскливую жизнь мальчика. Фехтовальщик быстро понял, насколько суров Мойдарт к сыну, поэтому их дружба оставалась в тайне. Никогда они не выказывали друг к другу чрезмерной привязанности, особенно при свидетелях. Но во время верховых прогулок Гэз всегда имел возможность выговориться другу.
Вторым человеком, повлиявшим на Гэза, был учитель Алтерит Шаддлер, преподававший историю и арифметику и тайком привозивший в Эльдакр стихи, а также книги с выдуманными историями, где персонажи говорили друг с другом, как будто находились в одной комнате с читателем. Эти «романы», как называл их Алтерит, бальзамом лились на иссушенную душу мальчика, глотавшего их от корки до корки. Из них он узнавал о том, чего так недоставало в его жизни: о чести и доблести, о дружбе и любви.
Сейчас Гэз боялся и думать о том, во что он превратился бы, не будь у него в детстве этих, пусть выдуманных, героев, на которых можно было равняться. Все равно ему приходилось сдерживать в себе жестокость. Приказ повесить стрелка, потерявшего винтовку Эмберли, он до сих пор не мог простить себе. Одно мгновение ярости, один необдуманный приказ, и человека не стало. Такое наследие оставил сыну Мойдарт.
Никто не знал, как Гэзу хотелось выстрелить Ферсону прямо в лицо, чтобы его череп разлетелся осколками, и бессильное тело обрушилось на землю. Гэз вздохнул. Ему было стыдно того грубого удовольствия, которое приносила сама мысль об убийстве.
— Я слишком похож на тебя, отец, — прошептал он.
Как он ждал того дня, когда ему исполнится двадцать один, он станет совершеннолетним и сможет вырваться из пут Мойдарта в новую, свободную, счастливую жизнь! И вот, год спустя, он с тяжелым сердцем стоял в чужом пустом доме, в полном одиночестве.
Гэз знал, как Мулграву хотелось уйти с войны, знал, что только дружба удерживала его здесь.
«Будь я настоящим другом, — подумал Гэз, — я отпустил бы его. Пожелал бы счастья и забыть поскорее это безумие».
Потому что кругом творилось истинное безумие. Теперь у Гэза не осталось в этом ни малейших сомнений. Счет погибших шел на тысячи, но никто не вслушивался в их крики, и только земля впитывала в себя все новую кровь. Ради чего все? Ради тщеславия короля и парочки амбициозных придворных? Гэз попытался отбросить эти мысли. Он подошел к окну и приоткрыл его, позволив холодному ночному воздуху просочиться в освещенную камином комнату. На западе маячили темные контуры холмов. За ними — армия Людена Макса. Его солдаты тоже укрываются на ночь от холода, тоже пьют и бегают за юбками, тоже чистят ружья и возносят благодарственные молитвы за перемирие, дающее шанс протянуть существование еще на несколько недель.
Невдалеке виднелись две черные фигуры, они разговаривали. Кто-то из них заметил наблюдавшего генерала, и они скрылись в ночной тени. На свету появились трое патрульных. Гэз узнал Тайбарда Джакела, которому едва не отказал, когда тот пришел записываться в добровольцы, и мысленно улыбнулся. Когда-то в Старых Холмах Джакел с двумя приятелями напали на парнишку-риганта, и только появление Гэза и Мулграва помешало им зарезать его.
Когда Джакел подошел к сидевшему за столом Гэзу, тот нахмурился и сказал:
— Я вас знаю.
— Да, сир, — ответил Джакел. — Я перед вами в долгу.
— Почему это?
— Вы помешали мне совершить то, о чем я жалел бы всю оставшуюся жизнь.
— Что стало с тем парнишкой? Его, кажется, звали Ринг?
— Кэлин Ринг, сир. Он ушел на север.
— Вы все еще враги?
— Нет, сир. Мы стали друзьями.
— Ну, хорошо. Распишитесь здесь.
Это воспоминание заставило Гэза улыбнуться. Тайбард Джакел стал образцовым солдатом, на которого всегда можно было положиться, и лучшим стрелком, которого Гэз когда-либо видел. В состязаниях по стрельбе стоя он оставался всего лишь одним из лучших, но в полевых условиях ему не было равных. Мулграв, тоже великолепный стрелок, называл это «упреждающим прицеливанием», то есть стрельбой не по цели, а по точке, в которую цель успеет переместиться, пока летит пуля. Это требовало невероятной реакции и быстроты мысли.
Конечно, вряд ли Джакел до сих пор хранит золотую пулю. Солдаты обычно с невероятной быстротой растранжиривают все, что попадает в их руки, а оплетенная серебром золотая пуля стоила больше двухмесячного жалованья.
Патруль скрылся за углом, и Гэз снова ощутил свое одиночество. Мулграв сейчас, наверное, с Эрмалом Стэндфастом, наслаждается травяным отваром у камина. Алтерит Шаддлер давно спит у себя в Старых Холмах. А Мойдарт… Перед глазами Гэза предстали ястребиные черты его лица.
Наверное, пытает кого-нибудь у себя в подземелье, подумал он и тут же пожалел о недостойной мысли. Мойдарт скорее всего тоже спит. Гэз помнил только один случай, когда Мойдарт лично запытал человека до смерти — это произошло много лет назад, после неудавшегося покушения на его жизнь. Крики несчастного до сих пор звучали в памяти Гэза.
Мысль о покушении вернула его к дуэли и Ферсону. Мулграв был прав: Ледяной Кай ненавидит Гэза. В том, что его пистолет приказали не заряжать, Гэз не сомневался с того самого момента, как взял свой пистолет и сам положил в него пулю. Лицо Ферсона предало его, в одно мгновение все его бахвальство испарилось, сменившись диким ужасом. Пистолеты заряжали рядовые Искупители, они не взяли бы на себя смерть генерала. Нет, за дуэлью стоял Винтерборн.
Как Гэз ни пытался, причину такой ненависти ему понять не удавалось. Да, он помешал казнить несколько крестьян, но дело не в этом. С момента первой встречи, четыре месяца назад, после битвы при Нолленби, он понял, что не нравится Винтерборну. Нелепо! Тогда Гэзу пришло письмо, в котором его в весьма любезном тоне, расточая комплименты Эльдакрскому полку, пригласили отобедать с лордом и его друзьями. Гэз взял с собой Мулграва и поскакал в замок Винтерборна, расположенный в пригороде Баракума. Когда они прибыли, Винтерборн беседовал с другими гостями и, увидев Гэза, направился к нему с благожелательной улыбкой на лице. Но внезапно что-то изменилось, улыбка исчезла, неловкий разговор резко оборвался, за весь вечер они больше не обменялись ни словом. Даже проницательный Мулграв не смог объяснить причину столь резкой перемены.
Теперь Винтерборн преступил границы обычной неприязни и подготовил покушение. Ждать ли второго? Мулграв считал, что да, а Гэз всегда доверял инстинктам друга. Одно он решил твердо: в следующий раз он настоит на шпагах.
Стало холодно, Гэз закрыл окно, готовясь ко сну, но передумал, накинул на плечи тяжелое пальто на меховой подкладке и взял тяжелую трость с серебряным набалдашником — подарок Мулграва на день рождения — по городу бродили стаи одичавших собак. Свежий ночной воздух поможет расслабиться и избавиться от тяжких мыслей. Он вышел из дома — было холодно, хотя и безветренно, — и направился к кованой калитке. Выйдя на улицу, он направился к старому горбатому мосту, мягко похрустывая снегом.
Впереди замаячили огни таверны. Гэз списал со склада четыре бочки бренди, и горожане собрались отпраздновать это событие, позабыв на время о страхах войны, о том, что они живут на грани бездны. Весь запас зерна уже съеден, весной будет нечего сеять. Большая часть скота уже забита, чтобы прокормить горожан и солдат. Скоро люди начнут забивать собак.
Четыре года назад эта война казалась Гэзу чуть ли не священной. Предателей, бросивших вызов королю, надо было покарать. Но со временем что-то в нем надломилось. Обе стороны заявляли, что воюют в интересах короля, обе считали себя правыми. Договорщики отстаивали свое право на самоуправление, которое было даровано королем, а потом отнято «по дурному навету». Монархисты, ссылаясь на рост влияния Людена Макса, фермера с юга, обладавшего разве что каплей благородной крови, утверждали, что договорщики собираются ликвидировать монархию и дворян. Да, Макс фактически находился во главе договорщиков и тем не менее посылал королю прошения восстановить договор, после чего клялся прекратить сопротивление.
На вершине моста Гэз остановился поглядеть на замерзшую реку. Войска терзали землю, ни одна сторона ни на шаг не приблизилась к победе, а люди тем временем гибли от голода и эпидемий.
Справа что-то шевельнулось. По мосту крался большой черный пес, настолько тощий, что лунный свет высвечивал на боках его ребра. Гэз поднял трость, готовясь ударить, как только тот подойдет поближе. Пес показал клыки. Вдруг Гэз улыбнулся, опустился на корточки и вытянул вперед руку. Пес сначала отпрыгнул, но потом сделал неуверенный шаг навстречу.
— Ну, малыш, — прошептал Гэз, — будем друзьями. — Пес заколебался, но все же осторожно подошел поближе и понюхал протянутые пальцы. — Тебе ведь тоже нелегко живется? — спросил генерал, положив ладонь зверю на нос и медленно скользнув ей на загривок. — Вот что я тебе скажу. Пойдешь со мной — я найду, чем тебе перекусить, а потом можно поспать у моего камина, как, согласен?
Пес подошел вплотную и лизнул улыбнувшегося Гэза в лицо. У Мулграва эта сцена, наверное, вызвала бы приступ праведного гнева.
— Неужели нельзя поменьше рисковать жизнью? — спросил бы он. — Собака могла вцепиться вам в горло!
Гэз медленно встал и обернулся — к нему приближались два священника. Генерал уже собрался поздороваться, но что-то остановило его. Оба держали руки в карманах длинных плащей и не сводили с него глаз. Вдруг один распахнул плащ и выхватил саблю. В руке второго блеснул нож. Гэз дернул трость за набалдашник, вытащив из нее тонкий клинок. Убийца с ножом рванулся вперед, и Гэз узнал его: это был один из тех Искупителей, кто заряжал пистолеты на дуэли с Ферсоном. Черный пес взвыл и кинулся на нападавшего, вцепившись ему в руку. Тот упал на землю, пытаясь стряхнуть с себя огромного зверя. Второй приблизился и взмахнул саблей, но Гэз отразил удар рапирой.
— Ты предал себя злу, Гэз Макон, — сказал Искупитель. — Кара такому греху — смерть.
И он бросился в бой. Гэз уходил от ударов, парировал, но его рапира был короче сабли противника и гораздо тоньше. Точный сильный удар мог сломать ее.
В такой невыгодной ситуации проиграл бы практически любой фехтовальщик. Однако Гэз был отнюдь не любым, он великолепно держал равновесие, обладал невероятной скоростью и учился фехтованию у одного из лучших мастеров всех южных земель. И все же все очевидные преимущества склоняли шансы в сторону Искупителя. Он сделал превосходный выпад, но Гэз отразил удар и ушел влево.
— Ты неплохо двигаешься, — сказал убийца.
Пес упал под ударами второго Искупителя, и тот встал у перил моста, прижимая к себе истерзанную руку.
— Убей его, Петар, — сказал он, — я истекаю кровью.
— Ты, случайно, не Петар Оломайн? — поинтересовался Гэз.
— Да, это я. Рад, что ты обо мне слышал.
— Я слышал, что ты искусный фехтовальщик, — ответил Гэз, — а ты оказался неуклюжим деревенщиной.
Петар Оломайн поджал тонкие губы:
— За это я вырежу свое имя на твоем сердце.
Он снова ринулся в атаку и оттеснил Гэза назад, на спуск с моста. Здесь обоим пришлось двигаться с осторожностью, так как мостовая под ногами была покрыта льдом. Оломайн поскользнулся, и Гэз нанес удар. Искупитель блокировал и стремительным выпадом порвал плащ Гэза.
Клинки зазвенели в водовороте сверкающей стали. Малейшая ошибка стоила бы любому из них жизни. Они переминались по предательскому льду, ни один не отступал ни на шаг. Теперь началась настоящая дуэль: каждый пытался предугадать ход другого, разгадать его слабость. Гэз дрался спокойно, помня о том, чему научил его Мулграв: все дуэли идут по одной и той же схеме. Яростное начало перерастает в поединок воли. Даже если противники равны, то в конце концов равенство нарушает червь сомнения. Искусные фехтовальщики понимают, когда наступает этот момент, и не упускают свой шанс завершить схватку.
Преимущество Петара Оломайна в оружии не помогло ему сломить противника. Глядя противнику в глаза, Гэз продолжал спокойно отражать удары.
Оломайн ринулся на врага, Гэз резко присел, смертоносная сабля пронеслась над головой, и его рапира оцарапала щеку Искупителя. Тот выругался, ненадолго они разошлись.
— Ну ты и нескладеха, — презрительно заявил Гэз. — Или я слишком хорошо вооружен для тебя?
Лицо Оломайна исказилось, он издал первобытный рык. Отбросив здравый смысл, он рванулся вперед, нацелив саблю в сердце Гэза. Гэз сделал шаг в сторону и наставил рапиру на незащищенную грудь противника. Клинок прошел между ребрами, пронзил легкие и вышел под лопаткой. Оломайн издал тихий вскрик и повалился на перила моста. Гэз попытался вытащить клинок, но ему это не удалось. Дыхание Оломайна сделалось прерывистым, кровь хлынула изо рта. Гэз поднял его саблю и направился ко второму Искупителю, стоявшему на том же месте.
— Мы просто выполняли приказ, — произнес тот, отступая назад. — Я требую, чтобы со мной обращались как с рыцарем, мой господин заплатит выкуп.
— Ты передашь лорду Винтерборну, — начал Гэз и замолчал, увидев пса, неподвижно лежавшего на каменной кладке. Ярость прокатилась по нему волной, и путы, удерживавшие внутренних демонов, испарились. — Забудь. Он и сам все поймет.
Сабля вонзилась в горло. Отпустив эфес, генерал наблюдал, как Искупитель падает на колени и валится на бок, на обледенелую каменную мостовую.
Гэз склонился над псом, положил руку ему на ребра и понял, что тот жив — сердце еще билось. Он поднял зверя и понес в дом. Позади, привлеченные запахом свежей крови, собирались оголодавшие собаки.
Войдя в холл, Гэз осторожно уложил пса на ковер перед камином, развел огонь и осмотрел животное. К счастью, пес вцепился в руку с ножом, и колотых ранений не было, видимо, Искупителю удалось оглушить его ударом кулака. Гэз пошел на кухню, нашел в кастрюле остатки мясного бульона, немного подогрел его, перелил в мелкую миску и принес в холл. Пес слегка зашевелился, и Гэз погладил его по голове. Зверь заворчал и попытался поднять голову. Гэз придвинул миску ближе. Пес засопел, попытался подняться и свалился бы обратно, не помоги ему Гэз сохранить равновесие.
— Ну, давай, — сказал он, поддерживая пса под брюхо. Лапы плохо слушались зверя, но Гэз не давал ему упасть.
Огромная голова потянулась к миске, и вскоре он уже вовсю лакал похлебку. Когда бульон кончился, пес снова лег на ковер, и Гэз сел рядом.
— Этого тебе пока хватит? — спросил он, похлопав зверя по огромной черной голове.
Пес лизнул его ладонь, растянулся на ковре и уснул.
Через час появился Мулграв. Его позвали двое патрульных, которые спугнули стаю собак, грызших трупы. Тот узнал подаренную Гэзу Макону трость-рапиру, приказал унести истерзанных мертвецов и поспешил к генералу. Гэз сидел у камина рядом с уснувшим псом.
— Назову его Солдатом, — отсутствующим тоном сказал он. — Я рассказывал о своей первой собаке?
— Да, сир. Мойдарт пристрелил ее. Но что произошло?
— Боюсь, — вздохнул Гэз, — что во мне гораздо больше от Мойдарта, чем я предполагал. — Он покачал головой. — Вам не кажется странным, что человек, всю жизнь презиравший другого за жестокость, нередко сам совершает нечто подобное?
— Не мне судить, сир, — вполголоса ответил Мулграв. — Я еще не знаю, что вы сделали.
— Собаки хорошо попировали?
— Да, сир.
Генерал встал, пес поднял одно ухо. Гэз похлопал его по голове:
— Спи, Солдат. Завтра ты еще поешь. — Он подошел к окну и отдернул штору. Собаки на мосту дрались над залитой кровью мостовой. — На меня напали, Мулграв, Искупители: один с саблей, второй с ножом. Того, что с ножом, перехватил Солдат. Вторым был дуэлянт Оломайн.
— Я знаю, сир. Они приехали вчера, якобы направлялись в храм Солнечной Долины. Я слышал, Оломайн был отличным фехтовальщиком.
— Он был недурен. — Гэз покачал головой. — У меня болит сердце, Мулграв.
— Вы поступили правильно, сир.
— Нет, — ответил Гэз. — Не надо было убивать Астина. Он был обезоружен, предлагал отступные. Проклятие, Мулграв, Мойдарт бы гордился мной.
— Вы не такой, как Мойдарт, поверьте мне.
— Извините, не могу. Все это не идет у меня из головы. Не могу забыть, какое чувство испытал, когда воткнул саблю в его горло. — В его взгляде мелькнула невыносимая мука. — Я был счастлив, — признался он. — Так все и было. Я убил безоружного и получил от этого удовольствие.
Мулграв молча подошел и положил руку на плечо юному генералу.
— Я хорошо тебя знаю, — сказал он. — Я помню тебя еще ребенком. Ты не Мойдарт, хотя и не совершенство. Ты человек.
Все люди носят в себе крупицу жестокости. Такие, как Мойдарт и Винтерборн, упиваются своей беспощадностью. А мы нет. Мы стремимся преодолеть свою натуру, пусть это и не всегда удается. — Мулграв вдруг замолчал, отошел к камину и поворошил угли. Пес приподнял голову и зарычал. — Почему такой страшный зверь пришел вам на помощь? Гэз улыбнулся и пожал плечами.
— Я его приласкал. Наверное, этого давно никто не делал.
— Вы приласкали одичавшую собаку?
— Именно так я и поступил, — рассмеялся генерал.
— Я начинаю бояться, — покачал головой Мулграв, — что вы никогда не избавитесь от страсти к излишнему риску.
— Надеюсь, что нет, Мулграв. — Улыбка сошла с его лица. — Как вы думаете, что будет дальше?
— Винтерборн хочет вашей смерти, — ответил седовласый фехтовальщик. — На этом все не закончится.
— Не понимаю, — покачал головой Гэз. — Как отказ казнить нескольких крестьян мог вызвать такую ненависть?
— Причина теперь уже не важна, сир. Надо думать о том, что предпринять.
Гэз задумался.
— У нас почти нет выбора. На дуэль его не вызвать — он выше меня по званию и положению. Я простой генерал — он маршал. Бежать нельзя — меня объявят дезертиром, будут искать и в конце концов повесят.
Когда Мулграв ушел, его настроение было далеко от безмятежного. Винтерборну подчинялись не только пять сотен Искупителей, но и десять тысяч конных рыцарей Жертвы, а также три пехотных полка. Не считая Кумберлейна, Ледяной Кай был самым могущественным человеком в королевстве. Добиться гибели мелкого дворянина, вроде генерала Гэза Макона, не составляло для него особого труда. Врага всегда можно отравить, застрелить из засады, заколоть в переулке или, что вероятнее, по окончании перемирия бросить весь полк против вражеских пушек.
Мулграв миновал мостовую главной улицы и подошел к дому гробовщика. Снаружи, кутаясь в холодные плащи, мерзли трое солдат. Тайбард Джакел, назначенный старшим, отсалютовал.
— Мы завернули трупы в холстину, сир.
— Хорошо. Похороните их на рассвете.
— Да, сир. Кем они были?
Мулграв сделал знак Джакелу следовать за ним и отошел на несколько шагов.
— То, что я скажу, не предназначено для чужих ушей, не рассказывайте никому. Я давно наблюдаю за вами, Джакел. Вы хороший солдат и верны Гэзу Макону.
— Да, сир.
— Поэтому я вам доверяю. Они были Искупителями, которые пытались убить лорда.
— Но зачем? — ошеломленно спросил Джакел. — Мы же на одной стороне!
— Их цели не имеют значения. Важно то, что покушение, вероятно, повторится. С завтрашнего дня ваша группа переводится на личную охрану лорда Гэза. Мой личный приказ — не отставать от него ни на шаг. Следите за незнакомцами, не давайте никому подойти достаточно близко, чтобы нанести удар. Все ясно? Официально эти двое были шпионами договорщиков. Понятно?
— Да, сир.
— Вы лично отберете вторую группу солдат, которые будут охранять дом генерала по ночам. Им можно сказать, что лорда Гэза пытаются убить.
— Да, сир, будет сделано, — ответил Джакел. — Но если они пошлют снайпера — наше дело плохо. Нам надо уходить отсюда домой, на север.
— Не буду спорить, — устало отозвался Мулграв и посмотрел на двух солдат, стоявших поодаль. — Это ваши друзья?
— Да, сир. Банни и Каммель. Мы все из Старых Холмов.
— Того, что повыше, недавно высекли.
— Да, сир. Он напился и… — Джакел развел руками.
— Я помню. Попытался навязать женщине свою привязанность. Он не затаил обиды на лорда Гэза за наказание?
— Даже если и затаил, — рассмеялся Джакел, — то вреда от него не будет. Он, может, и не самый умный солдат на свете, но не предатель.
В замке Винтерборна было два главных зала. Один, огромная заставленная статуями и увешанная картинами трапезная, где Ледяной Кай принимал гостей, находился на первом этаже. Три стены занимала галерея, из четвертой выступал балкон для музыкантов, которых приглашали на религиозные церемонии.
Второй зал находился под землей, и случайные гости в него не допускались. Туда вела лестница, скрытая за потайной дверью, замаскированной под участок стены. Лишенные картин стены были убраны багровым бархатом, помещение освещалось необычными лампадами малинового стекла. В центре стоял резной дубовый стол, за которым умещалось больше сотни человек. Но слуги не разносили яства — спускавшиеся сюда не ели и не пили. Они приходили поклониться державе Краноса и получить приказы от своего повелителя, Ледяного Кая.
В этот вечер собралось сто сорок Искупителей. Старейшие сели за стол, новички тихо встали у стены. У северной стены, в десяти шагах от места Ледяного Кая, стоял деревянный крест. На нем, на клиньях, вбитых в запястья и стопы, нагой и ничтожный, висел лорд Ферсон. Кровь медленно сочилась из ран и стекала вниз.
Ледяной Кай откинул багровый капюшон и обернулся к умиравшему.
— Увлекательнейший способ казни, — сообщил он притихшим Искупителям. — Обратите внимание, жертва постоянно пытается подняться, но снова падает обратно. Это происходит потому, что, когда тело висит на руках, перекрывается доступ в легкие, и, чтобы дышать, ему приходится опираться на ноги. Но это вызывает непереносимую боль там, где в стопы вбиты клинья. Жертва не в состоянии выдержать ее и, чтобы облегчить мучения, снова повисает на руках, а потом, задыхаясь, снова пытается опереться на ноги. Этот замкнутый круг не отпускает его, пока изнеможение не превозмогает жажду жизни. Изящная выдумка.
Он повернулся к Искупителям.
— Каждый поступок несет свои последствия, — спокойно объявил он. — Ферсон наказан за трусость, послужившую причиной смерти двух наших братьев. Петар Оломайн и Шолар Астин не справились с поставленной задачей. В сравнении с огромными достижениями последних лет это лишь мелкие неприятности. Но нам еще рано расслабляться. Мы избранные, и малейшая оплошность недостойна нас.
С креста донесся низкий глухой стон. Ледяной Кай продолжил речь.
— Мы на пути к бессмертию. Наша цель достижима, только если мы будем отважны и непоколебимы. Пусть задержки не пугают вас. Путь к великой цели не бывает легок. Умение преодолевать трудности только подтверждает наше величие.
Он оглядел слушавших и продолжил:
— Поднимайтесь в трапезную, друзья мои. Насладитесь этим вечером. В предстоящую зиму нам придется многое совершить и немало претерпеть. Идите же. Желаю всем приятного вечера.
Кай сделал знак остаться двум Искупителям, сидевшим рядом с ним. Остальные медленно покинули зал.
Ледяной Кай повернул свой стул и сел лицом к умирающему. Ферсон прикусил губу, по кляпу и бороде сочилась струйка крови.
— Все-таки жалкое зрелище, — заключил Кай. — Ничто в нем не вызывает хотя бы отдаленный интерес.
— Жаль Петара, — подал голос Марл Коупер.
Взгляд Ледяного Кая переместился с креста на сидевшего рядом узколицего юношу.
— Мне казалось, Марл, что он вам не нравился.
— Да, милорд. Однако он был великолепным дуэлянтом и в прошлом ни разу не подводил нас. Кроме того, он отвратительно играл в карты, и я уже привык располагать теми невероятными суммами, которые он пристрастился мне проигрывать.
— Что вы собираетесь делать с Маконом, милорд? — спросил второй оставшийся, Эрис Велрой, дворянин средних лет.
Он казался обеспокоенным и постоянно бросал взгляды на крест. Ледяной Кай перехватил его взгляд, не укрылся от его взгляда и пот, проступивший на лбу Эриса.
— Вас что-то беспокоит, Велрой?
— Нет, милорд.
— Ферсон был вашим другом, не так ли?
— Я бы не сказал, что другом, милорд. Скорее… знакомым.
— Меня всегда изумляло, — сухо улыбнулся Кай, — как мало у человека истинных друзей. Сегодня ты окружен счастливыми лицами, а завтра они тебя не замечают. — Ферсон издал леденящий крик. — Вот теперь он мне надоел, — заявил Винтерборн и встал. К кресту был прислонен железный прут. Взвесив его на руке, Ледяной Кай нанес два удара по ногам висевшего, переломав кости. Ферсон закричал, попытался подтянуться на руках, но силы подвели его. Он провис и спустя несколько мгновений перестал дышать. — Что до Макона, — сказал Кай, положив прут на место, — то он оказался гораздо более живучим, чем можно было предполагать. Погибни он на дуэли с Ферсоном, проблема была бы решена. То же самое можно сказать и о Петаре с Шоларом. Больше нет смысла посылать убийц-одиночек. Теперь Макон настороже. Нам придется повести тонкую игру и прежде устранить другую цель.
— Кого, милорд? — спросил Марл Коупер.
— Отца Макона, Мойдарта. Когда-то я надеялся вовлечь его в наши ряды. Он воплощение всего, к чему мы стремимся: отваги, целеустремленности и отвращения к слабости и состраданию. Однако когда его сын погибнет, эти же качества сделают из него нашего непримиримого врага. Поэтому с Мойдартом необходимо разобраться прежде, чем с Маконом. Марл, возьмите с собой трех человек и отправляйтесь на север с письмами к Мойдарту, а когда проникнете в его замок, пусть он погибнет от рук неизвестных убийц. Это будет далеко не первое покушение на его жизнь. Затем мы покончим с его сыном.
Марл Коупер не ответил, и Ледяной Кай понял, о чем тот думает. Репутация Мойдарта говорила сама за себя. Обычно его называли жестоким и беспощадным, но эти слова были далеки от того, чтобы воздать ему должное.
— Он уже постарел, — ободрил Марла Кай. — Его тело покрыто незаживающими ожогами, а рана в паху не перестает гноиться. Он всего лишь человек, Марл.
— Да, милорд. Но вы сами признаете его достоинства. Покушений было очень много, но все неудачные. Он очень умен, и его защищает Жнец.
— Жнец — обыкновенный престарелый фермер, с любовью к театральным эффектам. Я видел его однажды. Он действительно силен. Однако если бы не его боевой серп, он стал бы простым наемным убийцей. Это еще один дар Мойдарта: заставлять людей верить, верить в сверхъестественную силу, которой обладает он и даже Жнец. Но это не так. Мойдарт прекрасно понимает, что страх необходим для успешного правления, и питает этот страх окольными путями. Разумеется, их обоих нельзя недооценивать. Тем не менее они просто люди. Убейте Мойдарта, а если Жнец вмешается, то и его.
— Да свершится воля державы, — прошептал Марл.
— Да будет так, — согласился Кай. — Когда Мойдарт будет мертв, отправляйтесь к Пинансу и прикажите вести армию на север. Эльдакр должен быть захвачен.
— Можете положиться на меня, милорд.
— Знаю, Марл, хотя я и недоволен тем, что вам не удалось уничтожить дьявольское отродье. Разве я не велел выбирать убийц с умом?
— Велели, милорд. Моя информация показывала, что Кохланды идеально подходят. Я прошу прощения за свою неудачу.
— Вы поступили необдуманно. Следовало сразу отправиться к Тостигу. Не стоило полагаться на Дрейга Кохланда только потому, что он однажды повздорил с Кэлином Рингом.
— Да, милорд. Я допустил ошибку.
— Одну ошибку можно и простить, Марл. Ошибки многому учат. Именно поэтому это новое задание досталось вам. Выполните его хорошо, и снова окажетесь у меня в милости.
Оставшись один, Винтерборн молча смотрел на труп Ферсона. Его трусость не была секретом, поэтому Ледяной Кай не принял его в Искупители. Те, кто изменит мир, должны быть сильными. Однако Ферсон оказался полезным. Кай не был обласкан королевской симпатией, и, чтобы попасть в кружок избранных, ему пришлось воспользоваться дружбой богатого и влиятельного бездельника.
Теперь, когда Кай распоряжался королевской армией, его власть стала почти абсолютной.
Да свершится воля державы!
Слова Марла Коупера все не шли из головы.
Даже теперь, после стольких лет, фраза вселяла в Кая смутное беспокойство. Он сочинил ее шесть лет назад в этом же зале, чтобы вселить в Искупителей благоговение перед державой. Тогда ему и в голову не приходило, что слова эти могут нести в себе хоть крупицу истины. Формула была не истиной, а лишь средством подчинить людей. Теперь, спустя годы, его все чаще охватывали сомнение и тревога.
Череп таит в себе невероятную силу, но разве может он обладать разумом? Нет! — пытался убедить себя Ледяной Кай.
И все же, когда держава лежала в его руках, ум Кая становился более сосредоточенным, чем когда бы то ни было. Без нее его разум уподоблялся птице, запертой в клетке, повешенной к потолку крошечной комнаты в маленьком домике. С черепом в руках он превращался во всевидящего орла, парящего высоко над землей. Именно тогда он принимал решения. Именно тогда он понимал всё.
Череп не обращался напрямую, он посылал цвета и формы, контуры и очертания, указывающие на успех или на опасность, как в детской игре, которую когда-то устраивал для них с Гайаном отец. Он прятал в огромном парке подсказки, дети находили их и прибегали к нему за вознаграждением. Сейчас происходило то же самое. С черепом в руках Кай видел опасность едва ли не раньше, чем она возникала.
Так было с прошлой битвой. Армия Людена Макса должна была нанести королевским войскам небольшой ущерб, а потом, уничтожив лорда Бакмана и его стражников, потерпеть поражение от затаившихся в роще рыцарей Жертвы. Войска Макса, потерпев незначительные потери, были бы отброшены, а с гибелью Бакмана Ледяной Кай упрочил бы свое положение при короле. В общем, план был прост и пришел ему в голову, когда он держал в руках череп. Образы возникали перед ним, будто отлитые из сверкающей стали, возможные помехи выглядели ржавчиной на ее поверхности. Единственный недостаток плана заключался в том, что Бакман был хорошим солдатом и умелым полководцем. Он мог удержать позицию до прихода подкрепления.
Ледяной Кай продумал все. На правый фланг был послан Ферсон со строгим приказом избегать любых действий, если атака не будет направлена непосредственно на них. Всех прочих разместили так, чтобы они не успели подойти к Бакману в решающий момент.
План сработал бы безупречно, если бы не одна мелкая деталь. Гэз Макон.
Из-за него Бакман одержал частичную победу, и Ледяному Каю пришлось отравить старика, что делать совершенно не хотелось. Старый солдат заслуживал погибнуть на поле боя.
Теперь, глядя на распятое тело Ферсона, Кай чувствовал, как его переполняет ярость. Впервые увидев Гэза Макона вблизи, посмотрев в его разноцветные глаза, он вспомнил проклятие старого священника из Шелсана:
Если бы не Мойдарт, он убил бы его еще тогда, при первой встрече.
Север скрывал источник беспредельной власти. Ледяной Кай понимал это, хотя и не знал, откуда взялось это понимание. Это чувство приходило, когда, приняв все необходимые решения, он выпускал державу из рук и погружался в странные сны, пробудившись от которых, чувствовал себя уставшим еще больше, чем прежде, и не мог вспомнить, что ему снилось. Все чаще он ловил себя на том, что мысленным взором рисует горы, которых никогда прежде не видел. В такие моменты его переполняла необъяснимая тоска.
Весь последний год он пытался добиться встречи с Мойдартом, посылая ему одно приглашение за другим и каждый раз получая учтивый отказ. Кай планировал взять с собой державу, весной самому нанести визит старику, исцелить его раны и вовлечь в братство.
Мойдарт стал бы бесценным союзником.
Как жаль, что столь достойный человек проклят таким сыном, как Гэз Макон!
Аптекаря Рамуса всегда удивляла ирония судьбы. Он был невысок, лысоват, близорук и за все пятьдесят лет жизни ни одной живой душе не пожелал ничего дурного. Его жизнь состояла в служении другим, сборе лекарственных трав, облегчении чужих страданий и исцелении болезней. Он очень удивился бы, если бы узнал, насколько любим жителями Старых Холмов.
Проще говоря, если бы о нем спросили тех, кто был с ним знаком, они бы ответили: «Рамус хороший, добрый человек». Те, что наблюдательнее, вроде школьного учителя, Алтерита Шаддлера, добавили бы: «Застенчивый человек, не понимающий природы зла». И никто не знал его достаточно хорошо, чтобы сказать еще что-то. До недавних пор у него не было друзей. Он нечасто приглашал к себе гостей, не слушал и не распространял сплетни. Рамус был неизменно вежлив со всеми знакомыми, снимал серую шляпу перед женщинами и раскланивался с мужчинами. Его застенчивость даровала ему ту беспристрастность, благодаря которой пациенты могли не смущаясь описать самые интимные подробности своей болезни. Рамус тихо их выслушивал и прописывал лучшие из возможных лекарств.
Если бы кому-нибудь пришло в голову, что Рамус завяжет с кем-то дружбу, то он склонился бы к кандидатуре Алтерита Шаддлера, столь же застенчивого местного учителя. Однако на самом деле они редко разговаривали друг с другом.
Нет, внезапно возникшая на склоне лет дружба не имела никакого отношения к Алтериту Шаддлеру. Вот уже четыре года аптекарь питал симпатию к человеку, известному своей жестокостью, пренебрежением к человеческой жизни и бессердечным обращением с теми, кого он считал врагами.
Часто в бессонные ночи Рамус размышлял о том, как могла произойти такая нелепица. Эти мысли не покидали его и тогда, когда он сидел под картинами в галерее зимней резиденции Мойдарта и ждал, когда тот его примет.
Все началось четыре года назад. Мойдарт в очередной раз призвал его, чтобы пополнить запас мазей и бальзамов для незаживающих ожогов на спине и руках, и показал ему великолепный горный пейзаж с озером. Никогда прежде Рамус не видел ничего подобного. Обычные картины были вычурными и двухмерными. Эта же привлекала яркостью и лаконичностью. Снег на горы был нанесен шпателем, неразбавленной краской. Деревья, казалось, трепетали в морозном воздухе, на мгновение Рамусу послышалось птичье пение. Он посмотрел Мойдарту в темные, безжизненные глаза, на его жесткие ястребиные черты лица, затем снова на захватывающий дух пейзаж и застыл в недоумении. Как мог такой человек создать эту красоту?
Даже теперь Рамус не забыл ни слова из их разговора.
С тех пор она висела у Рамуса в маленькой гостиной, и именно из-за нее произошли те события, благодаря которым сейчас Рамус сидел, дожидаясь Мойдарта.
Год спустя вечный противник Мойдарта, граф Пинанс, чьи земли граничили с ним на юго-западе, тайно посетил Рамуса с так называемой «общественной жалобой». Пинанс, коренастый мужчина с крашенными в черный цвет волосами, прибыл поздно ночью в сопровождении двух верных вассалов. Рамус вежливо поприветствовал его, отвел в отдельную комнату и осмотрел. Пинанс был известен своими бурными любовными похождениями, слишком тесное общение с куртизанками привело его в плачевное, а на взгляд Рамуса — омерзительное состояние. Аптекарь нанес мазь и прописал обычный курс лечения. Пока Рамус отвешивал травы и выписывал рецепт, Пинанс смотрел на картину.
— Мне нравится эта безделица, — сказал он. — Продайте ее мне, аптекарь.
— Я не могу, милорд. Мне ее подарили.
— Я заплачу пятьдесят фунтов.
Рамус онемел от удивления. Такую сумму ему не заработать и за несколько лет.
— Я… Извините, милорд. Цена не имеет значения.
— Тогда познакомьте меня с художником, — улыбнулся Пинанс. — Он будет работать при моем дворе.
— Он очень замкнутый человек, милорд, но я могу связаться с ним от вашего имени.
Пинанс немного поразмыслил.
— Если он напишет что-нибудь похожее, то цена остается в силе. Богатых художников я еще не встречал, так что пусть поторопится с картиной до осени. И чтобы были горы, я люблю смотреть на горы.
— Хорошо, милорд, — печально ответил Рамус.
Когда Пинанс ушел, Рамус сел у камина и задумался. Как выкрутиться из столь незавидной ситуации? Пинанс не из тех, кому можно отказать, а Мойдарт вряд ли напишет картину для человека, которого ненавидит всей душой.
Все же Рамус пошел в замок и попросил аудиенции. Его провели в кабинет, и он встал у письменного стола, пытаясь взять себя в руки. Прежде его всегда призывали, и теперь он нервничал оттого, что пришел без приглашения.
— Говорите быстро, аптекарь, у меня много дел.
— Да, милорд. Я… Я столкнулся с неразрешимой проблемой.
— Меня не касаются ваши проблемы.
— Конечно, милорд. Два дня назад ко мне приходил пациент…
— Имя?
Этого Рамус и боялся. Он набрался храбрости и произнес:
— Пинанс.
— Я знаю. С ним были два вассала. В чем же проблема?
— Он хотел купить вашу картину и предложил за нее пятьдесят фунтов. Я отказался.
— И поступили очень глупо.
— Возможно и так, милорд, но я не расстанусь с ней ни за какие деньги.
Спокойная откровенность этого заявления застала Мойдарта врасплох. Некоторое время его лицо отражало только потрясение, но затем он встал и сказал:
— В таком случае проблема решена.
— Нет, милорд. Пинанс приказал мне связаться с художником и заказать для него картину.
Прежде Рамус не видел, чтобы Мойдарт хоть раз улыбнулся. Но сейчас он разразился хохотом.
— Пинанс хочет повесить мою картину в своем замке! Не слышал ничего смешнее! — Он подошел к высокому окну, постоял, успокаиваясь, глядя на северные холмы, и обернулся. — Немедленно напишите ему, что художник пишет большое полотно и просит за него семьдесят пять фунтов.
— Семьдесят пять?
— Именно так. Скажите, что он получит картину через два месяца.
— Вы… действительно напишете для него картину? — переспросил ошеломленный Рамус. — Я слышал, что вы… недолюбливаете Пинанса.
— Вы выразились слишком мягко. Однако то, что он, сам того не зная, повесит в своем замке мою картину, принесет мне несказанное удовольствие. Однажды, в должное время, он узнает имя художника. — Мойдарт снова рассмеялся. — Вы можете идти.
Два месяца спустя Рамус протянул Мойдарту тяжелый кошель с семьюдесятью пятью золотыми монетами. На этот раз Мойдарт не смеялся. Он высыпал деньги на стол и сел, не сводя с них задумчивого взгляда.
— Что-то не так, милорд? — спросил Рамус.
— Ему понравилась картина?
— Он был в восхищении, как и я, сир. Она великолепна. — На этот раз Мойдарт изобразил шторм в скалистой бухте. Волны разбивались об угольно-черные камни, в хмуром небе тревожно реяли чайки. — Пинанс не мог отвести от нее глаз, сир. Все его родственники и вассалы тоже пришли в восторг. Все были потрясены.
Мойдарт вздохнул:
— Это первые деньги, которые я заработал собственными руками. Необычное чувство. На сегодня все, Рамус.
Но это было не все. Пинанс часто принимал гостей, те поражались картиной и обращались к Рамусу. Слава загадочного неизвестного художника прогремела по всем южным землям. Аптекаря засыпали заказами и он, не желая досаждать Мойдарту визитами, передавал их ему письменно.
В следующий раз Рамуса призвали в летнюю резиденцию в замке Эльдакр и препроводили в личные покои правителя. Их убранство оказалось на удивление скромным, лишенным каких-либо украшений. Мебель была удобной, но далеко не новой, ковры потертыми. Одно из окон без штор было приоткрыто, через него внутрь залетали капли дождя, не прекращавшегося снаружи. Разожженный камин не спасал комнату от холода и сквозняка. Рамусу показалось странным, что столь состоятельный человек довольствуется такими скудными условиями. С другой стороны, Мойдарт, хладнокровный убийца и гениальный художник, весь состоял из противоречий.
Лорд предложил сесть, и, не без внутреннего трепета, Рамус впервые опустился в его присутствии на стул.
— Я решил взять новый заказ, — сказал Мойдарт и протянул Рамусу одно из писем, лежавших на его столе. — Вы обо всем договоритесь.
— Разумеется, милорд.
— Два процента можете взять как комиссионные.
— В этом нет необходимости.
— Я сам буду решать, в чем есть необходимость.
— Да, милорд.
Мойдарт потянулся к ночному столику, на котором стояли графин с водой и один кубок, налил себе воды и замолчал. Рамус, которому не разрешили удалиться, продолжал сидеть как на иголках, ожидая слов Мойдарта. Наконец тот заговорил, не глядя на Рамуса:
— Меня учили, что зарабатывать деньги собственным трудом недостойно знати. Я думал, что деньги Пинанса принесли мне такое удовлетворение, потому что я обманул его, но это оказалось неправдой. Я снова начну писать. Никто и никогда не должен знать имя художника. — Он пристально посмотрел на Рамуса. — Обычно мои инстинкты не позволяют мне доверять людям, но вам, видимо, придется.
— Я не подведу вас.
За следующие пару лет Мойдарт заработал живописью более двух с половиной тысяч фунтов. Его картины висели в лучших домах всего Варлиана.
Теперь они встречались каждый месяц. Их разговоры нельзя было назвать легкими, но все же Рамус привык к ним и ждал нового приглашения с нетерпением. Удивительно, но Мойдарт начал нравиться аптекарю. Рамус затруднился бы назвать причину столь необычной симпатии.
Сейчас он сидел в галерее и любовался на портрет прабабки Гэза Макона. Он еще застал ее, видел четырнадцать лет назад, незадолго до смерти. Тогда она была согбенной старухой девяноста лет.
Даже в то время ее глаза притягивали к себе внимание: один был зеленым, другой золотисто-карим, как у ее правнука. Гэз Макон всегда нравился Рамусу, и его поражало, как Мойдарт, чудовище, мог стать отцом такого обаятельного юноши. Теперь, казалось, он нашел ответ. Когда дело доходило до картин, Мойдарт становился человечнее, холод покидал его голос, и он с жаром рассказывал о свете, тени, форме, цвете, перспективе и композиции. Поначалу Рамус больше помалкивал, в страхе задеть повелителя неосторожным словом. Но однажды вечером, когда привычную осторожность притупила головная боль, аптекарь рискнул высказать критическое замечание.
— Кажется, здесь многовато деталей, — произнес он, и тут же ощутил, как по спине побежали мурашки.
— Вы правы. — Мойдарт ответил не сразу, внимательно посмотрев на картину. — Здесь их слишком много. Тем лучше, я ее переделаю.
С тех пор Рамус не боялся говорить о живописи откровенно, однако разумно старался избегать других тем.
Из кабинета Мойдарта вышел капитан гарнизона, Галлиот Приграничник — привлекательный широкоплечий мужчина средних лет, — и поздоровался с Рамусом:
— Добрый день, аптекарь. Надеюсь, вы в добром здравии.
— Да, сир, благодарю, что поинтересовались.
— Лорд ждет вас.
Рамус поклонился и вошел в кабинет.
Мойдарт, по обыкновению одетый в черное, стоял у окна. Его длинные, черные с сединой волосы были собраны в хвост. Он резко обернулся, кивнул и, как всегда, начал разговор с неприятной темы:
— До вас доходят новости с войны, аптекарь?
— Иногда, милорд.
— Слышали что-нибудь о моем сыне?
— Да, конечно. Его тактические маневры хвалят многие.
— Вы не знаете, есть ли у него враги?
— Нет, милорд, не знаю.
— Ну хорошо, это не важно. Идемте, я покажу вам новую картину. Признаться, я ей доволен.
Тяжелые облака увенчали грозную вершину величественного Кэр-Друаха. В сверкающей снежной буре виднелась человеческая фигурка, склонившая голову в борьбе с яростным ветром. Невероятно маленькая пред лицом природы, все же она источала решимость выжить и преодолеть все трудности, которые встретятся на ее пути. Мойдарт начал рассказывать об игре цветом, о том, как темно-синей краской оттенил сверкающую белизну снега. Но Рамус больше заинтересовался нарисованным человечком. Каждая линия, каждый штрих в ней привлекал его внимание. Прежде Мойдарт никогда не изображал людей.
Рамус подошел к картине поближе и посмотрел повнимательнее. Фигурка была смутно знакомой. Он отошел и посмотрел с другого ракурса. Легкий серый штрих — больше намек, чем мазок, указывал на бороду. Все встало на свои места.
— Это Хансекер, — сказал Рамус. Мойдарт удивленно посмотрел на картину.
— Возможно, — признал он, — хотя я об этом не думал. Человек появился в последний момент, без него пейзаж терял цельность.
Рамусу стало неуютно. Хансекер напомнил о другом Мойдарте, об обратной стороне его жизни. По всему северу гремела горькая слава Жнеца Хансекера. Он убивал невероятно острым серпом, и ни один враг Мойдарта не мог от него скрыться.
Аптекарь поежился. Мойдарт заметил его отвращение и промолчал. Рамус принадлежал к редчайшей породе людей, мягкосердечных до крайности. В его душе не таилось ни крупицы зла, не было там и умения понимать его.
Конечно, его мир не знал опасности и предательства. Его не поджидали за каждым углом коварные и безжалостные враги, готовые в любой момент ударить в спину.
Мойдарт снова посмотрел на картину. Да, на ней был именно Хансекер, никаких сомнений. Кому еще под силу пережить такую бурю?
Хансекер остановился на вершине холма и посмотрел на жалкие домики, сгрудившиеся на пристани. Прямо под домами на приколе стояли большие плоскодонки, покрашенные одна другой ярче. Хансекер никогда не понимал, как можно жить на воде. Ноги человека созданы ступать по твердой земле, а его дом должен быть из камня и дерева.
Высокая полная луна игриво посылала лучи, в которых сверкали кристаллики льда на его заиндевевшей раздвоенной бороде и лохматой медвежьей шкуре. Хансекер оперся на посох и оглядел берег реки. У него горело несколько костров, вокруг них собрались веселиться речные жители. Судя по доносившемуся до Хансекера смеху, они потребили уже немало спиртного. На реке играли местные детишки — катали по льду большие камни.
Жнец от всей души понадеялся, что среди собравшихся у костров не окажется искателей сомнительных приключений. Он устал, хотя не признался бы в этом даже себе. Изнутри по вискам давно уже барабанила головная боль.
Хансекер медленно спускался, сразу взяв направление на жилище Арана Подермила. Его дом стоял немного в стороне, из нижних окошек струился мягкий желтый свет.
Жнец спустился и попытался обойти гуляк. Их было примерно тридцать человек, многие щеголяли шрамами на лицах. Двое заметили его и предложили присоединиться. Хансекер не ответил и не остановился, но обернулся, когда услышал, что они устремились за ним.
— Обычай гласит, что пришлый человек должен разделить с нами трапезу, — сказал один, вызывающе ухмыльнувшись.
Этот здоровяк был высок, широк в плечах и лет на двадцать моложе Хансекера. Голову он обмотал красным шарфом, на плечи накинул полинялый малиновый плащ. Второй, с черной бородой, выглядел не таким могучим, зато тоже с красным шарфом. Он встал немного справа от Хансекера и положил руку на рукоять кинжала. Некоторые вещи никогда не меняются, устало подумал Жнец. Его пригласят разделить трапезу, накачают вином, а потом потребуют плату за угощение и, странное дело, но названная сумма будет равняться точному количеству монет в его кошельке.
— Пришелец здесь не я, а вы, — бесстрастно ответил Хансекер. — Так что возвращайтесь к своему вину и женщинам, а меня оставьте в покое.
— Ты мог бы быть и повежливее, — выпалил второй.
— Думаешь, меня волнуют чувства крысиных объедков, вроде вас? — поинтересовался Хансекер.
— Ну что ж, — с лица главаря исчезла улыбка, — похоже, кое-кто считает себя слишком сильным. Я правильно тебя понял, толстячок? — спросил он, сделав шаг вперед.
Хансекер улыбнулся и спокойно оправил раздвоенную бороду. Затем его левый кулак рванулся вперед, прямо в лицо противнику. Посох полетел на землю, а за ним и здоровяк, не ожидавший, что противник окажется быстрее него. Встать он не попытался. Хансекер лениво обернулся на второго разбойника, оторопело глядевшего на поверженного товарища, неуверенно тянувшегося за ножом и оглядывавшегося на своих товарищей у костра.
— Не будь идиотом, — посоветовал Хансекер достаточно тихо, чтобы собравшиеся у костра его не услышали. — У тебя же поджилки трясутся. Сам знаешь, если вытащишь нож, я тебя убью. Так что бери лучше своего приятеля и веди обратно к костру. Там можешь спросить, кто его так отделал. Когда услышишь мое имя, постарайся ненароком не обделаться.
Разбойник сглотнул слюну и убрал руку с рукояти кинжала. Хансекер подобрал посох и, злой на весь мир, направился к дому Подермила. В былые времена хороший удар помог бы ему расслабиться. А теперь свело шею. Что ж, зато головная боль прошла.
Он подошел к двери и постучал.
— Кто там? — проговорил тонкий, дребезжащий голос.
— Настоящий колдун не стал бы спрашивать, — ответил Хансекер. — Но что с тебя взять? Ты всего лишь жалкий мошенник.
Дверь приоткрылась, и из-за нее выглянул сухонький человечек с редеющими седыми волосами и глазами-пуговками. Увидев пришедшего, он радостно улыбнулся, сверкнув парой золотых зубов.
— Я не пользуюсь даром по пустякам, Хансекер.
— Ты хотел сказать, бесплатно. Дай мне войти, я весь продрог.
Аран Подермил освободил проход. Хансекер вошел, снял медвежью шубу и занял единственный стул у огня.
— Чувствуй себя как дома, — произнес старичок. Хансекер огляделся. Книги и свитки заполнили все полки, а оставшиеся огромной кучей лежали на столе. Подермил принес второй стул и тоже сел у огня.
— Ты выглядишь старым и усталым, — заметил он.
— Так и есть, — согласился Хансекер. — Так что перейдем сразу к делу.
— Мойдарт встревожен, — заявил Подермил, не дав своему гостю произнести ни слова. — Над его сыном нависла угроза, и он хочет знать, что за ней скрывается.
— Мне никогда этого не понять, — сказал Хансекер. — Что думает человек за тридцать миль отсюда, ты знаешь, а кто стоит у тебя за дверью — нет!
— Жизнь — загадочная штука. — Подермил весело блеснул золотыми зубами.
— Да, с этим не поспоришь, — согласился Хансекер.
— Я слышал, твоя ферма процветает. Армиям на юге нужно много скота, чтобы прокормиться. Ты, наверное, почти разбогател.
— Мойдарт хочет…
— Чтобы я пошел с тобой в Эльдакр. Ни за что.
— Глупое решение, Подермил. Мойдарт не из тех, кого стоит разочаровывать.
— Ты меня не понял. Я пойду в одиночку. За Мойдартом следят, но не постоянно. Ваш с ним разговор они пропустили, что хорошо, иначе я бы не согласился ни на какие условия.
— За Мойдартом никто не следит. Я бы заметил.
— Нет, — энергично покачал головой Подермил, — этих ты бы не заметил. Они витают в воздухе и невидимы для человеческого глаза. Их сила очень велика.
— Я тебе не деревенский простофиля, — улыбнулся Хансекер. — Избавь меня от этой чуши.
Старичок развел руками:
— Вы с Мойдартом говорили в самом верхнем покое его зимней резиденции. Стоя у окна на юго-запад, он спросил, не знаешь ли ты кого-нибудь, обладающего силой, — провидца или волшебника. Ты поразмыслил и назвал меня.
Хансекер заерзал на стуле:
— Все, пора разоблачать фокус. Рассказывай, как ты это узнал.
— Фокусы тут ни при чем, Хансекер. Проще говоря, провидец всегда слышит, когда упоминают его имя. Насколько мне известно, сейчас Мойдарт под наблюдением круглый день, но когда он отправляется спать, за ним не следят. Когда вернешься в Эльдакр, иди к нему после полуночи и скажи, что я приду, но он заплатит мне десять фунтов.
— Ты сошел с ума, Аран? Это больше, чем стоит твой дом! Да он тебе за такую наглость глаза выколет!
— Без меня ему не пережить эту зиму. Кстати, как и тебе, за тобой тоже иногда приглядывают. Они тебя не забудут, будь уверен. Десять фунтов — сумма, в которую я готов оценить свою жизнь.
— Кто это — они?
— Ты что, не слушал меня? — покачал головой Аран. — Ни я, ни ты, ни Мойдарт — мы не должны называть их имен. Лучше говорить «враги». Назови ему мою цену. Я приду завтра, после полуночи.
— Больше ничего не скажешь?
— Нет, скажу, — ухмыльнулся Аран Подермил. — Человек, которого ты побил, бродит снаружи и хочет с тобой поквитаться.
— Хоть какая-то польза от твоего колдовства!
— Я заметил, как он заглянул в окно.
— Ну что ж, — расхохотался Хансекер, — с удовольствием полюбуюсь, как ты торгуешься с Мойдартом. Завтра увидимся.
— Если на то будет воля Истока, — ответил Аран без тени улыбки.
Хансекер встал и надел шубу.
— Можешь переночевать у меня, — предложил Подермил.
— У меня еще дела.
Хансекер взял посох, открыл дверь и вышел наружу. Из тени на него что-то бросилось, но он взмахнул посохом и обрушил его на голову нападающего. Тот рухнул в снег.
— В старые времена речной народ был посерьезнее, — сообщил Хансекер выглянувшему на улицу старичку.
— Старые времена всегда лучше, — улыбнулся в ответ Аран.
Как подобает почтительному сыну, Гэз Макон каждый месяц посылал домой письма, извещая отца о своих передвижениях, а также те новости, которые могли бы его заинтересовать. Говоря по правде, Гэз плохо представлял, что могло бы заинтересовать Мойдарта — до сих пор отец ему не отвечал. Гэз сел в гостиной, погладил улегшегося у его ног Солдата и снова перечитал письмо:
До меня вкратце дошел слух о твоей дуэли с Ферсоном. Опиши в подробностях, что к ней привело и что за ней последовало, не упусти ни одной детали. Не отпускай от себя Мулграва и избегай распланированных действий. При первой возможности сложи с себя полномочия и возвращайся в Эльдакр.
М.
Гэз грустно улыбнулся и покачал головой. Ни приветствия, ни слова о том, как дела в Эльдакре.
Он сунул письмо в карман, подошел к маленькому зеркалу на стене и старательно завязал белый шейный платок, тоже шелковый, купленный в столице четыре года назад, кода жизнь казалась неизмеримо проще. Он осмотрел свое отражение: великолепный голубой камзол, расшитый серебряной нитью, белая шелковая рубашка с кружевным воротником и манжетами, серые бриджи, начищенные до блеска ботинки — одежда напоминала о спокойных временах, балах и вечеринках, театрах и званых обедах. Однако лицо не давало обмануться: впалые щеки и усталые, повидавшие слишком много глаза говорили сами за себя.
«При первой возможности сложи с себя полномочия и возвращайся в Эльдакр».
Как бы это было заманчиво! Гэз поправил шейный платок и отошел от зеркала. Солдат поднял огромную голову и вильнул хвостом.
— Нет, сегодня ты останешься здесь, приятель, — сказал Гэз, похлопав пса по загривку.
Все же Солдат увязался за ним, и его, яростно лающего, пришлось загонять обратно в дом. Ждавшие снаружи Тайбард Джакел и Каммель Бард отсалютовали.
— Из дома пишут? — спросил Гэз, выходя на главную улицу. Джакел, с ружьем наперевес, поравнялся с генералом.
— Уже месяц не пишут, сир. Зима, говорят, суровая.
— Наши зимы лучше, чем оставаться здесь.
— Это верно, сир.
— Вы сохранили золотую пулю? — полюбопытствовал Гэз.
— Да, сир. — Тайбард похлопал себя по груди. — Давненько это было.
— Неплохое было время, Джакел.
Они миновали мост, даже не оглянувшись на него.
В дом мэра уже начали прибывать гости. Гэза встретила его жена, невысокая и когда-то очаровательная женщина с грустным лицом. Гэз поклонился и поцеловал ее руку. Она провела его в гостиную, где собралось примерно двадцать человек. От небольшой группы отделился хозяин и поклонился. У него было красное лицо и, что удивительно, учитывая повсеместную нехватку еды, изрядный запас лишнего веса.
— Добро пожаловать, генерал, — сказал мэр, улыбнувшись одними губами. — Очень рад вас видеть. Позвольте представить вас моим друзьям, полагаю, с некоторыми вы уже знакомы.
Гэз последовал за ним, здороваясь и пожимая протянутые руки. Пока он справлялся, хотя и чувствовал себя не в своей тарелке. Генерал не собирался оставаться надолго. Прием был организован в спешке, чтобы почтить прибытие Кордли Лоэна. Гэз не мог отказаться прийти, не нанеся ему еще одного оскорбления.
Лоэн, облаченный в расшитый малиновый камзол, расположился у камина, в окружении знатнейших горожан. Они улыбались, кивали, ловили каждое его слово. Рядом стояла его дочь, в великолепном одеянии из зеленого атласа.
Мэр подвел Гэза к Лоэну, который, заметив их, сощурился, не прекращая улыбаться.
— Добрый вечер, генерал Макон, — сказал он.
— Добрый вечер. Надеюсь, у вас все в порядке.
— Насколько это возможно в эти ужасные времена, — сказал он. — Вы, конечно, помните мою дочь, Корделию.
— Да, сир.
Гэз встретился с ней глазами и почувствовал, как внутри все сжалось. Девушка даже не попыталась скрыть свою неприязнь.
Нависла неловкая пауза. Гэз не смог придумать, что сказать. В конце концов толстый мэр пробормотал что-то невразумительное, кто-то из гостей заговорил о погоде, и неприятные мгновения миновали.
Как только представилось возможным, Гэз отошел к столу, где стояла огромная чаша с пуншем, и, чувствуя себя последним дураком, зачерпнул себе чашечку.
— Кого вы собираетесь вызвать на этот раз, генерал? — спросила внезапно появившаяся Корделия. — Может быть, мэра?
Гэз покраснел, но взял себя в руки.
— Я надеялся на более спокойный вечер, — ответил он, — хотя и рад тому, что вы предоставили мне шанс извиниться за свое поведение.
Выражение ее лица чуть смягчилось, но ненамного.
— Я слышала, вы дрались с лордом Ферсоном.
— Несмотря на это, я не дуэлянт, — сказал он. — Я не желал этой дуэли, лорд Ферсон сам вызвал меня.
— Мне говорили совсем другое, — заметила она, зачерпнув себе пунша.
— И что же вам говорили? — спросил Гэз.
Корделия сделала глоток из своего бокала. Гэз сделал глубокий вдох и вознамерился любой ценой сохранить спокойствие, хотя это становилось все сложнее. Он не мог оторвать взгляда от ее губ, шеи, молочной белизны ее кожи…
— Там, откуда вы родом, принято глазеть на женскую грудь? Гэз вздрогнул и покраснел, отчего на его щеке отчетливо проступил маленький треугольный шрам.
— Я… прошу прощения. Откровенно говоря, в женской компании я не лучший собеседник. Я сразу превращаюсь в левшу на обе ноги, причем с манерами деревенского дурачка.
— Видимо, ваша мать была очень суровой женщиной, раз вы так страшитесь женского общества.
— Ее убили, когда я был еще младенцем. Отец не женился во второй раз.
— Как же вы боретесь с этой бедой, генерал? Без сомнения, такой представительный мужчина, как вы, нередко общается хотя бы с женщинами определенного сорта.
Гэз потрясенно посмотрел ей в глаза и с изумлением понял, что она его дразнит. Однако в ее голосе больше не было открытой вражды.
— Я никогда не искал общества подобных женщин, — ответил он.
Корделия искренне изумилась.
— Верно ли я поняла, что вы чураетесь общества не только светских, но и всех прочих женщин? Означает ли это, что легендарный Серый Призрак, бесстрашный кавалерийский генерал, — девственник?
— Да, — ответил он, заливаясь краской.
— Вы что, не умеете лгать? — смягчилась она. — Это любимое мужское занятие.
— Умею. Зачем вы хотите, чтобы я вам лгал?
— Дело не в том, что я этого хочу. Опыт показывает, что мужчины хвастливы и полны нелепого тщеславия. И я не могу припомнить, чтобы мужчина вот так просто признался в собственной неопытности.
— Это было не так уж просто.
Она подняла на него взгляд и тут же отвела глаза.
— Может ли быть, что вы из тех, что предпочитают мужскую компанию… в любом деле? Меня бы это не удивило.
— Зато это удивило бы меня, — рассмеялся Гэз. — Будь все так, как вы говорите, я сомневаюсь, что вы производили бы на меня столь сильное впечатление.
Настал черед Корделии краснеть, но она быстро восстановила спокойствие.
— Это было очень галантно, генерал. Особенно для мужчины, который утверждает, что не умеет общаться с женщинами.
— Сам не знаю, что меня на это подвигло.
— Я слышала, вы с севера. Говорят, там очень красиво.
— Да, это прекрасная земля, полная величественных гор и прозрачных озер. Надолго вы приехали в Шелдинг?
— Думали, что надолго, но отец получил новые приказы. Мы уезжаем через четыре дня.
— Мне очень жаль.
— А мне нет, — отрезала она. — Я давно хотела домой.
— Да, конечно.
— Приятного вам вечера, генерал, — сказал Корделия, кивнула на прощание и удалилась.
Гэз допил пунш, который оказался слишком сладким на его вкус, нашел мэра, поблагодарил его за гостеприимство, объяснил, что его ждут неотложные дела в полку, и ушел. Джакел и Бард дожидались у ворот.
Мулграв ожидал его возвращения в доме.
— Как все прошло, сир? — спросил он.
Тут из задних комнат с лаем вылетел Солдат, изо всех сил размахивая хвостом. Гэз наклонился и потрепал пса по загривку:
— Тихо, тихо, успокойся.
Наконец пес утих и улегся у ног генерала, севшего у камина.
— Это было занимательно, — сказал Гэз.
— Она там была?
— Да, была. Она очаровательна, Мулграв. А я почти не запинался в разговоре.
— Вы снова увидитесь? — невинно спросил фехтовальщик. Гэз поднял взгляд на друга.
— Что вас беспокоит, Мулграв? Фехтовальщик вымучил улыбку и развел руками:
— Сейчас не лучшее время влюбляться сир. Мы окружены врагами.
— Не беспокойтесь, мой друг. Они с отцом уезжают через четыре дня. У генерала-интенданта новый приказ.
— Мне казалось, он должен был остаться на месяц, чтобы наладить работу складов.
— Да, мне тоже. Но такова армейская жизнь, Мулграв.
— Армейская жизнь, — повторил фехтовальщик и с сомнением покачал головой. — Дело не в армии и не в войне. Вы были бы в большей безопасности, если бы пошли сейчас на Людена Макса. Тогда мы бы точно знали, где находится враг.
Корделия терпеливо ждала, пока престарелая служанка боролась с двадцатью жемчужными пуговицами на спине платья, красивого, но такого непрактичного! Не будь у нее служанки, пришлось бы снимать с помощью ножа. Корделия не преминула сообщить это отцу, когда он покупал платье.
Он только рассмеялся.
— В этом весь смысл, дорогая! Платья, которые легко снять, носят одни крестьянки. А такое может позволить себе только богатая женщина.
И все равно, Корделия считала это глупым. Красивые пуговицы с равным успехом можно разместить и спереди.
— Никак не расстегивается, — пропыхтела миссис Бродли. — Вы уж простите, что я так долго вожусь.
— Ничего, Мара. Попробуем снять его так. — Корделия отстегнула рукава и с помощью служанки попыталась высвободиться из платья. Спустя несколько мгновений бесплодных усилий Корделия звонко рассмеялась. — Это не платье, а наказание. Отрежьте эту дурацкую пуговицу.
— Нет — нет, госпожа! — воскликнула миссис Бродли. — Не надо портить платье! Я попробую еще раз.
Корделия услышала в голосе служанки ужас, и ее хорошее настроение испарилось. Если с платьем что-то случится, значит миссис Бродли неспособна расстегнуть пуговицы. Так она может лишиться работы. Они с мужем служили отцу уже двадцать лет, но Корделия сомневалась, что Бродли скопили достаточно денег, чтобы спокойно дожить старость.
— Готово! — радостно воскликнула миссис Бродли. — Встаньте, дорогая.
Вскоре платье лежало на кровати, и Корделия наконец смогла издать вздох облегчения.
— Я в нем едва дышала, — сказала она. — Весь вечер боялась упасть в обморок.
— Вы, наверно, были в центре внимания и потрясли всех мужчин своей красотой.
Корделия села перед зеркалом. Миссис Бродли вытащила из ее волос шпильки и взялась за щетку с серебряной рукоятью.
— Вы видели генерала Макона? — спросила девушка, пока служанка расчесывала ее волосы.
— Неприятный юноша, — ответила миссис Бродли. — Мистер Бродли рассказал мне о том, как непочтительно он повел себя в прежнем доме.
— Да, да, но вы его видели?
— Да, госпожа.
— И что вы думаете?
— О чем, госпожа?
— Вы не нашли его представительным?
— Я не думала об этом. Он довольно красивый и хорошо себя держит, хотя, по-моему, ходить повсюду с почетным караулом — это чересчур.
— На него было покушение, Люден Макс недавно послал двух наемных убийц. Но генерал убил обоих.
— Он солдат, солдаты хорошо это умеют, — чопорно возразила миссис Бродли. — К тому же он известный дуэлянт, застрелил лорда Ферсона.
— Неправда, Гэз его не убивал.
— Гэз? Лучше не называйте его по имени в присутствии отца, госпожа. Мистер Бродли сказал, что генералу не слишком понравился этот солдат, он был слишком груб.
— Я знаю, Мара, я все видела.
— Конечно, госпожа.
— Принесите мне халат, пожалуйста, я схожу к отцу.
Вскоре, в белом халате, Корделия спустилась на первый этаж. Ее отец сидел за письменным столом и читал. Корделия вошла и налила себе бокал приятного, хотя и слишком пряного глинтвейна.
— Что читаешь? — спросила она.
— Свежие письма о финансовом положении Южной Кампании. Пришли только сегодня утром.
— Полагаю, ты становишься все богаче.
— Так и есть. Приятно читать, — печально ответил он. — Тебе понравился прием?
— Было лучше, чем я рассчитывала, — пожала плечами она.
— Я видел, ты разговаривала с Маконом.
— Он извинялся за свое оскорбительное поведение.
— Он молод, опрометчив и поступил так, как счел необходимым. — Кордли Лоэн покачал головой и печально улыбнулся. — К тому же он был прав.
Корделия пришла в ужас. Чем можно оправдать такую грубость? Она сделала глоток глинтвейна и села в кресло у камина.
— Я не хочу лишаться твоей любви, девочка, — вздохнул Кордли Лоэн.
— Этого никогда не произойдет.
— Никогда — это слишком долго. Я хорошо заботился о королевской армии, доставал провизию, следил, чтобы не кончались боеприпасы.
— Ну разумеется! Король не мог найти никого лучше.
— Для этого мне приходилось подкупать чиновников и совершать множество недостойных поступков.
— Но такова жизнь, отец. Зачем ты рассказываешь мне все это?
— Чтобы найти деньги на взятки и не опустошить собственные карманы, я перепродавал часть провизии. Продукты, которые закупались офицерами, часто… перенаправлялись.
— Я уверена, ты поступал, как было необходимо. Хватит, отец, не будем об этом!
— Я стал вором, Корделия, и крал уже очень давно. Макон был так груб, потому что не получил от меня то, за что заплатил.
— Зачем ты рассказываешь? Мне необязательно это знать.
— Не знаю почему, но я больше не хочу ничего от тебя скрывать. Наверное, потому что ты единственное, что есть в моей жизни. Ты — все, что после меня останется.
— Прекрати! — вскрикнула девушка и подбежала обнять его. — Не пугай меня так, — сказала она и поцеловала его в щеку. — Ты просто устал, и тебе надо отдохнуть.
Он взял ее руки в свои и поцеловал их.
— Конечно, ты права, как всегда. Я устал и слишком все драматизирую. Все эти годы я был глупцом, и только теперь мои глаза открылись. Не знаю, как я мог быть таким слепым.
Он отвернулся от дочери к окну, за которым виднелся заснеженный садик. Корделия молча смотрела не его искаженное болью лицо — непереносимое для нее зрелище. Единственное, что прежде не менялось в ее жизни, была уверенность в себе, в завтрашнем дне, которую прежде источал ее отец.
Кордли Лоэн вздохнул и провел рукой по волосам.
— Гэз Макон мог убить меня. Учитывая, кто его отец, боюсь, он не испытал бы после этого никаких сожалений.
Радуясь тому, что отец переменил тему, Корделия спросила:
— Его отец — какой-то северный граф, правильно?
— Его отец — Мойдарт, Корделия. Я надеюсь, что твоего слуха не достигли самые вопиющие слухи о его зверствах.
— Я слышала о нем, — ответила Корделия, — и о той легенде, которой он окружен. Но это не может быть правдой. Ни один варлийский лорд не опустится так низко, король не позволит ему.
— Ты не права, — ответил ей отец. — Северные земли славятся бунтарями и повстанцами, и Мойдарт правит по собственному усмотрению с молчаливого согласия короля. Все его пытки и казни, к сожалению, стали частью официальной политики. Впрочем, даже его деяния бледнеют по сравнению с тем, что творится на этой войне.
— Люден Макс совершил много зла, — сказала Корделия. — Но он еще ответит за него.
Кордли Лоэн откинулся в кресле и теребил мочку уха. Он ответил не сразу.
— Не суди о том, о чем не знаешь, Корделия. Не все те зверства… — Он вздрогнул и вполголоса выругался, сильно удивив Корделию, которая никогда не слышала от него таких грубых слов. — Проклятие, девочка, Макс невиновен даже в десятой доле того, что сейчас происходит. Солдаты под королевскими знаменами безжалостно убивают всех без разбора, включая женщин и детей. — На мгновение он замолчал, пытаясь восстановить самообладание, закрыл глаза и несколько раз глубоко вдохнул. — Весной я подам в отставку, и мы вернемся в Варингас. А может, отправимся к Среднему морю. Тебе там нравится, да?
— Я думала, ты счастлив в армии. Помнишь, недавно тебе предложили вступить в какой-то орден? Ты сказал, что это большая честь.
— Хватит об этом. Тебе нравится Макон?
— Да, — призналась Корделия.
— Он обречен. У него слишком высокопоставленные враги. Его гибель предрешена.
— Мы наверняка можем что-то предпринять, — встревоженно ответила она.
— Да, — печально согласился Кордли Лоэн, — уехать. Через четыре дня мы именно так и поступим.
— Нет, я не об этом. Его надо предупредить!
— Не в наших силах справиться с тем, что его ждет. Его не спасти, Корделия. Даже чтобы спастись самим, нам придется приложить немало усилий.
— Как ты смеешь так говорить?! — вскрикнула она, отстраняясь. — Это достойно только презрения!
— Как я тебе уже говорил, никогда — это слишком долго, — грустно ответил Лоэн.
Хансекер никогда не был, как он сам это называл, «глубокомыслящим» человеком. Его желания были просты, и он редко вникал в то, что требовало долгих раздумий. Разговоры о политике нагоняли на него скуку. Религии он не понимал. Что до любви, то его всегда сбивало с толку, как взрослый сильный мужчина может превратиться в сопливого нытика только потому, что его отвергла какая-то потаскушка.
Для Хансекера мир вообще был на удивление прост. Нужно заработать достаточно, чтобы всегда было, чем набить желудок, нужно построить дом, чтобы укрываться от непогоды, и еще нужно растянуть оставшееся до смерти время как можно дольше. А корму для червей уже все равно. На этом основан мир. Иногда можно и счастья немножко урвать. Но с этим уже как кому повезет.
Сейчас, переставляя ноги по талому снегу, он поймал себя на том, что задумался о жизни. Эти мысли приходили все чаще и тревожили все сильнее. Он знал точный момент, когда все началось.
Когда Жэм Гримо погиб, спасая Мэв Ринг, Хансекер видел, как он бежал по кафедральной площади, сметая попадавшихся на пути стражников своим посохом. За ним бросились четверо рыцарей Жертвы в серебряных доспехах, но Гримо, бросив посох, вытащил из ножен, висевших за спиной, огромный старинный палаш. Два первых погибли сразу, третий полетел в разожженный для Мэв костер, а из четвертого Жэм вышиб дух. Когда он разрезал веревки, которыми связали его любимую, Хансекер кожей ощутил ликование толпы.
Никогда в жизни Жнец не испытывал такого чистого счастья. Оно ниспровергло все его принципы.
Затем появились мушкетеры и подстрелили Гримо. Хансекер бросился к нему, подхватил и опустил на землю. Ничего нельзя было поделать, герой умирал. Тогда Хансекер схватил Мэв за руку и через собор вывел ее в поле. То была минута отважного безрассудства. На это его подвигла не Мэв, а герой, отдавший за нее свою жизнь.
Давно, со времен далекой юности Хансекера не охватывали столь нелепые романтические порывы, и он до сих пор удивлялся себе и своему поступку.
Теперь восстановить в памяти охватившее его тогда чувство уже не получалось. Но в одном сомневаться не приходилось: гибель Жэма навсегда изменила мир Хансекера.
И дело было не в том, что, пока Жэм шнырял по холмам и воровал скот, жизнь казалась интереснее. У Гримо был неповторимый стиль и пылкое сердце — Хансекер и не знал, что ему недостает этого качества, пока не встретил Жэма.
За долгие годы, прожитые на севере, Хансекер лишь дважды сталкивался с ним. В первый раз Гримо увел у него лучшего быка, победителя фермерского конкурса. Хансекер ждал его попытки, наставил вокруг загона ловушек и ночь за ночью сторожил с мушкетоном в руках. Лишь однажды он задремал, а когда проснулся — быка и след простыл. Хансекер собрал людей и тщетно обыскал все окрестности, чтобы, вернувшись на заре на ферму, обнаружить быка на месте, с привязанным к рогу побегом вереска. Как обычно, Хансекер улыбнулся этому воспоминанию.
Во второй раз дело было серьезнее. Мойдарт велел казнить кулачного бойца Чайна Шаду, а Гримо помог ему улизнуть. Хансекер прикинул, куда они пойдут, и залег в засаде.
Но ничего не вышло. Жэм нырнул в реку и миновал засаду под водой, а Хансекер понял, как его провели, только ощутив лезвие ножа, приставленное к горлу. Мушкетон он еще держал в руках, но воспользоваться им не было возможности.
— Будет лучше, Жнец, если ты опустишь эту штуку, — раздался голос Жэма Гримо. — Мне бы не хотелось перерезать тебе горло в такую чудную ночь.
Хансекер улыбнулся воспоминанию. Тогда он медленно опустил мушкетон и обернулся на промокшего Гримо.
— Простудишься, Гримо, — сказал он. — Побереги себя, ты ведь уже не так молод, как когда-то.
— Может быть, я заберу у тебя медвежью шкуру, — парировал Жэм. — Уж она-то меня согреет.
— Для тебя она великовата, сынок. Такой плащ по плечу только мужчине.
Тогда Хансекер думал, что его жизнь кончена. Кроме могучего Чайна Шады с Гримо был еще черноглазый мальчишка с парой пистолетов Эмберли. Хансекер заглянул ему в глаза и понял, что хорошего ждать не приходится. Кэлин Ринг был прирожденным убийцей, Хансекер хорошо таких знал, сам был не лучше. Ждать пощады не приходилось, а из своих в сознании остался только один, узколицый Бойлард Ситон.
Тем не менее Жэм спросил, что они собираются делать. Все знали о том, что слову Бойларда Ситона верить нельзя, да и Жнецу Жэм был не обязан доверять, но Хансекер все-таки предложил забыть об этой встрече. Ситон быстро поддержал его.
— Ну, вот и все, — объявил Гримо.
— Нет уж, будь они прокляты! — воскликнул Кэлин дрожащим от гнева голосом. — Мы их убьем!
Хансекер стоял молча и смотрел на наставленный ему в лицо пистолет.
— Мы никого не убьем! — провозгласил Жэм.
— Им нельзя доверять. Они выдадут нас, как только вернутся в Эльдакр.
— Да. Может быть. Но это им решать, — мягко ответил Жэм, встав между Хансекером и пистолетом мальчишки. — Не превращай убийство в легкое дело, малыш. Жизнь надо ценить.
Кэлин не согласился, но уступил старшему. Чайн Шада перешел мост, а Гримо и Кэлин Ринг скрылись в лесу.
Жнец провожал их взглядом. Мальчишка был прав: самым разумным было бы убить всех на месте. Все же Хансекер понадеялся, что Бойлард Ситон оправдает веру Гримо. Надежда длилась недолго.
— Клянусь Жертвой, я позабочусь о том, чтобы его повесили, а потом помочусь на его могилу! — воскликнул Ситон, как только Гримо и его спутники разошлись.
— Нет, Бойлард, ты дал слово.
— Меня заставили, — возразил он. — Это не считается.
— Считается.
— Ладно, Жнец, делай как хочешь. Я — не ты. Никто не может стрелять в Бойларда Ситона и уйти безнаказанно! Вот уж порадуюсь, когда их вздернут!
— Не думаю.
С этими словами Хансекер вытащил свой серп и воткнул его в грудь Ситона, который и не заметил, как умер.
Всего три встречи: похищение быка, засада у моста и гибель у собора. Несколько брошенных друг другу фраз. И все! Но в мыслях Хансекер постоянно возвращался к Жэму, и эти мысли мешались с сожалением, что они так плохо друг друга знали.
Хансекер спустился в овраг и, тяжело дыша, поднялся с другой стороны, снова ощутив знакомую боль в пояснице.
Он потянулся и свернул с дороги, чтобы отдохнуть. До Эльдакра оставалось добрых пять миль пешком, и Хансекер уже начал жалеть, что отказался переночевать у Арана Подермила. Наконец он отыскал ложбинку и опустился на землю, прислонившись спиной к дереву. Его мысли обратились к Мойдарту. Хансекер никогда не любил его. Мойдарт был не из тех, кто вызывает вдохновение, слишком холодный, слишком замкнутый. Слишком опасный.
«Как и ты, Хансекер», — подумал он.
«Ну и ладно, кем родился — тем и останусь», — возразил он себе.
Мойдарт, который всю жизнь был уверен в своих силах, тревожился. Хансекер не раз видел его в злобе или в ярости, но еще никогда прежде — встревоженным.
Теперь, поговорив с Подермилом, Хансекер понял причину этого.
Они витают в воздухе.
Хансекер поежился, огляделся и провел рукой по седой раздвоенной бороде, как делал всегда, когда нервничал. Мысли о колдовстве не рождали в нем спокойствия. Двадцать лет назад церковь начала гонения на ведьм и колдунов, и по всей земле запылали костры. Хансекер был среди тех, кто выламывал двери и тащил подозреваемых на допросы. В это темное, кровавое время погибло множество невинных людей.
Теперь немногие признавали свою связь с темными искусствами. Хансекер встретил Подермила восемь лет назад, тогда тот славился умением отыскивать пропавшее. Жнецу было велено найти одного насильника и убийцу, но тот залег на дно, и, придя в отчаяние, Хансекер прислушался к совету одного из своих помощников, Дала Найдхама, и обратился к Подермилу. Он не верил в успех, но что угодно лучше, чем возвращаться к Мойдарту, не поймав убийцу.
С перчаткой беглеца в руке Подермил впал в транс, а когда открыл глаза, рассказал о домике в долине, в тени Кэр-Друаха, в шестидесяти милях к югу, и описал, как туда добраться.
Хансекер нашел преступника, отрезал ему голову и привез ее в Эльдакр, не заработав ни гроша. Подермил потребовал за свои услуги ту самую сумму, которую обещали в награду за его поимку: два фунта восемь чайлинов.
Всегда был хитрым мерзавцем.
Когда поясницу отпустило, Хансекер встал и вернулся на дорогу. Что-то все еще продолжало его тревожить, но он никак не мог понять, что именно.
А когда понял, то на долю секунды позже, чем следовало бы.
Почему Подермил отказался пойти с ним?
Удар первой пули, попавшей между лопаток, толкнул вперед. Вторая пришлась в поясницу. Хансекер инстинктивно упал вправо, покатился с крутого обрыва и упал в бурлящую ледяную реку.
Луна скрылась за густыми облаками. Едва удерживаясь на грани сознания, Хансекер выполз из реки в кусты и лишился чувств.
Он очнулся на рассвете. Голова болела, будто по ней ударили молотом, в волосах запеклась кровь. Жнец с трудом поднялся, вспоминая, как попал сюда. Упал? Но тут ему вспомнились выстрелы и все встало на свои места. Хансекер с трудом развернул медвежью шкуру — порванная рубаха была в крови, а деревянная рукоять двуствольного пистолета расколота второй пулей на две части. От рукояти пуля срикошетила и оцарапала ему бок.
Высматривая убийц, Хансекер вгляделся в кромку леса — никого. Он встал, крякнув от боли, и снял медвежью шкуру. От длинной двойной кольчуги, идеально подогнанной под его плечи, отвалилась расплющенная пуля. Пара внешних колец промялась, внутренний слой спас ему жизнь.
Злой, в ссадинах и синяках, Хансекер накинул шкуру обратно. Он пойдет в Эльдакр, но сначала завернет домой.
И захватит свой серп.
У Джейкона Галогласа было мало друзей. Времени на то, чтобы заводить новые знакомства, ему не хватало, да и не хотелось. Все его общение обычно сводилось к сплетням у костра на привале. В жизни его интересовали только две вещи: битвы и шлюхи. Ему было девятнадцать лет, четыре из них он провел на войне. За такое время немудрено развить интерес к битвам. Когда большинство солдат метались от скуки к ужасу, Джейкон наслаждался жизнью на полную катушку, не углубляясь в себя и не давая волю фантазии. Он слушал рассказы других о страхе смерти, но никогда не принимал их близко к сердцу. Обычно Джейкон покрепче заворачивался в свой плащ и начинал думать о более интересных вещах: например, о той грудастой девахе из восточных степей, которая теперь пригрелась у таверны Беллина. Три дэна за побарахтаться и чайлин за целую ночь. Джакел никогда не понимал, зачем нужна потаскушка на целую ночь. Однажды он попробовал, заплатил — побарахтались неплохо. А потом она стала трепать языком и не умолкала до самого утра. Без передышек. Прожужжала ему уши так, что в них потом целую неделю гудело. Он еще гадал, где в такой пигалице может столько слов уместиться. Потаскушка решила рассказать историю своей жизни, и к тому моменту, когда она заткнулась, Джейкону казалось, что он сам это несколько раз пережил.
Нет уж, лучше просто барахтаться.
Как следует побарахтавшись как раз сегодня, он возвращался к себе в лагерь, поднимаясь по крутому склону, чтобы срезать путь через поле. Падал густой снег, и всадник, въехавший в соседнюю рощу, не заметил его. Это был его военачальник, Бэрин Мэйси. Джейкон остановился, задумавшись, что может понадобиться генералу ночью в такой глуши. В обычной ситуации Галоглас и шагу бы не сделал, чтобы выяснить ответ на этот вопрос. Любопытство не принадлежало к числу его пороков. Но Мэйси находился прямо на пути, что создавало немалую проблему: Джейкон ускользал из лагеря без спроса, и если его заметят, то высекут за милую душу.
Джейкон уселся за кустом и стал ждать, пока всадник поедет обратно.
Он все не ехал.
Галоглас замерз, решил рискнуть и прокрасться через рощу. Он пригнулся и спустился к деревьям и снова остановился, когда до него донеслись голоса.
— Они северяне. Никто не прольет о них и слезинки, — сказал кто-то.
В ответ раздалось:
— Они хорошие воины, с ними будет нелегко справиться.
— Вы не правы, Мэйси. Они не ждут атаки и разбегутся в панике при вашем приближении. Пустите улан добивать отставших. И главное — принесите голову предателя Макона.
— Проклятие, Велрой, никак не могу поверить. Серый Призрак — один из лучших кавалерийских офицеров, он выиграл нам несколько битв! Зачем ему переходить на сторону Макса? Бессмыслица какая-то.
— Не нам обсуждать приказы. Выберите лучших людей, выступайте послезавтра вечером и нападите на город утром. Пусть атака проходит сразу с четырех сторон — никто не должен уйти.
— Как же горожане?
— После битвы в город придут Искупители. Они допросят горожан и разберутся с теми, кто питает симпатии к договорщикам.
— Что-то здесь не чисто, Велрой.
— Если вы справитесь, вам под командование передадут улан Ферсона. Также лорд Винтерборн обещал даровать тысячу футов в знак доброго расположения к вам и вашей семье.
— Он очень щедр.
— Лорд Винтерборн — щедрый друг, Мэйси, советую запомнить это.
— Друзей никогда не бывает много, — ответил Мэйси. — Передайте лорду мои благодарности и скажите, что на меня и моих солдат можно положиться. А теперь мне пора. Я уже насквозь промерз.
Джейкон пригнулся. Скрипнула кожа — генерал поднялся в седло, и всадник поскакал в сторону лагеря. Джейкон подождал, пока удалится второй офицер, и вышел из укрытия.
У Джейкона Галогласа было мало друзей.
Но два года назад он лежал с пулей в бедре и ждал, пока его добьют договорщики. Его и еще двух мушкетеров застали врасплох на открытом участке. Товарищей подстрелили почти сразу. Джейкон заполз за один из трупов, вжался в грязь и лежал, не шевелясь, слушая свист пролетающих пуль. Некоторые попадали в тело, за которым он лежал, некоторые падали в грязь. Внезапно раздался выстрел сзади, Джейкон ругнулся, выхватил пистолет, перевернулся, но вместо договорщиков в пятидесяти шагах от себя увидел склонившегося на колено молодого стрелка в зеленом эльдакрском мундире. В землю вокруг него врезались несколько пуль, но он, не обращая внимания, перезарядился и снова выстрелил. Затем к Джейкону на огромном сером мерине подъехал молодой офицер в широкополой серой шляпе и длинном сером плаще, наклонился, поднял его, усадил за собой и пустил коня в галоп. Провизжала пуля — с всадника слетела шляпа.
Вскоре мушкетные пули уже не долетали до них. Всадник соскочил и помог Джейкону спуститься. Мимо, в сторону договорщических стрелков, проскакали еще несколько конников. Офицер осмотрел рану Джейкона:
— Все кости целы, артерия не задета. Вам повезло. Я наложу жгут и отвезу вас к хирургу.
— Спасибо, сир.
— Благодарите не меня, — рассмеялся он, — а моего недоумка-снайпера. Он слишком хорош, чтобы его потерять. Если бы я вас не вытащил, он так и торчал бы на линии огня. Мне нравилась та шляпа, — закончил он, отбросив назад длинные золотистые волосы.
— Вы — Серый Призрак.
— Когда-нибудь я обязательно вызнаю, кто сочинил это прозвище, — ответил Гэз Макон. — Что бы такое пустить на жгут? — Он снял с шеи белоснежный шелковый шарф и перетянул Галогласу ногу. — Желаю всего хорошего. Оставляю вас на попечение Джакела.
Он похлопал Джейкона по плечу, вскочил в седло и поскакал к холмам.
Джейкон уселся поудобнее, снайпер сел рядом.
— Спасибо, — сказал Джейкон.
— Не за что, — ответил Тайбард Джакел. Они помолчали. Потом Джакел вытащил из кармана кусок копченого мяса, разрезал и протянул половинку Джейкону. — Надо ослабить жгут, — сказал Джакел. — Иначе нога загноится.
— Ты в кого-нибудь попал? — спросил Джейкон.
— В двоих.
— Ты и выстрелил-то два раза.
— Потому и попал только в двоих.
Нога начинала болеть все сильнее, но Джейкону удалось улыбнуться:
— Меня зовут Джейкон Галоглас. С меня причитается.
— Попадешься мне у таверны — поставишь стаканчик, — ответил Джакел.
Хорошее было воспоминание, доброе.
Теперь Джейкон Галоглас, злой и замерзший, стоял на краю леса и смотрел на огни лагеря, до которого осталось меньше двухсот шагов. Будь у него выбор, он с радостью согласился бы прийти на пять минут позже и не слышать разговора в роще. Тогда, узнав о гибели Серого Призрака и Джакела Тайбарда, он ощутил бы легкое сожаление и вернулся бы к жизни, полной битв и потаскушек.
Галоглас разозлился еще сильнее и крепко выругался.
В компании Тайбарда Джакела прошел не один приятный вечер. Он был одним из немногих, кто не забивал голову лишними вопросами. К тому же теперь он уже дважды успел спасти Джейкону жизнь.
— Чтоб все провалилось!
Если повернуть в Шелдинг, он будет там поздно утром. К тому моменту его временное дезертирство превратится в полноценное предательство.
Джейкон Галоглас был не дурак. Даже если Гэза Макона предупредить, они вряд ли выберутся из этой передряги. А если выберутся, то окажутся на вражеской территории в тысяче миль от дома.
— Лучше думай о себе, Галоглас, — прошептал он, повернулся спиной к Шелдингу и пошел к лагерю.
Марл Коупер всегда был амбициозен. Еще в детстве, живя с овдовевшим отцом на южном побережье, он мечтал о власти и богатстве. Они были не богаты, но и не нищие. Его отец, который прежде был полевым хирургом, уйдя в отставку, получил участок земли с хорошим домом и начал лечить жителей южных владений лорда Винтерборна. Он не считал себя бедным: на столе всегда хватало еды, хотя одежду и приходилось латать, а обувь — чинить. У них было всего две лошади — старые клячи с провисшими спинами. Марл жаждал большего.
Он хорошо учился в школе, много читал, в особенности увлекался историей. Поначалу ему казалось, что лучшие деяния прошлого достигались теми, кто следовал своей цели любой ценой.
Однако при ближайшем рассмотрении оказывалось, что все великие были весьма искусны в политике. Они обзаводились покровителями, которые помогали подняться, снабжали необходимыми связями и облегчали опасный путь к власти.
Первым покровителем Марла стал хитрый старик, управляющий южного поместья Винтерборна. Тринадцатилетний Марл сделался у него посыльным и старался во всем ублажить его. Тот заприметил мальчика и вскоре стал приглашать его к себе и поручать ему более ответственные дела.
К девятнадцати годам Марл научился у управляющего всему, чему мог, хотя еще не был уверенным в собственных силах. Ему еще не приходило в голову организовать смерть старика и занять его место. Судьба, однако, распорядилась по собственному усмотрению. Однажды, когда они переходили замерзшую реку Таэль, лед под ногами внезапно треснул и старик, поскользнувшись, оказался в воде, судорожно цепляясь за обломки льда. Марл инстинктивно бросился плашмя и потянулся к наставнику, но тут понял, что кругом ни души и их никто не видит. У управляющего уже посинели губы, и он прошептал:
— Вытащи меня, мальчик. Только осторожно, если ты тоже провалишься, мы обречены.
Марл оттолкнул протянутую к нему руку и ударил старика по голове, стараясь затолкнуть его под лед. Управляющий сопротивлялся изо всех сил, но в конце концов течение унесло его.
Марл Коупер сделался превосходным управляющим. Он реорганизовал управление поместьем, заказал на севере новую, более выносливую породу коров, улучшил поголовье коней, выписав трех жеребцов из-за моря. Само поместье, нечасто посещаемое хозяевами, требовало ремонта, и для его обновления Марл нанял плотников и каменщиков. Несмотря на расходы, спустя три года ежегодная прибыль удвоилась.
Он работал не покладая рук с одной — единственной целью: произвести впечатление на Винтерборнов. Это означало, во-первых, обратить на себя внимание Гайана Кая, младшего брата лорда. Задача не из легких. Тот был рыцарем Жертвы, привыкшим говорить то, что думает, вне зависимости от того, какой вред могут причинить его слова. Гайан объяснял это так: говорить правду — долг каждого рыцаря. Как нередко случается с подобными людьми, он впадал в неописуемую ярость, когда с ним заговаривали точно так же. Марл наблюдал за ним больше года и заметил, что, несмотря на показную нелюбовь к подхалимам, Гайан Кай окружил себя законченными лизоблюдами.
Марл организовывал Гайану Каю и его друзьям выезды на охоту, балы и приемы, следил, чтобы тот не просрочил счета, и, пока не изучил его окончательно, старался оставаться на заднем плане. Несмотря на огромное самомнение, Гайан был неглуп.
Если не считать того, что он считал себя великим поэтом.
Он часто созывал друзей, чтобы почитать им свои последние творения: скучную слезливую чушь, которой, однако, безмерно восторгались подхалимы. Марл присоединялся к восторгам и ждал подходящего момента. Однажды, в очередной раз слушая нудный речитатив, Марл отметил, что в голосе Гайана отсутствует привычная восторженность, и ощутил, что автор не очень доволен результатом. Отыскать причину для недовольства было несложно — худших виршей даже он прежде не писал. Когда Гайан умолк, и друзья стали поздравлять его с новым шедевром, Марл взял себя в руки и произнес:
— Мне кажется, сир, эта вещь недостойна вас.
Все в потрясении умолкли, лицо Гайана Кая побледнело, а Марл мягко закончил:
— Если бы это было творением другого поэта, я превознес бы его до небес за свежесть и живость. Но ваши произведения, сир, обычно также отмечены печатью величия.
— Проклятие! — пробормотал Гайан Кай, помолчав несколько секунд. — Люблю честность! Он прав, эта безделица меня недостойна.
В удивительно короткий срок Марл сделался лучшим другом Гайана.
Так он получил доступ в кружок приближенных к Ледяному Каю. Их первая встреча не принесла результатов — Кай рассеянно кивнул и отошел. Марл не спускал с него глаз — Ледяной Кай не был похож на брата, не имел очевидных слабостей и не слушал льстецов.
Следующая встреча произошла через год. Кай прибыл на юг, осмотрел имение и призвал Марла в свои апартаменты в южном крыле.
— Вы хорошо справляетесь, Коупер, — сказал он. — Вижу, нам повезло, когда старый Велхам провалился под лед.
— Я рад служить, милорд.
— Расскажите, как он умер.
— Мы пересекали реку, когда под ним треснул лед, — ответил Марл, глядя Каю в глаза, — и его унесло течение.
— Вы не смогли дотянуться?
— Я дотянулся, милорд. К сожалению, помочь ему не удалось.
— Вы произвели на моего брата неизгладимое впечатление. Впрочем, это несложно. Меня впечатлить гораздо сложнее. — Марл не ответил, а Кай пристально посмотрел ему в глаза. — То, что я о вас слышал, говорит в пользу вашего ума. То, что я видел, — в пользу немалых амбиций. Амбиции — это хорошо. Насколько далеко вы пойдете для достижения своей цели?
— Насколько это необходимо, милорд.
— Даже на убийство?
— Любой приказ милорда будет выполнен, — нашелся Марл.
— Понимаю. Подыщите себе преемника, обучите его за месяц самому важному и приезжайте ко мне в Баракум.
Марл ожидал, что первое задание Винтерборна будет тяжелым, и действительно, именно оно вызвало в нем первые серьезные сомнения. Любовница Ледяного Кая родила сына и требовала жениться, угрожая обратиться в королевский суд за установлением отцовства. Приказ был прост: убить обоих и избавиться от трупов. Марл замер в полуночной тьме у двери ее дома, вспоминая детство и то, как его воспитывал отец. Старый Велхам погиб почти случайно, теперь же от Марла требовалось просчитанное убийство. В конце концов Марл решил, что, если это сделает не он, то кто-нибудь другой так или иначе получит причитающуюся награду. Если женщине суждено умереть, почему бы не извлечь из этого выгоду? Марл задушил обоих, перенес трупы в гостиную, облил комнату маслом и поджег.
Тот дом еще долго полыхал перед его мысленным взором.
Теперь он стал всем, чем желал: человеком, обладающим властью и положением в обществе. Ледяной Кай распоряжался Искупителями, а значит — всей страной. Король давно уже годился лишь на то, чтобы при необходимости воодушевлять толпы.
Когда-нибудь, возможно — в ближайшем будущем, Марл переиграет даже самого лорда Винтерборна. Но прежде нужно разобраться с Мойдартом.
Мало кто из знати не слышал имени правителя севера. За тридцать лет он пережил несметное множество покушений. В него стреляли, его закалывали, однажды он чуть не сгорел в пожаре, охватившем старое поместье. Марл привстал на стременах и оглянулся на видневшиеся за деревьями руины обрушенного камня и обгоревшего дерева. Судя по всему, восстановить старое здание не пытались.
От замка навстречу трем всадникам вышел немолодой усталый офицер с широкой челюстью, обменялся парой слов с часовым, сопровождавшим их от самых ворот, и обернулся к Марлу.
— Добрый вечер, господа. Меня зовут капитан Галлиот, и я рад приветствовать вас в зимней резиденции. Прежде чем я покажу вам ваши комнаты, пожалуйста, передайте страже ваши мечи, пистолеты и прочее. В присутствии лорда никому не дозволено носить оружие.
— Но послушайте, — возразил Марл, заранее предупрежденный об этом правиле, — перед вами Искупители, рыцари Жертвы. Нам не подобает сдавать оружие.
— Понимаю, сир, — вежливо ответил Галлиот, — однако, пожалуйста, не принимайте это близко к сердцу. Считайте это данью уважения Мойдарту, пока вы находитесь в его владениях. Я лично прослежу, чтобы, когда вы соберетесь уезжать, вам возвратили оружие в целости и сохранности.
— Ну, что ж, — согласился Марл, покосившись на Карола Редера, прятавшего в сапогах два длинных острых кинжала. Их будет достаточно.
Искупители спешились, сняли портупеи с мечами и кинжалами, а пистолеты оставили в седельных сумках.
Галлиот провел их ко входу, а потом по ступенькам на галерею. Каждому отвели по комнате. Марлу досталась самая большая, с прекрасной мебелью и кроватью из сосны с балдахином. У окна стоял письменный стол, в камине уже разожгли огонь.
— Слуги принесут вам вина, сир, — сказал Галлиот.
— Лучше просто воды, капитан. До захода солнца мне надо поститься.
— Конечно, сир. Боюсь, сейчас Мойдарт занят, но, как только он освободится, я пришлю к вам слугу.
— Благодарю вас, капитан.
Когда Галлиот ушел, Марл снял черный плащ, бросил его на спинку стула, лег на кровать и закрыл глаза. Несмотря на обучение Ледяного Кая и силы, придаваемые державой, ему с трудом удавалось вырваться из пут собственного тела. Это всегда требовало усилий и концентрации и сопровождалось не слишком приятными ощущениями, а потом — сильной головной болью. На этот раз он справился, и его дух воспарил над кроватью. Он бросил взгляд на свою пустую оболочку и просочился сквозь дверь на галерею. Внизу, у лестницы, Галлиот беседовал с дородным солдатом. Марл подлетел поближе.
— Честное слово, у меня от них мурашки по коже, капитан, — сказал солдат. — Вечно в черном, эдакие святоши! Я об этих ублюдках такие истории слышал, что кровь в жилах стынет!
— Нечего слушать сплетни, Пакард. Они рыцари Жертвы и сражаются за нашего короля. Кроме того, не забывайте, они гости Мойдарта, к которым надо относиться с уважением.
— Это я могу, капитан. Но чем быстрее они уедут, тем лучше. Марл пролетел длинный коридор, миновал пустую трапезную и, услышав голоса, перенесся в комнату, где находились двое мужчин: один сидел за письменным столом, второй стоял перед ним. Их беседа была малоинтересной, о сборе налогов и нехватках, вызванных суровой зимой и падежом скота. Марл воспользовался представившейся возможностью изучить Мойдарта. Кожа его худого лица туго обтягивала скулы, длинные волосы были собраны в хвост. Он был одет в черный атласный камзол поверх белой батистовой рубашки с кружевными манжетами, никаких украшений. Марл приблизился и всмотрелся лорду в лицо. Оно напомнило Ледяного Кая, такого же прирожденного лидера, ожидавшего мгновенного подчинения его приказам. В лице Мойдарта Марл увидел жестокость, железную решимость и нетерпимость. Такому человеку лучше не льстить без надобности, он заметит это в ту же секунду и подхалиму не поздоровится.
Марл покинул комнату и перенесся в покои Мойдарта. По сравнению с гостевыми комнатами, они казались очень скудно обставленными. Ощутив чужое присутствие, он обернулся.
Дух Карола Редера завис в воздухе и огляделся. В жизни Карол был красив, но Марл так и не сумел привыкнуть к духовным обличьям: серовато-бледным чешуйчатым лицам и кроваво-красным глазам. К счастью, духи не отражались в зеркалах, и Марл никогда не видел собственного лица.
— Никаких проблем, — сообщил Карол Редер. — Замок старый, вскрыть несложно. Можно задушить его подушкой, тогда все решат, что он умер во сне.
— Нет, — ответил Марл. — Дождемся, пока он уснет, и перережем горло. Так сложнее ошибиться.
— Хорошо.
Марл ощутил усилившееся притяжение собственного тела. В отличие от других Искупителей ему не удавалось покидать свою оболочку надолго. Он ощутил легкое головокружение и очнулся на постели с дикой головной болью. Марл взял щепотку толченого кипрея, положил под язык и встал с кровати. Из окна виднелись горы — укутанные снежными шапками северные вершины. Марл закрыл глаза и расслабился, дожидаясь, пока уйдет головная боль.
В дверь тихо постучали, через мгновение она отворилась, и вошел Канит Персан, рослый и мускулистый воин, тем не менее умудрившийся сохранить грацию в движениях. Большую часть свободного времени он проводил, доводя свое тело до совершенства. Чаще всего бегал по холмам или поднимал тяжести. Канит утверждал, что, не родись в знатной семье, то стал бы кулачным бойцом, как Чайн Шада, но Марлу плохо в это верилось. Канит Персан, красавец с орлиными чертами лица, слишком часто любовался своим отражением, чтобы спокойно отнестись к сломанному носу и шрамам — обычным спутникам кулачных бойцов.
— Хорошее место, — заявил Канит. — Жаль, что мы ненадолго. Тут есть тропинка в сторону холмов, слуги говорят, что она тянется четыре мили по удивительно красивой местности. Хотел бы я там побегать.
— В другой раз, — отмахнулся Марл. — Карол уже готов. А вы?
— Разумеется. Без Жнеца все пройдет как по маслу.
— Я предпочел бы удостовериться в его гибели, — ответил Марл.
— Одна пуля между лопаток, вторая в поясницу, даже если он выжил, то хозяину уже ничем не поможет, — возразил Канит.
— Как вы находите Галлиота?
— Обычный солдат, — пожал плечами Канит. — Справлюсь с ним за мгновение. Кстати, в галерее висит любопытный портрет, — сообщил он. — Красивая женщина, один глаз зеленый, другой — золотой, как у Макона. Наверное, семейная черта.
— Как я понял, это бабка Мойдарта, — ответил Марл. — Когда-то она считалась одной из первых красавиц.
В дверь снова постучали. Вошел слуга и с поклоном сообщил, что Мойдарт ждет в трапезной.
Марл с Канитом подошли к ожидавшему у галереи капитану Галлиоту и уже спустившемуся Каролу Редеру.
Искупители проследовали за капитаном к дверям трапезной, где в камине полыхало жаркое пламя. Галлиот пропустил их вперед и закрыл за ними двери.
— Добро пожаловать, друзья, — произнес Мойдарт. — Прошу, садитесь. О вас, — он посмотрел на Марла, — я наслышан. Будьте добры, представьте своих спутников.
Марл так и сделал. При звуках своих имен оба Искупителя встали и поклонились.
— Карол Редер, — произнес Мойдарт, — родом, случайно, не из Деперсома?
— Да, милорд.
— Когда-то я был знаком с вашим отцом. Он служил в Эльдакре во время первых восстаний. Хороший солдат, безжалостный и преданный делу. Таких нечасто встретишь. Как он?
— Он умер, милорд, пять лет назад.
— Пошли по его стопам? Похвально. Благодаря этому варлийцы превосходят прочие народы. Вас, сир, — он обернулся к Каниту, — я не знаю, но вы кажетесь достойным варлийцем. Холодный взгляд, очень впечатляет.
Мойдарт сидел у окна, Искупители напротив. Слуги начали разносить блюда: жаркое, пирог с почками и три графина крепкого эля. Марл заметил, что Мойдарт не стал пить, и тоже воздержался, попросив воды. Обед прошел почти в полной тишине. Когда слуги унесли тарелки, Мойдарт откинулся в своем кресле.
— Иногда мне недостает придворной жизни, — сказал он, — все эти интриги делают жизнь удивительно интересной. Враги становятся друзьями, друзья — врагами, и каждый отчаянно пытается предугадать, куда его занесет очередная волна власти. Как я понимаю, господин Коупер, вам не понаслышке знакомы эти игры. Поздравляю, вы выбрали нелегкую жизнь.
— Я обычный человек, милорд, — ответил Марл. — И стараюсь, чем могу, услужить своему господину.
— Кстати, как дела у лорда Винтерборна? — поинтересовался Мойдарт. — Я слышал, у него недавно возникли проблемы.
— Какие проблемы? — переспросил Марл.
— Один надоедливый молодой генерал никак не хочет умирать. Это правда?
Мойдарт улыбнулся краешками губ, но его глаза смотрели все так же холодно и внимательно. В комнате вдруг стало очень тихо.
— Боюсь, вы осведомлены лучше меня, сир. О ком вы говорите?
— Ну как же, о моем сыне, Гэзе Маконе, разумеется. Разве вы прибыли сюда не поэтому?
Вопрос был задан самым невинным тоном, и Марл быстро придумал ответ.
— Я думаю, вам неверно изложили ситуацию, сир. Ни лорд Винтерборн, ни Гэз Макон ничего не имеют друг против друга. Лорд Ферсон вызвал вашего сына на дуэль, и лорд Винтерборн действительно выступил его секундантом. Эта проблема давно решена. Лорд Винтерборн очень высоко отзывается о генерале Гэзе, искусном воине и великолепном командире. Этому он, без сомнения, обязан вам, сир.
— Я принадлежу к семье воинов, господин Коупер, — вежливо ответил Мойдарт. — Но мы также преуспели в искусстве интриги. За свою жизнь я забыл об обмане и предательстве больше, чем вы узнали за вашу. Поэтому позвольте мне изложить ситуацию, как я ее понимаю. Будь я лордом Винтерборном и желай я гибели Гэза Макона, я бы постарался устроить все так, чтобы меня было не в чем обвинить. Так Винтерборн и поступил. Причина этому проста и понятна — Мойдарт. «Что я знаю о нем? — подумал бы я и ответил бы себе: — Все просто: он убийца, не знающий сомнений, не думающий о чести и доблести. Если я убью его сына, он найдет способ расквитаться со мной». Вам пока все понятно?
— Я слышу ваши слова, но, боюсь, не вижу в них смысла. Мойдарт снова улыбнулся уголками губ.
— Тогда слушайте внимательно, юный Коупер, я преподам вам хороший урок политики. Итак, дуэль предрешена — отличный план! Макон погибнет — все прекрасно, выживет — всегда можно придумать что-нибудь новое. Пистолеты — это хорошо, столько случайностей могут остаться незамеченными: пули иногда летят не туда, куда надо, иногда их вообще в стволе не оказывается… Да, пожалуй, я бы воспользовался этим способом. — Мойдарт налил себе еще воды и сделал глоток, не отрывая взгляда от трех Искупителей. — Но план провалился. Что ж, бывает, элементы случайности не предугадать, от них никто не застрахован. Вы интересуетесь историей, господин Коупер?
— Да, сир.
— Тогда вы, возможно, помните о битве на Вориновом поле. Бэйна предали, его войско оказалось в ловушке. И все же он победил. История гласит, что это произошло благодаря его героизму и мудрости. Но это не вся правда. Он победил потому, что его войско заблудилось. Бэйн послал шесть сотен всадников перехватить вражеский обоз, но те в лабиринте ущелий сделали один неверный поворот и вышли за армией Камня. Бэйну нелегко пришлось, пока его всадники не напали с тыла на ничего не подозревавших врагов и не изменили исход битвы. Вот они какие, элементы случайности. Так о чем это я? Ах да, о смерти докучного Гэза. Дуэль желаемого результата не принесла. И вот первая ошибка — убийцы. Один из них — известный дуэлянт, второй — великолепно обращается с ножом. Этот план выдержит любую случайность. — Мойдарт покачал головой и рассмеялся. — Кто бы мог подумать, что в дело вмешается какая-то собака? Да, забавно. Кроме того, Гэз Макон — отличный фехтовальщик. Этим он обязан мне, когда-то я нанял ему в учителя Мулграва. Впрочем, это несущественно. Однако теперь тигр вырвался из клетки: убийцами были Искупители, а ими распоряжается только один человек. Итак, теперь проблема удвоилась. Как только Мойдарт обо всем узнает, он окажется стократ опаснее юного наивного генерала. Поэтому я, в качестве Ледяного Кая, разумеется, решаю отложить расправу над сыном, пока не разберусь с его отцом. Ну, и как вам это понравится, Марл Коупер?
Марл не шелохнулся. Он чувствовал, как его спутники все сильнее начинают нервничать. И было из-за чего: жертва насмехалась над ними!
— Увлекательная история, милорд, — ответил Марл. — Однако, боюсь, кое-что вы упустили из внимания.
— Что ж, просветите меня.
— Во-первых, лорд Ферсон вызвал Гэза Макона на дуэль после публичного обвинения в трусости. И, во-вторых, не скрою, я впервые услышал о покушении на жизнь генерала. Однако я не понимаю, почему у двух Искупителей не могло быть своих причин искать его смерти. Почему вы считаете, что они выполняли приказ? Лорд Гэз бывает несдержан, возможно, он чем-то оскорбил их? Я знаю только то, что мне приказано приехать сюда и заверить вас в дружбе моего лорда.
— Восхитительно! — ответил Мойдарт. — Мои глубочайшие поздравления. Будь вы один, возможно, у меня возникло бы искушение позволить себя убедить. К сожалению, вы взяли с собой этих недоумков. — Он махнул рукой в сторону Карола Редера и Канита Персана. — Их выдают глаза. Юный Редер слишком похож на отца: когда ему что-то угрожает, его лицо принимает выражение обиженного кролика.
— Проклятие! Что мы тянем! — прорычал Карол Редер, вскакивая с кресла и вытаскивая из сапога кинжал.
Что-то сверкнуло, и из горла Карола хлынула кровь. Его ноги подкосились, а голова нелепо откинулась. Второй взмах серпа отделил голову от плеч.
Марлу казалось, что сердце выскочит из груди. Он покосился направо и увидел Хансекера с окровавленным серпом в руке. За его спиной в черноте потайного хода, который прежде скрывался за стенной панелью, стоял невысокий старичок и смущенно улыбался, блистая золотыми зубами. Хансекер швырнул голову Карола на стол, она покатилась и наконец остановилась, уставив на Марла взгляд невидящих глаз.
— Ara, — сказал Мойдарт, — вот и элемент случайности. Обезглавленное тело Редера наконец обрушилось на пол. Канит Персан, обливаясь потом, смотрел на Мойдарта и на
длинноствольный пистолет, который тот вынул из-под столешницы.
— Итак, — произнес Мойдарт с холодной улыбкой, — мы оказались в неприятной ситуации. В мой дом прибыли убийцы, посланные первым военачальником короля. Что же мне с ними делать?
Седой старичок вышел из-за спины Жнеца, подошел к Мойдарту и шепнул ему что-то на ухо.
— О! — воскликнул Мойдарт, подняв взгляд к потолку, — к нам присоединился сам Винтерборн! — Он перевел взгляд на Марла и поинтересовался: — Не желаете ли пообщаться со своим лордом? Возможно, он предложит выход из этого досадного затруднения?
— Я уверен, сир, — ответил Марл, — что произошла огромная ошибка, но мы, без сомнения, сможем разрешить ситуацию без дальнейшего кровопролития.
— Сомневаюсь, — ответил Мойдарт и поднял пистолет. Под каменным сводом выстрел прогремел громом. Канит Персан с простреленным горлом вскочил на ноги, проковылял несколько шагов и рухнул на пол, где еще несколько минут продолжал шумно захлебываться в собственной крови. Мойдарт положил пистолет, налил себе воды и что-то сказал. Марл не расслышал из-за шума, производимого Персаном.
— Простите, я вас не расслышал, сир.
— Я спросил, не будет ли вам угодно воды. Вы побледнели. Марл уже не верил в реальность происходящего. Он покачал головой:
— Нет, спасибо.
Наконец Канит затих. Мойдарт пил воду, не отводя взгляда от бледного как мел лица Марла.
— Я никогда не был склонен прощать врагов, — сказал Мойдарт. — Впрочем, сам факт покушения не вызывает у меня дурных чувств. Как я уже объяснил, в подобных обстоятельствах я поступил бы так же. Однако меня раздражает столь вызывающее отсутствие изящества в исполнении. Вы оскорбили мое чувство прекрасного. — Сухонький старичок снова наклонился к Мойдарту. — Ну вот, мы снова одни, господин Коупер. Видимо, мы наскучили лорду Винтерборну.
Марл сделал глубокий вдох и собрал последние остатки мужества.
— Как вам известно, сир, ваш сын сейчас на юге, и его жизнь висит на волоске. Отпустите меня, и я прослежу, чтобы ему не угрожала опасность.
— Нет-нет-нет, — энергично покачал головой Мойдарт. — Это не в вашей власти, господин Коупер. Мой сын либо выживет, либо погибнет в зависимости от собственного везения и умения преодолевать трудности. Ни мне, ни вам ничего не изменить. Я не стал бы убивать ваших товарищей, будь у меня другой способ разобраться с Винтерборном. Случившееся сейчас огорчило меня больше, чем вы можете себе представить. Я сторонник короля и не питаю симпатий к этим неудачникам, договорщикам. Однако теперь меня принудили принять их сторону. На мои земли, до сих пор свободные от чужих посягательств, пойдет армия. Мое богатство, скопленное несколькими поколениями, уйдет на мечи и ружья. Я очень разочарован.
— Прошу вас, милорд, не убивайте меня! — воскликнул Марл в слезах.
— Нет, господин Коупер, пока я вас не убью. Сначала вы многое мне расскажете. Я хочу знать все о Ледяном Кае и том, что он замышляет. Хансекер проводит вас в новые покои. Вскоре я к вам присоединюсь, и мы побеседуем.
— Клянусь, милорд, я расскажу все, что мне известно.
— Я знаю. Иначе в моих подземельях не бывает.
Долгий путь в Эльдакр пережили двести двадцать три коровы. Четырнадцать забили, чтобы прокормить девятерых пастухов и всех встреченных нищих, моливших о пропитании. Пять увели. Мэв запретила Кэлину начинать погоню, чем привела его в неописуемую ярость.
— Не забывай, Кэлин, это мой скот, — вполголоса сказала она. — Если кто и должен впадать в бешенство, то я, а не ты.
— Возможно, — ответил Кэлин. — А что бы ты сделала, если бы скот в Эльдакр вел я и сказал бы тебе, что решил позволить увести несколько коров?
Мэв Ринг улыбнулась, ее суровое лицо сразу помолодело.
— Я бы выругала тебя так, что ты бы не знал, куда деваться.
— Так откуда эта бессмысленная мягкость? — уже успокаиваясь, поинтересовался Кэлин.
Мэв спрыгнула с козел и широким шагом подошла к обрыву. Далеко внизу над домами гордо возвышались серые замковые башни. Мэв смотрела на Эльдакр в поисках Пяти Полей, где пять лет назад провели игры. Она вспомнила, как Жэм Гримо победил варлийца Горайна, и ее сердце сжалось.
— Давно я не приезжала домой, — вздохнула она. — Думала, что не справлюсь. Да и сейчас не знаю.
Кэлин встал рядом и положил руку ей на плечо:
— Помню, как я гордился, когда Гримо вышиб его из круга. Риганты взревели, а варлийцы так и застыли, разинув рты.
— Да, — согласилась Мэв, — он умел драться. — Она стряхнула руку Кэлина со своего плеча: — И нечего со мной нежничать.
— Среди женщин нет второй такой недотроги, как ты, — покачал головой Кэлин, не сдержав улыбки.
— Да, я такая, — подтвердила она.
На ее рыжий с сединой затылок упал последний закатный луч. И в сорок лет Мэв Ринг оставалась красивой, высокой и стройной. В последние четыре года она располнела, но не лишилась врожденной грации, присущей всем ригантским женщинам. Она подобрала подол зеленой юбки и запрыгнула на козлы.
— Поднимайся сюда, — сказала она, подвинувшись. — Нам надо поговорить.
Кэлин забрался наверх и взялся за поводья. Четверка лошадей потащила повозку.
Позади пастухи погнали скот вперед.
— Мы две недели в пути, а ты решила поговорить только теперь? — спросил Кэлин.
— Завтра я иду к Мойдарту. Думаю, тебе стоит пойти со мной.
Кэлин промолчал.
— Тебе что, Морригу язык откусила? — спросила Мэв, не дождавшись ответа.
Повозка накренилась к обрыву, Кэлин выправил ее. Лошади устали, дорога пошла вверх и стала скользкой. Он прикрикнул на животных и щелкнул кнутом. Вскоре они миновали крутой подъем и вышли на ровную поверхность.
— Зачем мне к нему идти?
— Он правитель этой земли, Кэлин. Когда-нибудь ты тоже придешь к власти. Познакомиться с ним будет мудро. Иметь друзей — хорошо, но врагов надо всегда знать в лицо.
— А что мне надо знать? Он предал отца и убил его. Затем его люди истребили множество ригантов, в том числе мою мать. Если бы не ты, я тоже погиб бы.
— Это верно, — согласилась Мэв. — И все же, когда его принуждали казнить меня, он объявил меня невиновной.
— Тоже мне, добродетель! Ты делаешь деньги даже из воздуха, а он получает от тебя налоги. Хочешь убедить меня, что в нем есть хотя бы крупица добра? Он создан из зла и ненависти!
— Да, это так. Знаешь, за что он ненавидел твоего отца?
— Конечно. Отец стоял во главе ригантов, и Мойдарт не знал, как иначе его победить.
— Это не вся правда, Кэлин. У Мойдарта была жена, он боготворил ее. Однако она была ветреной женщиной и тайно встречалась с твоим отцом.
— Это ложь!
— Однажды Жэм застал их вместе. Он скрывал много лет, но однажды, выпив слишком много, проговорился. Лановару было дано многое. Он был красив, умен и храбр. Но не умел устоять перед смазливым женским личиком. — Мэв рассмеялась. — Если честно, то личико могло бы быть и не смазливым.
— Ты утверждаешь, что Мойдарт убил отца за то, что он спал с его женой?
— Да, утверждаю. Впрочем, сомневаюсь, что они много спали. Да, именно за это Мойдарт его ненавидел. Ты видел Гэза Макона?
— Встретил однажды.
— А его глаза ты заметил?
— Конечно, заметил. — Кэлин невольно вздрогнул, вспомнив странные глаза, один зеленый, второй — золотистый.
— Глаза Лановара, — сказала Мэв.
Ее слова повисли в воздухе. Кэлин не ответил, пытаясь совладать с вихрем мыслей, закрутившимся в голове. Вдруг, будто из прошлой жизни, вспомнился разговор с Ведуньей. Жэм тогда был еще жив, будущее было безоблачным, он повздорил с эльдакрскими юнцами и Гэз Макон пришел на помощь. Восхищенная Ведунья стала снова и снова выспрашивать Кэлина, что тот думает о Гэзе.
— Что ты думаешь о Гэзе Маконе?
— А что о нем думать? Он варлиец.
Тогда Ведунья заговорила о Мэв, и сейчас ее слова вспоминались одно за одним, обжигая его как огнем:
Как в Гэзе Маконе!
Внутри у Кэлина все сжалось. Он передал поводья Мэв и спрыгнул с козел. Больше он ничего не желал слушать.
— Постой, Кэлин! — крикнула Мэв.
— Что? — обернулся он. — Зачем? Хочешь еще что-нибудь соврать?
— Я говорю правду.
— Пусть! — взорвался он. — А как насчет той лжи, в которую я верил все эти годы? Жэм все знал, ты знала, Ведунья знала, только малыш Кэлин ничего не должен знать! Вы не имели права скрывать от меня! И тем более рассказывать это сейчас.
Мэв остановила повозку, спрыгнула и подбежала к нему.
— Мне очень жаль, честное слово, Кэлин. Я не хотела причинить тебе боль. Да, я молчала, но не так долго, как ты думаешь, лишь два последних года. Я впервые встретила Гэза Макона, когда он прибыл проверить казармы в Черной Горе. Он ехал рядом. Посмотрев ему в лицо, я встретила взгляд Лановара. Я хотела рассказать тебе сразу, но тогда только родился Жэм, и я не смогла придумать, как это преподнести.
— Зато теперь придумала, — ответил он. — Оставь меня. С этими словами он удалился в сгущающуюся тьму.
Дойдя до окраин Эльдакра, Кэлин так и не успокоился. С гневом теперь мешалась глубокая печаль. Он не помнил отца, и все, что знал о нем, было рассказано Жэмом, Мэв и Ведуньей. Ему рассказывали о его мужестве, о его любви к розыгрышам, о том, как Лановар был красив и любим всеми. В мыслях Кэлина сложился образ если не бога, то человека неизмеримой чести и благородства. Теперь этот образ дал трещину. Какой благородный человек украдет жену у другого?
Кэлин остановился у Пяти Полей и прислонился к старому забору. Здесь кельтоны должны были выстраиваться в очередь и показывать пропуска. Никого из ригантов и паннонов не допускали на варлийские территории. Вот уже два года, как на этот закон закрывали глаза. Однако другие все еще оставались в силе. Кельтонам нельзя иметь коней выше четырнадцати ладоней, носить меч или пистолет.
Он вспомнил, что пистолеты Эмберли так и лежат во внутренних карманах кожаного плаща, и громко выругался. Кэлин собирался спрятать их в повозке, прежде чем войти в город, но вот, вернувшись спустя четыре года, в первую же секунду совершил тягчайшее преступление.
Он пошел дальше. За это время город изменился, разросся, поглотив ближайшие холмы. Улицу, ведущую к центральной площади и собору, расширили, вдоль нее выросли высокие железные фонари, между которыми деловито сновал фонарщик с лестницей на плече. Людей было много, большинство направлялось к тавернам и харчевням. Белые парики, когда-то украшавшие каждого варлийца, теперь виднелись только на нескольких дряхлых стариках.
Кэлин подошел к собору и остановился посмотреть на людей на площади. Здесь четыре года назад Жэм спас Мэв Ринг с костра.
Ригант закрыл глаза, представил лицо своего друга и наставника, и вся злоба оставила его. Неудивительно, что Жэм не рассказывал о слабостях Лановара. Гримо вообще не любил плохо отзываться о других, а Лановар был его лучшим другом.
Еще час Кэлин бродил по улицам, навещая те места, которые запомнились ему с детства. На углу улицы Ткачей больше не было пекарни Гримма, ее место занял магазин одежды. Когда-то в детстве Мэв по праздникам водила Кэлина к Гримму и покупала ему булку с изюмом и глазурью. Ригант остановился у витрины, вспоминая, как он радовался этим визитам.
— Прекрасный плащ, сир, — сказал стоявший в дверях зазывала, — ручаюсь, его шили не в этих землях. Великолепная работа.
— Его мне сшила жена, — угрюмо ответил Кэлин.
— Значит, она большая искусница, сир. У нас сегодня прекрасный выбор, только вчера из Варингаса привезли великолепные перчатки.
— Спасибо, в другой раз, — отказался Кэлин. — Скажите, что случилось с Гриммом?
— Старик умер два года назад, сир. Его вдова продала магазин.
Кэлин вернулся на центральную площадь и повернул к гостинице «Черный вепрь», где Мэв заказала номера. Зданию гостиницы шел не первый век, и, несмотря на множество пристроек и ремонтов, оно все еще сохранило детали, дававшие ему право считаться одним из старейших домов в Эльдакре. По утверждению владельца, конюшня когда-то была залом собраний Длинного Князя, современника короля Коннавара. Прежде Кэлин не останавливался в «Черном вепре», хотя однажды зашел туда с Жэмом пообедать. Жэм ввязался в драку с парой лесорубов, вырубил обоих, и ригантам пришлось удирать, чтобы не попасться страже.
В гостинице было людно. Кэлин протолкался к стойке бара и представился владельцу — толстяку с коротко стриженной седой бородой. Тот провел его по лестнице к приготовленной комнате.
— Сообщить госпоже, что вы прибыли? — спросил трактирщик.
— Нет, я сам ей скажу.
Комната оказалась маленькой, зато в камине горел огонь, а на прикроватном столике стояла лампа. Оставшись один, Кэлин подошел к окну и стал наблюдать за снующими внизу людьми.
Мэв хочет, чтобы он встретился с Мойдартом, взглянул в глаза убийце своего отца. Сама эта мысль была ему отвратительна.
И все же Мэв права. Врагов надо знать в лицо. Мойдарт — воплощение зла — ненавидит ригантов и, не будь этой глупой войны, попытался бы подчинить Колла Джаса силой. Однажды с ним придется сразиться, подумал Кэлин.
«В этот день я отомщу за отца».
«Но как же Гэз Макон, как же брат?» — возникла в голове непрошеная мысль. Кэлин вздохнул.
— Он мне не брат, — сказал ригант вслух. — И если он выйдет против меня, я убью его.
Когда-то у Арана Подермила была тощая серая кошка. В охоте на крыс ей не было равных. Она замирала над входом в норку и не сводила с него своих золотистых глаз, пока не появлялась крыса. Казалось, в кошке не было ни жажды крови, ни нетерпения, она просто ждала своей минуты. Аран всегда подпрыгивал, когда она нападала: один удар всегда оказывался точным, быстрым и смертельным. Кошка никогда не играла с добычей. Она возвращалась на свое любимое место под окном и начинала поджидать очередную жертву.
Эта кошка не шла у Арана из головы, когда рядом был Мойдарт. Большую часть дня лорд провел в обществе несчастного Марла Коупера, крики которого разносились по всему замку. Кровь стыла в жилах. В конце концов Мойдарт поднялся к себе, умылся и переоделся. Теперь на нем был шитый серебром серый камзол поверх кружевной рубашки, черные бриджи и высокие ботинки. Его волосы были аккуратно собраны. Аран старался не смотреть на пятнышко крови на правом виске.
— Что вам известно о державе Краноса?
— Можно мне сесть, милорд? У меня постоянно болит правая нога. Из-за этого трудно сосредоточиться.
Мойдарт указал на стул. Аран сел и начал растирать колено. В последнее время боли становились все сильнее, особенно если приходилось куда-то идти или стоять дольше пяти минут.
— Считается, что держава Краноса — это какой-то сосуд, возможно…
— Это череп, — перебил Мойдарт. — Что он делает?
— Череп! Да, именно так ее описывал Прассимус в одном из древнейших свитков. Тогда это череп какого-то древнего короля, который считался бессмертным вампиром необыкновенной силы, уничтоженным в войне за тысячи лет до начала нашей истории.
— Откуда он?
— Кто, Прассимус?
— Кранос.
— Этого никто не знает, милорд. У берега моря иногда находят удивительные предметы. Сто лет назад в кургане недалеко от Гориазы нашли три золотые пластины с текстом, который так и не сумели расшифровать. Там же были вещи, созданные до начала нашей цивилизации. Помню вазу из вулканического камня — никто до сих пор не знает, как ее сделали.
— Меня не интересуют вазы. Кранос мог быть родом из моих земель?
— Что заставляет вас так думать?
— Коупер сказал, что Ледяной Кай не первый год собирает карты гор к северу от Эльдакра, изучает историю и мифы ригантов.
— Я думаю, что Кранос мог бы быть родом с севера, — осторожно согласился Аран. — Здесь тоже повсюду древние руины.
— Вернемся к этому позже, — решил Мойдарт. — Какой силой обладает держава согласно вашим свиткам?
— Чаще всего упоминают обновление и исцеление. Избавление от ран, увеличение силы, замедление старения. Считается, что все эти блага получают Дежем-Бек, слуги державы.
— Ненасытные вороны, — кивнул Мойдарт.
— Вы очень начитаны, милорд.
— Вовсе нет. Мне о них рассказал господин Коупер.
— Да, конечно.
— Почему они ненасытные?
— Я всегда считал это просто метафорой, сир. Поэзией.
— Я и сам знаю, что такое метафора. Но «ненасытные» — это интересно. Вечно жаждущие, но чего? Власти? Крови? Искупители прославились страстью к излишествам. Почему? Потому что так вышло или потому, что они не могут иначе? Коупер сказал, что прикосновение к черепу приносит невероятное чувство власти, несказанное блаженство, которое становится утонченнее после бурной деятельности. Надо понимать, после пыток и убийств. Боюсь, свой сегодняшний опыт он нашел не столь утонченным.
«В отличие от вас», — печально подумал Подермил.
— Поразмыслите как следует, господин Подермил. Мне необходимо знать пределы их способностей, слабые места. Вам знакома Ведунья из леса Древа Желания?
Аран вздрогнул от столь резкой перемены темы, но постарался собраться с мыслями.
— Да, я видел ее однажды. Она хранит верность традициям. Сейчас таких почти не осталось.
— Потому что Ледяной Кай ищет и убивает их. Она одна из последних. Зачем может понадобиться ее смерть?
— Я не знаю, милорд.
— Тогда думайте, — огрызнулся Мойдарт. — Я не жду немедленных ответов на все вопросы, но вы должны сопоставить то, что знаете. У Дежем-Бек должна быть какая-то цель, и для этого нужно убить ту лесную дурочку. Возможно, они ее боятся. В настоящий момент нам нечего противопоставить Искупителям, им подчиняется не только сила державы, но и вся королевская армия. Поэтому нам надо узнать то, что известно этой женщине. Верно?
— Я вижу, к чему вы клоните, милорд, — ответил Аран. — Согласно легендам, Краноса победил великий герой, возможно, даже его собственный сын. Теперь Кранос не может вернуться в мир плоти и крови. Однако его тело обладало невероятной магической силой, поэтому мне представляется сомнительным, что его державе — его черепу — может угрожать какая-то ведьма.
— Она не обязательно должна угрожать самой магии, — возразил Мойдарт. — Магия — всего лишь инструмент, дарующий Искупителям то, что они желают. Ведунья угрожает их цели. Если кто-то подрезает сухожилия скаковой лошади, он не испытывает неприязни к самому животному, а поступает так, чтобы она не выиграла скачки. Нам надо понять природу этих скачек. Чего хотят Дежем-Бек в легендах?
Аран, не обращавшийся к древним текстам уже много лет, задумался.
— Боюсь, на этот вопрос я не смогу ответить, милорд, — наконец произнес он. — Вам нужен человек, знающий больше, чем я. — Потом он сделал глубокий вдох и сказал:
— Я надеялся, что, выполнив обещанное, смогу вернуться домой.
— Ваши надежды меня не волнуют. К тому же вы делаете дурной выбор. Неужели вы думали, что сможете прийти сюда, организовать гибель трех Искупителей, покрасоваться перед глазами самого Винтерборна и безнаказанно вернуться домой? Теперь они не успокоятся, пока не убьют вас. Поверьте, у меня на службе вам будет безопаснее.
— Как пожелаете, милорд, — согласился Аран, решив бежать из Эльдакра, как только все уснут.
— За каждый месяц, который вы проведете у меня в услужении, я буду платить вам по десять фунтов. Если через год мы оба останемся живы, я удвою всю сумму, а также пожалую вам землю и дом. Вам решать, господин Подермил. Либо оставайтесь со мной, либо бегите этой же ночью, чтобы окончить жизнь, встретившись с Искупителями или Жнецом — кто первый вас найдет.
— Сложный выбор. Мне надо подумать.
Аран посмотрел Мойдарту в глаза, ощутил пробежавшую по спине волну мурашек и торопливо ответил:
— Я все обдумал и принимаю ваше щедрое предложение.
— Мудро, — похвалил Мойдарт. — А теперь насчет ваших охранных заклинаний. Насколько они надежны?
— Их надо обновлять ежедневно. Я не могу быть уверен, что они удержат всех. Поэтому лучше не обсуждать планы, если я не подтвердил, что Искупители не прорвались сквозь мою защиту. Нам могут помочь священные реликвии, только настоящие, а не тот хлам, который хранится в соборе. Лучше всего подошли бы амулеты, благословленные Госпожой-в-Маске или Персисом Альбитаном. На севере их немного.
— Вы сможете их найти?
— Со временем смог бы, сир. Но, боюсь, что времени у нас нет.
— Верно. На днях будет второе покушение. Искупители умеют общаться на расстоянии, и у них есть свои люди на севере, которых можно настроить против меня. Пинанс тоже союзник Винтерборна. Думаю, он уже собирает войска.
— Вы принимаете это на удивление спокойно, милорд, — ответил Аран.
— Вам надо отдохнуть, господин Подермил. А потом начните думать, что может хотеть Винтерборн и почему он боится Ведунью — думаю, в этом ключ ко всему.
— Хорошо, милорд, — сказал Аран, поднимаясь. — Вы хотите, чтобы я узнал, что происходит с вашим сыном?
— Вы можете передать ему сообщение?
— Нет.
— Тогда не стоит. Обратите ваше внимание к тому, что поможет нам.
Поднявшись в свою комнату, Аран задумался о вопросах Мойдарта. Неужели Ведунья сильна настолько, что может помешать Искупителям в достижении их цели? Вряд ли. Тогда отчего же на нее охотятся? «Оттого же, — подумал он, — отчего таких, как мы, травили с начала времен. Страх. У нас есть сила, которой они не обладают и которую не могут понять».
Ведунья без сомнения владеет древней магией, способной как лечить, так и убивать. То, что она не использует ее во зло, не остановит Искупителей. Одного знания того, что она владеет силой, превосходящей их собственную, достаточно, чтобы желать ее смерти.
«И моей тоже», — грустно подумал Подермил.
Кэлин Ринг прежде не был в зимней резиденции Мойдарта. Этим мог похвастаться редкий кельтон, если не считать тех, что попадали в подземелья. Само здание, выстроенное в три этажа, напоминало южную сельскую усадьбу, поражало простотой и величием. Огромное поместье окружала высокая стена. Вход представлял собой литые ворота, охранявшиеся четырьмя часовыми в ярких желтых мундирах.
Мэв с Кэлином обыскали, и, не найдя оружия, пропустили.
На пути к усадьбе Кэлин обратил внимание на множество солдат. Эта предосторожность показалась ему чрезмерной — Мойдарт не был любимцем толпы, но и той ненависти, как во времена восстаний, к нему уже давно не испытывали.
У парадного входа их ждал Галлиот Приграничник. Он поклонился Мэв, и Кэлину показалось, что в ее присутствии тот чувствует себя неловко. С другой стороны, так и должно быть, ведь это он распоряжался на ее «казни», да и Гримо застрелили его мушкетеры.
— Добро пожаловать, Мэв Ринг, — сказал Галлиот.
— Спасибо, капитан, — неприветливо ответила она. — Вы, наверное, помните моего племянника, Кэлина.
— Да. Вы выросли, молодой человек. Видимо, жизнь на севере пошла вам на пользу.
— Да, — ответил Кэлин.
В дверях возникла огромная фигура — Хансекер в старой медвежьей шкуре спустился к ним по ступенькам и поклонился Мэв.
— Прекрасно выглядите, госпожа, — сказал он. — Рад снова вас увидеть.
Мэв кивнула, но не ответила. Хансекер увидел Кэлина и широко улыбнулся:
— Ну — ну, еще одно знакомое лицо. В прошлый раз я тебя видел со старым подлецом Гримо. Да, скучновато стало без его проделок.
Кэлин с удивлением понял, что тот говорит правду.
— Нам всем не хватает его, Жнец, — ответил он.
Галлиот повел их внутрь. Из боковой двери выглянул сухонький седовласый старичок, оглянулся на Кэлина, неловко улыбнулся, блеснув парой золотых зубов, и направился к лестнице.
Галлиот провел их в приемную, позвал слугу и приказал принести гостям Мойдарта напитки. Мэв уселась в мягкое кресло, а Кэлин отошел к окну. За ним открывался вид на патрулировавших территорию солдат. Галлиот наконец ушел.
— Расслабься, Кэлин, — вздохнула Мэв, — из-за тебя и я нервничаю.
Он отвернулся от окна и улыбнулся:
— Сложно расслабиться, когда зло так близко. В прошлый раз, когда я видел Хансекера, я наставил пистолет ему в лицо и убил бы, если бы не Жэм.
— Знаю. И все же Хансекер вывел меня из города, когда погиб Жэм. Если бы не он, я бы погибла.
— Я до сих пор не могу этого понять, — признался Кэлин. — Он хладнокровный убийца.
— Ему нравился Жэм. Он сделал это в память о нем.
— Как Жэм мог ему нравиться? Жэм украл его быка, выставил его на посмешище, не дал поймать Чайна Шаду! Мне не понять.
— Кто — кто, а ты мог бы и догадаться, что Жэма нельзя было не любить. Никто не питал к нему ненависти, даже Галлиот. Когда собрались стрелки, он пытался остановить их. Даже он не желал Жэму смерти. Жнеца нужно остерегаться, но ненавидеть его незачем.
— Ты заметила, как много здесь охраны? — сказал Кэлин, снова обернувшись к окну. — Как будто они готовятся к осаде.
Двери отворились, и слуга сообщил, что Мойдарт их примет. Мэв поднялась, и Кэлин последовал за ней по длинному коридору, вверх по лестнице и наконец в кабинет с разожженным камином. Кэлин увидел Мойдарта, и его сердце забилось чаще. Он сидел за письменным столом, у окна. Его длинные темные волосы были аккуратно собраны в хвост. Он не обратил на Кэлина внимания, но указал Мэв на стул.
— Добро пожаловать в Эльдакр, госпожа Ринг, — сказал он низким бесстрастным голосом.
Кэлин ощутил в нем скрытое напряжение, от которого ему сделалось неуютно.
— Надеюсь, у вас все в порядке, милорд, — ответила Мэв. — Это мой племянник, Кэлин.
Взгляд Мойдарта перепрыгнул на молодого риганта.
— Сын Лановара, — сказал правитель. — Я слышал о вас.
Услышав имя отца, Кэлин почувствовал, как его наполняет злоба. Кровь отлила от лица. В этот момент он хотел только одного: рвануться вперед и вцепиться ему в горло. Он посмотрел Мойдарту в глаза и понял, что тот видит его насквозь, читает как открытую книгу. Правая рука Мойдарта была скрыта под столом.
— Да, — наконец произнес Кэлин, — Сын Лановара. Жаль, что я не знал своего отца.
Недоброжелательный блеск покинул взгляд Мойдарта, он снова переключил внимание на Мэв и они завели долгий разговор об улучшении поголовья скота и перегоне стад с пастбища на пастбище. В это время Кэлин взял себя в руки. Мэв была права, ему следовало воспользоваться этой возможностью увидеть Мойдарта. Прежде Кэлин не встречал таких людей, зато теперь хорошо понял, что этот яростный ум и холодную расчетливость опасно недооценивать.
Разговор окончился, Мэв встала и попрощалась, Мойдарт поблагодарил ее за визит и, когда Кэлин повернулся к двери, сказал:
— Уделите мне несколько минут, господин Ринг. — Он встал и открыл дверь перед Мэв, озабоченно оглянувшейся к своему племяннику. — Заверяю вас, госпожа, с ним не случится ничего дурного.
С этими словами он закрыл за ней дверь и вернулся за письменный стол.
— Вы умный и способный юноша, — начал он. — Несколько лет назад в Черной Горе вы проникли в тюрьму и освободили заключенную. Этот поступок потребовал от вас немалого ума и самообладания. — Кэлин промолчал. — Я вспомнил об этом в знак доброго расположения к вам. В другой день, я, пожалуй, арестовал бы вас и приговорил к повешению. К счастью для вас, сегодня не другой день.
Мойдарт отвернулся от Кэлина и позвал:
— Господин Подермил, присоединяйтесь к нам!
За спиной Кэлина бесшумно отворилась потайная дверь, и в кабинет вошел старичок с золотыми зубами.
— Мы одни? — спросил Мойдарт.
— Да, милорд.
— Как я понимаю, — обратился Мойдарт к Кэлину, — вы знакомы с женщиной, известной под именем Ведуньи из леса Древа Желания.
— Я ее друг, — ответил Кэлин.
— Хорошо. Есть люди, которые хотят ее убить.
— Вы один из них?
— Не в этот раз. Ее смерти желают мои враги, а значит, я хочу, чтобы она выжила. Ее враги обладают огромной силой, господин Ринг, и располагают как магией, так и грубой силой. От магии вам не удастся ее защитить. Однако остановить наемных убийц в ваших возможностях. Также можете передать ей, что в лице Мойдарта у нее есть союзник.
— Ее не обрадует эта новость, — заметил Кэлин.
— Не буду с вами спорить. Давно ли были новости от Колла Джаса?
— Нет, но в последний раз, когда я его навещал, все было в порядке. Я передам, что вы справлялись о нем.
— Все изменилось, господин Ринг. Два дня назад его разбил паралич, и левая сторона тела перестала его слушаться. Перед вами, — Мойдарт указал на старичка с золотыми зубами, — господин Подермил. Как и Ведунья, он обладает способностью видеть то, что происходит на больших расстояниях. «Черные» риганты остались без лидера в самый неподходящий момент. Весной на нас пойдет армия. Я смогу собрать три тысячи хороших бойцов и еще две — пушечного мяса, в десять раз меньше, чем будет врага. Поддержка ригантов оказалась бы очень кстати.
— Не могу поверить! — резко рассмеялся Кэлин. — Человек, убивший моих родителей, убивший тысячи других ригантов — мужчин, и женщин, и детей — теперь считает, что они встанут на его стороне! Я восхищаюсь вашей наглостью! Если против вас и в самом деле идет армия, надеюсь, они разорвут вас на части!
— Да — да, — ответил Мойдарт, — я знаю, что вы искренни. А теперь подумайте спокойно. Враги опустошат землю, перебьют тысячи людей, всех людей, не только варлийцев. Нас ждет полный хаос. Однако, по неизвестной мне причине, врагов интересует история и мифы ригантов. Их лидер не один год собирает карты земель «черных» ригантов, это он хочет убить Ведунью. Зачем ему понадобилась ее смерть, я не имею ни малейшего представления. Надеюсь, ей известно больше, чем мне. От вас требуется только защищать ее всеми силами. Подермил свяжется с вами, и, возможно, вместе нам удастся расстроить планы врага.
— Кто этот враг? — спросил Кэлин. — Люден Макс?
— Нет. Нам угрожают не договорщики, а Искупители и их предводитель, лорд Винтерборн, маршал королевской армии.
— Вы пошли против короля? — потрясенно спросил Кэлин. — Но в его армии служит ваш сын!
— Да, если он еще жив. У судьбы, господин Ринг, весьма зловещее чувство юмора, чему пример — наш с вами разговор. Я не отрицаю, что вы мой естественный враг. Так распорядились история и пролитая кровь. Если мы оба переживем грядущие дни, что, к сожалению, маловероятно, то снова станем врагами. Я, без сомнения, получил бы удовольствие от вашей казни. Но сейчас, однако, вы сделались необходимы. Вы защитите Ведунью?
— Да. Я ее друг и не предам ее в беде.
— Очень трогательно. Подумайте о моих словах, господин Ринг. Когда Эльдакр падет, одним ригантам не выстоять. Если вы выступите на моей стороне, я выделю тысячу фунтов золотом, чтобы раздать эти деньги ригантским воинам и их семьям.
— Ваши слова неубедительны, — уже спокойнее возразил Кэлин Ринг. — Вы не можете предоставить никаких доказательств, что все так и есть. Вы говорите — на вас идет армия, и в это я верю. Возможно, король наконец-то решил избавить мир от вашего зла. Даже если все, что вы сказали, — правда, ваше слово ничего не стоит. Много лет назад вы пообещали отцу мирные переговоры и убили его.
— На самом деле он умер несколько позже, — поправил Мойдарт, — но это несущественно. Забавно. Это был единственный раз, когда я нарушил свое слово. Не скажу, что муки совести лишили меня сна, но мне жаль, что так произошло. В частности, поэтому я не послал Хансекера за дураком Гримо, попытавшимся его освободить. Он ворвался к нам, обмотав лицо платком, — нелепейший способ маскировки из всех, что я видел, особенно учитывая, что Гримо был самым рослым кельтоном в округе, и все знали, что он лучший друг Лановара. Впрочем, это тоже несущественно. Я не спорю, господин Ринг, в глазах ригантов я — воплощение зла. Однако все зависит от точки зрения.
История всегда крутится вокруг победителей, людей, изменивших судьбу своего народа. Для жителей Камня Джасарей был великим императором и героем, а Коннавар — диким и злобным варваром. Для ригантов Джасарей беспощадный захватчик, а Коннавар — герой. Героями и злодеями делают не поступки, а исторические обстоятельства. Это бывает очень забавно. Я всегда презирал горные кланы, их независимость мешает сосредоточиться на единой цели. Поэтому они были повержены. Поверженные слабы, а к слабости я питаю отвращение.
И тем не менее — обратите внимание, господин Ринг, какая ирония судьбы! — если наше предприятие завершится успехом, мы защитим ригантов, и будущие поколения начнут слагать легенды о героическом Мойдарте, в одиночку восставшем против сил зла. А варлийцы, народ, который я уважаю превыше всех других, станут считать меня коварным предателем. Вот что такое героизм, господин Ринг. Мне нечем подтвердить истинность моих слов, но, я надеюсь, Ведунья, если ее не убьют, сделает это за меня.
— В таком случае вам следует молиться за нее.
— Я никогда не молюсь, господин Ринг. Я действую. Будь у меня выбор, я бы заключил с врагом союз, который сделал бы меня еще богаче и могущественнее. К сожалению, враг решил уничтожить моего сына и послал убийц ко мне. И вот я готовлюсь сражаться за дело, в которое не верю, против противника, превосходящего меня числом и мощью. Единственное мое преимущество в том, что враг проявил глупость. Остается лишь надеяться, что не в последний раз.
— Что за глупость? — поинтересовался Кэлин.
— Главное — они пошли против меня. И еще, хотя это и мелочь, убийство мальчика… Фиргола. С ним они оплошали уже дважды.
— Дважды?
— Расскажите, — приказал Мойдарт Подермилу.
— Они послали убийц к вашей жене и Фирголу Усталу, — сказал тот, — но ничего не вышло. Первыми на месте оказались Дрейг Кохланд с братом и помогли добраться до Колла Джаса.
— С ними все в порядке?
— Да, — ответил Подермил, — но погиб ваш человек, Сенлик, и еще Эйан Кохланд.
— Мне надо возвращаться, — сказал Кэлин. — Если Ведунья подтвердит ваши слова, я сделаю все, что в моих силах, чтобы убедить ригантов прийти на помощь Эльдакру.
— Замечательно, господин Ринг, — ответил Мойдарт, протягивая ему руку.
Кэлин посмотрел на нее, перевел взгляд в бледные глаза Мойдарта.
— Да, — криво улыбнулся Мойдарт, — даже ирония судьбы имеет свои границы.
Мулграв устало шел по мосту к маленькой церкви. Последние несколько дней он не высыпался, его мысли постоянно обращались к неразрешенным вопросам. Разведчики докладывали о перемещении войск, в котором во время перемирия не было никакого смысла. Днем раньше прибыл обоз и очистил обустроенные Кордли Лоэном склады от провизии и боеприпасов. Мулграв считал, что обустроить новые помещения, чтобы сразу забросить, — это потеря времени и денег, не говоря о том, что у Эльдакрского полка почти не осталось боеприпасов. Если Люден Макс нарушит перемирие, эльдакрцы не продержатся и дня. Мулграв изложил свои соображения Гэзу Макону.
— Наверное, через несколько дней нас переведут куда-нибудь еще, — ответил генерал. — Видимо, командование решило передвинуть линию фронта.
— Командование, сир, это лорд Винтерборн. И мне немного неуютно, зная, что у наших людей нет пуль и пороха. А завтра увозят и провизию.
— Да, мне тоже это не нравится. Но мы ничего не можем поделать, придется ждать приказа. Однако нам надо усилить разведку. Я хочу быть в курсе дальнейших перемещений.
— Зачем, сир?
— Они оттягивают линию фронта, на рубеже остались только мы, теперь нам уже не к кому обратиться за поддержкой. Ближайшие наши союзники в шести милях. Если Макс решит атаковать, нас окружат и перебьют прежде, чем успеет подойти подкрепление.
— Если подкрепление вообще пошлют, — согласился Мулграв.
— Распорядитесь, чтобы разведчики не показывались на глаза.
— Но разве не в этом заключается задача разведчика? — улыбнулся Мулграв.
— Пусть они не мелькают в том числе и перед нашими союзниками.
Эти слова встревожили Мулграва.
Теперь, на пути к домику Эрмала Стэндфаста, он постепенно успокаивался. В компании священника время проходило приятно и незаметно. Однако подойдя поближе, Мулграв увидел у входа в дом небольшую повозку, забитую множеством коробок, мешков и мебелью Эрмала. Двое рослых ребят вынесли из дома кресло, кивнули Мулграву и стали укладывать свою ношу в повозку.
Фехтовальщик вошел в дом. Эрмал со стопкой книг в руках вышел в опустевшую гостиную из спальни, увидел Мулграва и испуганно улыбнулся. Он передал книги вернувшимся помощникам, попросил положить их в повозку, потом дал каждому по серебряному чайлину, и они ушли.
— Что происходит? — спросил Мулграв.
— Я… уезжаю на юг, Мулграв.
— Быстро же ты собрался. А ведь только вчера рассказывал, что ждешь не дождешься прихода весны.
— Да, так уж получилось.
— Что случилось, Эрмал?
— Ничего. Правда, ничего. У меня в Варингасе сестра. Я… мне пора оставить страхи войны позади.
— По-моему ты чем-то напуган, Эрмал.
Маленький священник как-то обмяк и бросил нервный взгляд к потолку.
— Да, я напуган, — признался он. — Это все война. Лучше тихо жить где-нибудь подальше. Помнишь, ты рассказывал свои сны о седовласой женщине, которая жила на юге, у моря? Да, конечно, помнишь, — быстро добавил он. — Она чувствовала, что за ней гонится смерть. Мне начали сниться те же сны, Мулграв. Те самые, о которых ты говорил. А я уже не мальчик. Я просто хочу жить, читать свои книги и делать людям мази и порошки. Я не воин, Мулграв, мне нет места в этом безумии. Я не хочу, чтобы голодные падальщики выклевали мне глаза. Ты понимаешь? Они уже здесь. Подними взгляд наверх, они сидят на деревьях и поджидают добычу. Удачи тебе, Мулграв. Мне уже пора.
Он подошел к фехтовальщику, пожал ему руку и Мулграв заметил, что лоб священника покрыт испариной.
— Да не оставит тебя Исток.
В глазах Эрмала блеснули слезы.
— Не думаю, что он заботится о таких слабых людях, как я, — ответил он, снял с крючка свое старое пальто и накинул его на плечи. Мулграв проводил его до повозки.
Больше они не произнесли ни слова. Мулграв долго смотрел, как повозка катится прочь. Эрмал не попрощался и не помахал рукой.
Фехтовальщик вернулся в пустой дом. Огонь в камине еще горел, хотя стульев, куда сесть, не осталось. Исчез даже старый каминный коврик. Мулграв сел на пол и задумался о странных словах Эрмала. Он хотел что-то сказать, но говорил, как будто их подслушивали. Седовласая женщина была не на юге, а на севере. За ней гналась не смерть, а Дежем-Бек.
«Мне начали сниться те же сны, Мулграв. Те самые, о которых ты говорил».
Эрмалу они тоже приснились.
«Я не хочу, чтобы голодные падальщики выклевали мне глаза. Ты понимаешь? Они уже здесь. Подними взгляд наверх, они сидят на деревьях и поджидают добычу».
Голодные падальщики. Ненасытные вороны. Дежем-Бек.
Ледяной Кай давно считал себя выше ярости, а вспышки гнева — показателем невысокого интеллекта. Поэтому сейчас он пытался усмирить бурю, разразившуюся внутри. Как Марл Коупер мог быть таким идиотом? Неужели можно было не заметить те примитивные охранные заклинания? И как назвать то, что они даже не попытались удостовериться в смерти Жнеца? Такая глупость не заслуживала ничего, кроме смерти. Ледяной Кай пригубил бокал холодной воды.
«Успокойся, — сказал себе он. — Думай!»
Последние несколько лет все его планы приводились в исполнение с хирургической точностью и всегда завершались полным успехом. Отданные приказы выполнялись. Способные новички вербовались, неспособные погибали. Король уже лишился власти, договорщики вскоре падут, и он вот-вот с триумфом достигнет грандиознейшей цели в жизни.
Ледяной Кай подошел к окну и выглянул во дворик замка. Несколько гостей гуляли по саду. За стеной несколько всадников забавлялись соколиной охотой. Первым, в пурпурной мантии, ехал король. Солнце светило почти по-весеннему.
Ледяной Кай сделал глубокий вдох и сказал себе:
«Ошибки надо признавать. В отношении Гэза Макона я был беспечен. Ферсон показал себя трусом и глупцом, а Макон — умнее, чем я ожидал. Теперь это ему не поможет».
Мысль о неминуемой гибели Макона помогла расслабиться. Но что же Мойдарт? Вот о ком стоило пожалеть. Он стал бы незаменимым союзником. «Надо было ехать к нему раньше, — подумал Кай. — Надо было вылечить его ожоги, сделать одним из нас».
Теперь уже поздно.
Раздался легкий стук в дверь.
— Входите, Велрой, — разрешил он.
Эрис Велрой вошел и поклонился. Он выглядел усталым, его лицо посерело, а глаза то и дело стреляли в сторону стоящей на столе шкатулки с державой Краноса.
— Сядьте, — велел Кай.
Велрой провел рукой по волосам, помассировал виски и рухнул в кресло.
— Вам удалось пробиться через охранное заклинание?
— В этом не было необходимости, милорд. Мойдарт не стал накладывать заклинания на подземелья. Думаю, он хотел, чтобы мы видели, как он пытает Марла. Это было что-то жуткое.
— Не сомневаюсь. Мойдарт необычайно искусен в этом деле. Вы боитесь его, не так ли?
— Да, милорд, — признался Велрой.
— Где сейчас Пинанс?
— Собирает войска. К концу недели выступит на Эльдакр. Двенадцать тысяч солдат, плюс к этому пять сотен рыцарей и несколько пушек. Пинанс считает, что Мойдарт соберет людей в замок и попытается удержаться там.
— Как только Макс будет повержен, мы отправим на север подкрепление. Как дела у Мэйси?
— Завтра на рассвете они нападут на Шелдинг.
— Забавно, — сказал Кай. — Всегда на рассвете. Меня всегда удивляло, почему не в полночь? Или не на закате?
— Да, милорд, — вяло сказал Велрой.
— У Мэйси две тысячи человек. Какого рода войска?
— Триста мушкетеров, полторы тысячи конников и две сотни тяжелой пехоты с копьями и мечами.
— А у Макона?
— Приблизительно шесть сотен человек, милорд, сотня мушкетеров, четыреста пятьдесят конников и сорок снайперов.
— И большинство из них в это время будут спать. Хорошо. Вы дали понять, что голову Макона нужно доставить мне?
— Да, милорд.
— Отлично. Сегодня, Велрой, меняется мировой порядок. Завтра начнется новая эра, эра Искупителей. После прощания с королем я присоединюсь к Калмеру и его рыцарям.
— Вы оставите корону себе, милорд? Ледяной Кай посмотрел в усталые глаза Велроя:
— Забавно. Юный Марл очень любил задавать такие вопросы и удивлялся, почему я на них не отвечал. Подозреваю, что теперь, полюбовавшись на его смерть, вы поняли почему.
— Да, милорд, — торопливо ответил Велрой.
— Идите, выразите почтение державе. Восстановите силы. Ночь будет долгой и кровавой.
Гэз Макон просмотрел отчеты разведчиков. На западе, в трех милях от Шелдинга, замечены королевские уланы. Очень странно. Люден Макс разбил лагерь в двадцати милях к западу, и, согласно перемирию, между армиями оставалась нейтральная территория всего в четыре мили шириной. Шелдинг находился на ее западной границе, и если уланы идут дальше на запад, то они рискуют нарушить перемирие.
К тому же это было не все. Прошлой ночью Тайбард Джакел заметил на южной дороге артиллерию. Подобные масштабные передвижения обычно сопровождаются генеральскими советами, но Гэза не известили о подобной встрече.
Мало того, что Эльдакрский полк, очевидно, лишен права голоса, но, после перемещения провизии, еды осталось только на пару дней.
Не вмешайся удача, они бы лишились и коней. Эта последняя капля настолько разозлила Гэза, что он написал лорду Винтерборну весьма резкое письмо.
Они с Мулгравом решили осмотреть окрестности и направились к полю, на котором держали полковых лошадей. Они пришли как раз вовремя, чтобы стать свидетелями яростного спора седовласого сержанта Ланфера Гостена и уланского офицера из Второго Королевского полка, приехавшего в сопровождении двадцати всадников. Рядом собрались полтора десятка мушкетеров.
— Что происходит, Ланфер? — спросил Гэз, подойдя ближе.
— Эти господа утверждают, что им приказало перегнать лошадей на новые позиции, сир, — ответил Гостен. — Но так нельзя! Кавалерию нельзя оставлять без коней.
— Разумеется, нельзя, — согласился Гэз и подошел к офицеру, сидевшему на сером мерине.
— Я Гэз Макон.
— Генерал, мне приказано…
— Слезьте с коня.
— Что, сир?
— Вы находитесь в присутствии генерала. Спуститесь на землю и отдайте честь.
Офицер спешился и быстро отсалютовал. Он был высок, строен и затянут в красный мундир Второго Королевского.
— Ваше имя?
— Конран Мэйси, генерал.
— Вы родственник генералу Бэрину Мэйси?
— Его брат, сир.
— Хорошо. Что у вас за приказ?
Мэйси протянул Гэзу бумаги. Приказ был подписан братом Мэйси и предельно ясен: перегнать всех лошадей из Шелдинга в Линстер, в четырех милях к востоку.
— Здесь какая-то ошибка. Во-первых, Эльдакрский полк не подчиняется Второму Королевскому.
— Лорд Винтерборн поставил генерала Мэйси командующим этим участком линии фронта, сир, — самодовольно возразил офицер.
— И, во-вторых, кони Эльдакрского полка принадлежат лично мне, а не армии. Если генерал Мэйси пожелает распоряжаться моими лошадьми, он может запросить письменного указания лорда Винтерборна. Если такая бумага появится, я немедленно ее оспорю в военном суде.
— Мне приказано забрать лошадей, сир. Я намерен…
— Молчать! Меня мало интересуют ваши намерения. — Гэз обернулся к Ланферу Гостену. — Сержант, соберите своих людей. — Ланфер выкрикнул приказ, и к нему сбежалось полтора десятка солдат. — Их оружие заряжено?
— Да, сир, — ответил Гостен.
— Прекрасно. — Гэз снова обратил свое внимание к Конрану Мэйси. — Садитесь на коня, лейтенант, возвращайтесь к генералу Мэйси и передайте, что я не одобряю подобной неучтивости. Уезжайте.
Побледневший Конран Мэйси не мог заставить себя сдвинуться с места. Было заметно, что он с трудом держит себя в руках. Голубые глаза метали молнии.
— Вы плохо слышите, или что-то не поняли? — поинтересовался Гэз, сделав шаг ему навстречу.
В этот момент ближайший из улан поднял коня на дыбы.
— Конран! — резко воскликнул он. — Едем!
Мэйси пришел в себя, повернулся на каблуках, вскочил в седло и бросил назад полный ненависти взгляд. Уланы ускакали.
— Мне показалось, сир, — сказал подошедший Мулграв, — что вы не понравились этому человеку.
— Всю жизнь себе этого не прощу, — буркнул в ответ Гэз.
— Думаю, нам стоит отложить поездку, сир. Гэз кивнул.
— Перегоните лошадей в город, Ланфер, — сказал он. — Разместите их за рыночной площадью.
— Да, сир.
Теперь, сидя в кабинете, Гэз тревожился все больше. Вдруг Винтерборн нарушит перемирие и нападет на Людена Макса?
Тогда, если войска Макса прорвутся вперед, они пойдут прямо сюда, на Шелдинг. Без лошадей, почти без боеприпасов, имея только сорок снайперов, Эльдакрский полк обречен.
Ближе к вечеру Гэз натянул плащ на меховой подкладке и покинул дом в сопровождении Солдата. Увидев его, Тайбард Джакел и второй снайпер, здоровый детина с клочковатой рыжей бородой, отсалютовали.
— Теплеет, — сказал Гэз.
— Да, сир, — ответил Джакел, — весна идет.
— Скоро опять начнется, — пробормотал бородач. Гэз порылся в памяти, стараясь вспомнить его имя.
— Бард, не так ли? — наконец сказал он.
— Да, сир, Каммель Бард. Вы велели меня выпороть.
— Похоже, вы уже оправилась, — с удивлением заметил Гэз и пожалел, что Мулграв не наблюдает эту сцену.
Как, интересно, разговаривать с человеком, которого высекли по твоему приказу?
— Мы крепкий народ, — ответил Бард. — Ригантская кровь и все такое.
Гэз рассмеялся.
— Несколько лет назад вас бы снова выпороли за такие слова. А теперь я спокойно признаюсь, что в моей семье течет та же кровь. Моя прабабка была из ригантов. Говорят, сильная была женщина. Теперь даже король рассказывает о своем деде и ригантском наследии.
— Поэтому мы непобедимы, сир, — заявил Каммель Бард. — Мы — армия ригантов.
Генерал улыбнулся и двинулся дальше, солдаты направились за ним. Подойдя к воротам, Гэз заметил шедшую навстречу Корделию Лоэн, одетую для верховой езды, в юбку — брюки, тяжелые ботинки и редингот с меховым воротником. Его сердце забилось чаще и дыхание участилось.
— Добрый вечер, генерал, — сказала она.
— Добрый вечер, госпожа. Позвольте представить моих стражей, Тайбарда Джакела и Каммеля Барда, отважных воинов с моей родины. — Оба неуклюже поклонились. Солдат потрусил к девушке, и Корделия наклонилась к псу. — Будьте осторожнее с ним, — озабоченно сказал Гэз, — он не любит незнакомцев.
Корделия склонила голову набок и щелкнула пальцами. Пес немедленно сел у ее ног, и она потрепала его по загривку.
— По-моему, он вполне послушный.
— Конечно, госпожа.
— Вы собираетесь пригласить меня в дом и напоить чем-нибудь горячим, или мне так и стоять на холоде?
— В дом? Я… у меня нет слуг.
— Неужели бравый генерал не способен налить в чайник воды и повесить его на огонь?
— Не в этом дело. Я хотел сказать, что мы будем… одни.
— А — а, понятно. Не волнуйтесь, генерал, уверена, если я на вас нападу, ваши стражники немедленно прибегут на помощь.
Гэз заметил, что солдаты пытаются спрятать улыбку, и вздохнул:
— Хорошо, госпожа.
Он обернулся к Тайбарду и сказал:
— Если я позову на помощь, не мешкайте.
— Будем в ту же секунду, сир.
Несмотря на показную уверенность, Корделии было неловко и неуютно. Ее обычно рациональный ум пришел в полный хаос после разговора с Гэзом на приеме. Из головы никак не шли странные, разноцветные глаза и быстрая неуверенная улыбка.
Она думала о Гэзе большую часть времени, убеждая себя, что волнуется исключительно за его безопасность. В конце концов, он служит королю, и предупредить его о возможной беде — ее прямой долг.
Теперь, войдя за ним в дом, она поняла, что это было лишь частью правды. В девятнадцать лет Корделия понимала, насколько притягательным может быть противоположный пол. Она и прежде встречала офицеров, в присутствии которых сердце начинало биться чаще, а голова переполнялась не самыми благопристойными мыслями. Но до сих пор никто не волновал ее так, как Гэз Макон. Мысль о том, что завтра она уедет и, возможно, никогда больше не увидит его, казалась ей невыносимой.
— Где-то здесь был чайник, — сказал он.
— Пожалуйста, не утруждайте себя. Я просто пошутила. Можно мне сесть у огня?
— Конечно. Вы позволите ваше пальто?
— Девушке и без того не пристало приходить одной в дом холостяка. Тем более ей не стоит там раздеваться.
— Да, конечно. Вы не против, если я сниму мой плащ? Здесь необычно жарко.
Корделия рассмеялась его смущению.
— Долой условности! — воскликнула она, расстегиваясь. Под ним оказалась шелковая блуза и парчовый жилет зеленого цвета.
Гэз взял ее редингот и повесил на крючок у двери.
— Завтра утром вы уезжаете, — сказал он. — Вам уже известно место назначения?
— Отец сказал, что нас разместят в Линстере.
— Но туда всего четыре мили, — удивился Гэз.
— Я знаю, — ответила она, вспомнив, зачем пришла. Хорошее настроение улетучилось. — Об этом я пришла поговорить.
— В этом нет никакого смысла.
— Отец напуган, генерал. Прежде он ничего не боялся. Меня это очень тревожит. Он хочет оставить армию и уехать за море. Сегодня мы с ним разговаривали, и когда я упомянула ваше имя, он предупредил не слишком увлекаться вами. У меня возникло впечатление, что скоро здесь что-то произойдет.
— У меня тоже, — вздохнул Гэз. — Все запасы перевезены, а сегодня мы едва отстояли собственных лошадей. Мы полностью изолированы. Если Люден Макс нападет, мы вряд ли выдержим такое испытание.
— Я подозреваю, генерал, что проблема не в Людене Максе. Он посмотрел ей в глаза, но промолчал. Корделия ощутила, что краснеет под его взглядом.
— Я хорошо знаю своего отца, — продолжила она. — Его мучает не только страх. По-моему, ему стыдно. У вас могущественные враги, генерал. Боюсь, они не собираются с вами церемониться.
— Да, мне тоже приходила эта мысль, — признался Гэз и криво улыбнулся. — На мою жизнь было уже два покушения. Уверен, что третье не заставит себя ждать.
— Почему вы еще здесь?
— Хороший вопрос, госпожа. Из-за долга, чести. Я верен королю. Я присягал ему за себя и своих солдат и не могу просто уехать. Это сделает меня клятвопреступником и опозорит всю мою семью.
— Опозорит Мойдарта? Хороший сюжет для романа.
— Мы с ним никогда не были близки, — холодно ответил Гэз. — Но он мой отец, и я не потерплю, чтобы о нем отзывались в таком тоне.
— Я прошу прощения.
Гэз успокоился и улыбнулся.
— Я знаю, что о нем рассказывают, Корделия. Некоторым историям я сам был свидетелем. Мой отец — суровый и жестокий человек. Я хотел бы знать хоть один его поступок, которым можно было бы гордиться. Но пока я не знаю, мне остается только надеяться, что я не такой, и никогда таким не стану.
— Я не думаю, что вы такой, как он, — ответила Корделия, вставая со стула. — Вы не похожи ни на одного мужчину, которого я встречала прежде.
— Надеюсь, это комплимент. Она подошла ближе.
— Вы раньше целовались, генерал?
— Нет.
— Тогда я вас поцелую. Если вы, конечно, не возражаете. Гэз потряс головой. Корделия улыбнулась панике, мелькнувшей в его глазах, взяла его за руку и сделала еще один шаг навстречу. Их губы встретились, и время остановилось. Гэз обнял ее за талию и притянул ближе.
Корделия отстранилась, чувствуя, как бешено колотится ее сердце.
— Берегите себя, генерал Макон, — хриплым голосом сказала она.
Сначала он не знал, что ответить, но потом его охватило безрассудство. Кроме сладости ее губ, ничто больше не имело значения.
— Когда мы снова увидимся? — спросил он.
Она задумалась, и с ее счастливого лица постепенно исчезла улыбка.
— Не знаю, генерал. Я хотела бы остаться. Но вещи уже собраны, и отец ждет меня.
— Нет, — сказал он, — не уходи. Подари мне еще час. Они снова поцеловались, на этот раз медленнее. Гэз понял, что у него подкашиваются ноги, сел на стул, обнял ее за талию и притянул к себе на колени, ощутив сквозь одежду ее трепещущее тело. Впервые в жизни все заботы и волнения оставили его. Все, кроме этой минуты, стало бессмысленным и незначительным. Войны, битвы, недоброжелатели — все стало мелким, утратило былую важность. Вместо прежних забот его охватила одна великая правда. Их губы вновь разлучились, Корделия поцеловала его в щеку, потом в лоб. Гэз со вздохом закрыл глаза, и их губы снова встретились. За эти мгновения неприступные стены его тайного одиночества обрушились, и холодное безразличие Мойдарта, детство, лишенное ласки, — все стало лишь призрачным воспоминанием. На смену прошлому пришло настоящее, и оно было прекрасно.
Ледяной Кай в церемониальном малиновом плаще и закрывающем лицо черном шлеме широким шагом шел по восточному крылу замка Баракум. За ним шли шесть Искупителей в том же облачении. Двое тащили невысокого, худого человека в белой шелковой ночной рубашке.
В руках Искупителей были мечи. С их лезвий капала кровь.
Переступая через трупы, Ледяной Кай спустился в трапезную, а оттуда, через потайную дверь, в подземелья.
Искупители бесшумно выстроились за своим господином. Двое, стоявшие на страже у выхода на вторую лестницу, расступились и распахнули двери.
В подземном зале Искупителей, убранном багряными знаменами, был накрыт пиршественный стол. На нем собравшихся дожидались хрустальные кубки с красным вином.
Ледяной Кай встал во главе стола, откинул забрало шлема, поднял кубок и дождался, пока его воины займут свои места.
— Волей державы! — воскликнул он, и слова тысячекратно отразились от каменного свода.
— Волей державы! — повторили все и осушили кубки.
Ледяной Кай поднял руку и махнул двум Искупителям, державшим пленника. Его подтащили поближе. Он споткнулся и упал на колени.
— Поднимите его, — повелел Кай. — Король не должен преклонять колен.
Пленника подняли. На его правой щеке была огромная ссадина, кровь из сломанного носа запачкала жидкие бесцветные усы. Четырнадцатый король Варлиана посмотрел Ледяному Каю в глаза.
— Не должен преклонять колен?! — воскликнул он дрожащим от ярости голосом. — Его можно вытащить из постели, приволочь на заклание, но он не должен преклонять колен? Вы чудовище, Винтерборн, вы грязный предатель.
— Нет, мой повелитель, — печально ответил Ледяной Кай, — и я, и эти доблестные рыцари верой и правдой служили нашей стране. И мы продолжаем нашу службу. Кто втянул варлийцев в эту войну? Кто подписал с Люденом Максом договор, даровал людям свободу, только чтобы нарушить свое слово и приговорить Макса к смерти? Сегодня наступит конец проклятой войне. Сегодня Люден Макс умрет, и его сторонникам придет конец.
Король оглядел Искупителей, снова опустивших забрала своих одинаковых шлемов. На каждом было изображено лицо демона.
— Неудивительно, что вы закрыли свои лица, — сказал король. — Трусы всегда найдут, за чем спрятаться. Что до вас, — он обернулся к Ледяному Каю, — то ваши способности к самообману просто безграничны! Вы вините меня в аресте Людена Макса. Не вы ли сообщили мне, что он затевает заговор? Не вы ли называли договорщиков обманщиками и предателями?
— Да, но предателями их сделали ваши тщеславие и глупость, — возразил Кай. — Пришло время расплатиться за преступления.
— Надо было прислушаться к Бакману, — сказал король. — Он предупреждал, что вы мерзавец.
— Да, в этом и кроется ваша проблема, — ответил Ледяной Кай. — Эпитафия на смерть глупого короля: надо было прислушаться. Вы этого не сделали. Теперь ваши дни окончены, и королевства больше нет. Вам пора отправиться к жене и детям.
Кровь отхлынула от лица короля.
— Как, и детей?..
— Я вижу, вы наконец полностью осознали все последствия своих поступков. Да, мой повелитель, вашей жене и сыновьям пришлось заплатить за ваши грехи. Смерть забрала их быстро и сравнительно безболезненно. С вами все будет иначе. Ваша кровь напитает священную реликвию, средоточие невероятной силы. С ее помощью мы введем эти земли в эпоху процветания и истинного величия.
Ледяной Кай снова махнул державшим короля Искупителям. Они схватили его под руки и потащили вперед. Король, сломленный известиями о своей семье, не сопротивлялся, даже когда его уложили на окровавленный деревянный столб. К ним подошел третий Искупитель, державший в руках молот и железные клинья.
Первый клин пробил запястье короля. Раздался крик.
Ледяной Кай слушал эти звуки, как манящую музыку. Его тело расслабилось, и ум вошел в состояние сосредоточенного спокойствия. С каждым ударом раздавался новый крик несчастной жертвы. Затем крест установили на место. В отличие от злополучного лорда Ферсона короля распяли вверх ногами, его голова была всего в нескольких футах от мраморного пола.
Кто-то рассмеялся. Ледяной Кай, рассерженный тем, что ритуал утратил торжественность, обернулся посмотреть на причину глупого веселья. Ночная рубашка короля соскользнула ему на голову. Кай быстро подошел к кресту, одним взмахом кинжала разрезал рубашку и отбросил ее в сторону.
Вернувшись за стол, он открыл стоявшую напротив его кресла черную шкатулку и вынул завернутый в бархат череп. Нежно взяв державу в руки, вернулся к королю и положил череп под его голову.
— Начнем, мой повелитель, — мягко сказал он и осторожно, стараясь не вонзить кинжал слишком глубоко, провел лезвием по шее короля.
Кровь потекла по лицу, волосам и закапала на лежавший внизу череп.
Ледяной Кай встал и высоко поднял кинжал.
— Новая эра настала, братья мои! — возвестил он. — Помолимся!
Ведунья встала и отошла от кровати, на которой лежал Колл Джас. Он спал, из его рта сочилась слюна. Чара Ринг, сидевшая с другой стороны, погладила отца по лицу и вопрошающе посмотрела на Живущую. Та покачала головой и жестом пригласила выйти в соседнюю комнату.
— Ты наверняка сможешь что-то сделать, есть же магия! — воскликнула Чара, как только закрылась дверь. — Я не вынесу видеть его в таком состоянии!
— Мне не восстановить его мозг, Чара. Коллу осталось лишь несколько дней. Его дух уже слабеет, будто знает, что поправиться не суждено.
— Неужели не помогут даже травы? — не верила Чара. — Я знаю, он никогда тебе не нравился, он сам говорил. Ты считаешь, что он слишком похож на варлийцев.
— Молчи, дитя! Будь передо мной умирающий Мойдарт, я бы сделала все, что в моих силах, чтобы спасти его! Я получила свой дар не для того, чтобы судить, кому помогать, а кому нет. И я любила его, хотя ты и права, мне он не нравился. Но я люблю всех ригантов. Будь у меня возможность, я вылечила бы его, поверь мне, дитя.
Чара взглянула ей в глаза и вздохнула.
— Прости, — сказала она. — Я была не права. Просто… он всегда был таким сильным. Мне казалось, его ничем не остановить.
— Да, он обладал великой силой и неуемными аппетитами. Эти аппетиты и сгубили его. Его печень уже давно не справлялась с тем количеством уисгли, которое он поглощал. Не случись этого удара, он прожил бы не больше года. Мне очень жаль, Чара.
— Я посижу с ним. Мне надо многое ему сказать. Он может слышать?
— Думаю, тебя он услышит.
Чара вернулась к отцу и тихо закрыла за собой дверь.
Живущая укутала тонкие плечи шалью, вышла на галерею и спустилась в большой зал, где собралось множество ригантов. У двери на улицу маячила нескладная фигура Дрейга Кохланда. Она подошла поближе и заметила, что он в смущении отвернулся.
— Как твои дела, Дрейг? — спросила она.
— Неплохо, Живущая. Как твои?
— Я еще помню лучшие дни. Что теперь будешь делать?
— Чара предложила мне работу в Айронлатче. Представляешь? — Он нервно рассмеялся. — У меня в жизни не было работы!
— Возможно, тебе понравится.
— Да, а если нет?
— Что беспокоит тебя?
— Кто сказал, что меня что-то беспокоит?
— Не играй со мной в эти игры, Дрейг Кохланд. Я — Живущая на Озере и знаю, о чем говорю.
— Мне не место здесь, Живущая. Понимаешь, я как будто на чужой свадьбе без штанов.
— Изящно сказано.
— Что? А, извини, я не хотел тебя обидеть.
— Ты меня не обидел, Дрейг. Я горжусь тобой. И тебе тоже следует гордиться.
— А я не горжусь. Знал бы, как вернуть все назад, ни за что бы так не поступил. И брат был бы со мной, дома.
— Нет, Дрейг. Если бы твое желание исполнилось, ты пошел бы один. Жалеть надо о жизни, растраченной на воровство и дочерей земли. Но не позволяй себе жалеть о единственном подвиге в твоей жизни. Ты герой, Дрейг. Такое можно сказать не о каждом. Ты сохранил три человеческие жизни.
Дрейг покраснел и переступил с ноги на ногу.
— Как поживает великий Джас? — спросил он.
— Он умирает.
— Нет, он выкарабкается. Он же Колл Джас.
— Он человек, Дрейг. И смерть призвала его к себе.
— Мир меняется на глазах, — пробормотал он. — Ничто уже не будет прежним.
— Да, это так, — согласилась Ведунья и вышла на улицу. Райстер стоял в лунном свете, его плащ трепетал на ветру.
Сама его фигура источала одиночество. Живущая подошла, и он обернулся.
— Сколько еще? — спросил он.
— День. Самое большее, два.
— Он был моим отцом, Живущая? Я часто задавался этой мыслью, мы так хорошо понимали друг друга.
— Нет. Твоим отцом был не он. Почему ты не внутри, со всеми?
— В такие минуты я предпочитаю оставаться в одиночестве. Чара держится?
— С трудом. Но у нее нет выхода.
— Сначала Жэм, теперь и Колл Джас. Все великие люди уходят.
— Ты тоже один из них, Райстер. И Кэлин Ринг. И маленький Фиргол, который убил медведя, станет таким же, когда вырастет. — Они помолчали, глядя на скользившие вдоль горных пиков облака. — Ночи становятся теплее, — заметила она.
— Да. Скоро снова появится солнце, и вырастут цветы.
— Если ты когда-нибудь захочешь узнать, кто твои родители, — сказала Живущая, взяв его за руку, — просто скажи мне.
— А какая разница? — пожал плечами Райстер. — Я тот, кто я есть. Я ригант, а это главное.
— Главное — это желание быть ригантом.
В сотнях миль к югу на череп упала первая капля королевской крови.
Ведунья пошатнулась и закричала.
Райстер бросился вперед, успев подхватить ее в последний момент.
— Ты заболела?
— Отойди от меня, — прошептала она, уставившись на юг широко распахнутыми глазами. Райстер отступил на шаг и заволновался всерьез. — Дальше! — нетерпеливо сказала Живущая, махнув рукой.
Ее волосы заколыхались, шаль упала с плеч и отлетела, подхваченная порывом ветра. Там, где стоял Райстер, было безветренно. Ведунья, борясь с окружившей ее бурей, закричала что-то на языке, которого Райстер никогда прежде не слышал, пошатнулась и упала. Больше Райстер не смог стоять в стороне. Он подбежал к ней и поднял ее на руки.
В огромном доме кто-то закричал. Райстер внес потерявшую сознание Ведунью внутрь, увидел, что люди бегут по лестнице, и подумал, что, наверное, умер Колл Джас. Ригант уложил Живущую на длинную кушетку, нащупал пульс и, успокоившись, побежал за остальными наверх. В двери одной из спален толпилось несколько женщин. Райстер протолкался поближе: в комнате, на полу, сидел перепутанный Фиргол. Повсюду валялись разбросанные половики, простыни свисали со стропил, а огромная перевернутая кровать стояла на боку у стены.
— Что случилось, малыш? — спросил Райстер, заходя в комнату.
— Пришел человек с оленьими рогами, — ответил Фиргол со слезами на глазах, — и с ним была буря.
Райстер поднял дрожащего мальчика на руки. На щеке ребенка появился огромный свежий синяк, а на лбу — порез. В глазах собравшихся был страх.
— Мальчик одержим, — сказал кто-то.
Не обращая внимания, Райстер принес Фиргола вниз, к уже очнувшейся Живущей.
— Что случилось, Ведунья? — спросил он.
— Смерть и тьма, — ответила она.
Тайбард Джакел любил ходить в ночной дозор. Один, в холодной темноте, свободный от необходимости общаться с другими, он мог расслабиться и думать о чем угодно. Ему, конечно, нравилась компания Банни и Каммеля, да и посидеть в таверне в компании он любил, но только ночь позволяла так расслабиться.
Он сидел в саду рядом с особняком Гэза Макона, накинув на плечи плащ с одеялом, и думал о доме. За последние четыре года изменилось многое, и сейчас Тайбард вспоминал свою прежнюю необузданную жизнь, будто она принадлежала кому-то другому. Тогда он был шумным, заносчивым, презирал кельтонов и считал себя варлийцем. Ни для кого не секрет, что все варлийцы Старых Холмов имели примесь ригантской крови и служили привычным посмешищем для чистокровных эльдакрцев.
В эту ночь Тайбард вновь поймал себя на том, что вспоминает Чару Вард, единственную девушку, которую любил. Ее убили, а несколько дней спустя нашли изуродованные трупы убийц. Одним из них оказался друг Тайбарда, Лусс Кампион. Даже теперь Тайбард не мог понять этого. Лусс вырос вместе с Чарой и в детстве часто играл с ней на лугу, за домом аптекаря Рамуса.
Кто убил Кампиона и его дядю, так и осталось неизвестным. Многие думали на одноглазого Жэма Гримо, но Тайбард знал, что это был не он. Жэм прикончил бы мерзавцев не задумываясь, но расчленять трупы не стал бы.
Тайбард часто думал, как сложилась бы жизнь, если бы они с Чарой поженились. Наверное, у них уже родились бы дети. Девочка и мальчик. «Мальчик был бы, как я, — решил Тайбард. — Только я не дал бы ему вырасти таким же заносчивым».
Тайбард вздохнул. Где бы они жили? Чтобы прокормить семью, ему бы пришлось наняться чернорабочим. И все равно большего, чем делить комнату с крысами, они не смогли бы себе позволить.
Тайбард встал и вышел к воротам. Все было тихо. Вчера, припомнил он, горожане уже забили нескольких псов на мясо. «С этой войной когда-нибудь и я узнаю вкус псины», — подумал он и перевел взгляд на соседний пост. Каммель Бард, завернувшийся в одеяло по уши, лежал на снегу у низкой стены и спал сном младенца.
Если мимо пройдет Ланфер Гостен или капитан Мулграв, Каммеля снова выпорют, и поделом. Впрочем, Барда это мало волновало. Его воображения хватало только на то, чтобы считать окружающий мир еще глупее себя. Если с миром такое случится, то очень плохо закончится, ухмыльнулся Тайбард. Винтовка Каммеля лежала рядом с ним. Он хотя и догадался положить ружье под себя, но потом перевернулся во сне и оставил его открытым всем ветрам. Тайбард подошел, взял ее и осмотрел: в ствол снега не нанесло, а вот полку надо бы почистить. Решив, что делать все равно нечего, он вернулся к дверям, вычистил и перезарядил винтовку, а потом поставил к низкой ограде, поближе к Каммелю.
Два последних дня Тайбард провел в разведке, наблюдал за передвижениями войск. Странно, что в перемирие стали производить такие рокировки, но, с другой стороны, армейская жизнь всегда подчинялась недоступной его пониманию логике.
Как раз когда он задумался о том, что за жизнь начнется после войны, на дорогу выскочил хватающий ртом воздух Ланфер Гостен и с ним кто-то второй. Очевидно, они проделали весь путь бегом. Тайбард бросился к спавшему Каммелю и ткнул его ногой.
— Какого?.. — выругался Каммель, но открыл глаза.
— Ланфер идет.
Каммель вскочил как раз вовремя, чтобы подбежавший к воротам запыхавшийся сержант ничего не заподозрил.
— Этот человек говорит, что у него срочные новости для вас и генерала, — сказал он, неодобрительно покосившись на остановившегося рядом солдата. — Мне ни слова не сказал.
— Мне надо поговорить с Серым Призраком, — угрюмо сказал Джейкон Галоглас. — И поскорее, не то мы все погибнем.
Гэз Макон молча выслушал Галогласа, ускользнувшего из части, когда она проходила через лес, в трех милях от Шелдинга, поблагодарил его и приказал Ланферу Гостену поднимать людей по тревоге, а Тайбарду Джакелу — сбегать за Мулгравом.
Снова оставшись с Корделией наедине, он поцеловал ей руку.
— Прости. Ты подарила мне час, и теперь твоя жизнь в опасности.
— Я ни о чем не жалею, Гэз.
— Тебе пора идти.
— Без тебя я не уеду из Шелдинга.
Гэз сгреб ее в объятия и поцеловал в лоб.
— Уезжай, — сказал он. — Я найду тебя, где бы ты ни была.
Он открыл дверь и позвал одного из солдат проводить ее домой.
Корделия ушла. Гэз смотрел ей вслед. Она обернулась, помахала рукой, он помахал в ответ и вернулся в дом.
Дело было плохо. Две тысячи человек Мэйси подойдут к окраинам города примерно через час. Теперь, после вести о предательстве Винтерборна, сообщения разведчиков обрели смысл. К северу от Шелдинга замечены две колонны артиллерии. Одна свернула на восток, другая остановилась за лесом.
Значит, если кто-то из эльдакрцев вырвется с южного и западного направления, где собирал войска Мэйси, то выскочит прямо на пушки. Мулграв наконец прибыл, и Гэз в двух словах объяснил ситуацию.
— Разве можно жертвовать шестью сотнями верных солдат, только чтобы избавиться от вас? Неужели нормальный человек на такое способен?
— Мне сейчас не до его вменяемости, — сказал Гэз. — Вопрос вот в чем: доживем ли мы до завтрашнего дня? Мэйси пошлет своих стрелков с востока. Он знает, что наши части рассеяны по городу, и не ждет организованного сопротивления. — Гэз достал грубую карту местности и развернул ее на столе. — Кавалерия скорее всего пойдет через мост с юга, надеясь застать меня здесь. Нам оставят два очевидных пути к отступлению, на север и на восток. С обеих сторон в засаде будут стрелки и пушки с картечью.
— Ловкая ловушка, сир.
— Ничего не скажешь, ловкая. У Мэйси три сотни стрелков, полторы тысячи конников, две сотни тяжелой пехоты, в основном копьеносцев, хотя у них, без сомнения, найдутся и мечи, и пистолеты.
— Что будем делать, сир?
— Проверим, как быстро Мэйси догадается перенаправить войска. Разместите всех стрелков на восточной границе Шелдинга. Когда подойдет враг, открывайте беглый огонь. Скорее всего, столкнувшись с неожиданным сопротивлением, они отступят в лес, чтобы перегруппироваться. Когда снова пойдут в атаку, снова открывайте огонь. Если остановить их не удастся, отступайте к бывшему складу.
— Где будете вы?
— На юге. Я найду улан Мэйси, рассею их, а потом помогу вам разобраться с артиллерией.
— Если кавалерия Мэйси на юге, — хмуро улыбнулся Мулграв, — значит, соотношение сил — три к одному не в вашу пользу. К тому же Второй Королевский прошел не одну битву.
— Знаю. Если Мэйси действительно искусный воин, нам отсюда не выбраться.
— Вы искуснее его, лорд.
— Посмотрим. — Гэз направился к двери. — До встречи, на восточном рубеже или на том свете!
— Если можно, я предпочту восточный рубеж, — ответил Мулграв. — Поберегите себя, сир.
— Поберечься? Ну нет, не сейчас. Настало время безрассудства.
— Хвала Оседлавшему Бурю!
Гэз улыбнулся и вышел. Мулграв услышал, как на улице раздаются его приказы.
Хмурый Джейкон Галоглас прислонился к низкой каменной ограде рядом с двумя мушкетами, накинув на плечи чем только не провонявший зеленый эльдакрский мундир. Сидевший рядом Тайбард зарядил еще один мушкет и поставил его к стене, рядом с винтовкой Эмберли.
— Я-то думал, может, мы смотаем отсюда удочки, — пробормотал Галоглас.
— Не похоже, — заметил Тайбард, осматривая полоску леса в трехстах шагах от стены.
Стена, окружавшая сад мэра, где прятались пятьдесят стрелков, с этой стороны была шириной не более сорока футов. Через дорогу стояло три дома. Там укрытий не хватало, и Мулграв приказал притащить повозки и телеги. Впереди зиял глубокий ров, когда-то выкопанный, чтобы скот не забредал в огороды при домах. Во рву тоже прятались стрелки во главе с Ланфером Гостеном. Всем эльдакрцам велели не высовываться.
— Я думал, что, может, пойду с вами на север, — снова забубнил Галоглас. — Что, может, отдохну от войны. Может, там и осяду.
— Слишком много «может».
Галоглас поднял голову, выглянул из-за стены и прикинул расстояние до леса. Бегущий с легкостью осилит его за минуту. Если с копьем или мушкетом — за две минуты, но не больше. Занималась заря, значит, в любой момент на них бросится пять сотен пехоты и полторы тысячи всадников. Кавалерия преодолеет это расстояние в три раза быстрее. Какие же получаются шансы? В Эльдакрском полку примерно девяносто стрелков, у половины из которых — по два мушкета. Большинство хороших стрелков перезаряжались достаточно быстро, чтобы стрелять по три раза в минуту. От непосильной арифметики начала болеть голова. Как ни прикидывай, а девяносто стрелков никак не сдержат решительного наступления, даже если кавалерия действительно пойдет с другой стороны. Даже если они все так хороши, как Тайбард Джакел, им удастся перебить лишь половину противников. Галоглас тихо выругался.
— Ты мне еще спасибо не сказал, — напомнил он.
— Серый Призрак тебя поблагодарил, — ответил Тайбард. — Я сам слышал. А что, ты ради «спасибо» это сделал?
— Да я вроде тебе был жизнью обязан. Правда, не думал, что из-за этого самому помирать придется. Чувствуешь оттуда, как воняет этот мундир?
— Да, душок крепенький.
— Не думал, что помру в вонючем мундире, который к тому же мне велик.
— Видишь вон того здоровяка? — Тайбард ткнул пальцем в сторону Каммеля, который опять уснул. — Это его мундир.
— Он у него провонял настолько, что его можно к стенке прислонять. Если я тут не помру, пусть забирает обратно.
— Слушай, мне никогда не нравилась твоя трепотня о потаскушках, но лучше говори о них, чем о смерти.
— Я не боюсь смерти, — ответил Галоглас. — Я просто шансы подсчитал.
— Будь оптимистом. Ты сейчас мог бы там шагать, как раз под моим прицелом.
— Вряд ли. Если бы не я, у вас вообще не было бы шансов.
— Верно, — согласился Тайбард. — Не жалеешь?
— Конечно, жалею! Я даже не знаю, почему все это происходит. Вы что, и правда решили присоединиться к Людену Максу?
— В первый раз слышу.
— Вот и я тоже. И куда делся Серый Призрак?
— Без понятия, — пожал плечами Тайбард.
— Ну, успокоил! Хорошим же я окажусь идиотом, если он сейчас ускачет, а нас здесь бросит!
— Он этого не сделает.
— Ты его лучше знаешь, — с сомнением ответил Галоглас.
— Я его почти не знаю. Зато знаю, что он всегда первым идет в атаку и никогда не приказывает нам того, с чем сам бы не справился. Думаю, он затеял упреждающий удар. А какой командир Мэйси?
— Откуда мне знать? — огрызнулся Галоглас. — Я его почти не видел. И зачем только встретил его в лесу? Вот братец у него — настоящий подонок. Ну попадись он мне сейчас на глаза! — Внезапно Галоглас рассмеялся. — Нет, я плохой стрелок, пусть лучше он попадется тебе на глаза. Ты хоть раз в жизни промазал, Джакел?
— Было пару раз. Из этой винтовки — ни разу.
— Я его покажу, когда подойдет кавалерия. Какие в Шелдинге шлюхи?
— Вот теперь я тебя узнаю, — улыбнулся Тайбард.
До них донесся звук далекого выстрела. Тайбард оглянулся на юг.
— Похоже, ваша кавалерия узнала, за что его прозвали Серым Призраком.
К ним, пригнувшись, подобрался Мулграв.
— Они в зоне видимости. Ждите команды. Передайте по цепочке.
Галоглас сдержал желание выглянуть из-за стены. Его сердце заколотилось, но, как и всегда перед битвой, он ощутил надвигающееся спокойствие.
«Просто очередной бой», — сказал он себе, берясь за мушкет.
Первые лучи восходящего солнца осветили пики восточных гор. Мулграв прятался за повозкой, наблюдая за вышедшим из-за укрытия противником. Седовласый фехтовальщик выглянул и снова бросил взгляд на ряды красных мундиров. Они подходили не торопясь, в свободном порядке. Их мушкеты сверкали новым изобретением — длинными штыками. Волнение не отразилось на лице Мулграва. Он знал, что должен подавать пример солдатам. В поле зрения появлялись все новые и новые солдаты. От одного до другого сохранялось не меньше десяти футов, такое построение сведет к минимуму эффект беглого огня.
Неужели они ждут засаду?
Мулграв опытным взглядом оценил их количество. На открытое место вышли уже пять сотен солдат. На правом фланге показалась группа улан, и сердце Мулграва пропустило один удар. Если Гэз ошибся, и основные силы ударят здесь, Эльдакрский полк сметут в одно мгновение. Наконец он понял, что всадников всего тридцать, и немного успокоился.
Теперь все зависело от того, какая сторона проявит большую дисциплину.
Во Втором Королевском полку служили не новички. Эти в панику не ударятся.
Время первого залпа следует рассчитать до секунды. Слишком рано — и залпу не хватит силы, чтобы произвести необходимый эффект, слишком поздно — и расстояние до линии обороны станет меньше, чем до леса. В любом случае враг предпочтет нападение.
Мулграв жестко посмотрел на противника. Знают ли они, во что ввязались?
Его внимание привлекло несколько человек в центре первой шеренги. Они шли осмотрительно, но некоторые переговаривались — хороший знак. Приближение к обороняемой позиции заставляет чувствовать себя одиноким, и солдаты редко разговаривают друг с другом.
Когда первый ряд отошел от леса на сто шагов — треть общего расстояния, Мулграв скомандовал:
— Приготовиться!
Все стрелки поднялись и установили ружья на стену. Мулграв затаил дыхание. Если хоть один недоумок выстрелит раньше времени, то все пропало. Остальные начнут вразнобой палить вслед за ним, и ничего не получится.
Никто не выстрелил.
Первый ряд наступавших замер в нерешительности. Шедшие следом не остановились, тем самым нарушив строй.
— Пли! — рявкнул Мулграв.
Завизжали пули, многие солдаты в первых рядах упали. Серый дым заклубился над стеной, воздух наполнил едкий запах пороха.
— Целься!
Пятьдесят стрелков схватились за вторые мушкеты, остальные стали быстро перезаряжать разряженные.
— Пли!
В пехоту Второго Королевского полетел второй залп.
Некоторые пехотинцы стали отступать, другие решили не сдавать позиций. Один из офицеров начал собирать солдат и отдавать приказы.
— Джакел! — крикнул Мулграв.
Снайпер оглянулся, и фехтовальщик указал на офицера. Тайбард кивнул и прицелился.
Мулграв обернулся направо, где в глубоком рву ждали приказа люди Ланфера Гостена.
— Гостен! Не стрелять, пока не станет ясно, что будут делать кавалеристы.
— Да, сир.
Тайбард Джакел выстрелил. Командовавший офицер упал, выронив саблю.
— Приготовиться к залпу! — крикнул Мулграв.
Над стеной снова возник стройный ряд мушкетов. Раздался неровный залп со стороны врага. Большая часть пуль попала в стену, но нескольких стрелков задело.
— Пли!
Почти все эльдакрцы, подчинившись инстинкту самосохранения, выстрелили по первому ряду, по тем, кто перезаряжал мушкеты. Эти упали, но прочие мушкетеры начали организованно отступать к лесу. Кавалеристы однако пришпорили коней и ринулись вперед.
Это был безрассудный шаг, достойный самого Гэза Макона. Если уланы прорвутся, то воодушевят пехоту, и у нее появятся свежие силы на новую атаку. Всадники удачно подгадали время между залпами, но их офицеру следовало заметить, что на этот раз стреляли не все.
Уланы скакали вперед, опустив копья. На мундирах голубой парчи играли первые лучи солнца.
— Гостен, приготовиться! — крикнул Мулграв. Пятьдесят эльдакрцев прицелились. Прогремели выстрелы.
Двадцать улан выпали из седел. Еще четыре лошади упали вместе с седоками.
Шестеро оставшихся пригнулись и снова пришпорили коней. Раздалось еще несколько выстрелов. Четверо упали. Мулграв забрался на перевернутую повозку и вытащил пистолет. Один из двух улан повернул коня обратно. Ему в спину полетели три пули, и он выпал из седла.
Последний пришпорил коня, одним изящным прыжком перескочил через уложенные в спешке укрепления и направился на Мулграва.
Это был Конран Мэйси, тот самый офицер, который хотел увести лошадей.
— Сдавайтесь, сир, — сказал Мулграв, поднимая пистолет. — Смертью вы ничего не добьетесь.
— Зато я убью вас, жалкий предатель.
— Вас обманули, сир. Здесь нет предателей. Никто из нас не собирался присоединяться к Людену Максу. Это ложь.
Мэйси спешился, воткнул копье в землю и вытащил саблю.
— Хватит ли вам храбрости, сир, сразиться со мной? Или вы не только предатель, но и трус?
Мулграв поставил курок пистолета на предохранитель, убрал его в кобуру, наклонился за повозку и взял свой клинок. Мэйси хлопнул коня по крупу, и тот отошел. Мэйси двинулся вперед.
— Вы совершили вторую ошибку, капитан, — сказал Мулграв. — Вы вмешались в личную вражду Винтерборна и Гэза Макона. Здесь нет предателей.
Мэйси бросился вперед. Мулграв парировал и качнулся в сторону. Зазвенела сталь. Мэйси нападал яростно, пытаясь превзойти Мулграва грубой силой. Мулграв уходил, парировал и блокировал удары, ни на мгновение не теряя равновесие.
— Проклятие, сир, неужели вы не видите, что вам меня не победить? — спросил Мулграв. — Опустите саблю.
— Сир, они снова идут в атаку! — крикнул Ланфер Гостен. Мэйси воспользовался моментом для удара и нацелил саблю в сердце Мулграва. Мулграв с легкостью отразил выпад, обвел клинок вокруг сабли противника и пронзил его горло. У Мэйси подкосились колени, он рухнул на землю. Мулграв перепрыгнул труп и ринулся за стену.
Враги пошли в атаку. Двумя залпами, всем, на что осталось время, их было уже не остановить.
Гэз Макон спокойно шел к кавалеристам, седлавшим коней. Время для волнений настанет, когда минует опасность. Этот урок был самым важным, чему он научился на этой войне. Во время битвы полководец должен сохранять спокойствие. Он представил себе местность к югу от Шелдинга. Когда враг втрое превосходит числом, для победы необходимо несколько условий. Во-первых, самое главное — неожиданность. Чтобы начать бой, всегда нужно приготовиться. Внезапная атака может заставить содрогнуться самых дисциплинированных и тренированных солдат. Люден Макс в своей знаменитой книге по кавалерийской тактике назвал это «эффектом самовнушения»: большинство людей станут биться насмерть за то, что считают правым делом, если им дать время на обдумывание. Остальные станут биться, если им напомнить, что за отказом последует жестокое наказание или даже смерть. Таковы основы армейской дисциплины: выполняй приказы и исполняй долг, иначе тебя повесят за трусость. Если дать солдатам время подумать, то большинство убедит себя, что погибнет кто-нибудь другой.
Отнимите у них это время — и во главе угла станет животный инстинкт самосохранения, желание выжить любой ценой.
Второе условие победы — очевидный путь для врага к отступлению. Если в панике противник не увидит, куда бежать, самосохранение заставит их драться еще ожесточеннее.
Третье — само поле битвы. Для неожиданной атаки необходимо укрытие, лес с густым подлеском. В этом для кавалерии крылась проблема: коням необходимо открытое пространство.
Наконец последнее условие — высокий боевой дух солдат. Генерал обязан сохранять самообладание, но солдатам необходимы ярость и решимость победить любой ценой.
Все эти мысли не покидали генерала, пока он шел к городской площади. Сюда сбегались солдаты и седлали своих коней. Гэз подошел к своему высокому серому мерину. Кто-то уже оседлал его. Гэз вскочил на коня и молча подождал, пока соберутся все всадники.
В безоблачном небе сияла полная луна. Кавалеристы собирались в полной тишине. Хью Галлиот, племянник Галлиота Приграничника, оседлал коня и подъехал к генералу.
— Что происходит, сир? — спросил он.
Гэз приказал всем собраться поближе. Пять сотен всадников собрались вокруг генерала и замерли в ожидании.
— Южане нас предали, — сказал Гэз. — Четыре года нас преследовала их зависть. Они называли нас северными мерзавцами! Нас бросали в тяжелейшие битвы, а когда мы выходили победителями, то продолжали презирать! — Из рядов всадников донесся гул согласных голосов. — Ответьте, перестали мы из-за этого выполнять свой долг?
— Нет! — раздался нестройный хор.
— Теперь они решили перебить всех нас. Не спрашивайте меня почему. Пока я говорю это, генерал Мэйси ведет сюда Второй полк, собираясь перебить нас в постелях. Я всегда был с вами честен, не изменю этому правилу и сегодня. Отходы на север и запад перекрыты артиллерией. Нам остались только юг и восток. Все вы знаете, что на востоке — пересеченная местность, будто созданная для пехоты. Думаю, Мэйси пошлет туда мушкетеров и копейщиков. Там их уже ждут наши стрелки. Сам Мэйси с уланами пойдет с юга. Я не собираюсь здесь ждать, пока нас перебьют. Я поеду навстречу и разнесу их в пух и прах! У нас нет времени на обсуждение деталей. Каждый, кто не согласен присоединиться, может попытаться вернуться домой самостоятельно.
Он замолчал и окинул всадников взглядом. Никто не сказал ни слова. Гэз задумался, не слишком ли он приукрасил свою речь, и пожалел, что рядом нет ни Мулграва, ни Ланфера Гостена. Соблазн заговорить был велик, но он удержался.
Наконец тишину нарушил Хью Галлиот.
— Когда мы разнесем улан, то вернемся домой?
— Да, Хью. Мы распрощаемся с этими мерзавцами и вернемся на север.
— Мы едем домой! — подпрыгнул в седле Хью Галлиот. — Мы едем домой, как только разнесем ублюдков!
Раздался неровный гул одобрения.
— Ну хорошо, — сказал Макон. — Зарядите пистолеты и держите их и сабли наготове. В колонну по двое, за мной!
Они поскакали по городу, через горбатый мостик, мимо церкви со скособоченным шпилем. Гэз подозвал к себе Галлиота и еще одного отличившегося в прошлых битвах солдата, Айбела Пирса. Айбел был известен не только храбростью, но еще и тем, что его отец, сапожник Гиллам Пирс, четыре года назад погиб, пытаясь вступиться за Мэв Ринг, обвиненную в колдовстве. Таким образом семья Пирса стала частью легенды о Жэме Гримо, и Айбел с матерью сделались в Эльдакре знаменитостями.
Гэз изложил Галлиоту и Пирсу план действий: напасть в миле к югу от Шелдинга, где дорога проходит через лес и с обеих сторон есть хорошее укрытие. Галлиот возьмет двести всадников и укроется с запада, а Гэз — с востока. Айбел Пирс с сотней человек резерва обойдет место битвы, чтобы атаковать противника с тыла.
— Есть вопросы?
— У Мэйси тысяча улан, — сказал Пирс. — Наверняка они пойдут вытянутой колонной. Окруженный лесом участок дороги самое большее в шестьсот ярдов длиной. Когда вы нападете, несколько сотен еще не войдут на него.
— Конечно. Но Мэйси и все его офицеры пойдут в первой колонне. Мы ударим по ним, и, когда настанет ваш черед, у них не останется командования.
— Нам не удастся их окружить, сир, — заметил Галлиот. — Когда мы нападем, они смогут свернуть в холмы и на юг, в обход людей Айбела.
— Этого я и хочу. Когда они лишатся офицеров и отступят, с юга нам больше ничего не угрожает. Тогда мы сможем прийти на помощь людям Мулграва.
— Нас ждут большие потери, — сказал Айбел. — Второй Королевский — отличные бойцы, их сломить нелегко. У нас появятся раненые, а врачей, раз мы в бегах, не будет.
— Да, ситуация не из простых, не спорю. Но они еще узнают, из какого мы теста. Хью, кто-нибудь должен поскакать на разведку. Пусть не высовывается и на всякий случай скроет мундир под плащом.
— Да, сир, — ответил Галлиот, но не отвернулся, и Гэз заметил, что он чем-то обеспокоен.
— Что-то не так, Хью?
— Не понимаю, сир. Зачем нас убивать?
— Я уже не пытаюсь понять то, чем руководствуется преступный ум. Лорд Винтерборн дважды организовывал на меня покушения. Почему? Я не знаю. Теперь он решил добиться своего, перебив весь Эльдакрский полк. Надеюсь, когда-нибудь мне представится случай узнать причину такой ненависти.
— Он — Искупитель, — ответил Айбел Пирс. — Все они поганые собачьи дети. Их жестокости не нужны причины, она заключена в их душах. И рыцари Жертвы такие же. Всех их ненавижу.
— Хью, нам нужен разведчик, — напомнил Гэз. Галлиот повернул коня и поскакал вдоль колонны.
— Нет, Айбел, так не бывает, — мягко возразил Гэз Макон, когда Галлиот удалился. — У них наверняка есть причины, и они даже считают их вполне основательными. Я никогда не встречал злого человека, который считал бы себя злым. Мой отец — не лучше любого Искупителя. Но он рассмеется, если его в лицо назвать злодеем, и, наверное, заговорит о том, как темные дела ведут к благим целям.
— Мой отец никогда не сказал бы такого, — сказал Айбел Пирс. — Он был простым сапожником и добрым человеком, который за всю жизнь никому не причинил зла. Мама до сих пор проклинает тот день, когда к нам пришел Алтерит Шаддлер и убедил его выступить в защиту Мэв. Я держался тех же взглядов.
— Что же изменилось?
— Я до сих пор жалею о том, что случилось, сир. Когда все произошло, я был в Варингасе и еще месяц ничего не знал. Почему я успокоился? Сложно ответить. Отец всегда учил невзирая на последствия отстаивать то, к чему склоняется совесть. Он поступил именно так. Я жалею об этом и в то же время горжусь им. Когда-то я считал его слабым, только его смерть показала мне, как я не прав. Он был героем. Когда придет мой черед, надеюсь, я смогу поступить так же.
— Я думаю, в вашей семье это передается по наследству, Айбел.
— Надеюсь, что так, сир.
— Скачите, соберите своих людей. Потом мы обсудим остальные планы.
Айбел повернул коня, и дальше Гэз скакал один.
Бэрин Мэйси скакал во главе колонны. Тревога, вот уже две ночи не дававшая уснуть, не покидала его. Все, все было неправильно, и он знал это с самого начала. Если Макон и в самом деле задумал предательство, Эрис Велрой не стал бы назначать встречу в лесу, ночью, приказ пришел бы прямо от Винтерборна. Эльдакрский полк один из лучших в королевских войсках, Макон — храбрый и умный генерал.
Мэйси несколько раз встречал Макона и испытывал к нему искреннюю симпатию. Его окружал ореол простодушия, столь странный в сочетании со стратегическим складом ума. Нет, причина не в предательстве. Винтерборн ненавидел Макона и решил избавиться от него. И из-за этой нелепой ненависти теперь погибнут сотни верных солдат.
«И ты в это впутался», — сказал себе Мэйси.
С другой стороны, разве у него был выбор? За отказом немедленно последовала бы отставка, если не смерть. Винтерборн передал бы приказ другому генералу. Ничто бы не изменилось, и Макон с эльдакрцами все равно погибли бы.
Наконец Мэйси решил, что в спорах с самим собой нет смысла.
Быстрым галопом со стороны колонны к Мэйси приблизился всадник и отдал честь.
— Вам сообщение, сир, — сообщил он, протягивая запечатанное письмо. — Велено передать лично в руки.
Мэйси поблагодарил, и всадник повернул коня.
Генерал посмотрел на письмо. В тусклом лунном свете ему удалось разглядеть только оттиск печати Винтерборна на сургуче. Надпись над печатью была сделана таким мелким почерком, что Мэйси с трудом разобрал собственное имя. До рассвета оставалось меньше часа, и он сунул письмо в карман.
Велрой сказал, что после набега город займут Искупители. Значит, жителей будут пытать и сожгут. Мэйси вздохнул. Ему нравилась армейская жизнь. Только поступив на службу, он даже верил в то, что воюет за правое дело. Тогда он мечтал о храбрости, сплоченности и победах. Его фантазия возносилась так далеко, что он воображал, будто когда-нибудь добьется той же славы, в которой прежде купался Люден Макс.
Вместо этого его окружали крики изуродованных невинных и горы обгорелых трупов. Он понял, что в войне нет абсолютных величин, нет ни славных героев, ни бессердечных злодеев, есть просто люди, тысячи людей, сражающихся и умирающих за то, во что верят.
До сих пор так и было.
Бессердечные злодеи. Есть ли кто-нибудь бессердечнее Винтерборна и его Искупителей?
Мэйси понадеялся, что к его приходу Конран уже захватит город, а Гэзу Макону удается сбежать, избежав бойни и пушек.
— Избегай причинять зло, сынок, — говорил ему когда-то отец. — Оно несет в себе зерно саморазрушения.
Колонна въехала в лес. Начало светать.
Через двести ярдов Барин Мэйси натянул поводья, поднял руку, чтобы колонна остановилась, и достал из кармана письмо.
Записка была короткой: «Макон предупрежден и собирается перехватить вас в лесу. Сверните с дороги».
Мэйси перечитал ее дважды, тщательно сложил бумажку, положил ее обратно в карман и повернулся, осматривая кромку леса. У него пересохло во рту и бешено заколотилось сердце.
Не считая фырканья лошадей и скрипа седел все было тихо.
Воздух наполнился громом выстрелов и визгом пуль.
Кони, люди падали сотнями. В спину Мэйси попала пуля, он упал на шею коня, ухватившись за гриву. Генерал попытался подняться и вытащить пистолет, но вторая пуля вышибла его из седла.
Из леса показались всадники Гэза. Кто-то из улан успел вытащить пистолеты, но их зарубили, не дав выстрелить. Остальные уланы повернули лошадей и галопом поскакали обратно. Мэйси удалось отползти с дороги и сесть, прислонившись к дереву. Всадники Эльдакрского полка разметали перепуганных улан. Мэйси смотрел на происходящее в необычайном спокойствии, ощущая себя зрителем спектакля. Всадники атаковали с невероятным напором, но сохраняя железную дисциплину. Путь к отступлению остался открыт, одобрительно отметил он, и многие уланы повернули коней, в отчаянной попытке спастись.
Золотистые волосы Гэза Макона сверкнули в первых лучах солнца.
«Славные герои, — вдруг подумал Мэйси. — И бессердечные злодеи».
Ему захотелось пить, и вспомнился старый колодец дома, во дворе поместья. Мирна всегда любила этот колодец и убеждала всех, что его вода волшебная. Мэйси улыбнулся. Когда война закончится, он вернется к Мирне с детьми и никогда больше их не оставит.
Бой переместился дальше. Восходящее солнце осветило дерево и сидевшего под ним Мэйси, который поднял голову, чтобы насладиться незабываемым теплом. Внезапно на него упала тень. Он открыл глаза и увидел, что Гэз Макон спешился и идет к нему.
— Доброе утро, — сказал Мэйси.
— Доброе утро, генерал. Ваши люди разбиты. У меня нет времени возиться с вашими ранеными.
— Да, я понимаю. Вам нельзя уходить через север или запад. Там артиллерия.
— Я знаю. Мы не предатели.
— Я понял это. Но все равно пришел, к своему позору. — Мэйси сунул руку в карман и дернулся. Боль в спине и груди становилась все сильнее. Он протянул письмо Макону. — Велрой сказал, что Искупители умеют видеть, что происходит в милях от них. Скорее всего за нами сейчас наблюдают.
Гэз Макон расстегнул мундир Мэйси, осмотрел его раны и промолчал.
— Хороший будет денек, — сказал Мэйси, подставляя лицо солнцу.
Мирна стояла у колодца. Мэйси собрался попросить ее зачерпнуть воды, но упал.
Он падал все глубже и глубже. Дальше и дальше во тьму.
Он и не догадывался, каким глубоким мог оказаться колодец. Гэз Макон видел, как он умер.
— Ты был хорошим человеком, Мэйси, — сказал он и вернулся в седло.
Уланы в беспорядке отступали, большинство эльдакрцев вернулись к Макону. Издалека раздался залп мушкетов. Внезапно Гэза охватила печаль, перед глазами возникло лицо Корделии Лоэн.
«Я выживу, — поклялся себе он. — Я спасу своих солдат. Я уведу их на север и увезу Корделию с собой. Прочь от этого кошмара».
К востоку от зимней резиденции Мойдарта простирался огромный участок пустой земли. Гэзу всегда там нравилось. Там можно построить прекрасный дом, решил он.
Собрав людей, Серый Призрак поскакал в Шелдинг.
На первый взгляд Джейкон Галоглас мало напоминал хорошего солдата. Тощий, сутулый и с неуклюжей походкой. Благодаря тому, что его правая рука была длиннее левой на целых два дюйма, обмундирование сидело на нем плохо. Учитывая впалую грудь и покатые плечи, он казался живым издевательством над портными. Кроме того, как без конца повторяли Джейкону офицеры, его неряшливость и отсутствие элементарных понятий о дисциплине позорили всю часть. За четыре года службы его выпороли одиннадцать раз. В общем, Джейкон Галоглас считался плохим солдатом по всем статьям. Лишь одно его качество восполняло недостатки: он не умел сдаваться.
Сейчас, когда Галоглас бежал по улицам Шелдинга во все лопатки, это неумение пришлось как нельзя кстати. Враг прорвался на правом фланге, и бой постепенно переместился на улицы города. Несколько горожан, пытавшихся убежать с поля боя, погибли от пуль наступавших.
Джейкон Галоглас завернул за угол и столкнулся сразу с тремя солдатами из Второго полка. Первого он ударил разряженным мушкетом в лицо и сшиб его с ног. В грудь второго вонзился нож. Третий попытался ткнуть его штыком, но Галоглас извернулся вправо, отпустил нож и подтолкнул туда, где стоял мгновение назад, раненного ножом. Штык вонзился в него. Джейкон подскочил к третьему мушкетеру и боднул его в нос. Тот отшатнулся, вскрикнув от боли, Галоглас ловкой подсечкой сшиб его с ног и ринулся дальше. Рядом просвистело несколько пуль, выбив из стены за спиной каменную крошку.
Как там говорят? «Пулю, от которой умрешь, не услышишь»?
«Как же, так я и поверил, — подумал он, нырнув в переулок. — Откуда тогда узнаешь, что умер?»
Оставшись без оружия, он стал двигаться осмотрительнее, остановился у перекрестка и осторожно выглянул за угол. Навстречу вышли два вражеских мушкетера. Первого Джейкон пнул в колено и схватился со вторым, пытаясь вырвать у него мушкет. Противник оказался силен. Джейкон попытался боднуть его, но тот увернулся. Тогда Галоглас ударил его коленом в пах. Тот взвыл от боли, но не выпустил мушкет. Второй, злобно ругаясь, поднялся на ноги и нацелил штык на Джейкона, но Джейкон извернулся так, чтобы солдат, с которым он сцепился, оказался между ним и штыком. Прогрохотал выстрел. Ноги второго мушкетера подкосились, он выронил мушкет и упал. Смерть товарища потрясла солдата, боровшегося с Галогласом, и на мгновение он замер. На этот раз Джейкону удалось попасть головой прямо в переносицу противника, и тот упал на колени, издав сдавленный крик. Когда он трясущимися руками поднял мушкет, Джейкон уже схватил оружие убитого и пронзил мушкетера штыком. Тот упал, не издав ни звука.
Джейкон повернулся на каблуках и увидел Тайбарда Джакела, который молча перезарядил винтовку, упер приклад в плечо и прицелился. Джейкон оглянулся. В сорока шагах на улицу выскочили еще пятеро мушкетеров. Джакел выстрелил — один упал. Остальные кинулись к ним. Тайбард бросился в переулок напротив Джейкона. Галогласу не потребовалось приглашения, чтобы рвануть за ним. Завизжали пули.
Тайбард упал за низкой каменной оградой и снова начал перезаряжаться. Джейкон рухнул рядом и проверил трофейный мушкет. Он был заряжен.
— Готов? — спокойно спросил Тайбард.
— Поехали! — отозвался Джейкон.
Оба выпрямились. Четверо мушкетеров бежали по переулку. Джейкон попал одному в лицо. Тайбард — второму в сердце. Двое оставшихся не остановились. Тайбард положил винтовку, вытащил из-за пояса пистолет, взвел курок и быстро выстрелил. Пуля пробила ближайшему глаз.
Джейкон перескочил стену и с диким воплем бросился на последнего. На мгновение тот замер, а потом повернулся и рванул обратно.
Расхохотавшись, Галоглас обернулся к Тайбарду и увидел, что тот уже побежал дальше, мимо повозок, сваленных за зданием склада.
Выстрелы мушкетов раздавались отовсюду. Джейкон подбежал к Тайбарду, выглядывавшему из-за угла соседнего дома. Там дрались врукопашную. Капитан Мулграв и примерно шестьдесят солдат пошли против вражеских штыков с саблями. Тайбард и Джейкон перезарядились, у Галогласа это заняло немного дольше.
Мулграв упал, перекатился и, как акробат, вскочил, вонзив клинок в грудь одного из врагов. На него кинулся второй, и его пристрелил Тайбард. Джейкон выстрелил в толпу пехотинцев и с пронзительным воплем бросился врукопашную.
Снова загремели выстрелы, упало еще несколько вражеских солдат. Джейкон заколол одного и сломал штык. Тогда, схватив мушкет за ствол, он начал орудовать им как дубиной. С одной из улиц вбежали Ланфер Гостен с двадцатью солдатами, и площадь закипела. Кто-то размахивал штыком, кто-то ножом, кто-то кулаками. Ни одна из сторон не собирались уступать.
Затем раздался грохот копыт по мостовой, и на площадь въехали Гэз Макон с кавалерией. К этому моменту в живых осталось не больше восьмидесяти стрелков Второго полка, при появлении нового противника наступило затишье. Пятьдесят выживших эльдакрцев уставились на врагов с усталым злорадством.
— Сложите оружие, — приказал Гэз Макон, — и я даю слово, что никто не причинит вам вреда. Ваш генерал погиб, а кавалерия отступила.
К Макону подошел бородатый офицер, весь в крови от глубокого пореза на лице.
— Предателям не победить, генерал Макон, — сказал он.
— Да, вы правы, — ответил Гэз. — К сожалению, здесь нет предателей. Никто из нас не собирался присоединиться к Людену Максу. Даю вам слово. Мы все проиграли в этой битве. Множество хороших людей погибли без всякой причины. Вы называете нас предателями. Как назвать то, что меня, верно исполнявшего свой долг перед королем, атакуют войска нашей же армии? Вот что я скажу: честное слово, хотел бы я и на самом деле быть этим предателем! Тогда в ваших поступках был бы хоть какой-то смысл. Тогда все эти несчастные погибли бы не напрасно. Соберите людей, лейтенант. Оставьте оружие здесь, его никто не возьмет.
— А как же наши раненые?
— Горожане им помогут. Своих раненых я заберу с собой. Боюсь, когда Винтерборн пришлет сюда Искупителей, их не ждет ничего хорошего.
— Теперь вы присоединитесь к Людену Максу?
— Нет, лейтенант. Я заберу своих людей на север. Пусть из меня и сделали изгоя, я не стану по собственной воле сражаться с солдатами короля. А теперь сложите оружие и уходите.
— Хорошо, генерал. Спасибо за ваше благородство. Гэз развернул коня, но к нему подошел Мулграв.
— Извините, сир, — сказал он, — но вам необходимо кое-что увидеть.
Гэз поскакал за Мулгравом, а Галоглас, поддавшись любопытству, направился следом.
Гэз Макон спешился и вслед за Мулгравом вошел в дом за складами. Джейкон подошел к дверному проему и заглянул внутрь. Там лежали два трупа — мужчины в ярко-красном мундире и девушки в зеленом дорожном платье, сжимавшей в руке маленький пистолет.
Гэз Макон склонился перед мертвой девушкой и поднес ее руку к губам. Мулграв встал рядом и положил руку на плечо генералу.
— Мне очень жаль, — сказал он.
— Я попросил ее подарить мне час, Мулграв. Она расплатилась за это жизнью.
По щекам Серого Призрака покатились слезы. Джейкон неслышно попятился и вышел на улицу. На стене, рядом с колодцем, сидел Тайбард Джакел и чистил винтовку Эмберли.
— Смотри-ка, мы выжили, — сказал Галоглас.
— Не все. Мундир Каммеля Барда теперь твой. Мой друг Банни погиб на соседней улице. Я наказал ему держаться ко мне поближе. Он послушался и все равно умер.
Тайбард вздохнул и снова стал полировать резной курок Эмберли.
Кругом лежали мертвые и раненые.
— Мне жаль, что так вышло с твоими друзьями, — сказал Джейкон.
Он видел, как плохо Тайбарду, и захотел положить руку ему на плечо, как Мулграв Серому Призраку. Но не смог. Вместо этого он встал и ушел.
И только теперь Джейкон понял, что мундир больше не воняет.
— Ну, хоть что-то хорошо, — громко произнес он.
Пинанс, красивый, высокий мужчина с крупными чертами лица, был прекрасным наездником, и верхом на черном жеребце наслаждался ощущением власти, которое приносил ему вид его марширующей армии.
Этого момента он ждал уже двадцать пять лет. Они с Мойдартом никогда не были друзьями. Их предки веками правили соседними землями и постоянно ссорились из-за границ. Однако ненависть Пинанса к Мойдарту произошла не из разногласий далеких предков. Она родилась в тот день, когда Райэна Тримейн вышла замуж за Мойдарта. Даже сейчас при воспоминании об этом у Пинанса все сжималось внутри.
Хотя он никому не признавался в этом, Райэна Тримейн была любовью всей его жизни. Он преклонялся перед ней и свято верил, что ему отвечают взаимностью.
Сейчас, с высоты прошедших лет, Пинанс понимал, что она была пустой и бездумной женщиной, склочной, способной предать кого угодно. Но тогда Райэна была богиней и солнцем его жизни. Размеры земель и доходы Мойдарта во много раз превосходили владения Пинанса, по этому признаку она и выбрала себе мужа. Так прекрасная Райэна стала госпожой замка Эльдакр.
Два года спустя она погибла, как официально заявили в Эльдакре, от рук убийц, пытавшихся убить Мойдарта. Бессовестная ложь!
К тому моменту ее интрижка с вождем каких-то дикарей уже не была новостью в салонах северной знати. Пинанс гадал, почему Мойдарт не выгнал ее. Когда разнеслась весть о гибели Райэны, он сразу понял, что убийца Мойдарт, и поделился с отцом, который посоветовал не давать волю фантазии.
— Мойдарт тоже ранен и находится при смерти. Нет, сынок, выкинь это из головы.
Многие годы Пинанс по крупице собирал информацию о покушении. Никто из стражников убийц не видел. Ни один слуга не заметил бегущих по замку. Зато все видели задушенную Райэну и раненого Мойдарта. Все прояснилось, когда к фактам добавилась одна маленькая деталь: врач, который лечил Мойдарта, сказал, что правая рука убитой была в крови, хотя на женщине не оказалось ни царапины. Новых доказательств не требовалось. Не было никакого покушения. Собственная жена бросилась на него с ножом, и он задушил ее.
Теперь, двадцать пять лет спустя, он сполна заплатит за свое преступление. Он заплатит за то, что лишил Пинанса единственного шанса на истинное счастье.
Во главе колонны маршировали пять тысяч стрелков. Вперед выступили разведчики, искавшие оборонительные укрепления. Но ничего не было. Как и ожидал Пинанс, Мойдарт закрылся в замке, зная, что пушек у противника пока нет. Но артиллерия была уже на подходе, и то мгновение, когда Мойдарт окажется в цепях, оставалось вопросом нескольких дней.
Пинансу нечасто приходилось испытывать столь приятное предвкушение.
Под его командованием собралось двенадцать тысяч человек, скоро он станет самым могущественным графом севера. Жаль, что придется пробить бреши в стене Эльдакра. Отличный замок, станет прекрасной резиденцией. Надо будет обязательно восстановить его.
С ним поравнялся всадник в красном плаще. Пинанс покосился на Искупителя и почувствовал, как хорошее настроение улетучивается.
— Мойдарт оставил Эльдакр, — сообщил Сперрин Дайл.
— Он собирается выйти нам навстречу?
— Нет, лорд. Он и его пять тысяч человек бежали на север.
— Но вы говорили, что он попытается удержать замок, — сказал потрясенный Пинанс. — Эльдакр слишком важен, чтобы его оставить.
— Да, лорд, — согласился Сперрин, — это было бы логично. Мы следили за ним и предположили, что он собирается поступить так. Однако он нанял демонопоклонника, который окружил замок страшными заклятиями, мешающими нашим посвященным видеть внутри замка. Судя по всему, этот колдун узнал о том, каким силам им придется противостоять, и убедил Мойдарта отступить. Мы полагаем, что они отправились искать помощи ригантов.
— Значит, Эльдакр достается мне без боя? — рассмеялся Пинанс. — Я, конечно, ненавижу Мойдарта, но прежде он не казался мне ни трусом, ни идиотом.
— Он не военный, а всего лишь интриган, искусный в политике и предательстве.
— Мне всегда казалось, что это одно и то же.
— Возможно, — согласился Сперрин. — Однако попытайся он удержать замок, мы сами послали бы людей на переговоры с ригантами.
— Зачем?
— Не стоит забывать, что эти нецивилизованные варвары — прекрасные воины, которые могут собрать войско приблизительно в четыре тысячи человек. Лучше договориться с ними, чем ждать, пока они объединятся с Мойдартом.
— Варвары с ним не объединятся, — возразил Пинанс. — Он двадцать лет только и делал, что пытал, казнил и убивал их всеми способами.
— Да, он был одним из столпов варлийского народа. Жаль, что такой человек стал нашим врагом.
Пинанс покосился на Искупителя, пытаясь понять, пошутил ли он. Он не шутил. Его лицо осталось серьезным, как и всегда.
Когда армия почти подошла к Эльдакру, Пинанс и пять генералов встали во главе колонны. Пинансу до сих пор не верилось, что сражаться не придется. Они маршировали по главной улице Старых Холмов. Местные жители выходили из домов поглазеть, некоторые дети махали солдатам руками. Солдаты, улыбаясь, махали в ответ.
В дверях одной из лавок, глядя на войско, остановился высокий немолодой человек.
— Его необходимо арестовать и повесить, — заявил Сперрин Дайл.
— Кто это? — спросил Пинанс, с любопытством глядя на нескладную фигуру.
— Алтерит Шаддлер, предатель и клеветник.
— Ах да, учителишка, заступившийся за какую-то колдунью. Я слышал этот анекдот.
— Он носитель зла, я это чувствую.
— Сегодня у меня нет настроения на казни, Сперрин. Когда мы укрепимся в Эльдакре, можете привести сюда своих людей и разобраться с ним.
— Благодарю, сир, поистине мудрое решение.
Снег уже почти растаял, в ясном небе висело теплое весеннее солнце. Но к востоку собрались облака, и к вечеру скорее всего будет дождь. Удачно, что эту ночь можно провести с комфортом, в родовом замке своего сбежавшего врага.
До стен, окружавших замок, они дошли уже после полудня, и младшие офицеры занялись размещением солдат. Многих направили в оставленные казармы, остальным пришлось разбить палатки у южной стены.
Пинанс вступил в замок с двумя отрядами по двадцать человек. Сперрин Дайл остался снаружи.
— Я не войду туда, пока наши люди не найдут способ уничтожить заклинания. Они причиняют мне боль даже отсюда.
Больше часа солдаты обыскивали здание и не нашли ни одного слуги, ни конюшего. Даже подземелья оказались пусты.
Пинанс повелел принести в трапезную обед и сел за пиршественный стол вместе с генералами. Трое были его двоюродными братьями, надежными, но лишенными воображения людьми, четвертый — племянник Дарил, толстый туповатый мальчишка. Вдруг Пинанс подумал, что не доверил бы вести битву никому из них. Поэтому пришлось нанять полковника Гарона Бека, талантливого полководца. К сожалению, в силу низкого происхождения, его нельзя было повысить в звании.
— Значит, сегодня не воюем? — разочарованно спросил Дарил.
— Не сегодня, Дарил. Завтра можешь взять отряд и проверить, как далеко враг успел сбежать. А сегодня давайте отдыхать и пожинать плоды нашей первой победы. Предлагаю после еды прогуляться по замку.
— У тебя хорошее настроение?
— Да. Враг бежал предо мной. Теперь я сижу на его месте. С этого дня мне достанутся все его земли и владения. У меня просто великолепное настроение!
Великолепным настроение оставалось еще целый час.
Аптекарь Рамус закрыл дверь, запер висячий замок и с маленьким свертком в руках зашагал по мостовой. Теперь, с приближением весны, по вечерам было все светлее, да и погода становилась все мягче.
Поглядев на поле, где к овцам жалось несколько маленьких ягнят, он пошел дальше, кланяясь и улыбаясь каждому, кто с ним здоровался.
Сегодня был очень странный день. Каждый, кто приходил в лавку, считал своим долгом затеять разговор о приходе Пинанса и бегстве Мойдарта. Рамус мало понимал в военных вопросах, но не хотел смотреть на поле битвы, усеянное трупами, и радовался, что Мойдарт увел свои войска.
Когда-то давно отец Рамуса сказал: «Все войны начинают обозленные старики, а юношам приходится гибнуть за то, чего они не понимают. А потом старики садятся за стол, война заканчивается, но ничего не меняется. Иногда в старых замках появляются новые хозяева, а дети погибших создают новые семьи, чтобы солдатские кладбища никогда не пустовали».
Рамус старался не обращать внимания на южную войну. Посетители лавки говорили о ней беспрестанно, Рамус делал вид, что внимательно слушает, но пропускал все мимо ушей и переносил свое внимание на приготовление лекарств, смешивание трав, на солнечные лучи, играющие на холмах, и на состояние здоровья пациентов. Последние несколько дней он неустанно любовался новорожденными ягнятами, только привыкавшими к ветру, солнцу, прыгавшими по полю на своих тоненьких ножках. Это зрелище вселяло в него чувство умиротворения.
Он остановился у дома кожевника Томаса Кантинаса и постучал. Дверь открыла его младшая дочь Келла и крикнула матери, что за дверью стоит мужчина.
— Как тебя зовут? — спросила девочка.
— Рамус.
— Он сказал, что он Рамус, — крикнула девочка в дом. Из кухни вышла Лайда, жена кожевника.
— Как он сегодня? — спросил Рамус, поклонившись.
— Спит чуть получше, но продолжает худеть, аптекарь.
«И ты тоже», — подумал Рамус, глядя на ее впалые щеки и покрасневшие глаза.
— Я принес еще трав, которые заглушат боль и помогут ему уснуть.
— Но вылечить-то они не вылечат?
— Нет. Его уже ничто не вылечит. Вот, я написал, как принимать травы.
— Мне нечем заплатить, аптекарь, — покраснела Лайда.
— Расплатитесь, когда сможете, — ответил он. — Вы хорошо высыпаетесь?
— Не совсем, — ответила она. — Ночью ему хуже всего, он начинает кричать.
— Завтра я принесу болеутоляющую микстуру. Доброй ночи. За Рамусом закрылась дверь, и он вздохнул. Жизнь в горах нелегка, но смерть еще тяжелее. У Томаса Кантинаса было шестеро детей, мало денег и рак кишечника. Старший сын, которому только исполнилось четырнадцать, еще слишком мал, чтобы стать главой семьи. Рамус решил завтра же зайти к мяснику и убедить его помочь несчастной семье с едой.
Он пошел домой. Окошки первого этажа светились, из каминной трубы курился дымок. Он открыл дверь. Шула Ахбайн, его экономка, вышла навстречу и помогла снять тяжелое зимнее пальто.
— Садитесь у огня, — сказала она. — Я сварила глинтвейн — принесу стаканчик.
Маленький аптекарь пробормотал «спасибо» и уселся в любимое кресло. Шула раньше собирала для Рамуса травы, потом работала на Мэв Ринг и стала хорошей экономкой. Жизнь не баловала ее. Еще в те времена, когда такие союзы не одобрялись, Шула влюбилась в паннона. Не одобрялись? Рамус грустно улыбнулся. Шула стала изгоем для собственного народа. Когда она осталась без мужа, то едва не погибла от голода вместе с сыном, Банни.
Шула вернулась и протянула ему стакан глинтвейна.
— Прекрасно, — сказал он, пригубив напиток. — Есть новости от Банни?
— Он мало пишет. Сейчас перемирие, и их разместили в Шелдинге. Значит, все в порядке.
— Может, война наконец подходит к концу.
— Да, я тоже надеюсь на это. Мне очень не хватает его. Шула подошла к вешалке и закуталась в свою шаль.
— На кухне горячее рагу, и еще я испекла хлеб, он в кладовой.
— Спасибо вам, Шула. Доброй ночи.
Оставшись один, Рамус устроился поудобнее и задремал. Очнувшись, он понял, что думает о Мойдарте. Ему будет не хватать разговоров о живописи. Аптекарь и сам начал рисовать, не горные пейзажи, конечно, а простенькие букеты из трав и цветов. Получалось плохо, но в последний год стало немного получше. Мойдарту он их не показывал.
Вскоре он проголодался и уже собрался разогреть рагу, когда снаружи раздался грохот копыт, а потом кто-то заколотился в дверь.
Рамус открыл. За порогом столпилось несколько солдат.
— Аптекарь Рамус?
— Да, это я. Кто-то болен?
— Вы пойдете с нами.
— Я закончил свои посещения на сегодня, господа. Солдат ударил его по лицу, и Рамус, отшатнувшись, уронил вешалку.
— Делай, как говорят, — сказал солдат, переступив порог и подняв аптекаря на ноги. — У тебя и так неприятности. Будешь меня доводить — лучше не станет.
Ошеломленного Рамуса выволокли из дома и усадили на высокую лошадь. Он уцепился за луку седла, один из солдат ухватил лошадь за повод, и они поскакали прочь от Старых Холмов.
Он ехал, потрясенно пытаясь осознать, что происходит.
Какие неприятности? Откуда? Никогда в жизни он никого не обидел, даже не думал об этом. Наверняка произошла какая-то ошибка.
Кони повернули к Эльдакру и въехали в замок. Там Рамуса сняли с седла, поволокли внутрь, там вверх по лестнице и дальше по коридору. Идущий впереди солдат остановился и постучал в дверь.
— Да? — раздался голос Пинанса, как показалось Рамусу, сердитый.
Солдат открыл дверь и втолкнул туда Рамуса.
— Как приказывали, милорд, это аптекарь.
— Я знаю, кто он. Мы уже встречались. Ну и что вы скажете в свое оправдание, аптекарь?
— Боюсь, я вас не понимаю, милорд.
В руках у Пинанса был хлыст. Он сделал шаг вперед и полоснул Рамуса по лицу. Боль была невыносимой.
— Я уже достаточно зол. Не стоит приводить меня в ярость.
— Простите, милорд. Я не знаю, что вы хотите услышать.
— Вы что, недоумок? Посмотрите вокруг. Осматриваться не было необходимости. В центре комнаты стоял мольберт с незаконченным горным пейзажем.
— Да, милорд? Это студия. Здесь Мойдарт пишет свои картины.
— Вы и в самом деле недоумок. Обманули, насмеялись надо мной, а теперь не знаете, почему вы здесь?
— Я обманул вас? — озадаченно переспросил Рамус. — Но в чем?
Пинанс снова занес хлыст, и Рамус отшатнулся, машинально заслонив лицо рукой.
— В чем? — воскликнул Пинанс, ударив Рамуса хлыстом по руке. Тот вскрикнул. — В чем?! Вы не знали, что мы заклятые враги?
— Знал, милорд.
— И все-таки заставили меня купить его пачкотню?
— Нет, милорд. Вы сами приказали поговорить с художником. Помните? Вы пришли на прием и увидели картину на стене. Я предупредил, что художник не желает раскрывать своего имени. А когда вы захотели заказать картину, я пошел и рассказал об этом Мойдарту. Он написал вам истинный шедевр, а не пачкотню.
— Полагаю, он немало позабавился этим.
— Думаю, что да, хотя позже у него нашлись причины для сожаления.
— И какие же?
— Вы заплатили ему семьдесят пять фунтов. Через год стоимость его пейзажей возросла вдвое, а в этом году — вчетверо. Без сомнения, его не радовала мысль о том, что купленная вами картина стоит в четыре раза больше, чем вы за нее заплатили.
— Меня не волнует ее цена. Первое, что я сделаю, вернувшись домой, — изрежу ее на куски собственными руками.
— Но почему?
В ответ раздались два щелчка хлыстом. Закрыв голову, Рамус упал на колени и закричал. Из красных полос на руках сочилась кровь.
— Не смейте задавать мне вопросов! Ваша жизнь висит на волоске. Отвечайте, каковы ваши отношения с Мойдартом?
— Он мой друг. Внезапно Пинанс рассмеялся.
— Друг? У Мойдарта нет друзей. Он бессердечный и бессовестный убийца. Встаньте.
Рамус заставил себя подняться. Его лицо и руки были в крови.
— Как можно говорить, о дружбе с чудовищем? Вы не знали, что он убил собственную жену? У него нет души.
— Я не могу с вами согласиться, милорд.
— Что за наглость! Или вам мало моего кнута?
— Нет, милорд. Я боюсь его. И вас тоже.
— Почему тогда вы продолжаете раздражать меня?
— Я думал, вы хотите услышать правду.
— Значит, у вас есть доказательство того, что у Мойдарта есть душа?
— Нет, милорд.
— О какой же правде вы говорите?
— О его ранах. Много лет назад он получил рану в живот, она так и не закрылась. Он сильно обгорел, вытаскивая сына из огня, и ожоги тоже не зажили. У этого нет никакой причины, я лечил его всеми лекарствами, от которых любой другой давно бы поправился. Его раны не заживают, потому что он сам этого не хочет. Мойдарт наказывает сам себя. Человек без души не стал бы себя так мучить.
— Вы не думали, что это наказание послал ему Исток за грехи?
— Нет, милорд. Мне кажется, если бы Исток наказывал так каждого преступника, я бы научился узнавать симптомы. В мире достаточно злодеев, но большинство из них процветает.
— Вы, случайно, не намекаете, что я — один из них?
— Нет, милорд, я никогда не слышал, чтобы вас называли злодеем. Вы просто могущественны.
— А Мойдарта называют злодеем?
— Да, милорд.
— И вы упорствуете в том, что он ваш друг. Друзей нужно выбирать с осторожностью. Вам, очевидно, ее не хватило. Полагаю, Мойдарт тоже испытывает к вам какое-то расположение. Поэтому завтра вас повесят. — Пинанс обернулся к солдату, привезшему Рамуса в замок. — Отыщите для него камеру помрачнее. Там, — он снова обратился к аптекарю, — никто не помешает вам думать о дружбе и злодеях.
Пинансу не удавалось уснуть. Такое с ним случалось нечасто. Обычно он клал голову на подушку, мгновенно забывался и просыпался в бодром расположении духа. Однако этой ночью его стали преследовать кошмары. Сначала какое-то чудовище тянуло его за пятку в озеро. Пинанс проснулся в холодном поту и с судорогой в левой ноге. Потом он бежал по лесу, и за ним гналось что-то, на что он даже боялся обернуться. И снова проснулся.
Возможно, решил он, наливая себе вина, Искупитель был прав, и не стоило оставаться в замке. Видимо, враждебные заклинания как-то повлияли на сон.
Третий кошмар превзошел предыдущие. Кто-то легонько постучал по лбу, и, когда Пинанс открыл глаза, рядом сидел Мойдарт.
Перед глазами что-то мелькнуло, и он понял, что это лезвие кинжала. Пинанс закрыл глаза в поисках спасительного сна. Острие кинжала коснулось щеки.
— Уходи, — сонно пробормотал Пинанс.
Острие вонзилось в щеку. Боль была слишком реальной, Пинанс вздрогнул, отчего поранился еще сильнее.
— Вот так, — сказал Мойдарт. — Теперь вы проснулись, кузен Пинанс?
Кинжал скользнул вдоль лица, и острие уперлось в горло.
— Но как?..
— Я никуда не уходил. Отступило лишь мое небольшое войско, а я остался в замке с несколькими верными людьми. О, вы не знаете, что такое настоящий Эльдакр! Мои предки позаботились о том, чтобы в потайных ходах не было недостатка. Некоторые, правда, слегка узковаты и не слишком удобны.
— Почему вы не убили меня во сне?
— Нельзя так просто убивать знатного человека, кузен Пинанс. Смерть должна соответствовать положению. Бабушка рассказывала, что дух человека, умершего во сне, так и будет бродить неприкаянным, не зная, что он уже умер. Заблудшие души. Я бы не хотел, чтобы ваша душа заблудилась. У вас в отличие от меня, полагаю, есть душа?
— Вы слышали мой разговор с аптекарем?
— Да. Забавный человечек, не находите? Я немало удивился, когда узнал, что он мой друг. Должен признать, это меня даже тронуло. Видимо, с возрастом я становлюсь сентиментальным. Вы же — становитесь глупцом. Ну повесите вы его, и к кому побежите после очередной шлюхи?
— Проклятие, убейте меня, и покончим с этим!
— Тише, кузен Пинанс. Дайте мне насладиться моментом. Скажите, неужели вы действительно хотите изрезать мою картину?
— Не моргнув глазом.
— Вам ведь она так нравилась? Вы хвастались ею всем друзьям. Подумать только, первый, кто купил картину неизвестного художника! Кто открыл его гений!
— Да, — признался Пинанс, пытаясь выиграть время. Лезвие кинжала все крепче прижималось к его горлу, не давая шанса вырваться. — Да, она мне нравилась. Я часто любовался ей, гадая, кто мог написать такое. И не понимаю, как художником мог оказаться человек, погрязший во зле.
— Загадочно, не правда ли? — согласился Мойдарт. — Ну что ж, я был рад побеседовать. У меня еще много дел.
— Нет! — в отчаянии вскрикнул Пинанс.
Лезвие полоснуло по горлу, кровь хлынула на подушку. Пинанс попытался вскочить, ударить противника, но силы оставили его.
Незадолго до рассвета армия Мойдарта тихо, без фанфар, вернулась в город и, не пытаясь напасть на врага, остановилась к югу от замка и начала натягивать палатки невдалеке от лагеря захватчиков.
К ним подошло несколько солдат Пинанса и замерло в полном недоумении.
— Что, война закончилась? — крикнул один из них.
— Наверно, да, — раздалось в ответ.
Никто не поднял мушкет и не начал драки. Когда солдат собралось слишком много, появился капитан и спросил:
— Что тут происходит?
— Эльдакрцы вернулись, сир. Война закончилась. Офицер, озадаченный не меньше солдат, подошел к Галлиоту Приграничнику, руководившему натягиванием палаток.
— Сир! Что происходит?
— Мне приказали разбить здесь лагерь. У вас какие-то проблемы?
— Проблемы? — рассмеялся офицер. — Мне внушили, что мы идем сражаться с врагом. И этим врагом должны быть вы. Но вы здесь, как ни в чем не бывало! Я был бы не прочь узнать, что происходит.
— Прекрасно вас понимаю, — согласился Галлиот. — Армии всегда все сообщают в последний момент.
— Да, к сожалению.
— Я слышал, что скоро Мойдарт выступит перед войсками, — добавил Галлиот.
— Мойдарт? Они с Пинансом заключили мир?
— Я знаю не больше вашего, капитан, — ответил Галлиот, разведя руками. — А теперь, извините, мне надо убедиться, что никто не остался без крыши над головой и завтрака.
— Конечно. Если вы узнаете что-нибудь, прошу, сообщите мне.
— Разумеется, — пообещал Галлиот.
Капитан направился сообщать о происходящем сослуживцам.
Когда первые лучи солнца озарили восточные горы, несколько человек вынесли из замка стол и установили рядом с лагерем армии Пинанса, затем принесли стул с высокой спинкой.
К этому моменту сотни солдат уже проснулись и бродили по лагерю, разнося сплетни — одна невероятнее другой. Многие эльдакрцы с удовольствием смешались с толпой, не добавив ясности в происходящее.
Затем появился Мойдарт, в блестящем, будто атлас, черном кожаном камзоле, и, безоружный, подошел к столу. За ним появился высокий здоровяк и положил на стол тяжелый мешок.
— Прошу, соберитесь, — произнес Мойдарт. — Офицеры, пожалуйста, подойдите поближе. Эльдакрцы, пропустите наших гостей с юга. — Он подождал, пока все успокоится, и поднялся на стул. — Я Мойдарт, — начал он. — Король назначил меня Повелителем Севера. Я буду говорить кратко, чтобы вам хватило времени обсудить мои слова с товарищами, расквартированными в городе и в казармах. Во-первых, позвольте коснуться темы, которая волнует солдат больше всего: жалованья. Сколько вам обещано?
Он указал на капитана, стоявшего в первом ряду, того самого, который прежде беседовал с Галлиотом.
— Три чайлина в месяц офицерам, один — стрелкам, два — кавалерии.
— С вами уже расплатились?
— Нет, сир.
— Я прослежу, чтобы завтра каждый получил жалованье за первый месяц.
— Спасибо, сир.
— Обращайтесь ко мне «милорд». Еще раз услышу «сир», и вам отрежут язык.
— Да… милорд. Простите, милорд.
— Итак, продолжим, — сказал Мойдарт, не обращая больше внимания на несчастного. — Пинансу больше не нужна армия. Мне — нужна. Каждый, кто захочет вступить в нее, останется здесь и назовет свое имя капитану Галлиоту и его помощникам. Есть вопросы?
— Да, милорд, — подал голос другой офицер. — Почему Пинансу больше не нужна армия?
Мойдарт сухо улыбнулся и махнул рукой здоровяку. Тот порылся в мешке, вытащил голову Пинанса и поднял ее повыше, на всеобщее обозрение.
— Будьте добры, Хансекер, пройдите по рядам, пусть все посмотрят.
Хансекер прошел сквозь притихшую толпу, не опуская отрубленную голову. На землю капала темная кровь. Никто не произнес ни слова.
— Прошу вашего внимания, — произнес Мойдарт. — У меня еще много дел, и я не могу посвятить весь день этой мелочи. Те, кто присоединится к моей армии, как я и обещал, завтра получат жалованье за первый месяц. Те, кто не захочет служить мне, могут вернуться домой, разумеется, без оружия. Полагаю, те, у кого в землях Пинанса остались семьи, не захотят остаться в Эльдакре навсегда. За час до заката в замке состоится собрание офицеров, на котором будет избрана замена тем, чьи головы остались в этом мешке. А теперь, господа, я удалюсь и не буду мешать вашему завтраку. На все оставшиеся вопросы ответит полковник Галлиот.
С этими словами Мойдарт спустился со стула и вернулся в замок. Хансекер, с головой Пинанса в руке, удалился за ним.
Все молча провожали взглядом уходящего лорда. Наконец Галлиот подошел к столу.
— Господа, прошу внимания. Старшие офицеры, пожалуйста, подойдите сюда, нам надо обсудить снабжение.
Час спустя Хансекер бродил по северной стене в компании Арана Подермила.
— Представляешь себе? — качал головой Хансекер. — Я мог поклясться, что они похватаются за мушкеты и порвут нас на части. Когда он сказал тому капитану, что его надо называть «милорд», а потом еще и насчет отрезанного языка добавил… да! Другого такого человека не найдешь!
— Солдаты любят сильных лидеров, — хмуро заметил Подермил.
— Откуда тоска в голосе? — спросил Хансекер, обернувшись к Арану. — Мы утроили нашу армию, да еще и от заклятого врага избавились. Такой победе радоваться надо!
— Я буду радоваться, если останусь жив через два месяца, — буркнул Подермил, высунувшись из бойницы посмотреть на собравшихся внизу солдат. Там установили полторы дюжины столов, к каждому протянулась длинная очередь. — Галлиот хороший организатор.
— Да, он надежный человек, — охотно согласился Хансекер. — Думаешь, мы обязаны победой только Мойдарту и его силе духа?
— Нет, не только. Он большой хитрец. Солдаты, конечно, любят сильных лидеров, но и о деньгах не забывают. Жалованье — первое, о чем он заговорил. А когда они увидели голову Пинанса, то сразу поняли, что больше заплатить некому.
— Думаешь, они уйдут, когда получат денежки?
— Некоторые уйдут. Бьюсь об заклад, что недалеко. — Подермил указал на юг. По главной дороге Старых Холмов маршировали две колонны мушкетеров Мойдарта. — Эти красавчики засядут где-нибудь по дороге и сделают так, чтобы никто не вернулся домой.
— Многие ли останутся?
— Да, многие. Большинство солдат — наемники. Главное для них, чтобы жалованье платили и чтобы не перевелись выпивка да шлюхи. Да, и еще победы. Одно поражение — и вся наша гигантская армия разбежится за пару дней.
— Ну и настроение у тебя.
— Сам знаю. Ты боишься смерти, Хансекер? Здоровяк почесал седую бороду.
— Я редко о ней думаю.
— Раньше я боялся смерти больше всего на свете. А теперь уже нет.
— И все из-за этого сна?
— Это был не сон, — огрызнулся Подермил, — а видение. Там был огромный диковинный город, и человек в короне из оленьих рогов. Нет, не человек. Я не знаю, что он такое. Но его силу я ощутил, Хансекер! Она невероятна! Он способен править живыми и мертвыми.
— Ничего не понимаю.
— Я тоже, но это был не сон. Я раньше не знал, что способен испытать такой ужас.
— Пока еще все в порядке. Небо голубое, мы оба живы, у нас есть армия. Я доволен. А тебе пора впадать в транс, или как там твоя магическая чепуха называется? Учти, Мойдарт ждет известий о своем сыне.
— Я слишком боюсь, Хансекер. Искупителей можно провести или изгнать заклинанием. А если я встречу там этого с рогами? Он порвет мою душу на кусочки.
Хансекер прислонился к стене.
— Смотри на это проще, Аран. Возможно, рогатая тварь действительно существует. В существовании Мойдарта сомневаться не приходится. Душу он тебе не вырвет, но вот тело покалечит, могу ручаться.
— Все моя проклятая жадность, — запричитал Подермил. — Клянусь Истоком, если я останусь в живых, никогда больше не поддамся ей!
— Люди никогда не меняются, — расхохотался Хансекер. — Каким родился, таким и помрешь. А теперь займись делом и выясни для Мойдарта что-нибудь важное.
Галлиот Приграничник встал из-за стола и пустил за него сержанта Пакарда. Его правая рука давно покрылась чернильными пятнами и болела от непривычки к долгому письму. Все купленные в лавке Винсера приходные книги уже были заполнены, оставшихся солдат записывали на отдельные листы бумаги.
И это было только начало. Новых солдат требовалось распределить по офицерам, расселить, накормить и выплатить всем жалованье. От этого организационного кошмара у Галлиота уже болела голова. Он послал в Эльдакр людей, чтобы те привели всех писарей, в надежде, что кто-нибудь из них обладает запасом пустых конторских книг, а также, чтобы переложить на них часть канцелярского ада.
Получить большую армию, конечно, хорошо, но своими силами обеспечить ее всем необходимым — почти невозможно.
Галлиот отошел от стола и направился к замку. По пути его перехватили несколько офицеров Пинанса и засыпали вопросами, ответов на которые он не знал.
— Все вопросы мы обсудим сегодня вечером на собрании, — ответил он, стараясь придать голосу максимальные уверенность и спокойствие.
Избавившись от офицеров, он вошел в замок и поднялся в свой кабинет на втором этаже. Войско Мойдарта пополнилось приблизительно на двенадцать тысяч человек, которых придется не только кормить, но и содержать. Чайлин в месяц офицерам, два — кавалеристам и один — стрелкам. На треть больше, чем Мойдарт платил собственным войскам. Значит, во избежание мятежей и дезертирства им тоже придется поднять жалованье. Во сколько обойдутся казне семнадцать тысяч солдат, если им платить в среднем полтора чайлина в месяц? Галлиот сел за стол и обмакнул перо в чернильницу. Семнадцать тысяч умножить на полтора — получится двадцать пять с половиной тысяч. Поделить на двадцать и будет тысяча двести семьдесят пять фунтов в месяц только на жалованье. А если учесть стоимость еды? Галлиот в ярости отбросил перо.
В казне немногим больше двух тысяч фунтов. Налоги приносят четыреста фунтов за сезон. Последние сборы только поступили, значит, до следующих придется ждать еще четыре месяца.
Не надо быть математиком, чтобы сообразить, что Мойдарту не по карману армия таких размеров. Завтра, когда солдатам Пинанса выплатят жалованье за первый месяц, казна практически опустеет.
Через месяц платить будет уже нечем.
План низвержения Пинанса не мог не вызвать восхищения. Его реализация повлекла за собой массу проблем.
Галлиот подобрал перо и еще полчаса посвятил расчетам.
Раздался стук в дверь. Вошедший сержант Пакард, здоровяк, примерно отслуживший уже двенадцать лет, отдал честь. Обычно он прикидывался недотепой, но был гораздо умнее, чем хотел казаться.
— Писарей доставили, сир. Очереди скоро подойдут к концу.
— Как там настроения?
— В общем неплохо, сир. Пинанса не слишком жаловали. Правда, пара моих ребят слышали болтовню о мести.
— Это неизбежно.
— Я не стал ничего предпринимать, сир. Хотя они могут поднять шум.
— И правильно сделали. Большинство из них уйдут.
— Как мы будем со всеми расплачиваться?
— Хороший вопрос. Уверен, Мойдарт это уже обдумал.
— Да, он умный, — согласился Пакард. — Откуда он узнал, что они не начнут стрелять, когда мы вернемся?
— Сомневаюсь, что он знал. Мойдарт пошел на оправданный риск. Мы пришли не с мушкетами наперевес, а тихо и спокойно разбили лагерь у стены. В нашем поведении не было угрозы. Вы стали бы палить по людям, натягивающим палатки, будь у вас другой выход?
— Вряд ли. Я бы решил, что генералы заключили перемирие.
— Вот именно. Об Искупителе есть новости?
— Нет, сир. Похоже, ему удалось ускользнуть.
— Мойдарта это не обрадует.
Галлиот заставил себя подняться и почесал обросший щетиной подбородок. Он не спал уже двадцать восемь часов и чувствовал смертельную усталость.
— Вы совсем выдохлись, сир.
— Спасибо, что напомнили, — буркнул Галлиот. — Мне нужно к Мойдарту. Присмотрите за писарями и проследите, чтобы со списками ничего не случилось.
— Да, сир. Что теперь будет?
— Что вы имеете в виду?
— Мы убили Пинанса и генералов, на нашей стороне почти вся его армия. Кто теперь пойдет против нас? Король-то воюет с Люденом Максом, он не сможет послать на нас большое войско.
— Я передам эти размышления Мойдарту, — пообещал Галлиот.
Центральным залом замка Эльдакр редко пользовались. Раз в году, в день Госпожи-в-Маске, его сводчатые потолки отражали музыку и смех сотен жителей Эльдакра и близлежащих ropoдов, собравшихся насладиться гостеприимностью Мойдарта. Сам Мойдарт, не выносивший подобные дни, являлся в начале празднества, приветствовал почетных гостей и быстро покидал веселое собрание.
Сейчас сюда сошлись двести семь офицеров. Сидеть было негде, от огромных каминов веяло холодом. На скобах, торчавших из стен, висели зажженные лампы, их неверный свет мерцал на статуях, расставленных по многочисленным нишам. На полу была огромная мозаика — фамильный герб Мойдарта: олень, бьющийся в терновом кусте.
Собравшиеся офицеры разделились на несколько групп. Вокруг Галлиота собрались эльдакрцы — сорок один человек. Офицеры Пинанса стояли в стороне. В воздухе витало напряжение, и Галлиот пожалел, что Мойдарт не приказал являться безоружными. Все офицеры были при саблях, кинжалах, многие взяли с собой пистолеты.
Мойдарта, казалось, не волновали мысли об опасности. Холодным, ястребиным взглядом он обвел собравшихся.
— Во-первых, господа, у меня новости с юга. Король мертв, убит теми, кому доверял как себе. — Галлиота оставили страхи покушения. Все потрясенно замерли, и Мойдарт искусно растянул паузу. — Через несколько дней до нас дойдут ложные сообщения, что король погиб в результате предательского нападения Людена Макса. Короля убил лорд Винтерборн. Исполняя один из ритуалов Искупителей, он повесил его вверх ногами на крест и перерезал горло. Смерть была медленной и мучительной. Королева с детьми также погибли.
Галлиот оглядел собравшихся. Тишина стала почти оглушающей.
— Люден Макс также мертв, — продолжил Мойдарт. — Он подписал перемирие, веря в устаревшие понятия о доблести и чести. Войска Винтерборна захватили его лагерь. Макс погиб, пытаясь организовать контратаку. Почти все его люди погибли; те, что живы, разбежались. Тех генералов, которых удалось захватить живыми, сожгли живьем. Югом теперь правят Винтерборн и его Искупители.
Он снова выдержал паузу.
— Нам предстоит нелегкий выбор, — продолжил он. — Искупители обманули Пинанса, сказав ему, что я предал короля. Думаю, большинство из вас тоже это слышали. Он поддался обману и повел вас в мои земли. Теперь Пинанс мертв. Вы, однако, еще живы. Я надеюсь, что все вы верны королю и хотите отомстить виновным в его гибели. Возможно, кто-то из вас поддерживает договор. Тогда вы захотите отомстить за Людена Макса. Кто-то, несомненно, захочет бежать от надвигающейся войны. И это тоже можно понять. Я и сам хотел бы бежать от нее. Хочет ли кто-нибудь уйти сейчас?
Все промолчали, хотя и покосились друг на друга.
— Не надо бояться, господа. Приблизительно двести человек уже ушли в земли Пинанса. Я думал установить засады по дороге, но теперь это уже не имеет смысла. Каждый, кто хочет уйти, может сделать это прямо сейчас.
— Что вы собираетесь предпринять, милорд? — спросил один из офицеров, молодой, не старше двадцати, блондин с карими глазами.
Галлиоту подумалось, что он не похож на бойца.
— Я, юноша, собираюсь сражаться. Ледяной Кай поведет армии на север.
— Да, милорд, это очень вероятно. Его армии сильно превзойдут нас числом, и у них будет артиллерия.
— Без сомнения. К чему вы ведете?
— Пинанс затребовал пушки для осады замка. Сейчас они скорее всего уже в пути. Было бы логично послать отряды наперехват, пока до них не дошли последние новости и они не повернули обратно.
— Прекрасная мысль, — одобрил Мойдарт. — Теперь перейдем к организационным вопросам. У нас есть приблизительно семьсот младших офицеров. За этими стенами находится семнадцать тысяч солдат. Мне потребуется четыре генерала и двадцать полковников. В обычных обстоятельствах я бы прекрасно знал каждого из вас и сам смог бы оценить ваши сильные и слабые стороны. Однако с большинством из вас я даже не знаком. Поэтому сейчас вы сами выберете двадцать четыре полковника, которые из своего числа изберут четырех генералов. Через два часа генералы в сопровождении полковника Галлиота явятся ко мне. Есть ли вопросы? Вопросы были, но все промолчали.
— Хорошо, — ответил Мойдарт. — В таком случае, господа, я вас оставлю. Выбирайте с умом, не отдавайте голосов в расчете на повышение или на благодарность. От сегодняшнего выбора во многом зависят ваши жизни. — Он сделал паузу и обернулся к молодому офицеру, упомянувшему о пушках. — Как вас зовут, сир?
— Бендегит Лоу, — ответил он.
— Что ж, Бендегит Лоу, назначаю вас полковником. Сколько человек потребуется, чтобы перехватить пушки и привезти их в Эльдакр?
— Двух сотен кавалерии хватит, милорд.
— Возьмите людей и отправляйтесь, как только проголосуете.
— Да, милорд.
Мойдарт повернулся и покинул собрание.
Как только он ушел, начался гвалт. Галлиот отошел к дальней стене, сел на пол, прислонившись спиной к мраморному постаменту, и на несколько сладких мгновений задремал. Вскоре к нему подошел один из офицеров:
— Сир, как, по-вашему, лучше организовать выборы? Галлиот позволил себе насладиться блаженной мыслью о том, как он выхватывает пистолет и пускает подошедшему пулю в лоб, а затем устало поднялся на ноги.
Устал не только Галлиот. На плечи Хансекера все сильнее давил вес прожитых лет. Левое плечо болело — к дождю, — на сердце было неспокойно. Он действительно радовался удачному исполнению плана Мойдарта. Но в том, как он устал убивать, Жнец не признался даже Подермилу. Весь прошлый день он провел в потайных коридорах замка, дожидаясь ночи. Потом, когда вражеские генералы уснули, он вышел и перебил всех во сне. Племянник Пинанса проснулся, пытался бороться, схватил Хансекера за руку, разрыдался, но все равно погиб.
«Сколько уже? — подумал он. — Скольких человек я убил для Мойдарта?»
Хансекер давно сбился со счета.
Ждут ли они его на том свете?
Он поежился и побрел к комнатам Мойдарта. Усталость овладела им настолько, что он забыл постучаться, просто толкнул дверь, переступил порог и замер в изумлении.
Мойдарт стоял у стола, голый по пояс, и наносил мазь на рубцы, покрывавшие все тело. Из длинного шрама на левом боку сочилась кровь. Он был настолько поглощен своим делом, что не заметил Хансекера, который бесшумно вышел, закрыл дверь и постучал.
— Кто там? — раздался резкий голос Повелителя Севера.
— Я, милорд, Хансекер.
— Подождите!
Хансекер отошел от двери и сел на деревянную лавочку. Раны выглядели свежими и наверняка причиняли невероятную боль. Как можно жить в таких мучениях?
— Входите! — крикнул Мойдарт.
Хансекер вошел. Мойдарт успел облачиться в серый шелковый халат и сесть за стол. Баночка с мазью осталась на месте, почти пустая.
— Подермил пришел в себя? — спросил Мойдарт.
— Да, милорд, но страх не покинул его. Зато лорд Гэз вырвался из ловушки.
— Он все еще в опасности. За ним пошлют погоню. А вам нужно как можно скорее отправиться на север.
Сердце Хансекера снова придавил тяжелый камень. Кто на этот раз?
— Да, милорд.
— Там живет женщина по имени Мэв Ринг.
— Я не убиваю женщин, — сказал Хансекер. Слова вырвались прежде, чем он успел сдержаться.
— Что? О чем вы говорите?
— Простите, милорд. — Хансекер потер усталые глаза и вздохнул. — Я устал от убийств и неверно вас понял.
— Вы передадите ей письмо от меня. Опишите ей, что происходит, и убедите в том, что против общего врага необходимо объединиться. Ее помощь жизненно важна, Хансекер.
— Какого рода помощь, милорд?
— Она богата и, как все кельтоны, не имеет права хранить свое состояние в банке, значит, у нее где-то припрятаны немалые запасы золота и серебра. В письме я попрошу… — Вдруг Мойдарт покачал головой. — Не так давно я приказал бы изъять ее добро, а саму Мэв — повесить. Впрочем, нет смысла сожалеть о безвозвратно ушедших днях. В письме я попрошу заём.
— Но зачем посылать меня, милорд? Здесь я нужнее. Теперь у вас немало солдат, готовых отомстить за Пинанса.
— Без сомнения. Однако никто другой не справится, Хансекер. Она вам доверяет. Вы сможете убедить ее, что мне можно верить, и каждый чайлин вернется к ней с процентами.
«Но правда ли это?» — подумал Хансекер. Мойдарт пристально посмотрел на него.
— Вы сомневаетесь во мне, Жнец?
— Я верно служу вам, милорд, и всегда был верен. Вы сомневаетесь во мне?
— Пока нет, — осторожно ответил Мойдарт.
— Тогда я буду откровенен. Я помог Мэв Ринг из-за Гримо. Он был хорошим человеком, героем. И я пообещал ей, что, пока я жив, никто не причинит ей вреда. Этого обещания я не нарушу. Великодушие мне не свойственно, и я уничтожу каждого, кто замыслит против нее плохое.
— Возраст сделал вас сентиментальным, Хансекер. Были времена, когда вам хватило бы сообразительности придержать эти мысли при себе. Но в нашем случае это несущественно. Я тоже преисполнен уважения к Мэв Ринг и обещаю вам, что не собираюсь причинять ей вреда.
— Благодарю, милорд.
— Вам нравился Гримо?
— Да, милорд. Он был… колоритным.
— Поэтому вы не рассказали мне правду о побеге Чайна Шады? Якобы вы не видели, что на вас напал Гримо? А потом еще и убили Бойларда Ситона, чтобы он не сообщил мне правду.
— Значит, Мулграв все-таки рассказал вам. Удивительно, какие сюрпризы иногда преподносит жизнь.
— Да, Хансекер, жизнь полна сюрпризов. Судя по всему, никто не хотел, чтобы Гримо поплатился за преступление. Нет, это был не Мулграв, а кельтон, арестованный за воровство. За сказку о том, что на самом деле случилось в ночь, когда Чайн Шада пересек пограничный мост, он хотел выторговать свою жизнь.
— Откуда вы узнали о Ситоне? — поинтересовался Хансекер.
— Я слишком хорошо знаю вас, Жнец. Если бы его убил кто-то другой, вы бы все горы перевернули в поисках виновника. Поскольку этого не случилось, значит, вы сами убили его.
— Вы удивительный человек, милорд. Почему вы не приказали меня повесить?
— Возможно, — улыбнулся Мойдарт, — в отличие от вас мне свойственно великодушие. — Улыбка исчезла с его лица. — Да, чуть не забыл. Найдите аптекаря, он где-то в подземельях. Выпустите его и скажите, что мои мази на исходе.
Предводитель ригантов Колл Джас был похоронен под раскидистым дубом, на склоне холма, обращенном к круглому дому. Летом листья дуба будут укрывать могилу тенью.
На похороны, которыми руководил старый воин Арик Айронлатч, собралось больше двух тысяч человек. Арик произнес трогательную речь о том, как покойный сплотил ригантов во времена господства варлийских захватчиков. Местные народы к югу от Эльдакра были вынуждены терпеть постоянные унижения. Все знали варлийские законы. Ни одному кельтону не полагалось владеть жеребцом выше четырнадцати ладоней. Ни одному кельтону не позволялось класть деньги в банк или брать кредит больше пяти чайлинов. Кельтон, у которого обнаружен меч, лук или пистолет, должен быть немедленно повешен как бунтовщик. Благодаря отваге и хитрости Колла Джаса на севере эти законы так и не вступили в полную силу.
Айронлатч говорил долго, вспоминал смешные истории из жизни Джаса, и собравшиеся внимательно слушали.
Сын Джаса, Бал, высокий рыжеволосый воин стоял у выкопанной ямы. Слезы катились по его щекам, он плакал беззвучно, по-мужски. Рядом стояли его сестра Чара с мужем, Кэлином Рингом. Чара взяла Бала за руку. К ним подошла Живущая и произнесла формулу прощания:
Завернутое в ригантское знамя тело Колла Джаса опустили в могилу. Райстер держался в отдалении, у него было тяжело на сердце. К нему подошел Фада Талис:
— Ты пойдешь на собрание?
Райстер пожал плечами и не ответил.
После Битвы за Ущелье, четыре года назад, Колл Джас и Кэлин Ринг столкнулись с тем, что ригантам пора менять военные традиции. Прежде воины просто собирались на поле брани и бросались в атаку. Это работало столетиями, пока враги пользовались той же тактикой. Но современное искусство боя, с пушками и шрапнелью, мушкетами и винтовками, копейщиками и уланами требовало иного подхода. Джас и Кэлин реорганизовали войско, теперь у ригантов появились офицеры и специальные отряды, усилилась дисциплина. У Райстера под началом было три сотни бойцов и он, как офицер, посещал военные советы. Однако сегодняшнее собрание носило другую цель. На нем вожди изберут нового предводителя. Райстер сильно сомневался, что его можно считать одним из вождей. В конце концов, у него нет имени.
Его это мало волновало. Все равно выберут Бала или Кэлина Ринга. Для мирных времен лучше подойдет проницательный Бал, который сумеет обеспечить ригантам благосостояние. Если, как говорит Живущая, надвигается война, Кэлин принесет больше пользы, чем Бал, хотя и ненамного. Бал все-таки сын своего отца, великолепно показавший себя на Битве за Ущелье, унаследовавший от него ум и мужество. Если предводителем изберут его, Райстер не расстроится.
Когда родственники начали засыпать могилу, Райстер заметил, что Живущая выглядит больной; ее лицо было бледным, под глазами наметились темные круги. Она что-то сказала разрыдавшейся Чаре, и та, кивнув, поцеловала Живущую в щеку. Райстер подошел поближе, и Чара подняла на него глаза.
— Мне все еще не верится, — всхлипнула она. Райстер обнял ее и поцеловал в лоб.
— Да, это тяжелая утрата.
Позже, когда толпа разошлась, часть по домам, часть — в круглый дом, Живущая подошла к Райстеру и Фаде Талису. Фада отошел, оставив их наедине.
— Ты должен прийти на собрание, Райстер, — сказала Живущая.
— Меня не звали, — ответил он.
— Ты мне нужен. Никто тебя не остановит.
— Ты изменилась, — мягко сказал он, посмотрев ей в глаза. — Не заболела?
— Да, мне плохо, плохо от ужаса, и очень больно. Я запуталась, Райстер, как никогда прежде.
— Все в порядке, — ответил Райстер, взяв ее за руку. — Ты среди своих, здесь тебя любят.
Она потянула его за руку и увела от расходящихся людей обратно к холму. Там, на вершине когда-то был древний круг из камней, а теперь остались стоять две колонны, остальные камни упали. Некоторые из камней были покрыты символами, смысла которых риганты не понимали. Ведунья опустилась на один из камней, Райстер на другой.
— Может ли одно зло уничтожить другое? — спросила она.
— Не знаю, Живущая. Я никогда не думал об этом.
— Думаешь, риганты объединятся с Мойдартом?
— Об этом теперь много говорят, — ответил Райстер. — Кэлин Ринг считает, что с юга придут настоящие злодеи и что они хотят твоей смерти. Мы должны выступить против зла.
— Мойдарт тоже злодей. — Да.
— Значит, риганты объединятся со злом, чтобы низвергнуть другое зло?
— Спорить об этом надо не со мной, Живущая. Я всегда жил сам по себе. Да, я ригант и горжусь этим. Но отнюдь не всегда мы делаем добро. Когда Колл Джас начал устанавливать свою власть над черными горами, погибло немало людей. Колл тогда сказал, что сожалеет об этом, но будущее племени важнее. Думаю, он считал, что то небольшое зло можно оправдать той великой пользой, которое оно принесло ригантам.
— Да, он говорил так, — признала Живущая. — И был не прав.
— Не мне судить, Живущая. Если все склонятся встать на сторону Мойдарта, я пойду с ними, потому что я — ригант. Я думаю, что зло не постоянно в человеке, иначе не было бы надежды на искупление, на способность измениться в лучшую сторону. Дрейг Кохланд всю жизнь вел себя как злодей, но защитил Чару с детьми.
— Грехи Дрейга ничто по сравнению с тем, что совершил Мойдарт, — ответила Живущая. — Он убил свою жену! Он тридцать лет пытал и убивал, не зная жалости! И теперь он сражается только потому, что враг попытался его убить. Будь у него возможность, он бы предал нас не моргнув глазом и переметнулся на другую сторону.
— Значит, Кэлин не прав, и нам не следует встревать в эту войну?
— Нет, — ответила Живущая, закрыв глаза. — В этом-то я и запуталась, Райстер. Врага необходимо победить. Такого зла, как он, мир не знал уже почти две тысячи лет. Если победит он… — Ее слова повисли в воздухе.
— Кто этот враг? — поинтересовался Райстер. — Ледяной Кай?
— Нет, Кай — простой прислужник. На собрании ты узнаешь об истинном враге.
Они помолчали. Затем Живущая протянула руку и коснулась его овальной застежки для плаща. Она была матовой, если не считать пустого отполированного круга, вырезанного в центре. У всех остальных ригантов в этом круге значилось родовое имя.
— Почему ты отказался, когда Айронлатч предложил усыновить тебя? У тебя было бы имя, ты мог бы стать следующим предводителем.
— Я Райстер Безымянный, — улыбнулся он в ответ, — и вполне доволен этим. Когда я был мальчишкой, то хотел иметь имя, но свое, настоящее, не чью-то подачку. Дети Айронлатча носят его имя в сердце и его кровь в венах. Так и должно быть. Я давно уже перестал вглядываться в лица старших соплеменников, гадая, кто из них мой отец. Мне достаточно и того, что я ригант.
— Ты лучший из ригантов, — ответила Ведунья. — Я горжусь тобой.
Он улыбнулся.
— В детстве я считал тебя матерью, ты всегда так обо мне заботилась, — признался он. — Помню, ты всегда навещала меня, когда приходила к нам, на север. Жаль, что это не так.
Ее глаза затуманились, и она взяла его за руку.
— Мне тоже жаль, — ответила она. — Если бы у меня был сын, я была бы счастлива, будь он похож на тебя. — Ведунья смахнула навернувшиеся слезы и встала. — Нам пора на собрание.
В длинную комнату вступили тридцать вождей «черных» ригантов и направились к массивному овальному столу. Арик Айронлатч встал за пустующим местом предводителя во главе стола. Бал, по обыкновению, сел справа, рядом с ним — Потер Хайстон. Арик подозвал Кэлина Ринга и усадил слева.
Когда все расселись, Арик Айронлатч отодвинул стул предводителя и остался стоять. Когда он собрался начать речь, распахнулась дверь и в ней показалась высокая фигура Райстера, за которым вошла Живущая на Озере. На мгновение Арик, казалось, смутился, но ничего не сказал.
Райстер тихо отошел к дальней стене, с очевидным смущением.
— Ты хочешь выступить перед собранием, Живущая? — спросил Айронлатч.
— Да, хочу, — ответила седовласая Ведунья. — Вам необходимо знать, с каким врагом вы столкнулись.
— Думаю, нам это известно, — ответил Айронлатч. — Кэлин Ринг рассказал, что с юга на наши земли идет варлийское войско.
— Это только часть правды, — строго сказала она. — Сядь и ты тоже. Твои больные колени не выдержат, если ты будешь долго стоять.
— Я не думаю, что мне стоит занимать стул Колла. Не сегодня. Лучше я постою.
— Хорошо. Я пригласила на собрание Райстера. Законы племени лишают голоса человека без имени, но ему необходимо выслушать то, что будет сказано, и, возможно, высказать свое мнение. Кто-нибудь хочет оспорить мое решение?
— Мы всегда рады Райстеру, — ответил Коррин Талис. — Он добрый друг и истинный воин.
Остальные согласились.
— Прекрасно, — сказала Живущая. — Боюсь, это единственное доброе слово, которое вы услышите от меня сегодня. Да, варлийская армия собирается в поход на север. Это и само по себе мрачная весть. Их войска невероятно превосходят числом всех, кто им противостоит. Но будь это лишь еще одна варлийская война, я бы посоветовала вам воздержаться от участия в ней. Варлийские войны не должны нас касаться.
— Верно, — буркнул Потер Хайстон.
— Я тоже так думаю, — подал голос Коррин Талис.
— Да, но теперь эта война, к сожалению, касается не только варлийцев, — возразила Ведунья. — В нее вмешалась новая сила, огромное зло. Прежде мне придется обратиться к нашей истории. В некоторых легендах рассказывается о том, что мы — дети сидхов, что риганты благословлены Древними и назначены хранителями земли. В других — о войне сидхов. Некоторые из них считали людей спасением этой земли, потому что только мы способны создавать новую магию, средоточие всей жизни. Другие называли нас чумой, которая поглощает магию быстрее, чем создает, и непременно приведет к гибели мира. Это и привело к конфликту. Старейший и самый могущественный из сидхов, Керуннос, был избран, чтобы испытать человечество. Он принял человеческий облик и стал великим королем, вселяющим трепет и ужас. Одна война сменяла другую, люди гибли без счета, начались массовые убийства и человеческие жертвоприношения, появились оборотни: полулюди-полузвери. Но вы помните легенды.
— Мы сейчас обсуждаем не легенды, Живущая, — напомнил Арик Айронлатч. — Мы говорим о варлийских армиях.
— Имейте терпение, — отрезала Ведунья. — Керуннос правил сотни лет. За это время от смертных жен у него родилось множество сыновей. Один из этих сыновей, Ригантис, восстал против отца, и снова разразилась страшная война. В конце концов Ригантис взял замок Керунноса, а его самого обезглавил. Так завершилось правление Керунноса. Насколько известно, он был единственным сидхом, кто испытал смерть. Ригантис вернул завоеванные земли их народам и остался на севере со своими детьми, от которых впоследствии пошел народ ригантов. Это старые легенды, известные каждому ребенку.
Беда в том, что это вовсе не легенды. Керуннос жил. Керуннос правил. Керуннос был обезглавлен. Но он не погиб. Его тело сгорело в священном огне, его кости обратились в пепел, но череп остался. Сидхи взяли этот череп, положили его в шкатулку из черного железа, наложили на нее охранные заклинания и спрятали от глаз людей. Столетиями шкатулка оставалась на месте. Я не знаю, что было сначала, но пятьсот лет назад ее нашли. Люди, овладевшие черепом, называли себя Дежем-Бек, Ненасытные Вороны. Прежде чем их свергли, они едва не довели мир до гибели. Череп они назвали державой Краноса, утверждая, что она исцеляет раны и дарует видения. Потом череп снова исчез, но через двести лет появился в городе Шелсан за морем. Священники поняли, какая опасность таится в нем, и попытались уничтожить его. Однако никто уже не знает, как разжечь священный огонь, а разбить череп невозможно. Поэтому его спрятали под землей. Именно там, в Шелсане, его и нашел Ледяной Кай.
В отличие от Дежем-Бек он не просто пользовался оставшейся в нем силой, но и подпитывал ее. Кровью. Несколько дней назад он убил короля и пролил на череп его кровь. Это было трагической ошибкой. Как всем известно, дед короля родом с севера. Его предки были ригантами. В его крови остался след нашей крови. Первый из ригантов был рожден смертной женой Керунноса. Ледяной Кай окропил череп живой кровью Керунноса — кровью его потомка. К тому, что многие века оставалось лишь магической реликвией древности, вернулся разум. И этот разум жаждет вернуться в мир плоти и снова править миром.
Если это произойдет, то войны южан покажутся вам детской игрой на лужайке.
Она встала, подошла к столу с кувшинами и наполнила себе кубок.
Первым заговорил Коррин Талис.
— Значит, один из сидхов вернулся? Но разве не об этом мы молились вот уже восемь веков? Разве ты сама не мечтала о таком чуде?
— Да, это правда, — признала она. — Я до сих пор мечтаю вернуться в золотой век. Я думала, что мудрость сидхов поможет нам исцелить землю. Теперь я знаю, мудрость заставила их уйти.
— Значит, — сказал Потер Хайстон, — ты считаешь, что Керуннос — злодей?
— Нет, Енот, — покачала головой она. — Он превыше зла. Если бы муравей мог думать как человек, разве он не счел бы злодеем ребенка, наступившего на муравейник? Кем считает человека бык, которого собираются зарезать, чтобы съесть на праздничном пиру? Для нас Керуннос — злодей. Он принесет с собой такие ужас и разрушение, которых еще не видела земля. И он сделает это потому, что так приблизится к своей цели: уничтожению всех людей.
— Как череп может возродиться к жизни? — спросил Арик Айронлатч.
— Керуннос — сидх, — ответила Живущая. — Я не полностью представляю себе их возможности. Зато я знаю, что ему потребуется вернуться на север, в земли, которыми он когда-то повелевал. Возможно, ему необходима кровь ригантов. Не знаю. Но его необходимо остановить, как когда-то это сделал Ригантис.
— Все это прекрасно, — раздался голос Бала, — но как ты предлагаешь это сделать?
В свои тридцать лет он сильно набрал вес и все больше походил на отца.
— Вопрос не в том, как это сделать, — ответила Живущая. — Но мы обязаны попытаться.
— Не понимаю, — сказал он. — Если нам не победить, зачем жертвовать жизнями?
— Мы риганты, Бал. Мы всегда противостояли злу. В этом наше предназначение и наша судьба. Мы дети сидха, хранители земли. Думаешь, Коннавар не выступил бы против Керунноса? Думаешь, Бэйн ушел бы с поля битвы только потому, что победить невозможно? Жэм Гримо не мог победить, когда бросился спасать Мэв Ринг. Против него вышли пятьдесят солдат. Он не мог знать, что толпа остановит стражников. Он просто пошел спасать ее, потому что так было надо, потому что он был ригантом.
Бал покачал головой:
— Я не буду спорить с тем, что мы должны быть отважны и благородны, так как сам верю в это всем сердцем. И все-таки Керуннос — один из сидхов, которым мы всегда поклонялись. И ты сама подтверждаешь, что он был прародителем ригантов. Мы появились благодаря ему. Что, если ты не права? Что, если он хочет вернуться на север, чтобы вновь нас возглавить? Возможно, он принесет с собой золотой век, по которому ты тоскуешь.
— Да, он это пообещает, — сказала Живущая. — Возможно, кто-то из сидящих за этим столом станет одним из новых Дежем-Бек. Тогда это обещание исполнится, но только для них. Вы проживете долгую, лишенную болезней жизнь, и каждое ваше желание исполнится. Золото потечет к вам в руки, вас окружат прекрасные женщины, послушные каждому слову. Нравится тебе, Бал?
— Конечно, да.
— Вы думаете, что зло растлевает словами: «Иди со мной, я сделаю тебя безжалостным убийцей и навеки изуродую твою душу»? Кто согласится на такую сделку? Нет, Бал, зло растлевает, обещая нам то, что Мы хотим, и разговорами о том, что хорошо. Зло говорит, что цель оправдывает средства. Оно обещает все блага и золотой век, соблазняет всем, что может понравиться. Угрожать оно будет потом. Как нам относиться к Керунносу? Что он принес в этот мир? Его первое королевство выросло на костях, ужасе и разрушении. Потом? Первые Дежем-Бек были убийцами, втянувшими мир в новую войну. Теперь? Ледяной Кай со своими Искупителями пытают, жгут, вырезают целые города, от их рук гибнут и мужчины, и женщины, и дети. Вот последователи Керунноса.
— При всем моем уважении, Живущая, — возразил Бал, — у тебя нет ничего… в подтверждение этих слов.
Услышав эти слова, Ведунья потрясенно замолчала, не найдя, что сказать.
— Ты думаешь, что Живущая нам лжет?! — с посеревшим от гнева лицом воскликнул Райстер. — Извинись, Бал, и немедленно!
— Я не хочу сказать ничего такого, — огрызнулся Бал. — Просто мнение одной женщины об истории не обязательно самое верное. Ни правления Керунноса, ни появления Дежем-Бек она не видела. К тому же эти люди использовали череп в собственных целях, и я не вижу причины считать его опаснее меча. Зло заключается не в оружии, а в человеке, который им пользуется.
— Я верю Живущей, — заявил Арик Айронлатч. — Если она говорит, что нам надо сражаться, значит, это так.
— Правильно, — согласился Райстер.
— Я скорее поддержу Бала, — сказал Коррин Талис. — А ты что скажешь, Кэлин?
Кэлин встал. Он приехал только утром и даже не успел сменить дорожную одежду. Зато он сбрил бороду, и на щеке ясно проступил старый шрам от удара саблей. Взгляд его темных глаз прошелся по комнате и остановился на Бале.
— Не один год, — начал он, — Ведунья, или, как вы ее зовете, Живущая, предупреждала твоего отца о грозящей с юга беде. И твой отец верил ей. Поэтому мы и потратили четыре года на создание войска. Теперь беда пришла. Мне мало интересны древние легенды, и некогда обсуждать природу зла и желания мертвых богов. Зато я знаю, что на север надвигается армия. Либо мы поддержим Мойдарта, либо нет, либо сражаемся все вместе, либо каждый сам по себе. Я верю Ведунье и буду сражаться.
— Ты не предводитель ригантов, — сказал Бал, — и не можешь говорить за всех.
— Я говорю только за себя, Бал. Я пойду сражаться, потому что так надо. Искупители — их прислужники — убили Финбара и его семью, и Сенлика Плотника, покушались на мою жену и детей. Они — мои кровные враги, что бы ни случилось.
— Но не мои, — сказал Бал.
— Твой отец так не сказал бы, — отрезал Кэлин.
— Неправда! — воскликнул Бал, вскакивая со стула. — Да, мой отец поверил словам Живущей о том, что нам надо выступить против Мойдарта! А теперь она говорит, что мы должны объединиться с ним! Что дальше, Сердце Ворона? Я уважаю Живущую. И здесь, и на юге она во всем помогает ригантам. Но на нее одну нельзя полагаться. Один раз она уже ошиблась. Почему это не может случиться снова?
— Ты искажаешь факты, Бал, — возразил Кэлин. — Живущая знала, что зло грядет. Она предположила, что его источник — Мойдарт, что ж, это было логично. Однако она не ошиблась. Зло действительно на пороге.
Арик Айронлатч подошел к Кэлину и положил руку ему на плечо.
— Сядь, парень. Ты слишком торопишься. Пойдем мы на войну или нет, решит новый предводитель. Так что давайте приступим к выборам, ради которых и собрались. Живущая, — обратился он к Ведунье, — ты высказалась, и мы внимательно тебя выслушали. Нам пора приступать. И, поскольку у Райстера нет права голоса, ему тоже придется уйти. Мне жаль это говорить, и я еще раз повторяю свое предложение усыновить его и дать ему свое имя. Если ты согласишься, твое мнение будет учитываться наравне с голосами всех собравшихся.
— Ты делаешь мне честь, Арик, — ответил Райстер, поклонившись старому воину. — Я был бы счастлив родиться твоим сыном. Но это не так. Поэтому я уйду и подчинюсь решению того, кого вы изберете. Можно мне перед этим сказать пару слов?
— Конечно, — разрешил Айронлатч.
— Между вами, — сказал Райстер, посмотрев на Кэлина и Бала, — назревает вражда. Я знаю вас обоих с лучшей стороны и не могу не огорчиться этому. Я видел, как вы дрались на дуэли, и помню, как Бал оставил этот красивый шрам на твоей щеке, Кэлин. Я видел, как после вы пожали руки и побратались. Теперь вы братья, которые должны заботиться друг о друге. Не позволяйте вражде встать между вами. Все мы — риганты, даже если расходимся во мнениях.
Он покинул собрание, и Ведунья вышла за ним. Комнату наполнила тишина.
— Итак, — сказал Арик Айронлатч, — выдвинуты четыре кандидата: Бал Джас, Кэлин Ринг, Коррин Талис и я. Из-за возраста я отказываюсь от предложенной чести, хотя и благодарю тех, кто счел меня достойным ее. Итак, кандидатов предлагало тридцать человек. Двенадцать выдвинуло Кэлина Ринга, двенадцать — Бала Джаса, четверо — меня и двое — Коррина. Согласно традиции, эти голоса подавались анонимно. Теперь, однако, настала пора высказаться открыто.
— Я снимаю свою кандидатуру, — объявил Коррин Талис.
— Да будет так. Кто за Бала Джаса?
— Постойте! — воскликнул Кэлин, снова вскочив со стула. — Я уже сказал, что собираюсь идти сражаться. Если Бал согласится повести ригантов на войну, я тоже сниму кандидатуру. Если нет — продолжайте.
Бал с удивлением посмотрел на Кэлина и затем перевел взгляд на Айронлатча.
— Что скажешь, Бал Джас? — спросил Арик.
Бал взволнованно окинул собравшихся взглядом. Он знал, кто предлагал его и кто — Кэлина. И вопрос заключался в том: получит ли он от оставшихся шести необходимое количество голосов. Два голоса Коррина — это он сам и Потер Хайстон.
Оба они, решил Бал, предпочтут его, хотя Потер всегда хвалил Кэлина. Проклятие, предугадать невозможно! Судьба ригантов решится одним голосом. Бал снова посмотрел в глаза Кэлина и с трудом выдержал его твердый взгляд.
Выбор был прост: либо рисковать, либо соглашаться вести ригантов на войну.
Бал Джас унаследовал от отца широкую челюсть, пронзительный взгляд глубоко посаженных глаз, уверенный голос и практичность. Он поднялся и встал за стулом предводителя.
— Я принимаю предложение Кэлина Ринга. И, поскольку других кандидатов не осталось, я занимаю место отца. — Он сел. — Прежде чем мы обсудим грядущую войну, верните сюда Райстера. Его мудрость нам еще пригодится.
Обойдя посты, Мулграв уселся у костра. Кругом собралось множество солдат. Некоторые перешептывались, остальные спали. Гэз Макон ушел в лес, и Мулграв был рад, что остался один. Он не знал, о чем с ним разговаривать.
После битвы при Шелдинге Гэз собрал выживших и, обойдя с востока ожидающую в засаде артиллерию, повернул на север. Они взяли неплохой темп, несмотря на сорок раненых. Трое умерли в дороге. Вероятно, еще несколько человек не выдержат перехода.
Разведчики проверяли путь. На второй день один из них сообщил, что с северо-востока приближается колонна мушкетеров в сопровождении полусотни кавалеристов. Гэз не стал избегать встречи, а взял две сотни всадников и поскакал наперехват. Бой был быстрым и жестоким. Гэзу удалось обойти кавалерию и нанести молниеносный удар по перепуганным стрелкам. Прежде чем их порубили эльдакрские всадники, мушкетеры успели сделать лишь одни залп. Многие пытались сдаться, но Гэз приказал не брать пленных. Убивали даже тех, кто стоял с поднятыми руками. Сам Гэз переключится на кавалерию. Она попыталась скрыться и угодила в его засаду. Конников расстреляли Тайбард Джакел, Джейкон Галоглас и еще пятьдесят солдат. Одного офицера, молоденького симпатичного парнишку, взяли в плен и передали под охрану Ланферу Гостену.
Когда появился Гэз, Мулграв был рядом.
— Нам удалось захватить этого, сир, — сказал Ланфер.
— Вы что-то не поняли в моем приказе, Гостен? — холодно поинтересовался Гэз.
— Простите, сир?
— Я велел не брать пленных.
— Да, сир, но…
Гэз выхватил пистолет и взвел курок. Пленный офицер попытался что-то сказать, но раздался выстрел. Его лицо превратилось в кровавую маску, он пошатнулся и рухнул на землю.
— Обыщите трупы, — приказал Гэз Макон, — и соберите все, что может пригодиться. Через час выступаем.
Он развернул коня и ускакал. Мулграв остался.
— Простите, сир, — начал Ланфер Гостен. — Я не думал, что…
— Не извиняйтесь, Ланфер. Вы поступили правильно. Что ж, выполняйте приказ, обыщите трупы.
— Да, сир. Что с ним происходит? Мулграв не ответил.
До заката они прошли еще двадцать миль. В одной деревушке Гэз купил провизии, расплатившись собственными деньгами. Большую часть пути Мулграв избегал его, но когда колонна вошла в лес, где они и разбили лагерь, фехтовальщик пришпорил коня и поравнялся с генералом.
— Это был не лучший ваш подвиг, милорд, — сказал Мулграв.
— Завтра мы свернем на северо-запад и пойдем вдоль реки. Там много деревень. Тяжелораненых придется оставить. Без них мы пойдем быстрее.
— Обуздайте ваш гнев, милорд, — посоветовал фехтовальщик.
— Вы мне не духовник, Мулграв.
— Нет, сир, я всего лишь друг.
— Так будьте другом. Не читайте мне лекций. Не сегодня. Гэз пришпорил серого мерина и ускакал вперед. Беспокойство Мулграва все росло. Он думал, вернее надеялся, что гибель Корделии Лоэн станет для генерала лишь временным потрясением. Но в ней ли проблема? Гэз не раз говорил, что боится стать похожим на отца, что постоянно сдерживает внутренних демонов. Не эти ли демоны вырвались на свободу?
В детстве, в Шелсане, Мулграв не раз слышал о странной двойственности человеческой души. «Все люди способны и на великую любовь, и на страшную ненависть, — говорил ему отец. — В каждом из нас живут и ангел, и демон, которые постоянно борются друг с другом. Понять это — значит преодолеть. Не пытайся оправдать злые мысли. Прими их как часть несовершенной человеческой природы и не обращай на них внимания». Отец был мягким, любящим человеком. Когда рыцари Жертвы перебили жителей Шелсана, Мулграва захлестнуло желание принести ту же судьбу их семьям. Но он не сделал этого, постаравшись, насколько это было возможно, удержаться на пути, указанном отцом.
«Не надо было идти на эту войну, — подумал Мулграв. — Она изуродовала мою душу».
Он снова вспомнил Эрмала Стэндфаста. Маленький священник бежал из Шелдинга в ужасе. Многие назвали бы его трусом, достойным лишь презрения. Многие, но не Мулграв. Будь все похожи на Эрмала, в мире не осталось бы ни войн, ни всепоглощающей ненависти, ни кровавой мести. А также подвигов, вздохнул он, бескорыстной храбрости и сил, чтобы встретить удары судьбы с гордо поднятой головой. Будь все как Эрмал, кто бы бросился в ревущую реку спасти тонущего ребенка? Кто бы вошел в зачумленный дом, чтобы позаботиться о больных и умирающих?
К нему подошел Тайбард Джакел и протянул кружку с горячим напитком.
— Спасибо, — сказал Мулграв.
Солдат кивнул и отошел. Мулграв сделал глоток, встал и направился к раненым. В Шелдинге они потеряли больше сотни человек, еще сорок погибло потом. В полку осталось меньше четырехсот солдат, многие из них были ранены.
На холме показался одинокий всадник и Мулграв пошел навстречу. Это был Айбел Пирс, сын эльдакрского сапожника. Пирс спешился.
— Врага не видно? — спросил Мулграв.
— Нет, сир. Я побывал в таверне, в соседней деревне. Ходят слухи, что Люден Макс убил короля и тоже погиб.
— Что?!
— Говорят, что Люден Макс нарушил перемирие и послал в Баракум небольшой отряд, который убил короля и всю его семью. Лорд Винтерборн повел войска против Макса и разгромил его.
— Какая нелепица!
— Это рассказали проходившие через деревню солдаты, — развел руками Айбел Пирс.
— Можете идти, Пирс. Я найду генерала и передам ему ваши слова.
— Теперь война закончится, да?
— Боюсь, что не для нас. Лорд Винтерборн больше нам не союзник.
— Меня уже тошнит от войны, — сказал Пирс. — Но сегодня стало еще хуже. Нельзя убивать тех, кто сдается, это неправильно.
— Вы свободны, — повторил Мулграв.
Пирс развернул коня, а Мулграв пошел к лесу. Гэз Макон сидел на вершине ближайшего холма и смотрел на север.
— Есть новости? — спросил он подошедшего фехтовальщика.
— Вся королевская семья мертва. Люден Макс тоже убит.
— Я ждал этого. Винтерборн спланировал все с самого начала. Теперь мне все ясно. Страна растерзана гражданской войной, разорена столкновением тщеславного короля и бунтовщика. Популярность короля падает, репутация Людена Макса, выходца из народа, тоже не растет. Люди устали от бесконечной бойни и молят о ком-то, кто положит конец этому. Винтерборн специально затянул войну, Мулграв. С ней можно было покончить очень давно, но тогда она бы не послужила в его целях. Если бы он убил короля два года назад, начались бы волнения. Если бы он победил Макса, то утвердил бы короля на троне и остался бы простым богатым лордом. Теперь вся страна принадлежит ему и, если он захочет, корона тоже. Он получил все, что хотел. Противостоять ему уже некому.
— Говорят, что это Макс нарушил перемирие и убил короля, — возразил Мулграв.
— Изящная деталь. Ледяной Кай — доблестный мститель. Такой ход и Мойдарт оценил бы.
— Полагаю, да, — согласился Мулграв. — Думаю, что и на то, как вы убиваете безоружного пленного, он полюбовался бы с удовольствием.
Прежде чем ответить, Гэз Макон сделал глубокий вдох. Когда он заговорил, его голос дрожал от ярости:
— Вы злоупотребляете дружбой, Мулграв.
— Нет, сир, ей злоупотребляете вы, когда делаете меня соучастником убийства.
— Ха! — воскликнул Гэз. — Погиб один человек, и это убийство. Погибли тысячи — это война. Что дальше, Мулграв? Начнем спорить о том, сколько ангелов поместится на острие иглы? — Гэз рывком поднялся на ноги. — Я повел себя как должно. Я остался в Шелдинге, когда моя душа рвалась бежать прочь, увести людей подальше. Я рисковал жизнью, считая, что это вопрос чести. Нет, Мулграв, к чести это не имеет никакого отношения. Ледяной Кай и его Искупители — бездушные звери. Для них честь — обычное слово, лишенное смысла сочетание звуков.
Корделия погибла потому, что я руководствовался честью. Она поцеловала меня, Мулграв. Она открыла мое сердце. Она первая дотянулась до моей души.
Он умолк, переполненный горем, и резко отвернулся.
— Что же вы собираетесь делать теперь, милорд? — мягко спросил Мулграв.
— Это очень просто, мой друг, — ответил Гэз и посмотрел наверх. — Думаю, за нами все еще наблюдают, и мои слова дойдут до адресата. Я не успокоюсь, пока живы Ледяной Кай и его Искупители. Я найду каждого, сколько бы это ни потребовало. Их ждет смерть.
— Тот, кого вы застрелили, не был Искупителем. Он выполнял приказ.
Гэз вздохнул, его плечи расслабились, но разноцветные глаза продолжали сверкать гневом.
— Когда мы дойдем до Эльдакра, подавайте в отставку. Начиная с сегодняшнего дня я буду оставлять за собой лишь кровь и смерть. Тот, кто встанет на моем пути, умрет. Никому не будет пощады. Погибнет каждый Искупитель. Погибнет каждый, кто идет под их стягом, каждый, кто продает им коней и подает воду, каждый, кто выполняет их приказы. Во мне больше не осталось ни милосердия, ни сострадания.
— Чем же вы отличаетесь от Ледяного Кая? Неужели вы хотите столкнуть зло со злом?
— Да, — ответил Гэз Макон.
Два дня назад, когда над умиравшим королем возник сияющий золотом образ Краноса, Искупители замерли в религиозном экстазе. Поднимая настроение, восстанавливая силы, на них накатила волна магической силы.
Ледяной Кай стоял, потрясенно глядя, как золотистый свет принимает форму небывало красивого человека с золотистыми волосами, и ужас переполнял его сердце. Как и всякий амбициозный фанатик, ни разу в жизни он не испытывал неуверенности в себе. Он годы измышлял способы стать королем, и держава Краноса была лишь средством достижения этой цели.
Глядя на Краноса, Кай видел, как все достигнутое тает, подобно туману под первым лучом солнца.
Когда видение заговорило, его сердце пропустило удар.
— В день моего воскрешения вы получите благословение, дети мои.
Затем видение исчезло так же быстро, как и появилось.
— Да свершится воля державы, — выдавил из себя Кай, ощутив на себе настойчивые взгляды собравшихся.
Он подошел к обагренному кровью черепу и, постояв несколько мгновений, глядя в пустые глазницы мертвого короля, завернул державу в черный бархат и вернул в шкатулку. Никто не произнес ни слова. У Кая пересохло во рту.
Он обернулся к своим последователям.
— Ступайте, братья, — произнес он, удивляясь, что голос остался таким же властным, несмотря на сухость во рту и дрожь в коленях. — Спустя три дня мы соберемся, и я объясню вам чудо, свидетелями которого вы стали.
Ледяной Кай прижал к себе шкатулку и быстро вышел, с трудом сохранив твердый шаг. Охваченный паникой, он поднялся по лестнице, закрылся в своих покоях, рухнул на диван и поставил шкатулку на столик.
Его мутило, кружилась голова. Руки по привычке потянулись к замку шкатулки. Всегда прежде, когда он чувствовал себя плохо, Винтерборн прикасался к черепу и восполнял силы. Теперь же Каю было не по себе даже оттого, что шкатулка стояла рядом. Он вытер вспотевшие ладони о штаны.
— Почему ты боишься меня? — раздался голос в голове. Ледяной Кай вздрогнул и рывком вскочил на ноги.
— Успокойся, смертный. С тобой ничего не случится.
— Кто ты? — воскликнул Кай, уже не властным, но испуганным голосом.
Его разум наполнил неслышный смех.
— Да свершится воля державы. Мне понравилось. Тебе прекрасно известно, кто я, Ледяной Кай. Ты навещал меня не единожды. Жаль, что в твоих венах не течет моя кровь, и ты не мог запомнить, что тебе снилось. Теперь я стал сильнее, скоро все изменится.
— Почему ты теперь можешь… говорить со мной?
— Тот человечишка, которого ты принес мне в жертву, — один из моих потомков. Но ты не ответил, почему боишься.
— Я ничего не боюсь!
— Хорошо сказано. Мои слуги должны быть храбры.
— Я никому не слуга!
— Разумеется. Все люди будут служить тебе, Ледяной Кай. Мне они статут всего лишь поклоняться. А теперь вынь мой череп из проклятой шкатулки.
— Не выну.
— Ты разочаровываешь меня, смертный, а это очень глупо. Без меня ты не получишь трона. Враги объединятся и свергнут тебя. Без меня ты проживешь не дольше обычного человека. Даже если ты справишься с врагами, сколько тебе осталось? Еще двадцать лет? — Снова раздался неслышный смех. — Нет, Ледяной Кай. Ты не откажешься от бессмертия и выпустишь меня. Кроме меня никто не защитит тебя от человека с золотым глазом.
— Мне не нужна защита, — сказал Кай. — Завтра на рассвете он погибнет.
— Гэз Макон? Посмотрим. Я ждал много веков, смертный, и могу подождать еще. Но в следующий раз, когда ты придешь ко мне, я жестоко накажу твое неповиновение. Потом я прощу тебя, и ты станешь моим верным слугой.
Всю ночь Ледяной Кай не спал. Вместо этого он отделился от тела, послал свой дух витать над Шелдингом и увидел, как предатель рассказал Гэзу Макону о сомкнувшемся вокруг него кольце. В тихой ярости он смотрел, как Макон собирал всадников, как они поскакали на юг.
Вернувшись в тело, Винтерборн торопливо начеркал записку Мэйси, запечатал и послал всадника перехватить уланскую колонну.
Вскоре пришло известие о полном поражении Людена Макса. Он попробовал предпринять отчаянную контратаку и погиб вместе со своими солдатами. Договорщики были разгромлены, кавалерия добивала разбежавшихся воинов.
Радость Ледяного Кая была недолгой. Сперрин Дайл связался с Эрисом Велроем и передал ему абсурднейшую весть о случившемся в Эльдакре. Мойдарт не только расправился с Пинансом и его генералами, но и переманил на свою сторону их войска. Теперь количество мятежников на севере выросло до семнадцати тысяч.
Но худшее было впереди.
Гэз Макон убил Мэйси и вырвался из ловушки.
Ледяной Кай вернулся к себе и посмотрел на шкатулку. Затем трясущимися руками откинул крышку и вынул завернутую державу. Бархат пропитался липкой кровью и прилип к окровавленному черепу. Кай рывком оторвал ткань, отшвырнул ее на пол и, с черепом в руках, опустился на диван.
— Мне нужна твоя помощь, — прошептал он.
— Разумеется, нужна, — согласился голос. — Но сначала, слуга, ты испытаешь обещанное наказание.
По Каю прокатилась волна невероятной боли. Он откинул голову, пытаясь закричать, но не смог издать ни звука. Боль становилась все сильнее, и он забился в муках. На лбу проступила дрожащая вена, все мускулы свела мучительнейшая судорога, будто огонь проник под кожу и неудержимо рвался все глубже и глубже.
Внезапно все исчезло. Кай откинулся на подушки.
— Теперь, Ледяной Кай, я прощаю тебе твою дерзость и дарую награду за годы верной службы.
На этот раз Каю удалось вскрикнуть. Его переполнил экстаз, несравнимый ни с чем, испытанным прежде. Вся неуверенность, все страхи исчезли, сменившись безграничным счастьем. Потом ушло и это, оставив за собой лишь слабость и изумление.
— Ослушаешься ли ты меня снова, Ледяной Кай?
— Нет, милорд. Никогда.
После того как Гэз убил безоружного пленника, Мулграв мало с ним разговаривал. Следующие несколько дней пути были переполнены опасностью. Никто, кроме Гэза, не знал, в какую сторону они направятся, снявшись с лагеря. Сказав Мулграву, что они поедут на северо-запад, наутро он повернул на северо-восток. Мулграв догадался, что Гэзу известно о том, что Искупители могут следить за ними. Но солдаты, не знавшие об этом, были полностью озадачены поведением своего генерала.
На пятый день пути, ближе к сумеркам, с Мулгравом поравнялся Айбел Пирс.
— Солдаты волнуются за Серого Призрака, — сообщил он.
— Он знает, что делает, Пирс, можете мне поверить.
— Верю, сир. Но он сильно изменился. Говорят, он был влюблен в дочку генерала.
— Не стоит обсуждать эту тему. Скажу только, что ее гибель стала для него сильным ударом. Как и гибель всех, кто полег в Шелдинге.
— Все-таки я не понимаю, — покачал головой Айбел. — С чего союзники взяли, что мы собираемся дезертировать?
— Нас оболгали. Лучшего объяснения я предложить не могу. Лорд Винтерборн желает смерти Гэза Макона. Вы спросите почему? Я и сам этого не понимаю.
— Тогда, в Нолленби… это он хотел забрать мирных жителей, — вспомнил Айбел, — и убить их, но лорд Гэз помешал ему?
— Да, это был он, Ледяной Кай.
— Как вы думаете, сир, ведь не в этом причина?
— Возможно, и в этом. Незачем пытаться искать в его действиях какой-то смысл, Пирс, тут его не больше, чем логики в этой безумной войне. Забудем о причине этой ненависти и постараемся лучше остаться в живых. Если переживем этот кошмар, то у нас появится время сообразить, как мы в него угодили.
— В Шелдинге погибло много моих друзей, отличных парней. Большинство из них я знал с детства, вместе с ними ходил в школу. Скорее бы все это закончилось.
— Не буду спорить.
Для следующего привала Гэз нашел поросшую редкими деревьями вершину холма с хорошим обзором на юг и на запад. Мулграв разослал патрули и выбрал место, куда согнали коней. Из-за пятидневного перехода и недостатка пищи все лошади очень устали. День отдыха и добрая порция ячменя сделали бы свое дело, но на это не стоило и надеяться.
К ночи разгорелись костры, и триста эльдакрцев устроились наслаждаться своим скудным рационом. Мулграв отправился на поиски Гэза и нашел его на вершине, снова вглядывавшегося в северный горизонт. Солдат лежал у его ног.
— Смотрите, Мулграв, — указал Гэз на видневшуюся вдалеке заснеженную вершину, — Кэр-Друах! Наконец я вижу его снова! Завтра, если ничего не случится, мы дойдем до заброшенной деревни Три Ручья. Вы знаете, что там родился король Коннавар?
— Да, сир, как я слышал, рядом с лесом Древа Желания.
— Завтра я собираюсь разбить там лагерь и погулять по этому лесу. С ним связано столько легенд.
— Живущие там люди до сих пор стараются обходить его стороной, — сказал фехтовальщик.
— Считают, что темные древние боги сожрут их детей в наказание, да?
— Нет, сир. Они не заходят в него из уважения. Для ригантов лес Древа Желания — не просто лес. Именно в нем Коннавар вынес волшебного олененка из терновника и получил в дар кинжал сидхов. Именно там Коннавар с сыном встретили последнюю из богов, Морригу, и проводили ее к вратам на небеса.
— Вы хорошо знаете местные сказки, Мулграв. Сомневаюсь, что боги и волшебные клинки существовали на самом деле. Рассказчики все любят приукрашивать.
— Полагаю, вы правы. Я пойду дожидаться разведчиков. Прислать ли вам ужин?
— Я потерял вашу дружбу? — спросил Гэз, пристально посмотрев на Мулграва.
— Нет, — грустно ответил тот. — Но мне жаль, что этого не случилось.
Кэлин Ринг и Райстер шли вслед за Ведуньей в рощу, расположенную между Священной Лощиной и озером Птицы Печали. В ясном ночном небе мерцали яркие звезды. Ведунья, сама предложившая уйти от круглого дома, за все время пути не проронила ни слова.
Воины спустились за ней на берег, где на пляже лежала ее плоскодонка.
Ведунья остановилась и обернулась к ним.
— Вы лучшие из ригантов, — сказала она. — Не забывайте об этом, даже когда все кругом пропитается злом.
Ведунья с любовью посмотрела на обоих: на хмурого темноглазого Кэлина, постоянно находящегося в борьбе с самим собой, на тихого голубоглазого Райстера, способного выстоять против любой беды. Они — ночь и день, солнце и луна ригантов.
— Ты пойдешь с нами на юг? — спросил Райстер. Она положила руку ему на плечо и покачала головой.
— Я буду думать о вас непрестанно.
— Зачем ты привела нас сюда?
— Посмотрите вокруг, — вздохнула она. — Растворитесь в красоте гор, в прозрачности озера, в этой тиши. Вдохните этот свежий, холодный воздух, пропахший первыми весенними цветами. Такова наша земля, и такой она должна остаться. Сохраните ее в своих сердцах.
— Ты хотела, чтобы мы выступили против зла, — сказал Кэлин, — но теперь ты не рада, что Бал согласился вести нас на войну?
— Конечно, я не рада этому. Вы, риганты, значите для меня больше собственной жизни. Теперь многие погибнут. — Она отвернулась к озеру. — Бал был прав. Предвидев опасность, я ошиблась, решила, что она придет от Мойдарта. Мне больно знать, что риганты встанут с ним плечом к плечу. Он внушает мне омерзение. Будь он обычным варлийским лордом, я могла бы просто презирать его за жестокость и коварство. Но он потомок Коннавара и Бэйна, как и ты, Сердце Ворона. Это делает его преступления страшнее, чем можно себе представить. Теперь это чудовище возглавит ригантов! — Она умолкла, покачала головой и снова обернулась к Кэлину и Райстеру. — Я привела вас сюда не только для того, чтобы вы ощутили красоту нашей земли. Не секрет, что войны пробуждают в людях и лучшие, и худшие их качества. Война, на которой вы окажетесь, страшна и грязна. Она запятнает души всех, кого коснется. Даже сильнейшим придется несладко. Войны превращают людей в животных. Риганты должны остаться людьми. Магия земли и без того ослабла, война выжжет ее еще больше. Чем меньше магии останется, тем больше зверств будут совершать солдаты. В ваших душах заведется червь ненависти, злобы. Увидев зло, вы почувствуете то, что называют праведным гневом. Не верьте ему. Праведного гнева не существует, это лишь простейший способ стать таким же бессердечным, как и твой враг. Если, по воле Истока, вы оба вернетесь домой, пусть ваши сердца останутся незапятнанными стыдом содеянного. Будьте ригантами, оставайтесь верны своим сердцам.
— Куда пойдешь ты, Живущая?
— Завтра я буду далеко. Послезавтра я вернусь сюда, чтобы отвести Фиргола в место, предназначенное ему судьбой.
— Там он будет в безопасности? — спросил Кэлин.
— Нет, Сердце Ворона. Для человека, благословенного его даром, в этом мире нет безопасного места.
— Когда он вернется?
— Он не вернется. Но не бойся. За ним присмотрит мой друг, научивший меня всему, что я знаю. Фиргол будет жить в стране, полной магии, где люди еще не отринули от себя дух земли. То прекрасное место, Сердце Ворона. Судьба Фиргола — хранить его.
— Там есть варлийцы?
— Еще нет. Но когда-нибудь они появятся и начнут копать в земле руды и вырубать леса. Сегодня мы должны думать не об этом, а о том, как остановить Керунноса и его приспешников.
— Ты действительно считаешь, что мы можем их победить?
— Мы должны, Сердце Ворона.
— Как человеку победить сидха?
— Пока он не обрел плоть, Керуннос остается лишь сгустком магии. Если же он вернется в мир смертных, его уже не остановить. Одним мановением руки он сможет уничтожать армии. Его тело неуязвимо для оружия из обычных металлов, меч не оставит на нем пореза, пуля даже не оцарапает его кожу.
— Для этого он и движется на север, — перебил Кэлин, — чтобы обрести тело?
— Да. Мы — его потомки. В наших венах течет его кровь.
— И убивая нас, он сам обретет жизнь? — спросил Райстер.
— Я не знаю, как он может воскреснуть, — ответила Ведунья. — Может быть, кровь ригантов придает ему сил; возможно, где-то здесь, на севере, сокрыт источник, который вернет ему полную власть над магией. В наших силах только остановить армию, которая несет его сюда. Потом, будем надеяться, нам удастся найти способ уничтожить череп.
— Если он неуязвим, как тогда его обезглавили? — поинтересовался Райстер.
— Ему не может повредить оружие из обычного металла. По легенде, его сын, Ригантис, убил его золотым мечом. Ригантис и сам был наполовину сидхом, поэтому ему удалось прорваться через магическую защиту отца. Я пыталась обратиться к прошлому, чтобы узнать, насколько верна эта легенда, но не смогла зайти так далеко. Риамфада пробовал помочь, но даже он, бестелесный дух, не смог прорваться через туман времени. Единственное, в чем можно не сомневаться, — Керунноса надо остановить, пока он не обрел тело.
— И ради этого нам придется сражаться на одной стороне с Мойдартом, — добавил Райстер. — Мне это не нравится. Можно ли ему доверять?
— Нет, — ответила Ведунья. — Он переметнется на другую сторону, как только почувствует свою выгоду. Зато вы можете доверять его сыну. В нем бушует тьма, но, будьте уверены, он не предаст.
— У меня есть насчет него вопрос, — начал Кэлин.
— Знаю. Но сейчас для него не время, — ответила Ведунья. — Не дай ему погибнуть, Сердце Ворона. Без Оседлавшего Бурю нам не справиться. Он должен выжить.
— Зачем?
— Я не знаю. Многие детали будущего сокрыты от меня. Керуннос связан с Оседлавшим Бурю прочной нитью, природу которой мне не удается постигнуть. Завтра я увижусь с Гэзом Маконом и, возможно, узнаю что-то новое.
Когда Дрейг Кохланд постучал в дверь кухни, Мэв Ринг месила тесто. Она обернулась, в ее глазах сверкнула холодная ярость. Ее не слишком обрадовало, что Чара предложила работу этому ворюге.
— Там кто-то идет, — сказал Дрейг. — И он мне не нравится.
Внезапно Мэв ухмыльнулась. Интересно, что за человек может не понравиться даже Кохланду? На такое стоит посмотреть. Она вытерла руки о передник и вместе с новым работником вышла во двор. К воротам галопом скакал Хансекер. Верхом он смотрелся весьма нелепо.
— Ты знаешь, кто это?
— Жнец.
Кохланд вполголоса выругался испуганным голосом.
— Не бойся, — сказал Дрейг, — он тебе ничего не сделает. Мой меч со мной.
— Ты собираешься защищать меня, Кохланд? — Мэв посмотрела на него с интересом.
— Да. Он у меня узнает, почем фунт лиха.
Кохланд сделал шаг к воротам, но Мэв ухватила его за локоть.
— Все в порядке, Дрейг. Он мой друг.
— Слава Истоку! — воскликнул он, вздохнув от облегчения. — Я-то уже решил, что мне крышка.
Хансекер спешился и открыл ворота.
— Добрый день, Мэв Ринг.
Мэв велела Дрейгу позаботиться о лошади, провела Хансекера в дом и усадила за стол.
— Терпеть не могу ездить верхом, — признался он. — Весь зад себе отбил.
— Ты устал. Сейчас принесу тебе поесть.
Она скрылась на кухне, где, стряхнув с рук муку, отрезала Хансекеру ломоть свежего хлеба и кусок сыра, вынесла еду в комнату, а затем принесла кубок с красным вином, который он с благодарностью схватил.
Мэв села напротив. В обществе Хансекера она чувствовала себя легко, как с Жэмом. Он источал ту же невероятную силу. Но на этом сходство заканчивалось. Жэм больше походил на добродушного медведя, Хансекер казался гораздо опаснее. И все же его присутствие напоминало ей о собственной женственности.
— Что привело тебя так далеко на север?
— Мойдарт послал.
Он сунул руку в карман медвежьей шубы и протянул Мэв письмо. Она разломала печать, прочитала, покачала головой и улыбнулась.
— Он хочет одолжить денег? У меня? Как нелепо.
— Он попал в переплет, — ответил Хансекер.
— А мне что до этого? Он убил моего брата. Его ненавидят все в округе.
— Да, я знаю. А Жэма он простил.
— Что?!
— Он знал, кто увел у меня Чайна Шаду, сам сказал. Знал, что я ему соврал, но ничего не сделал.
— Почему?
— Хотел бы я это знать, Мэв. Он странный человек. — Хансекер потянулся рукой к раздвоенной бороде. — На нас идет огромная армия. Мы убили Пинанса, переманили его людей на свою сторону, но все равно врага будет втрое, если не вчетверо, больше. В казне не хватит денег, чтобы выплатить жалованье уже за следующий месяц.
— Так он хочет воевать на мои деньги? Он что думает, у меня две тысячи фунтов по углам припрятано?
— Он считает, что у тебя есть примерно двенадцать тысяч. Мэв удалось ничем не выказать свое потрясение. Мойдарт ошибся, но всего на несколько сотен.
— А ты что думаешь, Хансекер?
— Что я думаю? Не знаю, Мэв, ты ловкая женщина, тебе все доход приносит. Таких, как ты, больше нет.
— Я о Мойдарте спросила.
— Не знаю, — ответил он, сделав еще глоток вина. — Я не люблю его, но прослужил ему слишком долго. Вряд ли кто-то, кроме разве что аптекаря, испытывает к нему симпатию.
— Значит, он не просил убить меня, если я откажусь? В глазах Хансекера сверкнул гнев.
— Нет, не просил. За это я убил бы его на месте. Ты слышала, что я обещал Жэму. Пока я жив, никто тебя не тронет. Я обещаниями не разбрасываюсь, Мэв Ринг.
— Почему тогда он послал тебя, а не Галлиота, например? И где отряд солдат, которые будут пытать меня, пока я не укажу все углы, куда я припрятала свое якобы несметное богатство?
— Наверное, он решил, что мне ты поверишь. Хотя особых оснований для этого у тебя нет.
— Он не глупый человек, — ответила Мэв. — Я верю тебе, Хансекер. Знаешь, почему? Потому, что ты нравился моему Жэму. Жэм был великим. Когда он отпустил тебя у моста, я изругала его так, что он потом неделю в себя приходил. Думала, что ты тут же пойдешь к Мойдарту, и его, дурака, арестуют и повесят на первом суку. Но он оказался прав насчет тебя. Ты оправдал его доверие и достоин моего. Если ты думаешь, что Мойдарту можно ссудить деньги, я так и сделаю.
— Не перекладывай это на мои плечи, женщина!
— Так что ты думаешь, Хансекер? Он предаст меня?
— Если предаст, — печально вздохнул Хансекер, — я убью его.
— Хорошо. Он получит деньги. Я поеду с тобой и присмотрю, чтобы их расходовали с умом.
— Что? Он не велел привозить тебя.
— Ты сам говорил, что таких, как я, больше нет. Ему придется кормить солдат, покупать пули и порох, мечи и мушкеты. Без интенданта он не справится. Мы вместе доставим ему деньги, но этого мало. В Эльдакре и окрестностях все знают, что моему слову можно верить. Я поставлю дело так, что мои средства вернутся с процентами.
— Он никогда не согласится!
— Напротив, Хансекер. На это он и надеется.
В лесу Древа Желания стояла тишина. На холме, месте старого Круга Камней, теперь только три золотистых колонны отбрасывали длинные ночные тени. Остальные, испещренные давно забытыми символами, лежали разбитые, поросшие мхом и травой. Черный жучок деловито попирал лапками вековую мудрость, вырезанную на одном из упавших столбов.
Между двумя колоннами мелькнула вспышка, погасла, и появилась хрупкая седовласая женщина. Она пошатнулась, но удержалась на ногах.
Ведунья дождалась, пока пройдет головокружение, и оглядела молчаливые деревья. Ноги все еще отказывались слушаться, и она опустилась на один из камней, рядом с маленьким жучком, быстро юркнувшим в спасительную тень.
У нее пересохло во рту, и началась головная боль.
Рядом появился шар золотистого света, и Ведунья обрадовалась, ожидая увидеть Риамфаду. Его появление всегда вселяло в нее новые силы. Свет померк и принял форму человеческой головы, увенчанной оленьими рогами.
Его лицо было красивым, глаза лучились мудростью. Керуннос улыбнулся.
— Я тоже плохо переносил врата, когда был в человеческом обличье.
— Если ты пришел убить меня, убивай, — ответила Ведунья. — Я не буду с тобой разговаривать.
— К сожалению, сейчас у меня нет сил, чтобы уничтожить твое тело, Карефа. — Голова снова засияла, и вскоре Керуннос стоял напротив в полный рост. — Когда-то эти леса были бескрайними. Здесь я научился дышать и ходить.
— Что тебе нужно, Керуннос?
— От тебя? Ничего. Я ощутил врата и всего лишь полюбопытствовал, кто ими воспользовался. Я надеялся встретить кого-нибудь из старых друзей, к примеру, Морригу.
— Они все ушли, Керуннос. И тебе тоже здесь не место.
— Значит, они опустили руки, — ответил он. — Когда-нибудь я найду их, приведу обратно и покажу, каким должен быть мир.
— Каким же?
— Без людей.
Ведунья попыталась собраться с мыслями.
— Кем тогда ты станешь править? Кто станет умирать по твоему приказу? В чем ты будешь искать наслаждения?
— Ты считаешь, что человеческая смерть приносит мне наслаждение?
— Да!
— Думаю, ты права. Ребенок, топчущий муравьев? Нет, все гораздо сложнее. Когда-то этот лес купался в магии, а земля — в цветах и плодах. Теперь земля превратилась в грязь, а деревья гибнут. Куда ушла вся магия, Карефа?
— Мне не о чем с тобой говорить. Ты воплощение всего, что я отвергаю.
— Нет! Я воплощаю все, о чем ты мечтала. Ты видела, как люди оскверняют землю. Ты молилась, чтобы сидхи вернулись защитить ее. Я пришел.
Ведунью охватил гнев, но она взяла себя в руки.
— Таким, как ты, не стать ни одному человеку. Твое правление знало только муки, войны и смерть.
— Вы, люди, живете так недолго! Вы думаете только о сегодняшнем дне, и кроме него для вас ничего не существует. Человек несет с собой разрушение, Карефа. Он пожирает магию своей ненавистью, мелочностью, жадностью и похотью. Когда я впервые увидел человека, он только научился стоять прямо и еще не умел говорить. Но мы, духи, увидели бесконечность его возможностей, его способность к великой любви. Мы стали наблюдать за ним и, к нашему изумлению, увидели, что он умеет пополнять растрачиваемую миром магию. На это не способны даже мы, сидхи, рожденные из магии, ее повелители. Вообрази наше ликование, Карефа. Мы нашли существо, способное изменить вселенную! Позавидовали ли мы ему? Нет, мы стали направлять его, помогать его росту. Вскоре, через несколько тысяч лет, мы столкнулись с проблемами. Да, человек умел создавать магию, но и уничтожать ее тоже. Зависть, похоть, ненависть убивали ее. Тогда некоторые из нас поняли, что человек — страшный враг вселенной. Я был среди тех, кто не верил, возражал, спорил. Я все еще считал, что человек способен достичь величия. Некоторые из нас, и в том числе мы с Морригу, приняли человеческий облик и поселились среди вас. Мы искали таких, как ты, Карефа, помогали избрать верный путь, одаривали вашими талантами. Многие тысячи лет мы пытались помочь вам. Мы не учли мелочи: ту магию, которую создает один человек за всю свою жизнь, другой уничтожает за мгновение одним дурным поступком. Все наши усилия пропали вотще. Некоторые, как Морригу, отказались это признать. Она видела, как люди уничтожают мир за миром, и продолжала надеяться, что в одном, в этом мире человек сумеет достичь своего величия. Теперь ушла и она. Посмотри вокруг, Карефа. Где ее наследие? Голод и смерть? Войны и разрушения? В душах людей бурлит ненависть, а в лесу Древа Желания не осталось магии.
— Магия ушла еще не отовсюду, — сказала Ведунья.
— Да, еще нет. Чтобы полностью ее убить, людям потребуется несколько поколений. Ты была в Узамате?
— Да. Он прекрасен.
— Когда-то лес Древа Желания был таким же.
— В Узамате живут люди, которые питают его магию, — возразила она.
— Ах, Карефа, если бы все были такими же, как ты! Когда-нибудь здешние люди взойдут на огромные корабли, пересекут океан, откроют новые девственные земли и захотят в них поселиться. Это не пророчество, такое случалось во множестве миров, история которых почти в точности совпадает с историей этого. Новые поселенцы станут умирать от голода, и местные жители пожалеют их, принесут еды. За это им отплатят предательством, ненавистью и презрением. Пришельцы расплодятся, и за несколько столетий уничтожат всю магию, накопленную за миллионы лет. Они перекопают землю и выкорчуют деревья, отравят реки своими ядами. Таков путь людей, Карефа. Человечество — это чума, и его ничем не изменить.
— Зачем тогда ты хочешь возродиться?
— Чтобы уничтожить людей, очистить от них эту планету. Я помогу их жестоким играм, дам им новое оружие. Потом мир наконец-то вздохнет спокойно.
— Всех людей войной не уничтожить, — возразила Ведунья.
— Почему же? Поверь, если человеку дать время, он создаст оружие, способное уничтожать сразу целые народы. Я всего лишь приближу время его изобретения.
— Зачем все это рассказывать мне, Керуннос?
— Даже боги не любят оставаться непонятыми.
— Я понимаю тебя, Керуннос, но ты обманываешь сам себя. Вы, сидхи, взяли существо с огромными возможностями и попытались перекроить его по своему образу и подобию. Вы сделали людей такими. Если мы чума, то эту чуму создали вы. И я не верю, что Морригу ушла, потеряв веру в человечество. Она ушла потому, что сидхи, как ты сам сказал, не умеют создавать магию. Вы тоже сжигаете ее, тоже приближаете землю к гибели. Поэтому избавь меня от оправданий, я не хочу знать, почему ты стал таким, какой есть. Ты не бог, Керуннос. Ты всего лишь печальное, измученное существо, поглощенное яростью и желанием оправдать свои поступки. Риганты остановят тебя, а потом мы найдем способ сохранить наш мир и вернуть в него магию. Мы победим наших демонов.
Керуннос тихо и беззлобно рассмеялся.
— Да, Карефа, в твоих венах действительно течет моя кровь. Что ж, иди, ищи своего Гэза Макона. Увидев его, ты поймешь, что я прав во всем. Ненависть поглотила его. Даже если он сможет победить меня, а он, поверь, не сможет, вы все равно проиграете. Он уже понял, что единственный способ победить — стать хуже своих врагов.
— Я буду молить Исток Всего Сущего, чтобы это оказалось неправдой.
Он снова рассмеялся, на этот раз в его смехе ей послышалась нотка горечи.
— Когда-то я тоже молился этой дряхлой беспомощной силе. Но теперь с меня хватит. Прощай, дитя мое. Бейся в своей доблестной битве без шанса на победу. Будь люди и в самом деле похожи на тебя, в том, что произойдет, не было бы необходимости.
Свет померк. Ведунья вскочила с камня. Отчаяние обволокло ее сердце, и она снова рухнула на камень.
Снова возникло сияние. С ним пришло чувство умиротворения, а с умиротворением потекли слезы.
— Ты слышал? — спросила она.
— Да, — раздался в ее голове голос Риамфады.
— Его слова так похожи на правду. Мы действительно чума этого мира.
— Человек не настолько прост, Карефа. Ты тоже говорила правду. Сидхи сделали людей такими, какие они есть.
— Он сказал, что через несколько столетий Узамат тоже погибнет.
— Поэтому Фиргол и отправляется туда. Мы не дадим Узамату погибнуть, Карефа. Иди домой. Возвращайся к Птице Печали.
— Мне нужно поговорить с Оседлавшим Бурю.
— Нет, не сейчас. Его тьма ляжет на твои плечи новым грузом. Я сам поговорю с ним и отведу его в пещеру. Так и должно быть.
— Не дай ему обратиться ко злу, Риамфада, — попросила Ведунья. — Я возлагала на него столько надежд!
— Не забывай о них. Сейчас идет две войны: одна — на земле, мечом и пушками, вторая — в душе Оседлавшего Бурю. Нам с тобой нельзя участвовать ни в одной из них. Иди, помоги Фирголу собраться.
Она кивнула:
— Если он обратился к злу, ты предложишь ему дар?
— Его судьба — получить его.
— Я так запуталась, Риамфада, — сказала она. По ее щекам снова покатились слезы.
— Все в порядке. Все будет хорошо.
Она ощутила невероятное тепло, как будто снова оказалась в детстве, в объятиях матери. Ведунья вспомнила старый домик и маленький каменный очаг. Однажды, когда маленькой Карефе приснился дурной сон, мама взяла ее на руки, вынесла из спальни и усадила перед очагом. В нем, на железном противне, пеклось коричное печенье. Мама обняла ее и достала одну печенину прямо из печи.
Никогда Карефа не испытывала такого счастья. Это воспоминание она пронесла через всю жизнь. Тепло оставило ее. Риамфада ушел. Ведунья снова осталась одна.
Затем до нее донесся аромат корицы. Она посмотрела вниз и увидела идеально круглую золотистую печенину. Ведунья подняла ее, откусила кусочек и улыбнулась.
— Спасибо тебе, Риамфада, — прошептала она.
Гэз Макон хорошо выспался и проснулся незадолго до рассвета. Перед глазами мелькнул обрывок последнего сна: Корделия целует его мертвыми холодными губами. Он содрогнулся и сел.
Откинув одеяло, Гэз встал. Рядом Солдат поднял голову и зевнул, показав великолепные клыки. Гэз переступил через пса и вышел из своего шатра. Несколько солдат уже развели огонь, но большинство еще спали, прямо на земле, в поисках укрытия от ночных ветров, прижимаясь к разрушенным остовам домов.
Как выглядело это место во времена Коннавара? Говорят, тут находилась кузница, где выковали кольчуги для первых королевских Железных Волков. Здесь жили Руатайн и Бендегит Бран. В центре деревни, был огромный дубовый пень. Когда-то здесь росло Старейшее Древо, у него риганты собирались на свои праздники. Двести лет назад, в попытке подавить культуру кельтонов, варлийцы спилили его. Тогда же появились первые книги, в которых Коннавара изображали варлийским принцем, отправившимся на север, покорять варваров.
Гэз поднялся на шаткий мостик через один из трех ручьев и окинул взглядом развалины и холмы. Когда-то здесь жили Коннавар и его братья: Бендегит Бран и Браэфар-предатель. Здесь Коннавар впервые влюбился в женщину, которая позже родила ему сына, короля Бэйна. Гэз не помнил ее имя. В этих холмах вершилась история.
Где-то здесь Коннавар сразился с медведем, чтобы спасти своего друга, Риамфаду.
Гэз пожалел, что не уделял легендам больше внимания. В детстве он заслушивался сказками о Конне Варском, отце Бэйна-полубога. Но Алтерит Шаддлер открыл ему другую сторону медали, историю, основанную на мифах ригантов.
Над ручьем задул промозглый ветер. Гэз повернул обратно к лагерю.
Мулграв спал у полуразрушенной стены. Гэз ощутил укол совести — Мулграв не был создан для войны. С такими, как Ледяной Кай, можно справиться единственным способом: убив и Кая, и всех его сторонников. Стерев саму память о них с лица земли. Перед глазами вновь предстала застывшая, мертвая Корделия, и Гэза снова охватил гнев. Он даже не смог остаться на похороны. Ему пришлось уводить полк из Шелдинга.
Каким надо быть глупцом, чтобы забить свою голову бессмысленными понятиями о чести и доблести? Мойдарт не дал бы загнать себя в такую ловушку. Он вывел бы свои войска, чуть только до него дошел бы слух о предательстве Винтерборна. Он не стал бы дожидаться бойни, как агнец на заклании.
Корделия уговаривала его уйти, но он остался. Послушай Гэз ее, и все сложилось бы иначе. И она, и две сотни эльдакрцев, доверивших ему свои жизни, остались бы невредимы. Стал бы Коннавар дожидаться, пока его убьют? Стал бы Бэйн рассуждать о чести и верности?
Гэз подошел к лошадям и оседлал своего мерина.
— Разведчики докладывают, что врага нет, сир, — сказал подошедший Ланфер Гостен.
— Накормите Солдата. Я скоро вернусь, — ответил Гэз. Гостен ухватил пса за ошейник.
— Да, сир. Могу я узнать, куда вы направляетесь?
— В лес Древа Желания. Меня всегда обуревало желание побродить по нему.
— Да, сир.
Гэз пришпорил коня, услышал яростный лай Солдата и обернулся. Ланфер Гостен с большим трудом удерживал рвавшегося за хозяином пса на месте. Лай прекратился, когда Гэз поднялся на вершину холма. На спуске конь споткнулся, и Гэз с галопа перешел на шаг. Уставший конь шел нехотя.
— Скоро ты отдохнешь, приятель, — сказал Гэз и похлопал мерина по лоснящейся холке. Снег почти стаял, лишь кое-где в низинах остались белые островки, перед теплыми лучами весеннего солнца отступавшие все дальше.
— Разведчики докладывают, что врага нет, сир.
«Нет — так будет, — подумал Гэз. — Ледяной Кай поведет армии на север».
Он натянул поводья и обернулся к развалинам Трех Ручьев. Где-то в этих холмах Бэйн сошелся с варлийскими захватчиками и спас мать Коннавара, Мирию. Согласно некоторым источникам, его сторону приняли даже разбойники.
Гэз всегда любил истории о Бэйне и Коннаваре, его отце, чьи отношения разительно напоминали происходившее между ним и Мойдартом. Прочитав, как Бэйн вернулся и примирился с отцом, Гэз был тронут до слез. В детстве он страстно мечтал так же примириться с отцом, десять лет жизни отдал бы за одну улыбку и отеческое объятие. Но этого не случилось. Мойдарт в своей неприязни отличался завидным постоянством.
Гэз выкинул мысли об отце из головы и поскакал к лесу. Удивительно, но он казался совершенно обычным — дубы, буки, липы, клены — ничего особенного. «А ты чего ждал? — подумал он. — Огнедышащих драконов? Единорогов? Хоровод сидхов в белых одеждах?»
Из сумрака деревьев выступил юноша с выгоревшими волосами, в потертом плаще. Гэз настороженно осмотрел незнакомца — он казался безоружным — и кромку леса за его спиной.
— Доброе утро, — вежливо произнес незнакомец.
— Доброе утро. Ты здесь живешь?
— Нет, уже нет. Хотя жил когда-то.
— В этом лесу?
— Да. Я родился в Трех Ручьях.
— Но деревню оставили больше ста лет назад.
— Да, — ответил незнакомец. — Печально, не так ли?
— Что ты здесь делаешь?
— Я ждал тебя, Оседлавший Бурю. У меня есть дар для тебя.
Гэз заставил коня отойти и выхватил пистолет.
— Я очень признателен, — холодно ответил он, — но мне не нужны ничьи подарки. Откуда ты узнал мое имя души?
— Я не враг тебе, Гэз Макон. Сюда должна была прийти Ведунья, но мне пришлось заменить ее. Не тревожься, тебе ничего не грозит.
— Я дорого заплатил за знание о том, что людские слова и поступки нечасто совпадают. Обернись кругом, я хочу убедиться, что у тебя нет оружия.
Незнакомец подчинился и даже распахнул плащ, показывая, что ничего не прячет за поясом.
— Кто ты? — спросил Гэз Макон.
— Я Риамфада.
— Хорошо сохранился для своего возраста, кузнец, — расхохотался Гэз.
— Я никогда не был кузнецом. При жизни я делал броши, кольца и булавки. Ковать мечи я научился лишь после смерти. Я выковал лишь один меч, Гэз Макон. Для своего друга, Коннавара.
Гэз снова окинул тревожным взглядом кромку леса, но там, видимо, никто не прятался. Он позволил себе немного расслабиться.
Ты забавный малый, незнакомец. Если хочешь поиграть в легенды о сидхах, тебе стоит приодеться. Раздобудь где-нибудь островерхую шляпу, как у волшебника. Лоскутный плащ тоже подойдет.
— Лоскутный плащ был только один и принадлежал не мне. У меня есть дар для тебя, он в этом лесу. Хватит ли тебе духу пойти за мной?
— Хватит ли мне духу? Ты хочешь сказать, что тут все еще бродят сидхи?
— Нет, Гэз Макон, нет. Сидхи ушли отсюда. И я здесь впервые за несколько столетий. Мне грустно видеть, во что превратился лес Древа Желания. Почти вся магия покинула его. Пойдешь ли ты за мной?
— За мою голову назначена награда. Надо быть идиотом, чтобы пойти в лес за незнакомцем, особенно — за сумасшедшим, выдающим себя за мертвеца. Я похож на идиота?
— Ты похож на человека, чье сердце отдалось скорби, Оседлавший Бурю. Твоя тревога понятна. Никто не причинит тебе вреда.
— Что ты собираешься мне подарить?
— Увидишь, когда мы придем, — ответил юноша. Гэз рассмеялся, спешился и привязал коня к осине.
— Ты не будешь возражать, если я возьму пистолет?
— Бери, если хочешь.
Юноша повернулся к лесу. Гэз последовал за ним и вдруг остановился. Земля была мягкой. За незнакомцем не оставалось следов.
— Постой! — воскликнул Гэз. — Ты не оставляешь следов!
— Я давно уже мертв, а то, что ты видишь, всего лишь иллюзия. Стать плотным несложно, но в этом нет нужды. Если тебе так хочется, лучше я похожу в островерхой шляпе.
— Ты призрак?
— В определенном смысле, наверное, да. Это тебя тревожит?
— Признаться, да, — ответил Гэз. — Ты действительно Риамфада?
— Да.
— И ты помнишь великого короля?
— Да. Он научил меня плавать.
— Разве ты не был калекой?
— Да, ноги меня не слушались. Конн носил меня к водопаду Ригуан. Я научился плавать, пользуясь одними руками. Такое невозможно забыть. Конн был хорошим человеком. Больше никому не было дела до одинокого калеки.
— Он тоже находится здесь?
— Нет, не думаю. Впрочем, мне мало известно о том, куда отправляются души умерших. — Дух остановился и указал на густой, сросшийся ветвями терновник. — Здесь Конн освободил запутавшегося олененка и этим заслужил благосклонность Морригу. Не каждый испуганный мальчишка остановится в колдовском лесу, чтобы помочь существу, которое он принял за олененка.
— Наверное, мне это снится, — ответил Гэз.
— Идем, нам еще далеко, — сказал Риамфада, поднимаясь по крутому склону холма. Внезапно он растворился за стеной из камня, и Гэз остановился. — Иди, Оседлавший Бурю, — раздался голос призрака, — эти камни так же иллюзорны, как и я.
Гэз протянул руку и не нащупал камня. Он сделал судорожный вдох, шагнул вперед и оказался в узкой пустой пещере. На стенах замерцали две старинные лампы. Риамфада стоял у дальней стены. К ней был прислонен старинный меч, из тех, которыми бились древние рыцари. Длинный, слегка изогнутый клинок, покрытый кельтонскими рунами, сиял ярче любого серебра. Причудливая смесь золота, серебра и черного дерева украшала рукоять: поперечины были выполнены в виде дубовых листьев, рельефная голова медведя с разинутой пастью прикрывала основание клинка. Круглое серебряное навершие поражало изящной резьбой — олененком в терниях.
Гэз присел рядом, не сводя взгляда с невероятно красивого меча.
— Это единственный меч, который я выковал, — сказал Риамфада. — Не люблю оружие. Я дарю его тебе, Оседлавший Бурю.
Гэз встал и отступил на шаг.
— Это ошибка. Я не ригант, а сын варлийского лорда, захватчика. Отдай его Кэлину Рингу или Коллу Джасу.
— Это Яростный Клинок, Гэз Макон. Кто сможет справиться с ним, кроме Оседлавшего Бурю?
— Он принадлежит ригантам. Я не имею на него права.
— Ты унаследовал от отца ригантскую кровь. Ты потомок Коннавара. И кому, как не мне, его создателю, решать, кому отдать меч?
— Но мне не будет от него никакого проку. Он слишком тяжелый, громоздкий и совсем не подходит для современного конного боя.
— Опробуй его.
Гэз неохотно потянулся к великоватой рукояти. Она, будто уменьшившись, идеально пришлась по руке. Он поднял необычайно легкий меч и в недоверии потряс головой. Поперечины стали тоньше, кисть руки прикрыла золотая гарда. Клинок затрепетал, становясь тоньше. Через несколько мгновений Гэз держал в руке кавалерийскую саблю. Медведь пропал с гарды, сменившись вздыбленным конем в окружении золотых облаков.
Риамфада сделал жест рукой — сабля Гэза вылетела из ножен и упала на землю.
— Вложи меч в ножны, Оседлавший Бурю. Гэз послушался. Ножны подошли идеально.
— Этот меч разрубит любую броню и никогда не затупится. Пока он при тебе, ни один Искупитель не сможет найти тебя. Ты останешься виден человеческому взгляду, но шпионить с помощью магии за тобой не удастся. Руны на клинке — охранные заклинания. Они очень сильны, и пока этот меч с тобой, ни одно демоническое создание не сможет причинить тебе вреда. А теперь иди. Ты нужен Мойдарту. Прежде чем Ледяной Кай поведет армии на север, вам еще многое предстоит сделать.
— Ты поможешь нам в этой войне?
— Нет. Завтра я буду очень далеко, вместе с маленьким ребенком. Там я его выращу и научу всем чудесам прекрасной земли. Затем я покину этот мир и отправлюсь другими путями.
— Ты умрешь?
— Я уже умер, Гэз, — улыбнулся Риамфада. — Сидхи забрали мой дух и подарили мне вторую жизнь, но я не бессмертен. Мое время уже на исходе. Я видел множество неописуемых чудес, знал людей, которые заставляли сердце петь от счастья. Кто-то из них был воином, как Конн, другие — волшебниками и поэтами, фермерами и ремесленниками. Один был учителем. Эти люди вселяли в меня счастье. Возможно, оставив этот мир, я встречусь с ними снова. Желаю тебе удачи, Гэз Макон.
Мир замерцал и померк. Гэз пошатнулся и с трудом удержался на ногах, ухватившись за ствол стоявшего рядом дерева. Серый мерин встревоженно всхрапнул. Гэз удивленно потряс головой. Он снова оказался у кромки леса Древа Желания. Пещера, заросли терновника, загадочный незнакомец — все исчезло, растаяло как дым.
— Все-таки это мне приснилось, — сказал он. — Я устал больше, чем думал.
Гэз вытащил саблю из ножен.
Вдоль клинка сверкнули кельтонские руны, золото гарды заиграло в утренних лучах.
Гэз убрал саблю и вскочил в седло.
— Спасибо тебе, Риамфада! — крикнул он.
Ответа не последовало, лишь кроны деревьев заколыхались от легкого ветерка.
Гэз развернул коня и поскакал в Три Ручья.
Аптекарь Рамус сидел в приемной Мойдарта и смотрел на снующих туда-сюда людей. Никогда прежде он не видел, чтобы в замке кипела такая бурная жизнь. По всему Эльдакру маршировали тысячи солдат. Дороги переполнились телегами и повозками — одни привозили провизию, другие увозили напуганных жителей. Земля полнилась слухами. Одни говорили, что король решил перенести столицу на север и война перенесется в Эльдакр. Другие — что король мертв, и Мойдарт объявил войну его убийцам. То, что отрубленную голову Пинанса продемонстрировали его армии, знали все. Эта дикость, к удивлению аптекаря, произвела на горожан неизгладимое впечатление.
— Да, нашему Мойдарту палец в рот не клади! — гордо заявил булочник, когда Рамус, по обыкновению, покупал хлеб.
Все собравшиеся в пекарне согласились.
— Он у нас ловкий малый! — добавил кто-то. — Пинанс ухватил больше, чем смог проглотить.
— У него никогда не было мозгов, — поддакнул булочник.
— Зато Мойдарту пригодилась его голова, — сказал кто-то третий, и все рассмеялись.
Рамус не мог понять, как можно веселиться по такому поводу.
Целые сутки он дожидался своей судьбы в сырой, темной камере и ничего не знал о победе Мойдарта. Когда дверь наконец распахнулась, он закричал от ужаса.
— Тихо! — скомандовал Хансекер. — Ты свободен.
— Свободен?
— Да. Выходи, и хватит ныть. У меня и без тебя голова болит.
Рамус вышел. Никто не позаботился о том, чтобы накормить его или дать повозку. По пути домой он встретил отряд солдат. Двое из них оказались знакомыми, они и рассказали, как погиб Пинанс и как Мойдарт обзавелся новой армией. В Старые Холмы аптекарь дошел спустя два часа, не зная, что и думать.
Там он узнал, что все свершилось до рассвета. Его же продержали в подземелье почти до вечера. Затем Рамус лег спать, проспал четырнадцать часов и попытался вернуться к работе. Он напился отвара ромашки, чтобы хоть как-то привести нервы в порядок, и занялся настойками, мазями, пилюлями и бальзамами.
Вскоре пришел Алтерит Шаддлер с жалобой на больной зуб. Рамус осмотрел его, объяснил, что зуб придется выдернуть, и увидел, что учитель испугался.
— Я плохо переношу боль, аптекарь. Может, есть другое средство?
«Да, — подумал Рамус, — есть, если бы Пинанс остался жив, у тебя ничто бы уже не болело. Мы с тобой висели бы на соседних виселицах».
— Нет, — ответил он. — Извините. Приглушить боль можно, но она не исчезнет. Зуб придется вытащить. Это можно сделать прямо сейчас.
— Я лучше повременю, — отказался Шаддлер.
— Не тяните слишком долго.
Через три дня, когда Рамус почти пришел в себя, Мойдарт призвал его к себе.
Аптекарь сидел тихо, прижимая к себе сверток с мазями. Мимо, не обратив внимания, прошел полковник Галлиот. С тех пор когда аптекарь видел его в последний раз, он, казалось, постарел от усталости на десять лет. За ним следовал высокий белоголовый юноша, Бендегит Лоу, как слуга объявил его Мойдарту.
Шло время. Рамус остановил одного из слуг и попросил воды.
— Я кого-нибудь пришлю, — кивнул он и убежал. Никто так и не пришел.
Через три часа суета приутихла. Слуги начали зажигать лампы на стенах. Рамус остановил того же слугу и повторил свою просьбу.
— Сейчас принесу, аптекарь, — сказал тот извиняющимся тоном.
На этот раз он вернулся, и Рамусу удалось напиться.
Наконец его позвали, и он двинулся к дверям. Слуга объявил его, и Рамус вошел в кабинет.
Мойдарт сидел за столом, заваленным бумагами. Он вытянулся, сощурившись на вошедшего.
— Вы принесли мази?
— Да, милорд.
— Так не стойте там, несите их сюда. Мне некогда терять время.
Рамус развернул сверток и поставил на стол три запечатанные воском баночки. На каждой красовалась этикетка с разборчиво написанной инструкцией. Мойдарт поднял одну из баночек.
— Вы делаете эту мазь только для меня?
— Да, милорд.
— Уже не первый год.
— Да, милорд.
— Не понимаю, зачем на каждой баночке писать инструкцию. Я уже давно запомнил, как ей пользоваться.
— Да, милорд.
— Хватит прикидываться попугаем, — скривился Мойдарт. — Сядьте, Рамус, успокойтесь. Никто не собирается вас вешать.
— Скоро будет война, милорд? — спросил аптекарь, опускаясь на стул.
— Боюсь, что да, причем глупейшая и самая разорительная из всех. Поля не засеют, начнется голод, приток налогов оскудеет. Разбогатеют только торговцы оружием.
— Многие погибнут.
— Да. Многие перестанут приносить пользу. Как вы поживаете после свидания со смертью?
— Все в порядке, милорд. Как поживаете вы?
— Как всегда, все болит. На живопись не осталось времени. Признаться, мне этого недостает. В холмах, неподалеку от зимней резиденции, есть руины древней церкви. По вечерам зрелище бывает весьма впечатляющим. Я подумывал перенести его на холст.
— С удовольствием бы полюбовался, милорд.
— Мой сын возвращается домой. Ему удалось вырваться из ловушки.
— Полагаю, вы испытали несказанное облечение, узнав об этом.
— Да. Мне нужен хороший генерал. Ну, это все, аптекарь.
— Да, милорд, — ответил Рамус, с трудом поднимаясь на ноги.
— Боюсь, теперь я уже не буду писать картины, поэтому в ваших посещениях больше нет нужды. Я буду присылать за мазями гонцов.
— Мне очень жаль, милорд. Возможно, вы передумаете, когда закончится война.
Мойдарт не ответил и снова погрузился в бумаги.
Хансекер не любил ездить верхом, но сейчас, сидя на козлах повозки с запряженной в нее четверкой лошадей, предпочел бы оказаться в седле. Рядом сидела Мэв Ринг. В повозке, под мешками с зерном, были спрятаны восемь сундуков, по двести пятьдесят фунтов серебряными чайлинами в каждом. Прошлой ночью Жнец под руководством Мэв выкопал их и вытащил из земли. На это потребовалась вся его сила. Каждый сундук весил больше взрослого мужчины.
Хансекер никогда не жаловался на слабость, но к тому моменту когда перенес все сундуки из леса на ферму, а потом загрузил в повозку, едва дышал от усталости. Вернувшись в дом, он рухнул на стул. Руки все еще дрожали от усилий.
— Сундуки могли бы быть и поменьше, — заявил Жнец.
— Мой Жэм оттащил их туда с легкостью, — отрезала она.
— Держу пари, он ругался гораздо больше меня, — возразил Хансекер. — Жэм Гримо никогда не признавал тяжелую работу, если она не касалась кражи быков.
Мэв Ринг рассмеялась, ее лицо вдруг помолодело, и Хансекера поразила мысль о том, какой красивой она была в юности. Да что там, решил он, она и сейчас хоть куда!
— Угадал, — сказала она, все еще улыбаясь. — Он ныл, не переставая, и все повторял, что надорвался.
— Зачем вообще понадобилось их закапывать?
— А на что мне тратить такие суммы, Хансекер? Я часто вкладывала немалые деньги в чужое дело, и каждый раз прибыли вдесятеро превосходили расходы. Я делаю деньги гораздо быстрее, чем могу потратить.
— Можно подумать, ты жалуешься. Каждый второй отдал бы за такой талант левую руку.
— Да, и как раз эти мысли не дают им поступать правильно. Таким способом не богатеют. Большинство людей одержимы гордыней. Она ведет к разорению. Делать деньги несложно. Будь я варлийкой, то давно жила бы во дворце, а король сделал бы меня герцогиней. Но я из ригантов, мне не позволено владеть обширными землями и класть деньги в банк. Вот я их и закапываю. Когда Жэм погиб, сундуки стали меньше.
— Значит, мы не то копали, — пробурчал Хансекер.
— Выезжаем с первым лучом солнца, — сказала она. — Можешь занять комнату Кэлина, вверх по лестнице и налево.
Хансекеру снилась Мэв Ринг и ее улыбка. Он не выспался. Теперь, на козлах повозки, до него доносился аромат ее волос.
— Ты неразговорчивый, — заметила она.
— Только когда говорить не о чем.
— Ты, кажется, был женат?
— Да, два раза. Первая жена бросила, пока я служил в армии. Вторая умерла. Шестнадцать лет уже прошло. Сельма. Хорошая была девочка.
— Ты был еще молод. Почему не женился снова?
— А ты? — нашелся он.
— Я жалею, что не вышла.
— За Гримо?
— Конечно, за Гримо! — отрезала она. — Что за глупый вопрос!
— Ну, и не вышло бы ничего, — заявил он.
— Не хочешь объяснить, почему? — холодно поинтересовалась она.
— Нет, не хочу.
— Зачем тогда начал?
— А что ты ждала от меня, глупого? — огрызнулся он.
— Я не тебя глупым назвала, а твой вопрос. Есть же разница! Извини, если обидела.
Дорога пошла в гору. Хансекер щелкнул хлыстом.
— Ерунда это все, — сказал он. — Я такой же дурак, как и все кругом. Никогда не прикидывался умником, как и Жэм.
— Я все не понимаю, чем он тебе нравился? Он же увел у тебя быка, помог бежать Чайну Шаде. Скорее я поняла бы ненависть к нему.
— У меня ни к кому нет ненависти. Сам не знаю, за что он мне нравился. Впрочем, он всем нравился. Галлиот часто его вспоминает. Он как в воду опущенный ходил, когда Жэма пристрелили. А до этого два дня убил на поиски, чтобы арестовать его и не пустить на твою казнь.
— Да, его все любили, — согласилась Мэв. — Но быстро забыли. Парша Виллетс говорила, что любит его. Это не помешало ей через два года выйти замуж за того торговца.
— Сложно с тобой говорить, — ответил Хансекер. — Знавал я Паршу Виллетс, отличная была шлюха. Свой чайлин сполна отрабатывала.
— И как бы я жила без этих сведений? Хансекер сделал вид, что не расслышал.
— Я был у нее через два дня после его гибели. Посидел у нее, мы поговорили — для работы она была не в настроении. Она смотрела в никуда, пила и плакала. Сначала она молчала, но я не отвлекал, и все это выплеснулось на меня, любовь, и так далее. Потом она побледнела, начала глотать слова. Когда она отключилась, я догадался, что дело не только в выпивке. Привел к ней аптекаря, он ее встряхнул как следует и заставил что-то выпить. Добрый малый. Ее вырвало, и она уснула. Я отнес ее наверх, в спальню, аптекарь еще посидел с ней. Потом он спустился и попробовал вино, оставшееся в ее кубке. Я уже забыл, как называется эта пакость. В общем, Парша Виллетс пыталась покончить с жизнью и наглоталась отравы. Ну, вышла потом замуж — ей же лучше. Нечего в таком возрасте собой торговать. Уверен, Жэм бы за нее порадовался. Мэв ответила не сразу.
— Я никогда не желала ей дурного. В чем-то я ей завидовала. Сам понимаешь, не ее жизни, а тому, что у нее и Жэма… было что-то, чего не было у меня. Я рада, что ты помог ей.
— Это так удивляет тебя?
— Разве удивляться нечему? Доброта редко присуща людям твоей профессии.
— Хочешь сказать, фермерам, что ли?
— Ты сам знаешь, что я хочу сказать. Ты наемный убийца Мойдарта. Уверена, именно ты свернул шею епископу.
— И в моем деле случаются приятные моменты, — признался Хансекер.
Пошел дождь, Мэв натянула над повозкой складной верх. По нему забарабанили капли, разговаривать стало неудобно. Хансекер наконец-то смог расслабиться.
К сожалению, дождь продлился недолго, и Хансекер с ужасом ожидал привала.
— Как ты сделался охотником на людей? — спросила она.
— Не помню. Давно это было.
— Тебе нравится?
— Иногда. Вносит разнообразие в фермерскую жизнь. Большинство людей, за которыми меня посылают, — сами убийцы, воры или насильники.
— И это тебя оправдывает?
— Мне не перед кем оправдываться.
— Чем тогда ты сейчас занимаешься?
— Клянусь Истоком, женщина, я бы предпочел этому разговору осиное гнездо в ухе!
Она рассмеялась.
— Тебя легко вывести из себя, Жнец. Ты всегда такой вспыльчивый?
Хансекер не ответил. Впереди на дорогу вышли трое мужчин. У одного за плечом висел мушкет, у двух других были пистолеты за поясом.
— Добрый вечер, — поздоровался владелец мушкета, когда Хансекер натянул поводья.
— Добрый вечер, друзья. А теперь отойдите, если не хотите, чтобы я вас переехал.
— Симпатичная повозка, — одобрил незнакомец. — Неплохо сделана. Что везете?
— На тот случай, если ты плохо слышишь или медленно думаешь, я повторю приказ. С дороги!
— Не слишком ты дружелюбный, как я погляжу. Это до добра не доводит, — заявил незнакомец, снимая мушкет с плеча.
Хансекер вынул из-под медвежьей шубы пистолет, взвел курок и выстрелил разбойнику в лоб. Тот откинулся и упал в сугроб. Когда Хансекер собрался спрыгнуть с повозки, другой выстрел заставил его вздрогнуть. Второй разбойник, уже вытащивший пистолет, выронил его и закричал, схватившись за плечо. Третий медленно поднял руки. Хансекер бросил взгляд назад и увидел в руках у Мэв Ринг два пистолета. Правый все еще дымился.
— Вы все поняли? — сурово спросил Хансекер у разбойников. Оба кивнули.
— Прекрасно. Отдайте мушкет и пистолеты.
Взяв оружие у того, кто остался невредимым, Хансекер бросил его в повозку.
— Отведи приятеля к врачу, — посоветовал он. — А то он запросто гангрену заработает.
Он щелкнул хлыстом, и повозка подпрыгнула на убитом разбойнике.
— Как ты собирался победить трех вооруженных разбойников с одним пистолетиком? — поинтересовалась Мэв.
— Я решил, что если застрелю первого, двух других ты заболтаешь до смерти.
Мэв убрала пистолеты в сумку под ногами.
— Не понимаю, как ты до сих пор жив, при твоей-то профессии, — заявила она. Хансекер потянулся рукой к раздвоенной бороде. — Ты всегда так делаешь, когда нервничаешь, — заметила она.
Путь в Эльдакр обещал быть долгим.
Ледяной Кай всегда отличался неугомонным нравом и брал на себя даже больше, чем взваливал на своих подчиненных. С гибелью короля этот его талант возрос до необычайных пределов. Он почти перестал спать и круглые сутки держал при себе отряд гонцов для поддержания связи с войсками.
Через три дня Искупители захватили столицу и основные порты. Остатки разбитой армии, а также последние из сочувствовавших договорщикам были переловлены и повешены. Войска Искупителей твердым кулаком прошлись по Варлиану, везде установив железный военный порядок.
В Баракуме началась подготовка к новому походу. Если все будет спокойно, то на север можно будет послать шестьдесят тысяч. Согласно докладу вернувшегося Сперрина Дайла, там их встретит восемнадцатитысячная армия мятежников. А с территории ригантов к Мойдарту двигалось еще две тысячи человек подкрепления.
Ледяной Кай взял под личный контроль все, начиная с обеспечения армий продовольствием и заканчивая подготовкой офицеров. Каждый день он созывал офицерские советы и тратил долгие часы на чтение детальных докладов о ходе приготовлений. Вместе со своими генералами снова и снова изучал карты, прикидывая, откуда к мятежникам поступает продовольствие и где должна быть наибольшая плотность населения.
— Мы, — повторял он, — должны перебить всех мятежников до единого. Северные рубежи необходимо опустошить. Не пощадим никого. Нужно обескровить север настолько, чтобы оттуда никогда больше не грозила опасность. Выбирайте людей с умом, не пропускайте ни малейшей слабины. Пусть те, кто пойдет на север, будут дики и непреклонны как волки.
Его уверенность не поколебала даже новость о том, что Гэз Макон стал невидим для разведки Искупителей.
— Он где-то раздобыл демонический амулет, — сказал Кай. — Но он принесет ему мало пользы.
Попытки поймать дух колдунишки, нанятого Мойдартом, тоже не увенчались успехом, зато теперь стало известно его имя. Это был Аран Подермил, чернокнижник и демонопоклонник.
Подермилу не хватало умения пробиться через кольцо, которым Искупители окружили Баракум, его дух спасался бегством, как только его обнаруживали. Он был лишь мелкой помехой. Хотя благодаря ему Мойдарт получил возможность втайне проводить советы со своими офицерами, это приносило им мало пользы. Офицеры отдавали приказы солдатам за стенами замка, а уж об этих приказах Ледяному Каю доносили незамедлительно.
Подготовка провизии оттянула выступление еще на пять недель. Кай не терял времени, продолжая укреплять свою власть. Себя он объявил генералом-протектором и начал печатать воззвание за воззванием, в которых обещал, как только будет повержен враг, восстановить Великий Совет и переписать законы. Также он обещал найти истинного наследника убитого короля и привести страну в золотой век мира и гармонии. Уставший от войн и раздоров народ принял эти вести с радостью.
О зверствах, которые сотворили Мойдарт и его предатель-сын, Гэз Макон, тоже стало общеизвестно. Вскоре выяснилось, что Макон был одним из заговорщиков, убивших короля. Его поимку объявили делом первостепенной важности, за голову Гэза Макона назначили награду в две тысячи фунтов.
Галлиот Приграничник дошел до предела изнеможения. Проблема, с которой столкнулась армия Мойдарта, была донельзя проста: через пару недель солдаты начнут умирать от голода. После суровой зимы в Эльдакре оказалось невозможно раздобыть достаточно провизии, чтобы прокормить восемнадцать тысяч человек.
Галлиот разослал людей скупать у фермеров зерно и скот, реквизировал склады, спешно ввел систему ограничения продаж еды населению. Это уже вызвало неудовольствие эльдакрцев. Что же будет, когда еда закончится?
Эльдакр традиционно считался одним из первых поставщиков мяса и зерна в королевскую армию. Не один местный купец обогатился. Именно поэтому на складах всегда оставался минимальный запас провизии — ее сразу же переправляли на юг, где продавали вдвое дороже, чем она стоила на севере. Теперь, когда Эльдакру понадобилось много еды, погоня за наживой привела к неприятным последствиям. Через месяц придут караваны из трех городов на западном побережье, но тогда будет уже поздно.
Если армию не кормить, начнется бунт.
Галлиот был близок к отчаянию, когда прибыла Мэв Ринг, и его вызвали в кабинет Мойдарта. Переступив порог, он споткнулся, но удержался на ногах. Сидевшая напротив Мойдарта Мэв Ринг озабоченно оглянулась:
— С вами все в порядке, капитан?
— Теперь он полковник, — ответил за него Мойдарт. — И он просто устал.
— Да, — пробубнил Галлиот, — устал.
— Госпожа Ринг будет отвечать за снабжение, — сообщил Мойдарт. — Подыщите ей подходящий кабинет и комнаты. Она назначается в чин генерала-интенданта.
— Женщина? — только и сумел произнести Галлиот.
— Вы наблюдательны, как всегда, полковник. Она действительно женщина. Вы сомневались в этом?
— Нет, милорд. Но… ни одна женщина еще не получала армейский чин.
— Насколько мне известно, — отрезал Мойдарт, — ни одна армия еще не избирала себе офицеров. Я оказался новатором. По моим подсчетам, через пару недель вопрос снабжения очень обострится. Поэтому нам необходим интендант, который не позволит ситуации стать критической. Подыщите генералу Ринг кабинет, введите ее в курс дела и отдохните наконец. Вы похожи на ожившего мертвеца.
— Да, милорд.
Галлиот проводил Мэв Ринг в свой кабинет. На столе лежали кипы бумаги. Некоторые листы попадали на пол.
— Расскажите, что вы уже успели предпринять, — предложила Мэв Ринг.
Галлиот зевнул, кое-как собрался с мыслями, изложил программу ограничения продаж и рассказал о попытках скупки скота.
— Я уже направила к Эльдакру стадо в две тысячи голов, — кивнула Мэв. — Сейчас пора отелов, с мясом проблем не будет. Фермеры получат за свое добро долговые расписки, которые будут выкупаться по первому требованию. С зерном проблема серьезнее, но и ее можно преодолеть. Добудьте мне список крупнейших эльдакрских зерноторговцев. Я поговорю с каждым.
— Я уже разговаривал с ними. У них ничего нет.
— С деньгами можно многого добиться, Галлиот. Вы говорили как солдат, который хочет присвоить их добро и уменьшить барыши. Я с ними на равных. Попомните мое слово, мы еще раздобудем еды втрое против того, на что вы надеялись.
Она пересела за стол и взялась за чтение.
— Идите отдыхать, полковник. Я пока просмотрю ваши бумаги. Возвращайтесь через три часа, и мы обсудим, что еще можно предпринять.
Возвращение Гэза Макона в Эльдакр взбудоражило весь город. Он въехал с полком в город, оставил Мулграва расселять усталых солдат и в сопровождении черного пса повернул к замку.
На седока высокого серого мерина, красивого юношу в великолепно пошитом сером камзоле, оглядывались и горожане, и солдаты. Всадник не оглядывался по сторонам и не отвечал на приветственные выкрики.
В замке он спешился, оставив коня на попечение конюха, и широким шагом направился в замок. Пес держался близко, кидая мрачные взгляды на тех, кто подходил к его хозяину слишком близко.
Гэз поднялся по лестнице, подошел к кабинету отца и распахнул двери. Мойдарт поднял глаза и встал, не изменив выражения лица.
— Ты долго добирался домой, — сказал он, обходя письменный стол.
Когда он приблизился, Солдат с ворчанием оскалил зубы. Мойдарт перевел на него взгляд.
— Сидеть! — скомандовал он, щелкнув пальцами. Пес тотчас подчинился.
— Как я понял, армия Пинанса теперь в твоем распоряжении.
— Безусловно.
— Ты уже послал войска в его земли?
— Нет. Еще нет.
— Пошли. Во-первых, чтобы обеспечить приток продовольствия и, во-вторых, для обеспечения второй линии обороны. Это не терпит отлагательства. Здесь и без того слишком много солдат прохлаждаются без дела. Сколько у нас людей?
— Восемнадцать тысяч, хотя я надеюсь, что риганты пришлют подкрепление.
— Ледяной Кай пошлет на нас больше пятидесяти тысяч. Двадцать тысяч кавалерии, двадцать пять — стрелков и копейщиков, пару сотен пушек.
— Уже трепещу, — ответил Мойдарт. — Бокал вина?
— Не откажусь.
— Как я понимаю, в Шелдинге тебе пришлось нелегко. У тебя появилась железная хватка. Я счастлив это видеть.
— Железная хватка? — холодно переспросил Гэз. — Изящно сказано. Я обладал ей с рождения, отец, просто ты не желал об этом знать, как, впрочем, обо всем, что я делал. Тогда меня тревожило, почему ты не проявляешь никакой симпатии к собственному сыну. Меня терзала мысль, что я, сам того не зная, чем-то оскорбил тебя. Теперь меня это не волнует. Я не такой, как ты, отец, и ненавижу тебя и все то, что ты пытаешься олицетворять. Однако теперь у нас общий враг, и я возглавлю твою армию. На людях я буду подчиняться твоим приказам. Но на самом деле теперь за все здесь отвечаю я.
— Значит, Мойдарт теперь ты?
— Нет, это я не собираюсь на себя брать. Я солдат. Я знаю, что такое война, и умею сражаться. Тебя что-то не устраивает?
Мойдарт отошел, наполнил два кубка вином, протянул один Гэзу. Пес снова зарычал.
— Отличный зверь, — заметил Мойдарт.
— Я буду очень тебе обязан, если ты его не застрелишь.
— Тебя все еще терзает та случайность? Я вовсе не собирался убивать твою собаку, Гэз. Хороший пес всегда в цене, а Солдат был одним из лучших. Впрочем, это несущественно. Устраивает ли меня, что ты берешь на себя армию? Разумеется, да. Как ты сам сказал, ты воин, Серый Призрак, так тебя называют? Колоритное прозвище. Ты придашь войскам боевой дух. Мулграв все еще у тебя в услужении?
— Пока да. Он хочет подать в отставку.
— Почему?
— Слишком мягкосердечен.
— Да, я тоже это заметил, когда он служил мне. Он не рожден убийцей. Садись.
Мойдарт вернулся за стол, и Гэз сел напротив.
— Как, по-твоему, пойдет война?
Гэз пригубил вино и поставил кубок на стол.
— Ледяной Кай — хороший полководец. Благодаря Искупителям ему известна численность наших войск. Он постарается разделить нашу армию. Скорее всего на нас пойдут три колонны. Одна по восточному побережью, отрезая торговые пути с моря. Вторая — на западе, через земли Пинанса. Основная волна направится с юга прямо на Эльдакр. В ней пойдет артиллерия, следовательно, она окажется медленнее двух других. Две меньшие колонны скорее всего будут состоять из кавалерийских подразделений и вспомогательных стрелковых отрядов. Но с ними придется разбираться, и это нас ослабит. Также я не удивлюсь, если перед основными частями Ледяной Кай пустит диверсионную группу, пытаясь спровоцировать нас на преждевременное нападение. Диверсанты постараются запугать мирное население и понизить общий боевой дух.
— Ледяной Кай кажется способным человеком. Удивляюсь, что победа над договорщиками отняла у него столько времени.
— Он не стремился к победе. Ему было выгодно растянуть войну. Популярность короля упала, и к тому моменту, как Винтерборн расправился с ним, никто не собирался его оплакивать. Он готовил людей к переменам.
— Очень способный человек. Гибкий ум достоин восхищения.
— Я уверен, вы смогли бы подружиться, — сказал Гэз. — Меня почти тронула новость о том, что ты стал его врагом после покушения на меня.
— Как бы мне ни хотелось погреться в лучах твоего одобрения, — улыбнулся Мойдарт, — должен заметить, что я стал его врагом после покушения на меня. Однако это несущественно. Тебе надо переговорить с офицерами. Я прикажу созвать совет вечером. А пока прослежу, чтобы в земли Пинанса направились необходимые силы. Сколько стоит посылать?
— Две тысячи — все, что мы сейчас можем себе позволить, — ответил Гэз, — но пока этого хватит. Каковы твои генералы?
— Не имею понятия, — признался Мойдарт. — Они сами себя выбрали. Я знаю только Галлиота. Он хороший организатор, но боевой командир из него, боюсь, не выйдет. Остальные из войска Пинанса.
Гэз задумался.
— Племянник Галлиота, Хью, служит у меня под началом. Очень способный малый. Я повышу его в звании и поставлю во главе одной из ударных сил. Пусть сам выберет себе младших офицеров. Большинство должно быть из Эльдакра, иначе, если мы позволим людям Пинанса вернуться домой, там будет слишком много дезертиров.
— Согласен, — сказал Мойдарт. Гэз встал, собираясь уйти.
— Интересная сабля, — заметил Мойдарт, когда солнце сверкнуло на золотой гарде. — Откуда она?
— От мертвеца.
— Можно посмотреть?
Гэз обнажил мерцающий клинок и протянул его Мойдарту.
— Этот мертвец выгравировал на навершии наш фамильный герб. Красивая сабля. Что означает лошадь в облаках?
— Оседлавший Бурю.
Мойдарт поднял удивленный взгляд.
— Это мое духовное имя, отец.
— Оригинально, поэтично. Возможно, и мне стоит обзавестись чем-то подобным.
— Мне кажется, что прежде, чем заводить духовное имя, тебе придется где-то раздобыть душу.
— За последние несколько дней, — расхохотался Мойдарт, — ты уже второй указываешь мне на ее недостачу. — Он вернул саблю Гэзу. — Рекомендую найти Хью Галлиота побыстрее. Я организую офицерский совет.
Гэз убрал саблю в ножны и вышел. Пес побрел за хозяином. Минуту Мойдарт стоял с задумчивым лицом.
— У меня есть духовное имя, — прошептал он.
Джейкон Галоглас не мог не радоваться тому, как все удачно сложилось. Он пережил Шелдинг и отступление на север, набил живот в тени Эльдакрского замка и уже успел потратить последний чайлин на шуструю потаскушку. Она извинялась, что из-за предыдущего клиента Джейкону придется подождать, но он не возражал. Наигранные стоны только обострили предвкушение.
Сытый и довольный, Джейкон брел по ночному городу к лагерю, разбитому у западной стены замка. Когда он заметил спустившийся с холмов отряд людей в темных одеждах, его мысли как раз обратились к тому, скоро ли выплатят жалованье.
Когда они приблизились, Джейкон рассмотрел их повнимательнее. Каждый был одет в синий с зеленью плащ и кожаный жилет, вооружен короткой, тяжелой саблей и длинным кинжалом. Многие несли мушкеты и пистолеты. Галоглас за версту узнавал воинов, сам был таким. Но в этих худощавых, хмурых, уверенных в себе людях он увидел нечто особенное, что старик Тамор называл «орлиным взглядом». Только теперь Галоглас понял смысл этих слов до конца.
Навстречу пришедшим вышел полковник Галлиот. Перед ними он, казалось, чувствовал себя не в своей тарелке. Галлиот уселся на низкое заграждение неподалеку и стал ждать, что будет дальше. Все воины молчали, но некоторые начали бросать на него не слишком дружелюбные взгляды.
Один воин отделился от товарищей и вышел навстречу Галлиоту. Они не пожали руки, но говорили негромко. Галоглас разглядел пришельца повнимательнее. Тот был высок и крепок, с черными волосами, без мушкета, зато с парой серебряных пистолетов за поясом. После недолгого разговора Галлиот указал на пустой луг у ручья, вдали от лагеря эльдакрцев. Темноволосый воин подозвал еще одного, сказал ему несколько слов, и тот увел людей к указанному месту, где все начали устраиваться на ночлег. Их лидера Галлиот увел в замок.
Галоглас поразмыслил, не прогуляться ли к лагерю новичков, но потом отказался от этой идеи. Не больно-то они показались дружелюбными.
Поэтому он повернул в другую сторону, тщетно пытаясь припомнить, какую из палаток занимали они с Тайбардом Джакелом и Ланфером Гостеном. Джейкон наугад сунулся в несколько, а когда уже собрался залезть в первую, где найдет свободный угол, заметил Тайбарда и подошел к нему.
— Я неплохую потаскушку нашел, — объявил Джейкон.
— Мне надо отлить, — ответил Тайбард.
— Мне тоже.
Они встали к стене замка.
— Ну, как это — вернуться домой? — поинтересовался Джейкон.
— Я не дома, — ответил Тайбард.
— О чем это ты? — не понял Галоглас. — Ты ведь отсюда родом, нет?
— Да, я отсюда родом, — ответил он и пошел куда-то в сторону.
Джейкон поглядел Тайбарду вслед. После Шелдинга и гибели Каммеля Барда и Банни Ахбайна он стал сам не свой. Галоглас не понимал почему. На войне умирают, чему удивляться? Почти все, кого Джейкон знал в начале войны, уже лежали в могилах. Старик Тамор погиб первым, ему оторвало голову. Его опознали по красной родинке на шее. Галоглас тогда тоже огорчился, но с катушек не съехал.
Тайбард не вернулся к палатке, а начал шататься у стены, и Галоглас бросился к нему.
— Постой! — воскликнул он. — Куда ты?
— Просто хожу.
— Хочешь побыть один?
— Мне все равно.
— Непохоже на тебя оставлять ружье.
— Да. Потеря винтовки карается повешением.
— Что с тобой такое, Джакел? Напился?
— Я трезвый, — ответил Тайбард, внезапно сев на землю. — Просто я хочу домой.
— Ты уже дома.
— Вчера мы прошли мимо моего дома. Только он совсем не похож на дом. Все не так, Галоглас. Старые Холмы, Эльдакр, Пять Полей… все изменилось.
— Новых домов понастроили?
— Нет, все те же. Но это больше не дом, просто здания. Я хочу домой, чтобы все было как прежде, чтобы Банни опять сочинял дурацкие шутки, а Каммель ныл и на все жаловался.
— Они мертвы, Джакел. А ты жив.
— Да, я знаю, они мертвы. Прошлого не вернуть. Я думал, что когда вернусь домой, то освобожусь от… не знаю, что я думал.
— Тебе надо поспать, это полезно. Ты с Шелдинга почти не спишь.
— Лучше я погуляю.
Тайбард поднялся и куда-то побрел, Галоглас поплелся за ним. Они подошли к лагерю новичков.
Тайбард Джакел, не обращая внимания на сидевших у костров воинов, побрел вперед.
— Здесь лагерь ригантов, — произнес один из воинов. — Топайте отсюда, варлийцы.
— Я ригант, — сказал Тайбард Джакел, — она сама сказала. Она…
— Наплевать, что она сказала, — рявкнул воин, вскакивая на ноги. — Проваливай, пока цел.
Галоглас подошел поближе.
— Риганты, да? — сказал он. — Веди себя прилично, ригант, не то оторву тебе голову и в дырочку пописаю.
— Ведунья сказала, что я потомок Фиаллаха, — невыразительно произнес Тайбард. — Он был полководцем у Коннавара, знаете? А я ничего о нем не знаю. В книжках не написано. Я не знаю, кто я. Ничего больше не знаю.
Нависла угрюмая тишина. Джакел так и стоял, глядя в никуда, потонув в собственных мыслях.
К Галогласу подошел светловолосый воин.
— Что с твоим другом?
— Слишком много смертей видел.
Ригант, затеявший перебранку, высокий, с резкими чертами лица и коротко обрезанными темными волосами, вычертившими на лбу правильный треугольник, встал и протянул Тайбарду маленькую, обтянутую кожей фляжку.
— Выпей. — Тайбард выпил. — Садись, — сказал он, — я расскажу тебе о Фиаллахе и Железных Волках.
Тайбард послушно опустился, и риганты расселись вокруг. Позабытый Галоглас остался стоять. Начался рассказ о грубом, заносчивом воине, который сначала желал Коннавару смерти, но потом стал его верным помощником. Риганты то и дело подсовывали Тайбарду свои фляжки. Когда рассказчик дошел до гибели Фиаллаха, Тайбард заплакал. Ригант, сидевший рядом, сказал ему лечь. Тайбард послушался и через несколько мгновений заснул. Кто-то накрыл его одеялом. Галоглас так и стоял, не зная, что делать. Рассказчик поднялся. Остальные последовали его примеру и разошлись.
Рассказчик жестом предложил Галогласу идти за ним. Отойдя от спящего Тайбарда подальше, ригант посмотрел ему в глаза:
— Значит, голову мне оторвешь, да?
— И в дырочку пописаю, — подтвердил Галоглас. Незнакомец рассмеялся.
— Ты сам-то, случайно, не ригант?
— Если и так, то мне никто не говорил. Чем вы его накачали?
— Уисгли. Проспит без задних ног, правда, голова наутро будет болеть, будто ей из пушки стреляли.
— Зачем вы это сделали?
— Ему было плохо, а Ведунья сказала, что он ригант. Мы называем ее Живущей на Озере. Если она сказала, что он ригант, значит, это так. Мы своих в беде не оставляем. Я Коррин Талис.
— Джейкон Галоглас.
— Можешь оставить его у нас. Утром мы его накормим и отправим обратно.
— Лучше я побуду с ним.
— Нет, не побудешь, — хищно ухмыльнулся Талис, — потому что ты — вонючий варлиец и будешь меня слушаться, не то я тебе кое-что оторву и на шею повешу.
— Доброй ночи, Коррин Талис! — расхохотался Галоглас.
— Доброй ночи.
Кэлин Ринг поднялся за Галлиотом по лестнице и остановился у огромного портрета красивой девушки с серым конем в поводу. Конь был стилизованным, со слишком маленькой головой, но девушка, казалось, вот-вот сойдет с холста.
— Это бабка Мойдарта, — сообщил Галлиот. — Красивая?
— Да. Ее лицо кажется знакомым.
— У Гэза Макона такие же разноцветные глаза. Вы с ним встречались, не так ли?
— Один раз.
— Рад сообщить, что он вернулся. Не знаю, что бы мы без него делали. Идемте, не стоит заставлять Мойдарта ждать.
Кэлин поджал губы, но промолчал и проследовал за Галлиотом в кабинет Мойдарта.
Внутри было двое: Мойдарт в белой атласной рубашке с вышитым на груди фамильным гербом — оленем в терниях — и Гэз Макон. Гэз был в сером камзоле, прекрасно пошитом, но уже ношеном, с пятном засохшей крови на рукаве.
Галлиот поклонился Мойдарту и вышел. Мойдарт остался сидеть, Гэз встал и протянул руку. Он сильно похудел, осунулся с тех пор, как Кэлин встретил его впервые, когда Тайбард Джакел хотел полоснуть его ножом. Это было очень, очень давно.
Кэлин пожал протянутую руку.
— Рад снова увидеться с вами, — сказал Гэз Макон.
— Вы привели меньше двухсот человек, — заметил Мойдарт.
— В ближайшие несколько дней придет еще тысяча восемьсот.
— Это уже лучше. Не знал, что вы прежде встречались.
— Очень давно, отец. Насколько я помню, господин Ринг великолепно бьет левой рукой. Его этому научил Жэм Гримо, ригант, если помнишь, победивший варлийского чемпиона.
— Да, припоминаю, — ответил Мойдарт, поднимаясь со стула. — Что ж, я оставлю вас. Завтра на рассвете — собрание офицеров. Я буду рад, господин Ринг, если вы почтите его своим присутствием.
От Кэлина не ускользнуло, что Гэз Макон удивлен этим заявлением.
— При всем моем уважении, отец, я ожидал, что ты обсудишь с господином Рингом военные вопросы.
— Не сейчас. Поговорите друг с другом, у вас может оказаться много общего. Доброй ночи, господин Ринг.
Кэлин кивнул.
— Кстати, ваша тетка Мэв получила у меня чин генерала. Романтично, не так ли?
— Генерала? — произнес Кэлин, изо всех сил пытаясь скрыть потрясение.
— Она отвечает за снабжение, — объяснил Гэз Макон. — Отец развил весьма эксцентричное чувство юмора.
— Несомненно, — подтвердил Мойдарт. — Жизнь бывает настолько трагична, что над ней нельзя не смеяться. Впрочем, это назначение было серьезно обдумано. В качестве генерала она получит возможности, доступные не каждому интенданту. Увидимся на совете, господин Ринг. Гэз, когда закончишь, поднимись наверх ко мне с Подермилом,
Мойдарт ушел, и Кэлин в поисках хотя бы отдаленной схожести впился глазами в лицо златовласого кавалериста. Кэлин никогда не видел отца даже на портрете, и сравнивать было особенно не с чем. Они с Гэзом оказались одного роста, и на этом все сходство заканчивалось. Кэлин, с глубоко посаженными темными глазами и тяжелой челюстью, ничуть не походил на Гэза, который, как и положено знатному человеку, обладал стройной фигурой и прямым носом.
— Вас что-то во мне не устраивает? — поинтересовался Гэз.
— Нет.
— Мне показалось, что вы меня разглядываете.
— Вы не похожи на отца.
— И не жалею об этом. Значит, всего ригантов будет две тысячи?
— Да. Через три дня.
— Я не уверен, как лучше ими распорядиться. Современная военная тактика требует дисциплины и понимания систем воинских подразделений. Вы меня понимаете?
— Уверен, я все пойму, если вы повторите по слогам.
— Я не собираюсь оскорбить ни вас, ни ригантов, Ринг.
— Тем лучше для вас, Макон.
Гэз покачал головой и отошел к комоду, где стоял графин с вином.
— Мы с вами говорим о разных вещах, мой друг. Хотите бокал вина?
— Нет.
— Я знаю, что риганты — отличные бойцы. Мне известно, что несколько лет назад вы разгромили армии отца. Я не подвергаю сомнению их боевые качества. Но при отсутствии дисциплины вас порвут на куски. Такую войну не выиграть одним ударом. Нам придется координировать наши действия, преследовать общие цели, а для этого необходима уверенность, что все будут безоговорочно придерживаться плана.
— Я понимаю это, — ответил Кэлин. — И мои люди тоже.
— К примеру, чтобы заманить врага в ловушку, от ригантов может потребоваться броситься во внезапную атаку, а потом отступить, якобы в смятении. Такие приказы тоже надо выполнять безоговорочно.
— Бойцового пса не оседлаешь, — ответил Кэлин.
— Простите?
— Если можно, я все-таки выпью вина.
— Конечно.
Гэз наполнил кубок и протянул его риганту.
— Неплохое, хотя могло бы быть и постарше, — пригубив напиток, заметил Кэлин и поставил кубок на стол. — Все очень просто. Риганты — сильные и умелые воины. Со мной пришли лучшие из лучших. Они прорвутся через любое войско, которое пошлет на них враг. Каждый обладает и мужеством, и целеустремленностью. Дайте нам любую позицию, и не бойтесь, никто не сбежит с поля боя. Риганты будут стоять насмерть. Но мы не солдаты. Ваши хитрые планы, рокировки, уловки будут выполнять те, кого этому учили. Как я понимаю, под ваши знамена перешли двенадцать тысяч профессиональных солдат, наемников Пинанса, которые будут сражаться, только пока рассчитывают на победу и пока им исправно платят жалованье. Еще у вас есть шесть сотен эльдакрцев, которые станут сражаться не очень умело, но доблестно, потому что им некуда бежать из собственной земли. И две тысячи ригантов. Можете не верить, но риганты — ваша единственная надежда. Мы можем стать молотом или наковальней, но ничем больше. Советую использовать нас с умом.
— Когда врагов втрое, если не вчетверо больше, всех надо использовать с умом, — ответил Гэз. — Как, по-вашему, пойдут захватчики?
— Думаю, сначала они попытаются выманить нас. Дальше, на месте Ледяного Кая я бы послал по колонне с востока и запада. Но хуже всего то, что треклятые Искупители умеют шпионить за нами. Галлиот сказал, что внутрь замка они не достают. Такую же защиту надо будет применить и к нашим перемещающимся войскам. Иначе нет смысла строить планы, они станут известны врагу прежде, чем войска покинут стены замка.
— Полностью согласен. Над этим мы уже работаем. Подермил — колдун — сейчас обсуждает это с отцом. Но об этом завтра. Я буду благодарен, если после совета вы поделитесь своим мнением о генералах, которых назначил отец.
— Вы считаете, он мог сделать неверный выбор?
— Сомневаюсь. При всей моей нелюбви к нему он очень проницательный человек, с этим нет смысла спорить.
— К нему нелегко испытать симпатию, — рассмеялся Кэлин, — хотя я удивлен, что мы совпадаем в этом. Мойдарт убил моего отца, у меня есть причина для ненависти. Есть ли она у вас?
— Не сочтите за оскорбление, но я оставлю ее при себе. Благодарю за то, что вы привели ригантов. Присоединится ли к нам Ведунья? Она была бы незаменима в борьбе с Искупителями.
— Нет. Я просил ее пойти с нами, но она сказала, что получила свой дар не для войны или убийства.
Гэз покачал головой, на секунду в его глазах мелькнуло раздражение.
— Как я понял, нам противостоит дух божества — сидха. Вам не кажется странным, что святые отказываются использовать свои силы для разрушения, когда мерзавцам это и в голову не приходит?
— Наверно, — пожал плечами Кэлин, — поэтому они и святые.
— Не знаю. Ведунья всегда наставляла меня, помогала мне, потому что я — Оседлавший Бурю и должен победить. Она доверила эту войну мне. И вам, ригантам. Неужели после этого она не стала частью войны? Почему мы можем убивать ради нее, уродовать свои души, а она не может? Вы понимаете?
— И не пытаюсь, — ответил Кэлин. — Я не святой. Она сказала, что поклялась не использовать силу во вред другим. Мне этого достаточно.
— Я тоже не святой, Кэлин Ринг. Будь у меня ее сила, я, не задумываясь, убил бы их всех.
Кэлин посмотрел в разноцветные глаза собеседника. На мгновение — одно короткое мгновение — ему показалось, что в них мелькнуло безумие.
— Попробуйте объяснить еще раз, — предложил Мойдарт. У Арана Подермила лопнуло терпение.
— Но зачем? Все равно основам магии вы за час не научитесь! — воскликнул он. Усталость придала ему безрассудства, но храбрости не прибавила. — Простите, милорд, — торопливо добавил он. — Я не хотел вас обидеть.
— Успокойтесь, Подермил. Сейчас ваши знания слишком ценны для меня. На сей раз ваша неучтивость прощается. Впрочем, не советую злоупотреблять своим положением. Мы оградились от Искупителей охранными заклинаниями, но их необходимо регулярно обновлять.
— Да, милорд. Заклинание — живое существо. Оно рождается, стареет, слабеет и умирает.
— Какой источник их силы?
— На настоящий момент я, милорд. Поэтому я так устаю.
— Как вы пополняете свою магию, с помощью отдыха?
— Не совсем, милорд.
Открылась дверь, и вошел Гэз Макон. Он кивнул Подермилу, подошел к камину и протянул руки к огню.
— Ты всегда боялся холода, — заметил Мойдарт.
— Больше он меня не волнует, — отрезал Гэз. — Мы приблизились к разгадке?
— Пока нет. Подермил как раз объяснял мне природу заклинаний. Продолжайте, господин Подермил.
— Я умею удержать форму простых заклинаний. Форма сложных мне недоступна.
— Какая форма? — спросил Гэз.
— Это нелегко объяснить, милорд. Представьте себе жонглера с тремя мячиками в воздухе. Ловкость такого человека чуть выше средней. А теперь представьте его с пятью мячиками. Это уже талант. Его умение концентрировать внимание может сравниться только с его же координацией. Мои заклинания — это пять мячиков. Чтобы сделать что-то сложное, например, накрыть охранным заклинанием весь Эльдакр, мне придется поднять в воздух сотню мячиков. На такое мне не хватит таланта. Я не сумею удержать в голове все формулы сразу и в то же время уравновесить ритмы верными словами силы.
— Что-то здесь не так, — сказал Мойдарт.
— Что, милорд?
— Восстановление сил. Вы создаете заклинание, и потом оно умирает, вы его заменяете, и так далее. И полагаетесь вы только на свой талант.
— Да, милорд.
— Разве Искупители обладают вашим талантом?
— Нет. Они пользуются силой, заключенной в черепе сидха.
— То есть они черпают ее извне.
— Да, милорд.
— Вы родились с вашим талантом? — Да.
— И у вас нет дополнительного внешнего источника? — спросил Мойдарт, внимательно глядя Арану в глаза.
Подермил не выдержал его тяжелого взгляда.
— У меня есть амулет, благословленный Госпожой-в-Маске. Он очень слабый.
— Прекратите дрожать, Подермил. Я не собираюсь отнимать его у вас. Лучше ответьте: будь у вас держава Краноса, ваша сила бы увеличилась?
— Да, милорд.
— И вы смогли бы закрыть охранным заклинанием весь Эльдакр?
— Не уверен, милорд. Но, без сомнения, я смог бы справиться с гораздо более сложными заклинаниями, чем сейчас.
— В соборе масса священной утвари, — предложил Мойдарт. — Может, что-то оттуда пригодится?
— Нет, милорд, — угрюмо сказал Подермил. — Я был в соборе. Там только подделки. Однажды в Варингасе я ходил посмотреть на Священную Вуаль. Но и она оказалась лишь лоскутом кисеи. А лицо Госпожи на ней просто нарисовано. В наши дни сложно достать подлинно магический предмет.
— И все же я не понимаю самого главного, — сказал Мойдарт. — Вы говорите, что магия живая. Почему ваши заклинания умирают, а магия в амулете не иссякает?
— На это нельзя дать точного ответа, милорд. Есть лишь теории. На мой взгляд, ближе всего к истине та, которая обращается к природе магии. По ней магия рождается из солнечного света, соприкоснувшегося с живым существом. Благословение Госпожи-в-Маске сделало мой амулет сосудом для магии. Возможно, вы видели куски странного железа, которое притягивается к другому железу.
— Я знаю, что такое магнит.
— Думаю, что амулет ведет себя примерно так — же, вытягивая магию из воздуха, из солнечного света. Я не знаю, как это происходит, но амулет пополняет свою силу. В некоторых местах это даже происходит быстрее. Например, в лесу.
— Кровь не пробовали?
— Однажды я принес в жертву курицу и чуть не уничтожил амулет. Он не требует жертвоприношений.
— Жаль.
— Да, милорд.
— Значит, способа скрыться от Искупителей вне замка у нас нет?
— Я не знаю, как мы можем этого достичь.
— Вам нужен, — вмешался Гэз Макон, — сильный источник магии?
Оба собеседника обернулись к златовласому воину.
— Да, милорд, — ответил Подермил.
— Что-нибудь от сидхов?
— Это было бы пределом мечтаний.
Гэз Макон обнажил Яростный Клинок и положил его на стол.
— Прошу, господин Подермил.
Аран перевел озадаченный взгляд с сабли на Гэза.
— Это же современная сабля.
— Проверьте.
Аран сделал глубокий вдох, закрыл глаза и потянулся к столу. Прикоснувшись к золотой гарде, он вздрогнул.
— Меч Коннавара, — выдохнул он. — Ради всего святого, скажите, как он к вам попал?
— Очевидно, от мертвеца, — сказал Мойдарт.
— Этого мертвеца звали Риамфада. Вы сможете воспользоваться его магией, господин Подермил?
— Мне нужно подготовиться, милорд. Это… это невероятно. Он бесценен!
— Забудьте о деньгах! — рявкнул Мойдарт. — Он поможет вам с заклинаниями?
— Да, милорд, конечно! — ответил Подермил.
Мулграв не знал, где он и как сюда попал. Он просто брел вперед по лугу под смутным звездным светом.
Откуда-то слева донесся шум воды. Фехтовальщик понял, что хочет пить. Повернув на звук, он вскоре дошел до старой водяной мельницы. Под напором реки ее колесо медленно поворачивалось. На такой же мельнице когда-то работал отец, там, в Шелсане. Летними вечерами Мулграв бегал к ней по берегу с узелком — обедом, который мать посылала отцу. Отец выходил из склада, рядом с мельницей, и всегда делился хлебом с сыном. Даже сейчас воспоминания далекого детства переполняли Мулграва счастьем и печалью.
Он пошел по берегу, с призрачной надеждой встретить отца. Но вместо него Мулграв увидел хрупкую седовласую женщину, которая так часто ему снилась. Ее плечи укрывала теплая синяя с зеленью шаль. Она обернулась и жестом предложила сесть рядом.
— Теперь ты можешь говорить? — спросил он.
— Я всегда могла говорить, Мулграв. Раньше ты не мог меня услышать. В амулете, который подарил тебе Эрмал Стэндфаст, заключена крупица магии земли. Благодаря ей ригант может связаться с инородцем, — мягко улыбнулась она.
— Эрмал в безопасности?
— Конечно. Такие, как он, всегда в безопасности. Когда приходит беда, они всегда успевают убежать и спрятаться.
— Хорошо. Хотел бы и я от всего спрятаться. Не хочу больше этого видеть. Противно осознавать, во что я превратился.
— Верность часто ведет нас туда, куда мы не хотим. Иногда она становится тяжким грузом. И все же с ней нельзя не считаться.
Мулграв подобрал камешек и швырнул в реку.
— Когда-то я был, как он. После той бойни мне пришлось жить с не слишком симпатичными людьми. После того как я сбежал от них, то долго не мог заставить себя снова поверить людям. Когда я встретил Гэза, в его глазах таилась та же боль. Я так хотел, чтобы он нашел то счастье, которого мне не досталось! Чтобы у него были жена и дети, чтобы он познал радости жизни. Но теперь он свернул с этого пути.
— Он освободил медведя, — печально ответила Ведунья. — Это проклятие его рода. В глубине души у них таится страшный зверь. Пока он в цепях — они герои, на вершине величия. Когда он вырывается на свободу, они превращаются… в Мойдарта и ему подобных. — Она вздохнула. — Нет, я не должна судить их. Больше я не имею на это права.
— Ты кого-то убила?
— Не совсем. Я побудила ригантов встать на сторону Эльдакра. Многие, если не все они, погибнут. Я сделала первый неверный шаг на пути к проклятию. Ты веришь, что можно оправдать маленькое зло великой целью?
— Не знаю, — ответил Мулграв. — Когда-то я считал, что всем было бы лучше, если бы Мойдарта задушили сразу после рождения. Теперь он сражается против страшного зла. Не знаю, что это может означать, но и становиться участником не хочу.
— Понимаю, — прошептала Ведунья. — Когда-то я мечтала, чтобы сидхи вернулись и снова взяли все в свои руки, сделали этот мир лучше, чем сейчас, вернули в него магию. Теперь я послала людей, которых люблю всем сердцем, на войну, чтобы остановить возвращение сидха. Я послала их гибнуть и убивать. Возможно, Керуннос прав, и мы недостойны спасения.
Они помолчали, слушая, как скрипит колесо, и наблюдая, как вода на его лопастях искрится первыми лучами восходящего солнца.
— Ты умеешь видеть будущее? — спросил вдруг Мулграв.
— Только фрагменты. Уже двадцать лет я знаю, что нашу судьбу решит Гэз Макон. От него зависит судьба всех ригантов. Но я не видела, как это произойдет, и ошибочно решила, что зло придет от Мойдарта. Теперь я вижу кое-что еще. Тебя, Мулграв. Гэз Макон попросит тебя об услуге, и это разобьет твое сердце.
— Оно уже разбито. Я откажусь. Больше я не хочу иметь с его злом ничего общего.
— Не зло приведет его к тебе. В моем видении он предстал в лоскутном плаще. Его приведет к тебе не зверь, захвативший его душу, а ригантское наследие.
— О чем он попросит?
— Не знаю. Это произойдет здесь, где никто вас не сможет подслушать. Моя судьба — устроить вашу встречу.
Четыре дня подряд новые генералы обсуждали с Мойдартом и Гэзом Маконом вопросы стратегии. Гэз, чтобы получить возможность оценить их способности, особенно настаивал на этих собраниях. Все оказались надежными офицерами, большинство из них прекрасно разбирались в вопросах тактики и снабжения. Трое выделялись даже на этом фоне. Кэлин Ринг был очень умен, и, несмотря на кажущееся простодушие, высказывал тонкие и дальновидные суждения о человеческой природе. Бендегит Лоу, единственный, кого назначил Мойдарт, уже сумел показать себя: добыл пятьдесят пушек, не пролив ни капли крови. Его, прирожденного лидера, искренне любили солдаты. Гарон Бек выслужился из простых солдат, и прежде чем Пинанс нанял его для обучения пехоты, успел принять участие в трех заморских войнах. Он был простолюдином и никогда не поднимался рангом выше полковника. Могучий грубоватый солдат на собраниях говорил мало, но его слова всегда были верны и попадали в самую точку.
Каждый раз по окончании совета Гэз обсуждал результаты с Мойдартом. Нелюбовь к отцу не мешала отдавать должное его наблюдательности.
— На Бека можно положиться, — сказал Мойдарт, сидевший в своих покоях, у северного окна, за которым сияли звезды. — Ему нечего доказывать, незачем выслуживаться. Он не пойдет на безрассудство. Рекомендую тебе взять его заместителем.
— Согласен. Завтра я еду на юг. Оставлю Бека за главного. Как ты думаешь, кого назначить на восточный фронт? Галлиота?
— Нет, — покачал головой Мойдарт. — Из Галлиота не выйдет боевого командира. Он создан для мирного времени, хорошо разбирается в бумагах, но не умеет вести войну.
— Тогда Кэлина Ринга с его ригантами?
— Он справится, — кивнул Мойдарт. — Но я сомневаюсь, что ты действительно хочешь их туда направить.
— Ринг утверждает, что они — лучшие из лучших, — напомнил Гэз. — Ты с этим согласен?
— Я презираю ригантов, — ответил Мойдарт, откидываясь в кресле. — Они могли бы покорить весь мир — лучших воинов я не встречал. Беда в том, что они никогда не готовы к войне. К битвам — да, они будут драться как демоны. Только потом, победив, снова разбредутся по своим полям и к своим стадам. Однако в нашем случае Ринг прав. Они — лучшее, что у нас есть. Полагаю, лучше всего риганты проявят себя на центральной позиции.
— Кто же тогда пойдет на восток? Мойдарт удостоил его долгим взглядом.
— Груз ответственности становится слишком тяжелым, мальчик?
— Я больше не мальчик, отец. Да, я ощущаю груз ответственности. В этом есть что-то необычное?
— Нет, конечно, нет. Ты ищешь, на кого переложить часть этого груза. Не на кого. Мне доставили удовольствие твои слова о том, что я буду во главе войск лишь номинально. Так и должно быть, молодой лев пробует силы. Теперь ты должен понять, хватит ли тебе силы и выносливости, чтобы удержаться у власти. Для этого на вершине придется остаться одному. Ты можешь обратиться за советом, можешь прислушиваться к предложениям других, но последнее решение всегда должно оставаться за тобой. Только оно должно иметь значение. Слава и победа, смерть и поражение — все окажется на твоей совести. Скажи, что ты думаешь об остальных генералах?
Гэз сделал глубокий вдох. Ему хотелось взорваться, высказать Мойдарту все, что у него накипело. Однако он взял себя в руки и начал мерить комнату шагами.
— Они надежны, но лишены воображения.
— Нужен ли на востоке рисковый лихач?
— Нет, — ответил Гэз. — Восточный фронт долго не удержать.
— Кто тогда нужен?
— Человек, который сумеет провести организованное отступление без потери боевого духа и одновременно удержать врага как можно дольше.
— Тот, кто не ударится в панику.
— Разумеется, — ответил Гэз, внезапно успокоившись. — На востоке нужен Бек.
— Прекрасный выбор.
— Зачем ты согласился, когда я решил оставить его в Эльдакре?
— Командуешь здесь ты, Гэз. С лидером всегда соглашаются. Такова природа вещей.
— Это не игра, отец.
— Нет, именно игра, старейшая на свете. И ее не выиграть одним героическим наскоком, как ты побеждал в битвах. Это игра в волка и оленя. В ней необходимо четко планировать, делать непредсказуемые ходы, изматывать врага и бить по самому слабому месту. Она требует проницательности и коварства. Ледяной Кай великолепный стратег. Он считает себя волком, и он прав. Ты — олень. Чтобы победить, тебе необходимо поменяться с Каем ролями.
Гэз отошел к окну и посмотрел на залитые лунным светом холмы.
— Ты понимаешь, что это самый длинный разговор, который когда-либо у нас был?
— Я не болтун. И сейчас не время для сентиментальности. Гэз рассмеялся.
— Сентиментальности? Ты произносишь блестящие речи о тактике и стратегии, так тонко понимаешь людей и то, чем они руководствуются! Знаешь ли ты хоть отдаленно, что руководит мной?
— Нет, и не желаю знать, — отрезал Мойдарт, поднимаясь с кресла.
— Зачем ты тогда рисковал жизнью? — спросил Гэз.
— О чем ты говоришь? — вздрогнул Мойдарт.
— Тогда, во время пожара. Все, кто смог, выскочили на улицу, в том числе и ты. Но узнав, что я остался внутри, ты ринулся обратно, отыскал мою колыбель, завернул меня в одеяло и побежал сквозь дым и пламя. Ты выскочил из окна, но на тебе загорелась одежда. У меня остался один крошечный ожог, ты чуть не погиб. Если я для тебя ничего не значу, зачем спасать меня?
Мойдарт открыл дверь и, стоя на пороге, оглянулся.
— Меня зовут Сокол-в-Иве. С этими словами он ушел.
Кэлин Ринг и семьсот ригантов, не зажигая костров, разбили лагерь в трех днях пути от Эльдакра, на гребне высокого холма, обращенного к вытянутой, поросшей лесом долине. Кэлин созвал своих офицеров — среди них Коррина Талиса, Райстера и Поттера Хайстона — на совет.
Днем раньше они заметили колонну кавалерии. Согласно приказу Гэза Макона риганты растворились в лесу и позволили врагу пройти дальше.
Как и предсказывал Аран Подермил, на север двигалась сила из нескольких тысяч человек, с двадцатью пушками и обозом. К облегчению Кэлина, рыцарей Жертвы среди них не было. Авангард состоял из Пятого и Шестого Королевских полков. Их знали как суровых, беспощадных бойцов. Многие солдаты Четвертого полка были набраны в тюрьмах и по дороге на север успели совершить немало зверств в городах, где останавливались. Кавалерия была смешанной: закаленные в боях ветераны шли в тех же ротах, что и новобранцы. Их вел рыцарь Искупителей Сперрин Дайл. Он сопровождал Пинанса в Эльдакр — его видели все генералы Гэза, — но исчез сразу, как только Пинанс погиб. Никто его не любил и не знал, как он может показать себя в бою. Знали лишь, что его речи обычно сводились к скорой гибели всех врагов. Ходили слухи, что именно Дайл возглавил бойню в Барстеде, где женщин и детей жгли живьем. Никто не осмелился спросить у него, правда ли это.
Вот уже два дня Кэлин Ринг ощущал сильное беспокойство. Он не сомневался, что риганты выстоят. Его беспокоило, видят ли Искупители, что происходит на севере. Гэз Макон заверил, что мощное охранное заклинание помешает их колдовству.
— Как убедиться, что это так?
— Аран Подермил говорит, что все в порядке, и я ему верю.
— Я его не знаю. Мы можем выйти из Эльдакра и погибнуть прежде, чем поймем свою ошибку.
— Верно, — улыбнулся Гэз. — Но, как говорится, есть только один способ проверить.
И вот они стоят на холме, к югу от армии захватчиков. Кэлину приказали идти за авангардом по пятам; пока они не достигнут заброшенной деревни Три Ручья, в тридцати милях к северу… Там Гэз собирался захлопнуть ловушку. Риганты должны будут провести внезапную атаку с тыла.
— Похоже, нас действительно не заметили, — сказал Коррин Талис. — Смотрите, они остановились на ночь.
— Не будем расслабляться. Отойдем подальше и встанем двумя лагерями. Райстер, разведай на юге. Поттер, оставайся здесь, присматривай за ними.
— Они уже прошли мимо, Кэлин, — заметил Райстер. — Что мне искать?
— На север шло примерно четыреста человек. Подермил утверждал, что их будет шесть сотен. Где еще двести?
— Здесь не лучшее место, чтобы воевать на два фронта, — сказал Коррин. — Особенно, когда нас всего семьсот.
Спустилась ночь. Риганты спали прямо на земле. Кэлин подремал, но не смог расслабиться, чтобы уснуть. Незадолго до рассвета он поднял Коррина Талиса и велел готовиться к переходу.
Риганты еще просыпались, когда прибежал Райстер.
— Кэлин, с юга движется пятьсот солдат! До них осталось полмили!
— Заряжайте ружья, — приказал Кэлин Коррину Талису. — И пусть Поттера снимут с поста!
Он бросился вслед за Райстером. Райстер остановился на холме.
— Смотри! — указал он в сумрак долины.
Там, тремя рядами, продвигались серые мундиры Четвертого полка. Мушкеты со штыками несли наперевес. Боевое построение направлялось прямо на лагерь ригантов.
Слева от Кэлина что-то шевельнулось.
Ловушка захлопнулась. Из кустов выскочили четверо вооруженных кинжалами убийц в темных одеждах. Жертвы должны были окаменеть от неожиданности. Почти с каждым, даже с ригантом, так бы и произошло. Райстер метнулся вправо, Кэлин влево. Один нападавший упал, получив от Райстера мощный удар кулаком по челюсти. Кэлин схватил второго за вооруженную руку, выкрутил ее. Райстер вытащил саблю и проткнул одного из напавших — тот судорожно вскрикнул, оседая на землю. Кэлину не хватало места для сабли — он выхватил охотничий нож, махнул им в лицо противника. Лезвие соскользнуло по челюсти и вонзилось глубоко в горло. Третий бросился бежать на поляну. Райстер отбросил саблю и метнул в убегавшего свой охотничий нож. Ноги врага подкосились — нож вонзился в основание черепа, — и он упал. Райстер подбежал к нему и, прежде чем вытащить клинок, всадил его по самую рукоятку.
Последний, оглушенный ударом Райстера, попытался подняться на ноги. Кэлин перерезал ему горло.
Солдаты достигли подножия холма.
— Идем, — сказал Кэлин.
Райстер поднял саблю и вслед за Кэлином вернулся в лес.
Времени на детальный план действий не оставалось. Кэлин бежал к основному лагерю, его мысли неслись еще быстрее. Он подозвал Коррина Талиса и быстро описал увиденное — с юга приближались полторы тысячи человек.
Из леса, с юга, показались четверо ригантов, среди них брат Коррина, Фада.
— Поттер мертв, — сообщил он. — Горло перерезано. Они послали убийц в лес. С севера на нас повернула вся армия.
Их зажали в тиски.
— Надо уходить на восток, — предложил Коррин. — Там равнина — сможем уйти врассыпную и соединиться с Гэзом Маконом у Трех Ручьев.
— Вы видели кавалерию? — спросил Кэлин у Фады.
— Нет, там только пехота.
— Значит, всадники на востоке. Они гонят нас туда. К тому же там низина, откуда некуда идти. Придется сражаться.
— Значит, будем сражаться.
— Возьми половину людей и займите северный склон. Я с остальными разберусь на юге, и мы вернемся вам на подмогу.
— Триста пятьдесят против четырех тысяч. Тяжеловато даже для ригантов. Не задерживайтесь.
Кэлин побежал через лагерь.
— Каждый второй, за мной! — закричал он, поворачивая на юг. Когда риганты добежали до гребня холма, вражеские стрелки были уже на полпути наверх.
— К стрельбе приготовились! — крикнул Кэлин. Риганты рассыпались по всему гребню и, опустившись на колено, прицелились.
— Пли!
В наступающих полетел град пуль. Первый ряд скосило одним залпом, но прочие выстрелили в ответ и ринулись вверх по холму.
— Прочь мушкеты! — скомандовал Кэлин. — В атаку!
С устрашающим боевым кличем риганты выхватили сабли и бросились вниз по склону, на дрогнувшего врага. Варлийцы знали, что превосходят врага числом, их атака должна была оказаться неожиданной. Однако их вынудили обороняться. Риганты подбежали вплотную, разрядили во врага пистолеты и ворвались в его ряды с саблями и кинжалами. Варлийские стрелки повидали многое, но с такой дикой и беспощадной силой им сталкиваться еще не приходилось.
Все же они попытались сохранить строй и дать отпор. У них осталось преимущество в числе и штыки на мушкетах.
Но варлийцы приближались стрелковыми цепями, слишком далеко друг от друга. Риганты захлестнули их ряды лавиной. Даже те, в кого приходился удар штыка, убивали тех, кому удавалось их ранить, и, истекая кровью, бросались дальше в бой.
Кэлин Ринг с саблей в одной руке и кинжалом в другой прорвался через первый ряд стрелков, отскочил от штыка, вонзил в его владельца нож и саблей рубанул другого по горлу. Рядом бился Райстер, размахивая сразу двумя саблями.
Паника охватила ряды мушкетеров, как раздутое ветром пламя засохший куст. Они побежали, бросая мушкеты. Риганты бросились следом, убивая их сотнями.
Кэлин Ринг поднял рог и трижды протрубил. Воины закончили преследование и собрались вокруг него.
— Мы нужны товарищам, — сказал он. — Пусть трусы уходят. Перезарядите оружие.
На бегу к вершине холма Кэлин оглянулся. Из полутора тысяч мушкетеров выжила только пара сотен. Склон холма был усыпан трупами и умирающими. Среди них попадались и риганты.
С севера Коррин Талис отступил, варлийцы загнали ригантов в лес и начали погоню. Люди Кэлина ворвались в гущу событий. Риганты собрались с силами и атаковали с такой яростью, что вскоре оттеснили врага из леса на равнину. Бой был жесток. Внизу, в долине, с востока появилась кавалерия и начала подъем по склону. Пехотинцы устремились назад, уступая поле битвы уланам.
Раздался звонкий горн.
С севера из леса выступила колонна мушкетеров в зеленых мундирах. Построившись, они ринулись на незащищенный вражеский лагерь.
Уланы, натянув поводья, принялись оглядываться и поскакали обратно, навстречу новому врагу. В этот же момент на равнину высыпала кавалерия Гэза Макона. Эльдакрские стрелки послали залп в улан, кавалерия атаковала с флага. Построение улан рассыпалось, скоро они были разбиты.
Сначала Кэлина захлестнуло ликование, но вскоре его лицо нахмурилось. К нему подошел Райстер, весь в крови.
— Ты ранен? — спросил Кэлин.
— Это не моя кровь, — зло ответил Райстер.
— Организуй помощь раненым и подготовку к похоронам погибших.
— Слишком удачно они появились, — заявил Райстер. — Они должны быть в тридцати милях отсюда.
— Вот и я о том же думаю.
Внизу, в долине, варлийцы пытались бежать врассыпную, но ушли недалеко. Кэлин хмуро наблюдал, как среди мечущихся врагов сверкает сабля Гэза Макона. В несколько минут битва обернулась победой, победа — бойней.
Кэлин отвернулся и пошел в лес. На упавшем дереве сидел Коррин Талис с двумя легкими ранами, в левую руку и правое бедро.
Кэлин опустился рядом. Коррин тихо выругался.
— Фада погиб, Кэлин. Хороший был паренек, мамин любимец. Это будет для нее ударом. Он был рядом — пуля попала прямо в висок. И Енота мне будет не хватать. Когда-то в детстве он учил меня ловить форель прямо руками.
— Мы сегодня многих потеряли.
Кэлин вернулся к раненым и еще час бродил среди ригантов. Сто восемьдесят два человека погибло, двести тридцать семь были ранены. Большинство раненых поправится, примерно двадцать человек умрет. Сегодняшний день стоил жизни двум сотням ригантов. Кэлин уже с трудом сдерживал ярость.
К полудню на холм прискакал Гэз Макон, спешился и подошел к Кэлину.
— Вы были правы, Кэлин, — радостно улыбнулся он. — Ваши люди — лучшие из лучших. Вы чуть не разорвали их на части и без нашей поддержки.
— Я потерял двести человек. Потрудитесь объяснить, почему? — ответил Кэлин.
— Такова война, — ответил Гэз, внезапно посерьезнев. — Люди гибнут, но благодаря этому мы одержали великую победу.
— Никакого заклинания не было. Они знали, что мы идем. Вы отправили нас в заведомую западню.
— Заклинание есть, но его действие заканчивается за лесом Древа Желания. Да, я отправил вас в западню. Я последовал вашему совету, Кэлин. Вы сказали использовать ригантов с умом — так я и поступил. Никто бы не смог совершить то, что вы сегодня. Мы практически смели их первую волну. Мы одержали победу и подняли дух наших войск.
— Вы должны были предупредить меня.
— Нет. Подумайте сами. Зная обо всем, вы повели бы себя иначе. Вы развернулись бы в более сильную защитную позицию. Враг попал в ловушку, потому что поверил в то, во что верили вы.
— Да, Оседлавший Бурю, я все понял. Ты обманул меня, обманул врага и оказался на коне. Но вот что я скажу: если еще хоть раз ты снова попытаешься обмануть ригантов, я убью тебя и уведу своих людей обратно на север.
— Даю слово, такого больше не случится.
— Чего стоит твое слово, поганый варлиец?!
С этими словами он быстро зашагал туда, где хоронили погибших. К вечеру Кэлин растянулся на земле и позволил себе уснуть. Его растолкал Райстер.
— Что такое? — сонно пробормотал он.
— Ты должен это увидеть, — хмуро ответил ригант. Кэлин поднялся на ноги и вслед за Райстером поднялся на вершину холма. Здесь собралось множество ригантов, все смотрели на что-то внизу. Кэлин протолкался через толпу.
В долине из земли торчали сотни шестов. Сверху на каждый насадили отрубленную голову варлийского солдата. Шесты продолжали втыкать.
— Лес смерти, — произнес Коррин Талис. — Зачем они это делают?
— Чтобы напугать тех, кто придет следом, — ответил Кэлин. — Первое, что увидят их основные силы, — гниющие головы товарищей, с выклеванными глазами. Знак, что здесь с ними церемониться не будут.
— Омерзительно, — сказал Райстер. — Мне стыдно, что я принял участие в этой бойне.
— В проклятых варлийцах нет ничего человеческого, — добавил Коррин Талис.
Внизу появилась телега, нагруженная новыми шестами и головами. Кэлин отвернулся.
— Давайте поскорее похороним мертвых и вернемся в Эльдакр, — сказал он.
К сумеркам Гэз Макон приказал прекратить поиски разбежавшихся варлийцев и вернуться в захваченный вражеский лагерь. После столь впечатляющей победы ему следовало бы ликовать. Погибло четыре тысячи восемьсот вражеских солдат. Эльдакрцам достались четыре тысячи мушкетов, пятнадцать обозов с провизией, двадцать новехоньких пушек, а также палатки, пистолеты, сабли, кинжалы — все, что могло оказаться полезным.
Победу омрачало одно — Сперрину Дайлу и остальным офицерам удалось бежать. Они не приняли участия в битве и скрылись из лагеря, как только эльдакрцы пошли в контратаку. Однако не это камнем придавило сердце Гэза Макона. «Чего стоит твое слово, поганый варлиец?!» Гэз пытался выкинуть эти слова из головы и не мог. Что почувствовал бы он, если бы в гражданской войне Ледяной Кай отправил его в такую же ловушку? Но как иначе он достиг бы такой же победы? Поступи он честнее, возможно, победа осталась бы за ними, но какой ценой? Ригантов погибло бы гораздо больше.
Мойдарт прав. Лидер всегда одинок. Но благодаря ему солдаты счастливы. Они победители! Их ведет в бой непобедимый и неуязвимый Серый Призрак!
Битва показала, что на других генералов, Ганли Конина и Ордиса Мантилана, можно полностью положиться. Кавалерия Конина проявила себя с лучшей стороны, а стрелки Мантилана не дрогнули, встретившись с уланами.
Поистине, везение Мойдарта было поразительным. В его распоряжении оказались офицеры, прежде никогда не бравшие на себя груз такой большой ответственности, и тем не менее Бек, Конин и Мантилан оказались бесценны.
Что бы сказал об этом Мулграв? При мысли о друге Гэз опечалился. Мулграв остался в Эльдакре. Они не разговаривали со дня возвращения. Гэзу недоставало старого друга.
Он сидел в шатре, принадлежавшем Сперрину Дайлу, и неторопливо рылся в брошенных вещах Искупителя: запасной комплект одежды, в том числе пурпурный плащ, несколько книг — сборник стихов и проповеди Персиса Альбитана. Интересно, для чего такому злодею, как Сперрин Дайл, слово мира и любви? Или он находит проповеди смешными?
Перед глазами снова возникло прекрасное лицо, в памяти вновь зазвучал певучий голос: «Вы раньше целовались, генерал?» Гэз застонал и рывком поднялся на ноги. Чем больше он пытался забыть Корделию Лоэн, тем больнее становилось, когда снова вспоминался нежданный образ.
Любил ли он ее? Гэз не знал. Теперь никогда не узнает.
У входа в шатер возникла чья-то тень.
— Кто там? — спросил Макон.
— Это Подермил, милорд. Можно мне войти?
— Входите.
Старичок юркнул в шатер и смущенно улыбнулся, сверкнув золотыми зубами.
— Они все еще бегут, милорд. Другие армии пока не приближаются.
— Хорошо. Вы отлично потрудились, господин Подермил.
— Следующая атака будет только через несколько недель.
— Да. Вы хотели что-то еще?
Подермил замялся, метнув взгляд к сабле Гэза.
— Я хотел… прикоснуться к мечу еще раз, милорд.
— Прошу вас, — разрешил Гэз Макон.
Подермил подошел к сабле, склонился и нежно погладил гарду.
— Невероятно, — прошептал он со слезами на глазах.
— Что вы чувствуете, когда прикасаетесь к нему? — спросил Гэз.
Подермил вздохнул и обернулся к нему.
— Дело не в том, что я чувствую, а в том, что вижу. Оказывается, Коннавар не был великаном, как его описывают в легендах. Он был обычным человеком, одного роста с вами и Кэлином Рингом, а вовсе не могучим полубогом. Он совершал ошибки. Ему были не чужды страхи и сомнения. Всю жизнь Коннавар нес на себе тяжкое бремя. Он любил двух женщин. Одна погибла, потому что он нарушил свое обещание. Сидхи предупреждали его всегда держать слово, иначе с любимым человеком случится страшная беда. Коннавар похвалился, что не нарушал и никогда не нарушит слово. Но все случилось иначе.
— Какое обещание он не сдержал?
— Он обещал жене вернуться домой и поехать с ней на конную прогулку, но вместо этого провел день с другой женщиной, своей первой любовью. Его жена поскакала на прогулку одна, и ее убили.
— Никогда не слышал об этом.
— Коннавара охватили ярость и раскаяние. Он в одиночку поскакал туда, откуда убийцы были родом, и перебил всех — мужчин, женщин и детей, а потом спалил их деревню.
— Вы узнали это, просто прикоснувшись к мечу?
— Это и многое другое, милорд.
— Когда я держу его в руках, то чувствую только его легкость и отличный баланс.
— Вы не провидец, милорд. Этот меч — истинное благословение. Его создал человек с великой любовь в сердце.
— Риамфада.
— Да, милорд.
— Вы видите, как Коннавар убил медведя?
— Он с ним сражался, милорд, но не убил. Это сделал его отчим, Руатайн. Коннавар не расставался с медведем, но так и не смог убить его.
— Не расставался с медведем? — озадаченно переспросил Гэз.
— В каком-то смысле да, милорд. Медведь — символ темной стороны его души. Он сражался с ним всю жизнь, но так и не сумел победить. Коннавар не простил себе гибель жены, но еще больше он сожалел о том, что сжег деревню. Медведь никогда не покидал его.
— Медведя можно понять, — сказал Гэз Макон. — Иногда он необходим.
— Как скажете, милорд.
— Если вы снова захотите прикоснуться к мечу, не стесняйтесь, приходите, господин Подермил. Я с удовольствием послушаю о Коннаваре.
— Благодарю, милорд, — поклонился Подермил и вышел.
Следующие несколько часов ушли на совет с Ганли Конином и Ордисом Мантиланом. Наутро раненых перевезут в Эльдакр, но Гэзу с войсками придется повернуть на северо-запад, в бывшие земли Пинанса, чтобы соединиться с Хью Галлиотом и обсудить оборону.
Также там необходимо проверить окрестности, где пойдут бои, и убедиться, что население настроено благожелательно. Пинанса, как и Мойдарта, жители его земель не слишком жаловали, тем не менее им следует внушить, что они освобождены, а не завоеваны.
Когда Конин и Мантилан ушли, Гэз попытался уснуть, но в его голове роилось слишком много мыслей. Он откинул одеяло, снова зажег масляную лампу и начал читать томик стихов, найденный среди вещей Сперрина Дайла. Ветер задувал внутрь шатра, мерцание огонька мешало читать. Гэз отложил книгу и зевнул.
Вдруг наступила полная, всепоглощающая тишина. Ветер уже не трепал шатер, снаружи, в лагере, не раздавалось ни звука. Свет прекратил мерцать. Гэз встал со складного стула и посмотрел на огонь в лампе. Он замер, будто нарисованный.
Гэз выглянул из шатра. Все было в порядке. Солдаты спали, часовые молча стояли на постах, лошади тоже спали. Нет, что-то было не так. Часовые скорее походили на статуи. Ничто не двигалось. Гэз вышел, подошел к одному из часовых и заглянул ему в лицо. Тот, устремив взгляд вдаль, даже не моргнул.
— Забавно придумано с мертвыми головами, — раздался чей-то голос.
Гэз резко обернулся. Саблю он не взял, но выхватил кинжал.
— Не стоит, дитя мое, — сказал высокий человек с длинными золотистыми волосами, стоявший в десяти шагах.
Он был бос и одет в старомодную зеленую тунику до колена.
— Кто ты? — спросил Гэз, подходя ближе.
— Я твой предок, Оседлавший Бурю. Посмотри на меня. Видишь сходство?
Гэз посмотрел ему в глаза. Один был изумрудно-зеленым, второй — рыжевато-золотой.
— Ты Коннавар? Незнакомец рассмеялся.
— Нет. Он тоже был одним из моих детей. Я — Керуннос, отец всех ригантов. Мои дети сегодня неплохо потрудились. Они рождены воинами.
— Не понимаю, — сказал Гэз. — Ты враг.
— Нет, Гэз, я лишь спутник врага. У меня все еще нет тела, поэтому мне сложно выбирать, кто и куда меня понесет.
— Что ты от меня хочешь?
— Я хочу стать твоим другом, Гэз. Ты нужен мне. Ты — часть моей судьбы, хотя еще не знаешь об этом. Сядь, поговорим. Я отвечу на все твои вопросы. Если хочешь, позови своего колдунишку. Он подтвердит мои слова.
— Обойдусь без него.
— Тем лучше. Я тоже предпочитаю разговаривать наедине. Керуннос опустился рядом с внезапно разгоревшимся у его ног небольшим костром.
Гэз убрал кинжал и сел рядом.
— Ты даешь силы Искупителям. Это правда?
— Да, истинная правда. Благодаря мне они используют свои ничтожные умы с пользой.
— Зачем ты это делаешь?
— Ты представляешь себе, сколько я томился в железной шкатулке? Не одну тысячу лет. Один, наедине со своими мыслями. Меня нашел Ледяной Кай. Я пытался связаться с ним, но вотще, в нем нет ни капли ригантской крови. Теперь, когда он убил короля и окропил его кровью мой череп, стало проще.
— И теперь ты ведешь его, чтобы уничтожить нас?
— Нет, просто он несет меня на север. Если ты позволишь мне помочь, то погибнет он, а не вы.
— Зачем тебе помогать?
— Север — моя родина, Оседлавший Бурю. Когда-то здесь стоял мой дворец. Тысячи лет назад ледники сошли с гор, теперь на этом месте озеро. Я отец ригантов. Когда-то я брал смертных жен, от одной из них родился мой возлюбленный сын Ригантис. Ему риганты обязаны своим именем, своим существованием. Но именно мне и он, и вы обязаны тем, что делает вас особенными. Вы носите в себе мою кровь, кровь сидха, мою магию. Я хочу вернуться к своему народу, Гэз.
— Чтобы править им.
— Разумеется! Я бог. Ты знаешь лучшего кандидата в правители?
— А если они не хотят, чтобы ты ими правил?
— Захотят. Люди всегда хотят сильного лидера. Сильнее меня нет никого. Я их отец, я даровал им жизнь. Я могу подарить бессмертие. Избранные шагать рядом со мной проживут почти бесконечно долго.
— Ты пытаешься купить меня бессмертием?
— К сожалению, нет, Гэз. У тебя другое назначение. Мне жаль, что этого не изменить, но, как я уже сказал, такова судьба. Ты — тот сосуд, в котором я вернусь в мир плоти. Проще говоря, я стану тобой.
— И я умру? — Да.
— Пока что мне не хочется принимать твою сторону.
— Я обещал тебе правду, Оседлавший Бурю. Я не стану отнимать твою жизнь. Ты отдашь ее добровольно, сам возьмешь мой череп в руки и попросишь меня вернуться.
— С какой стати?
— Чтобы победить. Чтобы спасти тех, кого ты любишь. Чтобы полностью уничтожить врага. Приняв череп, на несколько часов ты сам превратишься в бога, получишь силу, которой обладаю я. В это время ты сможешь поступать по собственному разумению.
— Зачем дарить мне это время?
— У меня нет выбора. Чтобы полностью подчинить твое тело, мне потребуется несколько часов. И на это время ты, Гэз Макон, станешь сидхом. Считай это моим даром. А пока я обещаю, что Искупители не смогут пробиться через охранное заклинание Подермила. Эта война останется обычной войной людей, даю слово. А теперь иди спать. Человеку необходим отдых. Иначе его разум притупляется.
Керуннос поднялся.
— Я горжусь тем, как проявили себя риганты, — сказал он.
— Что потом случилось с твоим возлюбленным сыном? — спросил Гэз.
— Он выбрал жизнь смертного и умер в триста двадцать два года.
В его голосе Гэзу послышалась скорбь.
— Значит, вы были близки?
— Да, пока он не отрубил мне голову. Мальчика обманули. Эта история общеизвестна, и, думаю, ты легко ее поймешь. Отцы и дети, вечные ссоры и противоречия. Законы природы применимы даже к богам. Да, между прочим, в Эльдакре ты задал своему отцу один вопрос, и он увильнул от ответа.
— Ты видишь через наше заклинание?!
— Разумеется, против меня оно ничтожно. Но Искупителям это не под силу, не волнуйся. Я не делюсь с ними тем, что вижу. Ты спросил отца, почему он вынес тебя из пожара. Хочешь узнать?
— Нет.
— Этой же причиной объясняется то, что он никогда не выказывал тебе любви, которой тебе так недоставало в детстве.
— Говори.
— У твоей матери была связь с ригантом, Лановаром, отцом Кэлина Ринга. У Лановара были золотистые волосы и разноцветные глаза — один зеленый, другой — золотисто-карий. Когда ты родился, Мойдарт посмотрел тебе в глаза и решил, что ты — плод неверности его жены. Он убил бы тебя, если бы не ничтожное сомнение.
— У бабушки были такие же разноцветные глаза.
— Верно. С тех самых пор он жил в постоянной муке, не зная, то ли ты его единственный сын, то ли вечное напоминание о том, кто наставил ему рога. Но когда усадьбу охватило пламя, он повел себя как отец — героически, импульсивно. Как ригант.
— Я его сын?
— Ты действительно хочешь это знать? Гэз заколебался и вздохнул.
— Нет, — решил он.
— Прощай, Оседлавший Бурю. Когда мы встретимся снова, я исполню твое желание. Но прежде тебя навестит Ведунья. Прелестная женщина. Будь я жив и на пару тысяч лет помоложе… ну, ладно. Она принесет тебе кое-что.
— Почему Ведунья будет что-то для тебя делать?
— Потому что она не может иначе, Оседлавший Бурю. В этом ее судьба.
Дух Керунноса исчез.
Последующий месяц ознаменовался бешеной деятельностью по обе стороны фронта. На севере Мойдарт вербовал солдат, назначив на их подготовку Мулграва и Галлиота. На юге Ледяной Кай собрал три армии, каждая числом превышала двадцать тысяч. Гибель войска Сперрина Дайла взбудоражила Искупителей. По всей земле распространилась весть о зверствах, совершенных «подлыми северными варварами».
Теперь Ледяной Кай вел войска на север, чтобы злодея, убившего короля, настигло справедливое возмездие.
Вторую опережающую колонну он послал на земли Пинанса. Гэз Макон победил и там. Из четырех сотен попавших в плен варлийцев всех, кроме одного, обезглавили. Последнего посадили на телегу, нагруженную головами товарищей, и отправили обратно на юг. Следующие стычки были яростными, пленных никто не брал.
Жестокость Гэза Макона стала у северян притчей во языцех. Гарон Бек, немолодой генерал, специально приехал с восточного фронта поговорить об этом с Мойдартом. Сложно вообразить двух менее похожих друг на друга людей: высокий сухощавый Мойдарт в великолепном камзоле из лучшего сукна и сутулый приземистый Бек, чьи большие руки и широкое некрасивое лицо выдавали низкое происхождение. Он был одет в форменный зеленый мундир с короткими рукавами. Несмотря на нелепую одежду, Бек излучал уверенность и силу.
— Я прямолинейный человек, милорд, — сказал он. — Меня тошнит от этой бойни.
— Это очень доходчивое послание врагу, Бек.
— Не спорю, милорд. Но даже если позабыть о бремени цивилизации, оно служит нам плохую службу. Враг, который знает, что всегда можно поднять руки, и с ним будут обращаться как с человеком, скорее сдастся, чем пожертвует жизнью. Если же его ждет неминуемая смерть, тем лучше он будет биться.
— Как настроение наших солдат, генерал Бек? Что они думают о действиях моего сына?
— Они его почти боготворят.
— Значит, несмотря на бремя цивилизации, боевой дух высок?
— Да, милорд.
— Сейчас опасные времена, генерал. Возможно, в этот месяц все мы погибнем. Мой сын поступает жестоко. Я, как и вы, предпочитаю поступать с врагами гуманнее, потому что в конце концов врагов необходимо делать друзьями. Но наши враги — не то, с чем мы сталкивались прежде. Они доказали это, убив собственного короля. Также вам известно, какая резня происходила во время гражданской войны в городах вроде Барстеда и кто ее устраивал. Горькая правда в том, что нам не хватает еды и людей. Пленных придется кормить и сторожить. Каждый пленный станет непосильным бременем для наших и без того скудных ресурсов.
— Да, милорд, — вздохнул Гарон Бек. — Но все же мне сложно с этим смириться.
— Вы всегда можете оставить службу, генерал. Мне жаль вас лишиться, но я понимаю желание следовать совести.
Генерал покачал головой:
— Вы первый, кто, несмотря на низкое происхождение, дал мне шанс показать, на что я способен. Я в долгу у вас, милорд, и этот долг я верну. Я останусь на службе и, если понадобится, погибну за вас.
— Прекрасно сказано, генерал. А теперь отдохните, прежде чем возвращаться. Вы наверняка устали.
Когда генерал ушел, из потайной двери вышел Хансекер.
— Вы все еще хотите, чтобы я его убил, милорд? — спросил он.
— Нет, я передумал.
— Хорошо. Он мне нравится.
— Что за странные времена настали, Хансекер? Вы слышали, как он клялся мне в верности?
— Да, милорд.
— Готов поклясться, он был искренен!
— Думаю, вы правы, — ответил Хансекер и вдруг ухмыльнулся.
— Что случилось?
— Вот уже две недели я хожу по городу с поручениями от Мэв Ринг, много общаюсь с людьми. Вас всегда боялись и уважали, милорд. Знаете, что теперь вы стали популярны? Вас любят все поголовно.
— Я стал всеобщим любимчиком, — сказал Мойдарт. — Какая досада.
— Действительно, это может причинить немало горя, — согласился Хансекер.
— Что с вами, Хансекер? Неужели это была шутка?
— Всего одна, милорд.
— Потрудитесь избегать их. Как Мэв Ринг?
— Стала еще заносчивее. Она вчетверо увеличила наши запасы. К тем, кто не поддается ее обаянию и сладким речам о будущих богатствах, она посылает меня, не угрожать, а, как она говорит, просто передать письма с просьбами о сотрудничестве. Разумеется, серп я должен брать с собой.
— Умная женщина, достойна уважения. Женитесь на ней, Жнец. Вам нужна жена.
— Да ее языком можно меч перерубить! — в ужасе воскликнул Хансекер. — Знаете, что за тем жутким псом, которого привез ваш сын, теперь она присматривает? Рядом с ней он кроток, как щеночек. Слушается каждого ее слова. Никак не могу понять, любит он ее или боится. Подозреваю, второе.
— Свадьбу можно устроить прямо в соборе. Я бы стал посаженым отцом.
Хансекер покачал головой, недоверчиво глядя на Мойдарта.
— Вы переменились, милорд. Меня это тревожит.
— Видимо, возраст делает меня сентиментальным.
На две недели бои затихли. В землях Пинанса все оставалось спокойно, на востоке Гарон Бек выделил конвой караванам с провизией, пришедшей морем. Гэз Макон с двумя тысячами всадников совершил рейд на юг, но врага не было.
Атака была внезапной и страшной. На восточный фронт нахлынуло тридцать тысяч солдат, Гарону Беку пришлось отступить. Он справился виртуозно, восстановил боевой порядок, но жестокие бои оттесняли его все ближе к Эльдакру. Гэз Макон послал на подмогу Кэлина Ринга и начал ждать, что будет дальше. В земли Пинанса ворвалась вторая армия с рыцарями Жертвы во главе. Хью Галлиот попытался организовать контратаку, но попал в окружение. Практически все солдаты погибли. Самого Хью захватили живьем и принародно обезглавили. Гэз Макон провел серию молниеносных атак, временно остановив их продвижение, но потом отступил, чтобы перестроить войска.
В Эльдакр на поддержку пришло еще две тысячи ригантов во главе с Балом Джасом. Мойдарт послал их на запад, на подмогу кавалерии Гэза Макона. В Эльдакре остались генералы Конин и Мантилан с шестью сотнями солдат и Бендегит Лоу с пятьюдесятью пушками.
Три дня бои гремели и на западе, и на востоке. Бек и риганты понесли тяжелые потери, но остановили продвижение врага к Эльдакру. На востоке Гэз Макон отчаянно пытался замедлить наступление рыцарей.
Вскоре на юге показалась третья армия во главе с самим Ледяным Каем — двадцать тысяч солдат и двести пушек.
— Думаю, нам пора готовиться к отступлению на север, — сказал Хансекер Мойдарту, осматривавшему бойницы на парапетной стене.
— Не согласен, — ответил Мойдарт. — Там нам искать нечего. Риганты уже здесь и сражаются наравне с нами. Бегство только приблизит неизбежное. Можете уходить, Хансекер. Я останусь. Возможно, я даже стану сражаться.
— У вас артрит, милорд. Боюсь, вы недолго удержите меч.
— Тогда я запасусь пистолетами. Это моя земля, Хансекер. И будь я проклят, если сбегу отсюда, как последний трус!
Затем случилось неожиданное. Центральная армия Ледяного Кая замедлила наступление. Разведчики донесли, что два дня она простояла лагерем неподалеку от леса Древа Желания.
Ледяной Кай проснулся с головокружением и головной болью. Почти всю ночь он просидел над донесениями генералов с черепом в руках. На восточном фронте Эрис Велрой медленно наступал, хотя и нес тяжелые потери. Он пытался вызвать врага на открытое противостояние, но Гарон Бек оказался хитрым противником. Теперь ему на помощь пришли риганты. Велрой шел в атаку, ему почти удалось замкнуть кольцо, когда две тысячи свежих бойцов бросились в атаку и разметали стройные ряды варлийских солдат. Велрою пришлось отступить и вызвать тяжелую кавалерию, но, пока она прибыла, риганты благополучно растворились в лесу. Из тридцати тысяч посланных на восточный фронт солдат боеспособными остались меньше двенадцати тысяч. Враг тоже потерпел потери — погибла примерно половина солдат. Значит, их осталось четыре — пять тысяч, слишком мало, чтобы остановить продвижение, но более чем достаточно, чтобы нанести огромный урон.
На западе рыцари Жертвы справлялись получше. Они захватили замок Пинанса, но Гэз Макон провел несколько удачных маневров, из-за которых основные силы остановились в тридцати милях от Эльдакра. Кавалерия Макона, разделенная на небольшие ударные отряды, в один день могла атаковать в лоб, в другой — с флангов. Рыцари тоже несли немалые потери. Однако обе армии день за днем приближались к Эльдакру.
План был прост. Три армии соединятся в городе, железным кулаком сомкнутся на его защитниках, которым придется рассредоточиться на три фронта. Удар Ледяного Кая острым копьем придется прямо по замку.
В этот день центральная двадцатитысячная армия Ледяного Кая должна была подступить к Эльдакру и остановиться в двадцати милях.
Она так и не выступила.
Ледяной Кай откинул одеяло и сел, чувствуя себя выжатым, как лимон. Болела голова, першило в горле. Внезапно он понял, что полностью одет и постель испачкана грязными сапогами. Кай посмотрел на ноги — непостижимо! Он ясно помнил, как раздевался перед сном.
Кай потер виски. Вздувшиеся вены были напряжены до предела. На прикроватном столике стоял кувшин с водой. Он сделал несколько судорожных глотков — на вкус вода была горьковатой, с привкусом железа. Верный способ привести голову в порядок еще никогда не подводил. Кай поднялся, подошел к шкатулке и откинул крышку. Потрясение оказалось слишком велико, чтобы сравнить его даже с болью. Кая затрясло.
Шкатулка была пуста.
Кай резко обернулся в поисках черепа. Его нигде не было. Забыв о головной боли, он выбежал из шатра. У входа два Искупителя стояли на страже.
— Кто был здесь? — закричал Кай. Оба Искупителя в ужасе замерли на месте. Никогда прежде они не видели Ледяного Кая в такой ярости. — Проклятие, отвечайте!
— Никто, милорд, — сказал первый. — Мы стоим на посту с тех пор, как вы вернулись.
— С тех пор, как я вернулся?
— Да, милорд, с вашей прогулки.
— С какой еще прогулки? Что вы несете? Стражники недоуменно переглянулись. Заговорил второй:
— Перед самым рассветом вы велели седлать коня, а потом ускакали на север.
— Лжец! — закричал Кай и ударил того кулаком по лицу. Тот упал на колени. Кай выхватил из ножен кинжал и склонился над Искупителем.
— Говори правду или умрешь!
— Это правда, милорд!
Кинжал вонзился в его правый глаз. Стражник дернулся, но Кай держал крепко. Клинок дошел до мозга — Искупитель дернулся и осел на землю. Винтерборн выдернул кинжал и обернулся к отшатнувшемуся в ужасе второму стражнику.
— Говори правду, или тоже умрешь!
— Что мне сказать, милорд? Я скажу все, что захотите!
— Правду!
— Он уже сказал вам правду! Вы потребовали коня и ускакали. Все это видели! Капитан предложил вам охрану, но вы отказались.
Ледяной Кай замер, выронив кинжал.
— Я что-нибудь нес?
— Черный мешочек, милорд. Кажется, бархатный. Клянусь, это правда!
— Когда я вернулся, он был со мной?
— Не помню… Вспомнил! Нет, сир, его не было. Я помог вам спуститься с коня. Вы выглядели очень усталым, мы подумали, что вы заболели.
— Коня мне и хорошего следопыта, — выдохнул Ледяной Кай.
Два часа спустя Винтерборн в сопровождении следопыта вошли в лес Древа Желания. Подлесок был густой, коня пришлось оставить на опушке. Они пошли дальше, вверх по долгому пологому склону, к месту, где когда-то вкруг стояли каменные колонны.
Следопыт осмотрел мягкую землю у камней.
— Вы были здесь, милорд. Здесь вас ждал кто-то с маленькими ногами. Скорее всего женщина, хотя, возможно, и ребенок. Затем вы повернули назад.
— Куда пошла женщина?
Казалось, на поиски следов вокруг холма у следопыта ушла целая вечность.
— Кроме ваших, милорд, отсюда не идет свежих следов.
— Посмотрите еще раз.
Он посмотрел и нервно сообщил то же самое.
— Вы утверждаете, что она не ушла?
— Нет, милорд. Разумеется, она ушла, просто не оставила следов. Видимо, избегала мягкой почвы. Потребуется время, чтобы что-то обнаружить.
— Сколько?
— Возможно, почти весь день.
— Вам нужны помощники?
— Нет, милорд. Они только затопчут следы и мне станет тяжелее.
— Найдите, куда она ушла. От этого зависит ваша жизнь. Ледяной Кай спустился с холма. Поначалу он заплутал, но потом нашел, где оставил коня, и вернулся в лагерь. Тело Искупителя унесли, у шатра стояли новые стражники. Оба нервничали.
Армия ждала весь день. Когда следопыт не вернулся к закату, Ледяной Кай взял еще четырех человек, второго следопыта и поскакал на поиски.
Второй следопыт обошел холм, внимательно изучив следы. Через час, когда уже почти стемнело, он вернулся к Каю.
— Я нашел его следы, милорд. Он убежал на восток.
— Вы нашли другие следы?
— Нет, милорд. Между стоящими камнями есть отпечатки женских ног, но ни туда, ни оттуда следов нет.
В душевной тоске Кай снова вернулся в лагерь. Впервые за много лет он не знал, что делать. Его разум едва справлялся с подступившей паникой.
Всю ночь он просидел в шатре, отказываясь разговаривать с офицерами.
Держава исчезла. Скоро она окажется в руках врага, и он не преминет обратить ее силу в свою пользу.
В панике он чуть было не повелел начать отступление, подальше от опасности. Но что толку? Гэз Макон воспользуется державой, соберет войско и поведет его на север. Нет, единственная надежда в том, чтобы победить как можно быстрее, пока враг не освоился с магией. Винтерборн взял себя в руки. Кранос не одарит своей силой этих мерзавцев. Его истинные последователи — Искупители. Кранос защитит их.
— И меня, — произнес Ледяной Кай вслух.
Он закрыл глаза и взмолился Краносу: «Укажи мне путь, помоги в час нужды». Тишина.
Ничего не произошло.
В середине ночи Каю удалось заснуть. Во сне он увидел забытую скачку к лесу Древа Желания и тяжелый подъем к кругу камней. Там его дожидалась невысокая женщина, с сине-зеленой шалью на плечах. Ее седые волосы сверкали в лунном свете.
— Отдай, — сказала она.
Он протянул свою ношу, женщина содрогнулась, взяв в руки бархатный мешочек. Затем обернулась к камням, вспыхнул яркий свет. Когда свет погас, она исчезла.
Кай проснулся с криком, вскочил, схватился за перо и бумагу и начал писать письма генералам.
Винтерборн потребовал к себе гонцов. Сейчас не время сжимать кольцо. На это может уйти не одна неделя. Необходимо собрать войска воедино, разбить эльдакрцев одним ударом и вернуть череп.
Когда армия разделена на три фронта, невозможно точно оценить потери. Гэз Макон решил, что не слишком исказит истину, предположив, что они очень велики. На западе он потерял треть людей, половина выживших получила ранения. Все дошли до предела изнеможения.
Потери врага выглядели куда страшнее, но на каждого эльдакрца все еще приходилось по три южанина. Несложно понять, что несмотря даже на смелые, иногда безрассудные атаки, сопротивляться скоро станет некому.
Этим утром они разгромили подразделение тяжелой кавалерии, но были отброшены назад рыцарями Жертвы. Гэз развернул свои отряды в сторону. Затем его стрелки начали посылать во врага залп за залпом, заставляя отступить. От такого напора кто угодно бежал бы с поля боя без оглядки, но не рыцари. Они развернули коней и отступили в идеальном порядке. По прикидкам Гэза, враг потерял приблизительно шестьсот человек, в то время как он — двести семьдесят. Цифры оставались в пользу варлийцев.
Лагерь эльдакрцы разбили на возвышенности, оставшуюся дюжину пушек перетащили на узкую луговину, с двух сторон защищенную лесом. Гэз разослал разведчиков, чтобы знать о передвижении врага. В этом почти не было нужды. План врага был прост и действен: они подступали к Эльдакру, медленно, но неизбежно заставляя Гэза отступать все дальше. На востоке происходило то же самое. Через несколько недель всем придется искать укрытия в городе. От кавалерии уже не будет толку, все силы Мойдарта сосредоточатся внутри замка. В конце концов, без источников провизии им придется признать поражение.
Ситуация приводила Гэза в ярость. Людей хватало на то, чтобы нанести врагу ужасные потери, но не на то, чтобы вырвать победу.
К тому же с юга уже приближалась основная армия Ледяного Кая, еще двадцать тысяч. Конин и Мантилан долго их не удержат.
Ланфер Гостен подошел к Гэзу, распоряжавшемуся установкой пушек.
— Еще двенадцать, сир, — сказал он. — Могло быть и хуже.
— Будет, Ланфер, — ответил Гэз.
Дюжина дезертиров много не изменят, но скоро будут новые бои, поражения и отступления. Чем ближе к Эльдакру, тем больше солдат пустятся в бега.
— Полагаю, сир, они тоже несут потери.
— Да, — отозвался Гэз.
— Если бы не эти рыцари, мы бы их разнесли.
— Но от рыцарей никуда не деться, — ответил Гэз. — А они великолепные воины.
— Мы тоже показали себя не так уж и плохо.
— Да, — согласился Гэз и положил руку на плечо сержанту, — мы можем гордиться собой.
Гэз подошел к лошадям и оседлал гнедого мерина. Серый погиб два дня назад. Гэз поскакал вниз по склону, к лагерю Бала Джаса. С самого прибытия его риганты сражались как львы и не уступали никаким вражеским войскам, включая рыцарей. Из двух тысяч погибло уже восемьсот, и теперь на каждого приходилось по два мушкета, не считая пистолетов, сабель и ножей.
Бал Джас вышел навстречу. Его голова была перевязана, правая щека — в засохшей крови. Гэз спешился. Ни улыбок, ни рукопожатий не последовало.
— Новости есть? — спросил ригант.
— Еще нет. Приехал посмотреть, как у вас дела.
— Все в порядке, Оседлавший Бурю. Лучше не бывает.
— Завтра отступаем. В четырех милях к востоку — хорошая местность для обороны, высокий холм с равниной внизу.
— Как скажете.
— При отступлении прикрывайте левый фланг — на него может быть атака. Кавалерия будет в резерве и придет вам на помощь.
— Этой ночью я видел, как несколько ваших людей бежали на восток, побросав мушкеты.
— Жаль, что вы их не остановили.
— Это не мое дело. Если кто-то хочет уйти, пусть уходит.
— Однако ни один ригант не ушел.
— Я не стал бы их останавливать. Нельзя насильно заставить биться в войне, в которой нельзя победить.
Гэз разозлился, но сдержал себя.
— Как бы мал ни был шанс на победу, он всегда существует.
— Да, это верно, — согласился Бал, — но в нашем случае этот шанс полностью в руках врага. Пусть я и не унаследовал от отца его талант полководца, но одно я знаю точно. Мы сможем победить только в том случае, если враг совершит огромную ошибку. Сейчас на двух погибших варлийцев приходится один наш воин. Их больше, чем нас, втрое. Не надо быть гением, чтобы понять: когда все мы погибнем, их останется еще несколько тысяч.
— На севере не осталось, кого позвать на помощь?
— Еще тысяча воинов. Там они и останутся. Я не брошу всех на заклание. Тысячи хватит, чтобы мой народ не исчез с лица земли. Сомневаюсь, что, перебив нас, враг пойдет дальше на север.
В этих словах была своя мудрость.
— Без вас, ригантов, мы не продержались бы так долго. Знайте, я вам очень благодарен.
— Не за что. Мы пришли сюда не ради вас, а потому, что так сказала Ведунья. Мне наплевать, выстоит Эльдакр или падет. Мне будет все равно, если ваши с Мойдартом головы окажутся на шестах. Вы — враги моего народа. Мне больно видеть, как он гибнет ради вас.
Гэз ответил не сразу.
— Бал, вы знаете, я тоже потомок ригантов, и очень ценю вас. Именно поэтому вы называете меня духовным именем.
— Да, и презираю по той же причине. Вы превосходный воин, Гэз Макон, лучше почти не бывает. Вы бесстрашны и умеете повести за собой. В этом ваше ригантское наследие. Этим я мог бы гордиться. Вы убиваете без сожалений и угрызений совести, отрубаете головы убитым, сажаете свой лес смерти. Вы купаетесь в крови тех, кто поднимает руки, надеясь на сострадание. Это — ваше варлийское наследие. Мне достаточно и того, что на такое способен каждый варлиец. Но видеть, как зверства творит человек одной со мной крови, хуже смерти.
Что-то темное и холодное охватило Гэза Макона. Не ярость. Он посмотрел в глаза собеседнику и ощутил небывалое спокойствие.
— Восемьсот лет назад Бэйн повел ригантов на Камень. Они сокрушили все армии, мир лежал у их ног. Законы ригантов, их обычаи, их понятия о чести и доблести могли бы распространиться по всей земле. Но Бэйн вернулся обратно в Друахские горы. Риганты не хотели править. Горькая истина, Бал Джас, заключается в том, что им не хватило на это духу. История доказывает простои и непреложный факт: народы, которые не хотят править, вынуждены подчиняться. Когда-то народы кельтонов были сильны и свободны. Теперь же вы — маленький народец, засевший в кучке северных камней. У вас можно научиться лишь проигрывать.
Гэз развернул гнедого и ускакал обратно на вершину холма.
Внизу галопом приближался одинокий всадник, разведчик. Гэз дождался его, не спешиваясь. К тому моменту, как тот поднялся наверх, его конь был весь в мыле.
— Милорд, они отступают на юго-восток!
— Что?!
— Это правда, сир! Он уходят вместе с обозами.
Гэз крепко задумался. В чем подвох? Хотят обойти с фланга? Нет, не может быть. Наступление с трех сторон гарантировало верную победу. Зачем так резко менять планы?
— Возьмите свежего коня и следуйте за ними, — приказал он. — Не высовывайтесь. Я дам вам отряд гонцов. Каждый час один должен повернуть назад и доложить обстановку. Все ясно?
— Да, милорд. Вы думаете, они отступают? Мы победили?
— Время покажет.
Кэлин Ринг, пригнувшись от пуль, бежал по руинам деревни. В лесу на северо-востоке пряталось несколько превосходных варлийских снайперов. Кэлин упал на землю, прополз, прячась за низенькой каменной оградой, затем бегом пересек последний открытый участок. Никто не выстрелил.
Гарон Бек со старшими офицерами укрылся в развалинах церкви. Витражные стекла выбило залпами, пол нефа усыпан цветными осколками. У окон сгрудились стрелки, у противоположной стены под присмотром полевых хирургов лежала сотня раненых.
Кэлин подошел к Беку. Генерал сильно похудел, кожа на его лице обвисла, сделав его старше на вид, надо лбом проросли белые корни волос. Кэлин только теперь понял, что Бек красит волосы, и задумался о том, сколько же ему на самом деле лет.
— Мы обсуждаем, когда и где начинать отступление, — сообщил генерал. — Их конница сильно нас потрепала. Исток знает, где она сейчас находится.
— Разбита, — ответил Кэлин. — Они столкнулись с нами в лесочке к югу.
— Хоть что-то хорошо, — заявил Бек, разворачивая на столе карту. — Как вы видите, между нами и Эльдакром простирается равнина, где нет удобных позиций для обороны. Во время отступления мы окажемся легкой добычей для любого быстрого отряда.
Кэлин слушал, потирая рану в левом плече. Штык вошел глубоко. Шевелить рукой было больно, пальцы отнялись.
— Надеюсь, врач регулярно осматривает вашу рану, — сказал Бек. — Не запустите ее.
— Я ее каждое утро медом мажу, — ответил Кэлин. — Оклемаюсь.
— У нас осталось в лучшем случае шесть тысяч боеспособных солдат. Чтобы отступить без потерь, кто-то должен прикрывать тыл.
— Мои риганты.
— Только если вы сами вызоветесь, Кэлин. Это задание больше похоже на самоубийство, а вы, риганты, и без того совершили здесь немало чудес. Почти всю жизнь я общаюсь с воинами и прежде никогда не встречал равных вам. Если решите, что с вас хватит, тогда я сам останусь с дивизией мушкетеров.
— Вы мне нравитесь все больше, генерал! — воскликнул Кэлин с широкой улыбкой. — Мы вас прикроем.
— Будь у нас еще несколько тысяч, я бы попробовал удержаться. Лучшей площадки для обороны я не видел уже много лет. Но если мы останемся, то попадем в окружение и лишимся ресурсов.
— Каков план отхода?
— Хорошо, что небо в облаках. Ночью, когда стемнеет, мы как можно тише снимемся с позиций. Вы должны продержаться до следующей ночи. Двадцати четырех часов нам хватит.
— А что потом? — спросил Кэлин. — С востока продовольствие уже не поступает. На западе наши войска едва держатся. Думаете, отступив, можно победить?
— Нет, — покачал головой Бек. — Так мы просто оттянем поражение.
— Как быть с тяжелоранеными?
— Я увезу всех, кого смогу, но нам не хватает повозок. Многих придется оставить.
— На верную смерть.
— Да, такова обратная сторона медали. Головы на шестах оказали нужный эффект, но одновременно спровоцировали врага на ответные зверства. Не говоря о том, что против нас Искупители, которые никогда не славились состраданием. — Бек вздохнул. — Мне не нравится поручать вам это, Кэлин. Слишком мало шансов выбраться живыми.
— Возможно и так, генерал, — мягко ответил Кэлин, — но у меня девятьсот бойцов. Я поставлю на них даже против пяти тысяч варлийцев.
— Я тоже. К сожалению, врагов — пятнадцать тысяч. Вам хватит пуль и пороха?
— Да. У нас маловато еды.
— Оставлю все, что смогу. Продержитесь двадцать четыре часа, Кэлин, а потом уходите врассыпную. Советую, пока не поздно, отправиться по домам.
— Берегите себя, генерал, — сказал Кэлин, пожав Беку руку.
— Вы тоже, Кэлин. Командовать ригантами было редким удовольствием.
Кэлин подошел к выходу, собрался с духом, перебежал открытый участок и рухнул за низенькой стенкой. От удара плечо заболело, из незатянувшегося шрама засочилась кровь. Не обращая внимания на боль, он ринулся дальше, к заброшенным домам у площади.
Там его ждали пятьдесят человек во главе с Райстером.
— Новости есть? — спросил кто-то.
— Армия отходит в Эльдакр.
— Давно пора, — сказал Райстер.
— Мы остаемся еще на двадцать четыре часа и прикроем их.
— И каждый час покажется нам сутками.
Коррин Талис переполз открытый участок и присоединился к товарищам:
— Они, похоже, отозвали снайперов.
— Я заметил, — ответил Кэлин. — Но не будем расслабляться. Нам надо рассредоточиться. Завтра придется изображать большую армию.
— Если слишком разойтись, нам не удастся вести массированный огонь, — заметил Райстер.
— Когда они пойдут в наступление, отступим к церкви. Там будет последняя линия обороны.
— Может, Оседлавший Бурю опять прискачет на помощь? — поинтересовался Коррин.
— Не в этот раз. Идите, расскажите всем, что происходит. Пусть, кто захочет, уходят. У всех дома есть семьи. Дайте им выбор.
— Хорошо, — кивнул Коррин. — Никто не уйдет, Кэлин.
— Знаю, — ответил Кэлин и вдруг рассмеялся. — Если бы раньше мне сказали, что я стану рисковать жизнью, чтобы дать солдатам-варлийцам спокойно отступить, я бы расхохотался!
Коррин ушел сообщать остальным новости. Райстер остался с Кэлином.
— Как плечо?
— Болит.
— Тебе еще повезло. Мне сначала показалось, что он тебя прямо в сердце.
— Почти. — Кэлин ухмыльнулся. — Повезло, что тот парнишка из Эльдакра оказался рядом.
— Да, повезло. Будем надеяться, что удача не отвернется от нас. Я скучаю по озеру Птицы Печали. Мне там нравится.
— Да, там очень красиво.
Кэлин лег на спину — земля была мягкой, как пуховая перина, — вспоминая солдата, спасшего ему жизнь.
Вражеские мушкетеры почти прорвали оборону, когда в бой вступили риганты и, не без помощи солдат Эльдакра, заставили их отступить. Один из отступавших бросился на Кэлина, вонзил штык в его плечо. Кэлин упал. Мушкетер склонился над ним, занес окровавленный штык над его грудью, но появившийся ниоткуда эльдакрский солдат прыгнул на врага и сшиб того с ног.
Раздался выстрел. Эльдакрец повернулся и рухнул на землю. Вражеский мушкетер поднялся снова. Кэлин выхватил из-за пояса Эмберли и выстрелил тому в голову. Затем подполз к упавшему. Крови было мало, но его лицо уже посерело. К ним подошел Райстер и похлопал умиравшего по плечу.
— Спасибо за твою храбрость.
— У меня жена и дети, — прошептал солдат. — Я выживу?
— Нет, друг, — ответил Райстер. — Ты смертельно ранен.
— Значит, скоро я сгорю. Исток сожжет меня.
— Нет, не сожжет, — возразил Кэлин. — Ты храбрец, и отдал жизнь за родину.
— Я совершил… ужасный грех.
— Мы все грешны, — ответил Райстер. — Сегодня ты отдал жизнь за человека, которого даже не знал. Это зачтется.
— Я его знаю. Он — Кэлин Ринг. Однажды я встретил его в Черной Горе.
— Я часто там бывал. Ты был там в казармах?
— Да, но встретил тебя в другом месте. Ты шел с женой, я — со своей семьей. Я помахал вам. Помнишь? У ручья?
— Да, — ответил Кэлин, хотя ничего не помнил. — Скажи мне свое имя, буду жив — найду твою семью и расскажу им, что ты совершил подвиг.
Тот прошептал свое имя и вцепился Кэлину в левую руку. Ее свело от боли, но ригант не подал виду.
— Исток сожжет меня за то, что я сделал, — прошептал он со слезами на глазах. — Скажи ей, что я был пьян. Скажи, что мне очень жаль. Скажи…
Он дернулся в судороге и умер.
Кэлин высвободил руку. Засыпая, он все еще размышлял о том, что же хотел сказать умиравший солдат.
На заре его разбудил Райстер. Кэлин поднялся.
— Отступления не было? Я ничего не слышал.
— Не было. Бек, видимо, передумал. Может, враг уже окружил нас? — Он бросил взгляд в сторону церкви. — Вот чокнутый! — воскликнул он, указывая на офицера, шедшего по открытому участку. Подойдя, тот помахал Кэлину.
— Пригнитесь! — крикнул Кэлин.
Офицер улыбнулся, подошел к лежавшим ригантам и присел на корточки.
— Враги отступили, — сообщил он. — Разведчики доносят, что они движутся на юго-запад. Ни снайперов, ни пехоты, ни пушек не осталось.
— Где Бек?
— Генерал в церкви. Он послал меня найти вас. Как вы думаете, это чудо?
Кэлин не ответил, со всех ног бросившись к церкви. Бек вышел ему навстречу.
— Это какой-то способ нас отрезать? — спросил Кэлин.
— Нет, — ответил Бек. — Они оставили хорошую позицию. А теперь, повернув на юго-запад, снова освободили торговые пути. Знаете, в этом нет никакого смысла.
— Что будем делать?
— Останемся здесь, пока не получим приказ из Эльдакра, Исток улыбнулся нам, Кэлин Ринг, не знаю почему, да и наплевать. Может, Мойдарт религиозен?
— Если так, то я противник его религии.
Спустя день после внезапного отступление вражеских армий Мойдарт призвал генералов в Эльдакр на совет. Разведка доложила, что враг сосредоточился в сорока милях от города и производит перегруппировку. Варлийцев оказалось приблизительно сорок пять тысяч, значительно меньше, чем Мойдарт предполагал
Но даже так их было слишком много.
Совет проходил в восточном крыле замка. Утреннее солнце ярко сияло в весеннем небе, озаряя комнату сквозь высокие окна. За столом собрались Гарон Бек, Гэз Макон, Кэлин Ринг, Ганли Конин и Ортис Мантилан. Бал Джас и Бендегит Лоу отправились на разведку.
Ганли Конин заговорил первым. До войны он двадцать лет пробыл в духовном сане и лишь четыре года назад был назначен командовать кавалерией. Его тонкий ум не остался незамеченным, вскоре Конина назначили полковником, однако потом перевели в армию Пинанса из-за разногласий с лордом Ферсоном.
— Мне кажется, мы получили лишь отсрочку, не более. Враг не собирается отступать. Я полагаю, Ледяной Кай, объединив армии, двинется на Эльдакр.
— Согласен, — кивнул Гарон Бек. — Но не понимаю, зачем? Исходный план был безупречен. Мы продержались бы не больше пары месяцев.
— Думаю, я дам вам ответ, — вмешался Мойдарт. — Подермил, наш провидец, сообщил, что всякая магическая деятельность Искупителей внезапно прекратилась. Сначала он подумал, что держава Краноса исчерпала себя и нуждается в восполнении магии, но дело, судя по всему, не в этом. Искупители лишились державы. Проще говоря, Ледяной Кай лишился магической силы, запаниковал и окружил себя армией, как стеной.
— Самое время нанести удар, — сказал Кэлин Ринг.
— Будь у нас еще несколько тысяч человек, и я бы согласился, — ответил Гарон Бек. — Беда в том, что мы не успеем ударить в полную силу. У нас есть одиннадцать тысяч годных солдат и еще пара тысяч новобранцев, которые не отличат мушкет от палки. За неделю мы пополнили бы наши ряды и обучили бы тех, что уже есть. Сомневаюсь, что у нас будет эта неделя.
Следующим заговорил Ортис Мантилаи, коротышка с копной седеющих волос, двадцать лет прокомандовавший мушкетерами.
— У меня два вопроса, — сказал он. — Во-первых, как лорд Винтерборн лишился державы Краноса, и, что гораздо важнее, где она сейчас? Если она настолько сильна, как говорят, нам она пригодилась бы.
— Она у меня, — ответил Гэз Макон. Над столом нависла тяжкая тишина. Все потрясенно воззрились на молодого генерала. — Ей нельзя пользоваться. Мы не должны. Иначе мы выпустим зло, стократ превосходящее все, что может натворить Винтерборн.
— Почему он сам этого не сделал?
— Он не мог. Мы можем. Череп — это все, что осталось от повелителя сидхов, Керунноса. Теперь он ищет способ вернуться к жизни.
— Это всего лишь волшебная безделушка, — заявил Мойдарт. — Ледяной Кай ей пользовался, значит, и мы можем.
— Поверь, отец, держава — не простая безделушка. В ней живет дух Керунноса. Я разговаривал с ним. Также я разговаривал с Ведуньей, которая и принесла мне череп. Керуннос — воплощение зла. Ему нельзя позволить вернуться.
— Она отдала тебе череп?
— Да, отец.
— Как он к ней попал?
— Она взяла его у Ледяного Кая в лесу Древа Желания. Мойдарт покачал головой:
— Ты можешь объяснить, зачем Каю делать такую чудовищную глупость?
— Его заставил Керуннос. Чтобы возродиться, сидху нужна ригантская кровь. Именно поэтому он заставил Ледяного Кая затеять этот поход на север.
Гэз подробно пересказал все, что Ведунья рассказала о Керунносе: как он правил миром и как погиб от руки собственного сына, Ригантиса, который обезглавил отца золотым мечом. Все слушали, не перебивая.
Когда Гэз закончил, заговорил Кэлин Ринг.
— Я ничего не знаю о Керунносе, — сказал он. — Зато я знаю Ведунью. Ее слова всегда верны. Если она считает, что сидху нельзя позволить возродиться, значит, так оно и есть.
— Я предложил вовсе не возрождение древнего бога, — возразил Мойдарт. — Ледяной Кай нашел способ использовать магию державы в своих целях. Почему нам нельзя сделать то же самое?
— Чтобы понять ответ на этот вопрос, — сказал Ганли Конин, — возможно, нам стоит приглядеться к Винтерборну. Посмотрите, что творят его Искупители: сплошь предательства, убийства, сожжения. Не станем ли и мы такими же злодеями?
— У нас нет времени на теологические дебаты и дискуссии о природе зла, — перебил Мойдарт. — Люди веками убивали друг друга, не ища оправданий в волшебных черепах и побрякушках. Однако, поскольку мой сын непреклонен и считает, что этого оружия нам следует избегать, давайте перейдем к более приземленным вопросам. Как нам победить с войском в тринадцать тысяч?
Еще час не утихали споры, но к концу совета четкий план так и не выработался. Гэз говорил мало. Когда все уходили, Мойдарт попросил его задержаться и налил сыну кубок вина.
— О чем ты умолчал? — спросил он наконец.
— Что ты имеешь в виду?
— Проклятие, мальчик! Не я, а ты находишься во главе армии. Вернувшись, ты сам это заявил. А теперь больше часа не проронил ни слова, позволив им выдвигать нелепые предложения. В чем дело?
Гэз посмотрел на отца и вздохнул.
— Керунносу нужен я. Он хочет, чтобы именно я взял в руки его череп и каким-то образом принял его в себя. Тогда он возродится в моем теле.
— Почему именно тебя? Гэз ответил не сразу.
— Я видел его лицо, отец. У нас одинаковые глаза. Мы с ним как… братья. Наверное, поэтому.
— Мне до слез надоели эти разглагольствования о добре и зле, — заявил Мойдарт. — Если, как ты говоришь, череп нельзя уничтожить, то они получат его обратно, как только победят нас. И если это существо и вправду древний бог, то он с легкостью найдет себе другого потомка ригантов. — Мойдарт налил вина и себе. — Хотя я с трудом представляю, зачем кому-то, обладающему божественной силой, пытаться править людьми. Мне казалось, что у богов предостаточно других способов развлечься.
— Он хочет уничтожить человечество, отец. Он верит, что мы — чума на лице земли, что мы разнузданные дикари, которым не суждено измениться и которые со временем уничтожат не только себя, но и весь мир.
— Я начинаю испытывать к нему симпатию, — заявил Мойдарт. — Мне нередко приходят те же мысли. Где теперь Ведунья? Ее помощь могла бы оказаться полезной.
— Она вернулась на север. Ведунья не хочет прикасаться к войне и смерти. Боюсь, я разочаровал ее.
— Жизнь полна разочарований. Можно мне увидеть череп?
— Нет, отец. Ты попытаешься заключить сделку с Керунносом, такова твоя природа. Я хорошо спрятал его.
— В таком случае, Гэз, советую тебе придумать план, как победить в войне.
Следующие несколько дней прошли в лихорадочной подготовке. Гэз Макон нашел подходящее поле боя — полмили невысоких холмов, с востока и запада окруженных равниной. Вдоль холмов, чтобы удержать врага от кавалерийской атаки, вбили крепкие заостренные колья, пушки попрятали в свежевыкопанные рвы. Теперь усталые солдаты копали траншеи для мушкетеров. В Эльдакре начали собирать ополчение в помощь армии, но особого давления не потребовалось. Большинство приходили добровольно.
Многие семьи, напуганные грядущей битвой, собрали вещи и, оставив дома, отправились на относительно безопасный север.
Гэз работал без устали, лично руководя возведением укреплений и размещением пушек. Однажды, проезжая мимо ригантского лагеря, он увидел Мулграва. Вместе с ригантами тот засыпал мешки землей, завязывал их и складывал на открытом участке между холмами.
Мулграв поднял глаза и, даже не кивнув, отвернулся. Огорченный Гэз повернул коня вверх, осторожно огибая воткнутые в склоны колья.
Генерал Бек и Бендегит Лоу оценивали дальнобойность пушек, под их руководством маленький отряд солдат отмечал белыми колышками максимальную и среднюю дальность выстрелов.
Гэз спешился у пятнадцати пушек, расставленных на двенадцать футов друг от друга.
— Их пушки стреляют дальше наших, — сказал Бек. — Эти осилят не больше двухсот пятидесяти ярдов, восьмифунтовыми ядрами. У них ядра пятнадцатифунтовые. Такой залп может полмили пролететь. Они будут на том холме, — указал он на юг.
— Разведчики насчитали у них больше сотни пушек, — ответил Гэз, — не знаю, сколько они смогут притащить сюда. Шестнадцать я уничтожил на западе.
— Жаль, что вам не удалось их захватить.
— Проклятие, и как я не догадался? — огрызнулся Гэз.
— Простите, сир, я не подумал, — смутился Бек. — Я понимаю, что у вас не было выбора.
— Не извиняйтесь, Бек, — ответил Гэз. — Мне жаль, что я не мог их захватить. Они были великолепны, истинные произведения оружейного искусства. Рыцари появились так внезапно, что мы едва успели отступить.
Вечером укрепления посетил Мойдарт. Солдаты, увидев его верхом на стройной белой кобыле, громогласно приветствовали, но он, ни на кого не обращая внимания, провел время в беседе с Гароном Беком.
Гэз, уставший от двух дней непрерывной работы, вернулся в лагерь. Ланфер Гостен принял у него коня, и Гэз скрылся в своем шатре, где ему удалось урвать несколько часов сна.
Когда Ланфер разбудил его и протянул кружку с травяным отваром, уже смеркалось.
— Есть новости от разведчиков? — спросил Гэз, с благодарностью ухватившись за кружку.
— Да, сир. Враг снялся с места. Завтра их можно будет увидеть. И еще, отряд ригантов захватил пару солдат. Их сейчас допрашивают.
— Проследите, чтобы их казнили после допроса, — велел Гэз.
— Да, сир.
Гэз вышел из шатра и направился к ручью умыться. Холодная вода освежила лицо и привела мысли в порядок. Потом он вскочил на коня и поскакал туда, где расположились Ортис Мантилан с мушкетерами, обсудить возможную тактику противника. Так и не придя ни к чему новому, Гэз поднялся на вершину холма и впился взглядом в южный горизонт. Генерал взобрался за ним.
— Полагаю, они немного развернутся и пойдут на нас с двух сторон, — сказал Мантилан. — Их будет непросто удержать. Мне бы не помешало еще полдюжины пушек с восточной стороны.
— Будь у нас еще пушки, они бы достались вам, — ответил Гэз. — У вас в резерве стоит Бал Джас с ригантами. Берегите их, пока ситуация не станет совсем отчаянной. Если враги попытаются развернуться к вам, я направлю на подмогу конницу.
— Должен признаться, — рассмеялся Мантилан, проведя рукой по волосам, — у меня от Бала Джаса мурашки по коже. Когда он на меня смотрит, мне всегда кажется, что его затаенная мечта — лишить меня головы.
— Не любит варлийцев, — согласился Гэз. — Но он не подведет.
— Да, сир, я знаю. Эти риганты — жутковатая компания. Если они сумели запугать врагов хотя бы вполовину так же сильно, как меня, то, возможно, мы сможем победить.
— Хорошая мысль, — кивнул Гэз, глядя на поле завтрашнего боя.
До южных холмов простиралась равнина примерно в шестьсот ярдов. Вражеские войска соберутся на холмах, установят пушки и начнут огонь. Затем, сразу по двум боковым флангам, ударит пехота. Тяжелой кавалерии колья не помеха, она пойдет по центру. Там из мешков с песком воздвигли стену высотой в четыре фута и шириной в двести ярдов. Из-за нее будут отстреливаться мушкетеры. Этот передний фланг тоже окажется в досягаемости вражеских пушек.
— По вашим людям придется шквальный огонь, — сказал Гэз Мантилану. — Когда он начнется, отзовите большую часть стрелков со склонов. Пусть возвращаются на прежние позиции, когда смолкнут пушки.
На вечернем небе появились первые звезды. Гэз вернулся в свой лагерь и поел жидкой похлебки с хлебом. К нему подошел взволнованный Ланфер Гостен.
— Что случилось, Ланфер?
— Я не смог выполнить ваш приказ, сир.
— Что?
— Риганты отказались передать нам пленников.
Все трое пленных были одеты в красно-желтые мундиры Третьего Королевского Пехотного полка. Все были молоды, один — совсем мальчишка, дрожал, не спуская взгляда с собравшихся у костра могучих ригантов. Пленным велели сидеть и ждать.
Все трое прекрасно знали, чего ждут. Они одни из первых вступили в земли Мойдарта и увидели лес отрубленных голов. Птицы выклевали им глаза, общипали мясо со щек. Под шестами вразвалку прохаживались сытые вороны.
Младший из пленных, тринадцатилетний Валяш Ванрат, расплакался. Он не хотел идти в лесной дозор, и его дурное предчувствие оправдало себя в полной мере. Когда их окружили невесть откуда взявшиеся риганты, никто из десяти человек не успел даже выстрелить. Семеро погибли за пару мгновений. Валяш и еще двое побросали оружие и подняли руки.
Предводитель отряда ригантов, свирепый убийца со шрамом на правой щеке, подошел вплотную. Валяш изо всех сил зажмурился, ожидая, что вот-вот погибнет. Но ничего не произошло.
Трех пленников потащили по узкой тропинке. Через час они оказались в лагере. Воин со шрамом начал их допрашивать, он хотел знать имена и способности офицеров, задавал множество вопросов, но что расскажет простой мальчишка? Откуда ему знать, хороши ли его полководцы? Он поступил в полк за пять дней до вторжения. Дома кончилась еда, семья начала голодать, и он соврал о своем возрасте, чтобы отдать два чайлина — первое жалованье — матери.
Все это Валяш и рассказал убийце. Тот слушал, не перебивая.
Затем в лагерь прибыла группа солдат, во главе с немолодым добродушным сержантом в зеленом мундире с вышитым на груди олененком в терниях.
— Вы должны передать пленных мне, — сказал он. — Таков приказ Гэза Макона.
В сердце мальчика ожила надежда. Сейчас он согласился бы на все, лишь бы оказаться подальше от этих страшных дикарей.
— Они нам не мешают, — заявил тот, что со шрамом.
— У нас приказ, генерал Ринг.
— Вам приказано убить этих мальчишек. В другой раз, господин Гостен. Завтра, на поле битвы, вы вдоволь натешите жажду крови. Сейчас они под нашей защитой.
— Я не кровожаден, — вздохнул Гостен. — Но я обязан выполнить приказ, сир.
— Есть приказы, которым не следует подчиняться. Никогда. Думаете, Исток Всего Сущего примет такое оправдание убийству?
— Наверное, нет, сир. Сомневаюсь, что кто-то из нас, солдат, найдет с ним общий язык. Я доложу генералу Макону. Надеюсь, этим все и закончится.
Зеленые мундиры ушли. Главарь ригантов отошел. Другой солдат, сухощавый, рано поседевший, принес пленным еды.
— Не волнуйтесь, ребята, вы среди ригантов. Я капитан Мулграв. Вам никто не причинит вреда.
— Это правда, сир? Нам сказали, что вы убиваете всех пленных, отрезаете им головы и насаживаете на колья.
Капитан хмуро кивнул.
— Да, это так, но здесь командует Кэлин Ринг. Его воины называют его Сердцем Ворона. Он никому не позволит казнить вас. Все риганты вступятся за вас. Поверьте, они беспощадные бойцы, но не убийцы. Ешьте спокойно и делайте, что вам говорят.
— Хорошо, сир.
— Как тебя зовут, мальчик?
— Валяш, сир. То есть Брен. Брен Ванрат.
— Выбери что-то одно, — с улыбкой посоветовал капитан.
— Меня всегда звали Валяшем, с первого дня в школе. Мама сделала мне плохие башмаки, с совсем гладкой подошвой. Я поскользнулся и у всех на глазах проехал на пузе носом вперед.
— Послушай, Валяш. Что бы ни случилось, не вздумайте бежать, сидите на месте.
Замолчав, капитан Мулграв отошел к Сердцу Ворона.
Два часа спустя, когда ночное небо уже искрилось звездами, к лагерю подъехали всадники. С ними вернулся и тот, который приходил в прошлый раз. Впереди всех скакал офицер с золотистыми волосами.
Им навстречу вышел Сердце Ворона, за ним собралась группа ригантов с мушкетами.
— Сдайте пленников, — приказал прибывший офицер.
— Тем, кто пришел убивать, здесь не рады, Оседлавший Бурю. Внезапно всадник развернул коня в обход Ринга. Глядя на Валяша, вытащил из седельной сумки пистолет. Валяш понял, что сейчас умрет. На лице всадника маской застыла ненависть. Он взвел курок. Валяш захотел вскочить и броситься прочь, не разбирая дороги, но ноги отказались слушаться.
— Выстрелите, и я убью вас, — спокойно сказал Сердце Ворона, вытаскивая из-за пояса длинный серебряный пистолет.
Он взвел курок и нацелил оружие на всадника. Тот резко развернул коня и с ненавистью посмотрел вниз, в глаза неожиданному противнику.
— Из-за этих подонков вы собираетесь рискнуть всем, за что мы сражались, за что гибли ваши люди?
— Почему нет? Вы-то рискуете. К тому же, боюсь, мы с вами по-разному представляем себе подонков.
Прибывшие всадники тоже потянулись к пистолетам. Риганты подняли мушкеты. Валяш, разинув рот, пытался понять, что происходит. Почему они готовы защищать своих врагов?
Капитан Мулграв встал рядом с Сердцем Ворона.
— Похоже, мы вернулись к тому, с чего начали. Помнится, не так давно я так же стоял рядом с другим благородным человеком. Он отказался передать пленных Ледяному Каю, который хотел казнить их. Я гордился им. Проклятие, Гэз, я и подумать не мог, что вы превратитесь в двойника Винтерборна. Между вами не осталось никакой разницы, и мне больно это видеть.
— Мне тоже больно, — ответил Гэз. — Больно видеть, как быстро люди умеют забывать. Из-за Кая погибли наши люди. Из-за него погибла Корделия. Ее жизнь отняли такие же мерзавцы, как и эти.
— Не впутывайте ее сюда, — покачал головой Мулграв. — Не ее смерть сделала вас убийцей. Вы сами отдались тьме, освободили медведя, и теперь он сковал вас. Посмотрите на себя, Гэз. Посмотрите на своих солдат. Ланферу Гостену давно уже плохо. Его душу вы запятнали, как и свою. Тайбард Джакел тоже здесь? Он не из тех, кто радуется чужой смерти. Во что вы их превращаете? Каких демонов вы пытаетесь создать?
— Я просто пытаюсь победить в этой войне. Неужели вы не понимаете?
— И убийство этих мальчишек вам сильно поможет? Златовласый всадник снова посмотрел прямо на Валяша. У него были разноцветные глаза, один — почти золотой. Капитан Мулграв встал у Валяша за спиной.
— Ему тринадцать лет, Гэз. Он пошел в армию, чтобы семья не умерла от голода, отдал полученные два чайлина матери. Его зовут Валяш. А теперь объясните нам, как победить, убивая детей.
Казалось, всадник обмяк в седле, ярость покинула его. Не сказав больше ни слова, он пришпорил коня и ускакал. Мулграв подошел к пленным.
— Поспите. Завтра вас отпустят наши или освободят ваши солдаты. Вы самые везучие ребята в этих местах, завтра вам не придется умирать.
— Спасибо за то, что вы сказали ему, сир, — поблагодарил Валяш.
— Мои слова разбили мне сердце, мальчик, — ответил Мулграв.
Ночью армия Эльдакра начала занимать позиции. Кэлин Ринг и восемьсот воинов неслышно переместились за мешки с землей. Враг уже выслал разведчиков и застрельщиков, Райстер получил ранение в левый локоть. Его и еще двадцать ригантов, пострадавших в перестрелке, отправили обратно в Эльдакр.
Кэлин оперся спиной на мешок и посмотрел на кусты, росшие в трехстах футах. К нему придвинулся Коррин Талис.
— Боюсь, Райстер совсем лишится руки.
— Да, плохая рана, — согласился Кэлин.
— Думаешь, от этого плана будет толк?
— Будет, но недостаточно, — ответил Кэлин.
Справа вверх по склону поднялась рота мушкетеров и снайперов. Коррин помахал Тайбарду Джакелу.
— Не знал, что вы знакомы, — заметил Кэлин.
— Живущая говорит, он потомок Фиаллаха. Кэлин улыбнулся.
— Поэтому он был в нашем лагере, когда я вернулся со встречи с Мойдартом?
— Он пришел с Галогласом. На него было тошно смотреть. Мы дали ему почувствовать себя как дома.
— Напоив до беспамятства?
— Это помогает. Хотел бы я сейчас быть пьяным. В Эльдакре нет ни капли уисгли. Попробовал местный эль — лучше лошадиную мочу пить.
Кэлин поднял глаза на небо. На востоке собирались тяжелые облака.
— Разгуляется, — сказал Коррин. Кэлин засмеялся.
— Никогда не пойму, как ты умудряешься так точно предсказывать погоду.
— Потому что ты вырос среди мягкотелых варлийцев, Сердце Ворона. У тебя не было возможности сродниться с землей. Ветер гонит облака слишком быстро. Дождь завтра будет, но только на восточном побережье.
Кэлин посмотрел на своих воинов. Почти все уже спали, привалившись к мешкам.
— Последую примеру большинства, — решил Коррин Талис, растянувшись на земле, и укрыл оба свои мушкета плащом.
Не прошло и минуты, как его дыхание стало глубже. Вскоре он захрапел.
Рана в плече снова болела, пальцы левой руки то и дело сводило судорогой. Кэлин растер их и тоже привалился к мешку. Сон не шел, вместо него одна мысль сменяла другую. Недалеко отсюда он прожил все детство. Там старая школа, где Алтерит Шаддлер нередко бил его своей тростью. Тогда Кэлин мечтал стать воином, чтобы убить ненавистного учителя. Жэм предупреждал, что таким мыслям нельзя давать волю, и оказался прав. Шаддлер рискнул жизнью, пытаясь оправдать Мэв Ринг, когда ее обвинили в колдовстве. Жизнь, как теперь понял Кэлин, любит все менять местами. Когда-то величайшим врагом был Мойдарт. Теперь его циничное предсказание сбылось, и он превратился в героя. А Кэлин Ринг, сын убитого им человека, рискует жизнью под его началом. Кто мог предвидеть такое? Даже мудрейшая Ведунья поражена тем, что происходит в последние месяцы.
Этим вечером Кэлин наставил пистолет на человека, который, возможно, был его братом. И выстрелил бы не задумываясь.
Ради каких-то трех варлийцев.
Кэлин вздохнул. Все это было безумием. Он представил себя дома, в Айронлатче. Чара рядом, а Жэм играет во дворе. Воспоминания о сыне вызвали мысли о том, в честь кого ему дали имя. Кэлин задумался, что бы сказал об этой войне Жэм Гримо, и вдруг улыбнулся. Будь Жэм здесь, он уже давно храпел бы рядом с Коррином Талисом. Его мало волновало то, на что он не мог повлиять. Жэм жил одним днем и наслаждался каждым вдохом.
Повернувшись, Кэлин выглянул за стену. На южные холмы начали поднимать пушки. Сорок уже установили и, видимо, не собирались на этом останавливаться.
В девственном серебряном свете луны вся долина казалась неописуемо мирной и прекрасной. Скоро воздух переполнится визгом картечи и последними стонами умирающих.
— Спи, дурак, — сказал себе Кэлин. — Скоро тебе понадобятся все силы.
Тайбард Джакел сидел рядом с Джейконом Галогласом в узком окопе на западном склоне. Идея окопаться пришла генералу Беку. Когда начнут палить вражеские пушки, большинство солдат отступят с вершин подальше. Несколько останутся, чтобы отслеживать передвижения врага — окопы предназначались для них. Тайбард плохо понимал, чем ему поможет эта грязная канавка, но в спорах с генералом правды нет.
Тайбарду было не по себе. Вчера он начистил ружье, заменил кремень. Пояс оттягивал патронташ, в котором лежало сорок пуль, вручную отполированных и доведенных до идеально круглого состояния. Завтра, если удастся пережить весь день, его бесконечный список жертв пополнится как минимум тридцатью неудачливыми душами. Тайбард был бы рад отбросить ружье, сказать Галогласу: «С меня хватит», и уйти с поля битвы не оглядываясь.
Сердце томилось, побуждало поступить именно так. Но это значило предоставить Ланферу и Джейкону, и Серому Призраку сражаться за него. Зажатый меж двух огней — желанием уйти и требованиями верности, — Тайбард становился все угрюмее.
— Все в порядке, Джакел? — спросил Галоглас.
— Может, хватит спрашивать одно и то же каждые пять минут? — С тех пор как они побывали в лагере ригантов, Галоглас стал квохтать над ним, как наседка над цыпленком. — Я в норме. Крепок, как скала.
— Хорошо, что риганты рядом, — заявил Галоглас. — Уж они-то не дадут мерзавцам прорваться.
— Хотел бы я знать, как им это удается, — пробормотал Тайбард.
— Что? Сражаться? Наверное, такими уродились.
— Нет, я не об этом. Как у них получается сражаться с такой яростью и сохранять столько… благородства? Когда они отказались выдать пленников, я ощутил гордость за них.
— По мне, это безумие. Какая разница, убивать в бою или уже в лагере? И так и эдак мы убийцы. Думаешь, было бы лучше, застрели Кэлин Ринг Серого Призрака из-за трех солдатиков, которых он даже не знал? Тут-то мы и проиграли бы войну. Нет, надо было сдать пленников.
— Я не согласен, хотя и не могу объяснить почему, — ответил Тайбард. — Просто знаю сердцем, что это неправильно.
— Странный ты солдат, — перебил Галоглас. — При чем тут правильно-неправильно? Солдат обязан убивать врагов, в этом его долг. Те солдаты были врагами, и точка. Дело не в правильности, а в традиции, по которой с пленниками надо хорошо обращаться.
— Традиция появилась, потому что так правильно.
— Нет уж, спасибочки, мне достаточно таскать на себе мушкет и боеприпасы, обойдусь без прочих грузов. Завтра я убью каждого собачьего сына, который посмеет подойти ко мне с юга, а потом найду лучшую шлюху в Эльдакре.
— Джейкон, тебе не приходило в голову, что мы можем потерпеть поражение? Или что ты просто погибнешь, не дождавшись развязки?
— Нет, не приходило, — твердо ответил Галоглас. — В Шелдинге я думал, что умру, был в этом уверен. Теперь, пережив это, я переживу все, что придумает враг, а потом еще немножко. Если мы проиграем, я уйду в холмы, дождусь, пока все поутихнет, а потом вернусь в Эльдакр и отыщу там лучшую потаскушку.
Тайбард улыбнулся.
— Тебе все равно, кто победит, добро или зло, так ведь?
— Все равно, пока…
— Пока на свете не перевелись шлюхи, — закончил за него Тайбард.
— Точно.
На вершину холма выехал всадник на белой кобыле.
— Это Мойдарт? — спросил Галоглас.
— Да, — ответил Тайбард.
— Я не видел, когда он приехал в прошлый раз, мне рассказали о красивой кобыле. Слишком нервная для боевого коня, на мой взгляд.
— Сомневаюсь, что Мойдарт будет участвовать в битве, — сказал Тайбард. — Он уже не молод.
Мойдарт погарцевал на вершине холма, обогнул укрепления ригантов и вернулся туда, где расположился бывший Эльдакрский полк.
Когда он подъехал и спешился, Гэз Макон и генерал Бек сидели у ручья, обсуждая предстоящую битву. Бек встал и поклонился.
— Продолжайте, господа, — сказал Мойдарт, усаживаясь рядом.
— Мы почти закончили, отец, — быстро ответил Гэз. — Больше нам предпринять нечего.
— Я решил присутствовать на битве, — сообщил Мойдарт.
— Это будет не самый мудрый поступок, отец, — возразил Гэз. — Все уже готово, и каждый занял свое место.
— Прав ли я в том, что труднее всего придется участку генерала Бека?
— Мы так предполагаем, — согласился Гэз. Мойдарт повернулся к Беку.
— Поднимет ли боевой дух, если я приму участие в бою наравне с ними?
— Разумеется, милорд.
— В таком случае, решено. Я не солдат, Бек, и не стану отдавать приказов или оспаривать ваши.
— Ваше общество для нас большая честь, но я опасаюсь за: вашу безопасность.
— В меня уже не раз стреляли. Я приеду перед рассветом. А теперь позвольте мне поговорить с сыном наедине.
— Конечно, милорд. Доброй ночи, — ответил Бек, поклонился и ушел.
— Зачем ты это делаешь, отец?
— Потому что это принесет пользу. Ты прекрасный командир, Гэз, но слишком отважный и безрассудный. Ты вполне можешь погибнуть, возглавив очередной удар. Без тебя у армии не останется стержня. Бек, Мантилан и другие командиры начнут действовать независимо, а солдаты падут духом. Беда в том, что твоя исключительность сделала тебя незаменимым. Если в битве участвую я, то и большая часть внимания переходит на меня. Это может принести свою пользу, — пожал плечами Мойдарт. — Впрочем, время покажет.
Гэз покачал головой:
— Ты сказал Беку неправду. Ты — солдат, причем один из лучших, кого я когда-либо знал.
— Это в нашей крови, Гэз. Кровь воинов досталась нам и от варлийцев, и от ригантов. Наши предки сражались с незапамятных времен. И побеждали. Более того, мы создавали государства и сплачивали людей. Мы правители, Гэз, мы обладаем великим могуществом. Помни завтра об этом.
— Постарайся остаться в живых, отец. Мойдарт улыбнулся.
— Меня не волнует, что со мной произойдет. Так или иначе, мое время почти вышло. Если нам удастся победить — раз нас никто не слышит, скажу, что думаю: шансы один к двадцати не в нашу пользу, — я уйду на покой и оставлю все тебе.
— Зачем? Что ты будешь делать?
— Рисовать горы, — ответил ему отец.
— Что это значит?
— Для меня — многое. — Мойдарт вернулся к своей кобыле и поднялся в седло. — Не опозорься завтра, мальчик. Я буду внимательно следить за твоими действиями.
— Некоторые вещи никогда не меняются, — ответил Гэз, с удивлением понимая, что в словах нет ни капли горечи.
Аран Подермил не считал себя предателем. Он служил Мойдарту не из верности, его наняли ради единственной услуги, а потом принудили продолжить работу. В действительности, на случай, если он предпочтет уйти, Мойдарт ясно дал понять, что пошлет Хансекера за его головой. Нет, предательством тут и не пахло. Напротив, решил Подермил. Это он стал жертвой обмана, потому что Мойдарт нарушил слово и не позволил ему уйти.
Более того, Аран и пальцем о палец не ударил бы, если бы не глупейшее решение, которое приняли Мойдарт с сыном. Мыслимо ли заполучить величайшую, могущественнейшую реликвию в истории и не желать ей воспользоваться? Скоро все погибнут от рук врага и череп снова окажется в руках Ледяного Кая. Теперь этого не избежать.
Почему не извлечь из неизбежного выгоду?
Все оказалось так просто!
Аран припомнил вчерашний разговор с Мойдартом.
— Череп спрятан где-то в замке. Вы можете его найти?
— Нет, милорд, — соврал Подермил. — Яростный Клинок лорда Гэза так лучится, что мешает это сделать. Разве он не сказал, что державой слишком опасно пользоваться?
— Ничто не бывает слишком опасным, — отрезал Мойдарт. — Впрочем, раз вы не можете его найти, забудем об этом.
На самом деле Аран не собирался обманывать Мойдарта. Это случилось по наитию, его слова наполовину были правдой. Когда Гэз Макон прятал череп, его действительно защищал Яростный Клинок. Но как только Гэз ушел, Аран ощутил источаемую державой силу. Она тянула, обращала к себе все его мысли. Аран любил магию и, если не считать Яростного Клинка, никогда прежде не держал в руках предмета, наделенного великой силой.
Когда Мойдарт с сыном покинули замок, он взял лампу, поднялся на верхние этажи, где располагались ныне пустые покои, где Гэз прожил почти все свое детство. Подермил отодвинул потертый коврик у кровати и опустился на колени, изучая половицы. Наконец он вытащил небольшой нож, воткнул его в щель и надавил — тайник с треском открылся. Дрожащими руками Подермил вынул из него черный бархатный мешочек. Даже сквозь ткань он чувствовал, как держава излучает силу.
Теперь, вернувшись к себе, он сидел с черепом в руках. Подермил ожидал, что с ним попытается связаться дух Керунноса, но ничего не произошло. Так или иначе, он ощутил, как необыкновенно вырос его талант благодаря черепу. Одновременно пришло и другое ощущение, что держава — слишком сильный источник, из которого невозможно черпать магию, не подвергая себя опасности.
Сначала он хотел бежать с черепом из замка. Но это оказалось невозможно. Силу, источаемую державой, не скрыть ни одним охранным заклинанием. Ее почуют другие колдуны и пошлют за ним воинов. Подермил снова попытался связаться с Керунносом, но тщетно. Ничего не произошло. Нет, понял он, произошло. Его призывом пренебрегли.
Закрыв глаза, Подермил взвился над полем битвы, высматривая, где находятся обе стороны. Сверху были хорошо видны два больших холма, занятых Беком и Мантиланом, и пехота, растянувшаяся у стены из мешков и в окопах. На обоих флангах расположились кавалерийские отряды.
Вражеская армия разделилась на три большие силы. С высоты преимущество Ледяного Кая было очевидным.
Это укрепило Подермила в его решении. Обуздать силу черепа ему не хватит сил, но всегда можно попытаться выгадать, присоединившись к его служителям. Если Керуннос возродится, ему потребуются почитатели. Дух Подермила залетел в центр лагеря. Ни один Искупитель не охранял его. Никто из них не обладал врожденным талантом. Череп питал их так же, как теперь его.
В поисках Ледяного Кая Подермил перенесся к офицерским шатрам.
Наконец он нашел. Кай стоял на гребне холма, у огромной пушки, глядя на вражеские укрепления. Подермил разглядел его повнимательнее. Тот оказался похожим на Мойдарта, с аристократическими чертами лица и ястребиными глазами. Но в Кае Подермил ощутил скрытую слабость, червя страха и неуверенности, которого был лишен Мойдарт.
Нацелившись всеми свежеобретенными силами, Подермил заговорил.
— Кто здесь? — вздрогнув, обернулся Ледяной Кай.
— Слуга Краноса, милорд, — ответил Подермил. Ледяной Кай отступил, не убирая руки с рукояти кинжала висевшего за поясом.
Подермил сосредоточился, сделав свой дух видимым, слегка светящимся в ночи.
— То, чем вы желаете обладать, что было у вас украдено находится в моих руках.
— Принесите, и вы получите щедрую награду.
— Я нахожусь в замке Эльдакр, милорд.
— Мойдарт решил поиздеваться надо мной?
— Нет, милорд. Я Подермил. Мойдарт угрозами принудил меня служить ему. Я захватил державу и хочу служить вам.
— Почему?
— Я хочу одну вещь, которую могу получить только от вас.
— Что?
— Саблю Гэза Макона. И возможность служить Краносу.
— Вам нужна сабля?
— Не обычная сабля, милорд. Это древний меч, выкованный во времена магии.
— Вы его получите. Несите череп.
— Я не могу принести его, милорд. Между Эльдакром и вами расположилась армия Мойдарта. Одному мне не пройти. Когда вы выиграете битву, я буду ждать вас в замке с черепом.
— Он нужен немедленно, — произнес Ледяной Кай. Подермил уловил в его голосе нотку отчаяния.
— В городе осталось мало воинов, милорд. Замок почти пуст — два десятка солдат, старики, негодные идти в бой, врачи, раненые, Мэв Ринг и несколько священников — все, кто остался. Если вы пошлете небольшой отряд в обход поля боя, вас некому будет остановить.
— Мэв Ринг?
— Интендант Мойдарта.
— Ведьма, из-за которой погиб мой брат, Гайан, находится в замке?
— Да, милорд.
— И вам нужна только сабля Макона?
— Да, милорд, а также возможность служить вам и Краносу. Служители повелителя сидхов обретают бессмертие, а я не хочу умирать.
— Хорошо, Подермил, я пошлю отряд. Если ваши слова не расходятся с делами, то ваши желания исполнятся.
На первой заре пушки, расставленные на южных склонах, внезапно загремели; из огромных стволов вырвалось пламя. Тайбард Джакел съежился на дне окопа. В пятидесяти ярдах от вершины холма низверглась земля. В воздух поднялись камни и комья грязи. Ужасающий визг картечи заглушил любые звуки. На Тайбарда и Джейкона посыпалась земля.
Тайбард оглянулся туда, где, весь в черном, если не считать серебристой нагрудной пластины, рядом с генералом Беком стоял Мойдарт. Он спокойно подошел поближе и начал осматривать оставшиеся в земле выбоины.
— Скоро они пристреляются, — сообщил он Беку.
— Да, милорд, пора отходить, — нервно ответил Бек.
Он рявкнул приказ, и две тысячи стрелков — основные силы — отступили. Скрючившись в узких окопах, осталось приблизительно пятьдесят человек. Бек подошел туда, где засели Тайбард и Джейкон.
— Не высовывайтесь и просигнальте нам, когда выступит их пехота.
Пятьдесят пушек снова выстрелили. Бек упал на землю и скатился в окоп, согнувшись рядом с Галогласом. Ближе, чем в тридцати ярдах, в склон врезались огромные ядра. Земля задрожала под ногами. Некоторые из воткнутых кольев попадали, вырванные из земли.
— Сомневаюсь, что у них больше двадцати ядер на пушку, — сказал Бек. — Может, и меньше.
— Почему? — поинтересовался Галоглас.
— Из-за веса. Пятнадцать фунтов ядро — по триста фунтов на каждую пушку. Полсотни пушек — пятьдесят тысяч фунтов. По бездорожью две лошади осилят повозку весом…
— Понятно, генерал, — перебил Галоглас. — Может, вам стоит…
Прогремел залп. Оставшихся на склоне посшибало с ног. Земля взорвалась вокруг. Тайбарда швырнуло прямо на Бека. Их окатило градом из комьев земли и грязи.
— Вам пора уходить, генерал, — сказал Галоглас, отплевываясь от песка.
— До встречи! — ответил Бек, вылезая из окопа и направляясь в укрытие.
— Слишком хорошо стреляют, — проворчал Галоглас, выглянув из-за бруствера.
На противоположном холме вражеские канониры перезаряжались. Внезапно одна из пушек с грохотом взорвалась.
— Ха! — воскликнул Джейкон. — Так им и надо!
Оставшиеся снова извергли огонь. Галоглас с воплем кинулся лицом вниз. Канониры пристрелялись. По всему гребню холма взлетели целые пласты земли. В тридцати футах от Тайбарда и Джейкона снаряд взорвался в воздухе, засыпав визжащей шрапнелью весь склон. На спину Тайбарда посыпалась земля. Рядом с его головой упало что-то еще. Покосившись туда, он увидел оторванную человеческую руку.
Стрелок схватил ее и выбросил из окопа. Дым и пыль стояли стеной. Тайбард поднял голову и попытался что-нибудь увидеть. Но кругом наступили рукотворные сумерки, будто холм окутал туман. Он услышал новый залп и вздрогнул прежде, чем сообразил, что звук идет с востока, и выстрел нацелен не в них.
Рядом кашлял и отплевывался Галоглас.
— Что-нибудь видишь? — спросил он.
— Даже пушек не видно.
За несколько минут пушки сделали еще пять залпов. Тишину, наступавшую между ними, раздирали крики раненых и умирающих.
К этому моменту Тайбард отсчитал промежуток между выстрелами. Канониры Ледяного Кая знали свое дело: каждый очередной залп раздавался на счет «двадцать восемь».
— Сколько уже было? — спросил Галоглас, и Тайбард сбился со счета.
— Кажется, восемь. Или девять.
Слева от Тайбарда что-то зашевелилось. Из окопа вылезло несколько перепуганных солдат с широко раскрытыми глазами. Двое бросили мушкеты. Скоро начнется паника, понял он.
В этот момент появился Мойдарт, подошел широким шагом, сложив руки за спиной, как на утренней прогулке.
Дезертиры замерли.
— Пригните головы, — посоветовал Мойдарт, проходя мимо. Они нерешительно вернулись в окопы.
Над холмом начал дуть ветерок. Правитель подошел к окопу Тайбарда и Джейкона, те потеснились.
— Немного осталось, — сообщил лорд. Ветер подул сильнее, разгоняя пыль и дым.
Тайбард сощурившись вгляделся в оставшуюся дымку. По долине к ним маршировали тысячи красных мундиров с мушкетами в руках.
— Пора звать наших, — сказал Галоглас, вылезая из окопа.
— Еще рано, — сказал Мойдарт.
Еще несколько солдат собрались сообщить Беку, но Мойдарт крикнул:
— Оставайтесь на местах! Будет еще один залп!
Затем он вылез из укрытия, спокойно поднялся по обезображенному холму и скрылся из виду.
Галоглас обернулся на приближавшегося врага. Осталось меньше двухсот ярдов, когда они ускорили шаг. На штыках мушкетов играли первые утренние лучи.
— По-моему, нам нужна помощь, — пробормотал Галоглас. И раздался залп. Из холма вырвало огромные куски земли.
От удара часть склона обвалилась, вниз посыпались камни.
— Какие демоны подсказали ему, что у них остался залп в запасе? — воскликнул Галоглас.
— Они надеялись одним залпом перебить побольше тех, кто кинется в бой, — объяснил Тайбард, поднимая винтовку Эмберли и снимая с нее чехол.
За спиной две тысячи стрелков спустились с холма и в три ряда встали у заготовленных позиций. На вершину поднялся Бендегит Лоу с артиллерией. Канониры начали засыпать в пушки порох. Восемь из двадцати пушек погибли под вражескими залпами, еще четыре были повреждены. Бендегит Лоу спокойно отдавал распоряжения. Восемь оставшихся пушек были установлены, заряжены и ждали своего часа.
Тайбард уже видел лица поднимавшихся по склону врагов, угрюмые и сосредоточенные. Он упер приклад в плечо и взвел курок.
— Первый ряд, вперед! — скомандовал генерал Бек. — Шестьсот мушкетеров встали на позиции. — Целься!
При виде стрелков наступавшие дрогнули и бросились в атаку.
— Пли!
Шестьсот выстрелов слилось в один. Холм накрыл дым от мушкетов.
— Второй ряд, вперед! — крикнул Бек.
Первый ряд отступил перезаряжаться, и место выстреливших заняли мушкетеры, дожидавшиеся у них за спиной. Этот маневр — изобретение Бека — они отрабатывали не одну неделю. Прежде мушкетеры наносили один мощный удар, за которым следовала долгая пауза на перезарядку. Такой непрерывный огонь был гораздо результативнее.
Второй ряд выпустил залп по замершему в нерешительности врагу. Погибло несколько сотен, но пехота не отступала, переступая через трупы.
— Третий ряд, вперед! Пли!
Некоторые из нападавших начали отстреливаться, полегло множество эльдакрцев.
Когда первые солдаты почти добрались до вершины, Бендегит Лоу отдал приказ канонирам. Пушечный залп смел первые ряды наступавших.
Тайбард наблюдал как во сне, так ни разу и не выстрелив. Густой пороховой дым укрыл холм, как одеялом. Когда первый ряд снова выстрелил, Тайбард уже не видел врага. Рядом лихорадочно перезаряжался Галоглас.
Второй ряд вышел на позиции, но Бек не приказал стрелять.
Снова подул ветер, и дым рассеялся. Склон холма был усеян трупами в красных мундирах. Выжившие отступили.
К Беку подошел Мойдарт, и Тайбард с трудом разобрал его слова:
— Не сочтите меня назойливым, генерал Бек, но вам не кажется, что пора отступить? Боюсь, скоро будет следующий залп.
— Да, милорд, это хороший совет, — согласился генерал и обернулся к солдатам:
— Отступаем!
Они не успели. Вдалеке взревели огромные пушки. Эльдакрцы бросились бежать. Над их головами взорвались два снаряда. Упало больше сотни человек.
Тайбард и Галоглас еще не вылезли из окопа. Сверху снова повалили комья земли и грязи.
Кэлин Ринг отвел взгляд от сражения на склоне и обернулся прямо на юг, к долине. Атака по переднему флангу еще не началась. К восточному склону маршировали все новые и новые вражеские мушкетеры; эльдакрцы во главе с Мойдартом готовились к обороне.
— Не хотел бы я оказаться на их месте, — сказал Коррин Талис.
Кэлин поднял голову и выглянул из-за мешков. К подножию холма напротив съезжались всадники.
— Недолго ждать осталось. Рыцари уже строятся.
— Сколько их? — спросил Коррин.
— Не видно, слишком много порохового дыма. Считай, четыре тысячи, не ошибешься. Все знают, что делать?
— Разумеется, — огрызнулся Коррин, — мы не идиоты. Мушкетеры выступили из дыма и бросились на восточный склон, который удерживал Мантилан. Бал Джас повел своих ригантов на помощь.
— Началось, — сказал Коррин Талис.
Кэлин рывком обернулся к югу. Нагрудные пластины рыцарских кирас переливались на солнце. Первая линия всадников растянулась на полмили. За ней стала строиться вторая.
— Внушительные ребята, — буркнул Коррин Талис. Вдалеке протрубил рог. Рыцари рысью двинулись вперед и через триста ярдов перешли на галоп.
— Риганты! — выкрикнул Кэлин.
Восемьсот ригантов подняли мушкеты и прицелились. Рыцари пришпорили коней. Земля задрожала от грохота копыт.
— Пли!
Первый залп ворвался в скачущих, многие попадали с седел, другие лишились коней. Риганты побросали разряженное оружие и схватились за вторые мушкеты.
— Целься! Пли!
В рыцарей полетел второй залп, но они продолжали наступать.
— Назад! — крикнул Кэлин.
Риганты побросали мушкеты и бросились к укрытию — в сотне шагов рос густой кустарник.
Первые кони достигли заграждений и с легкостью их перепрыгнули. Рыцари, обнажив сабли, с боевыми кличами устремились за разбегавшимися ригантами.
Миновав кустарник, риганты внезапно развернулись, восстановили строй и вытащили из-за поясов пистолеты.
В это же мгновение спрятанные в траншеях десять пушек извергли жар и пламя. Удар получился колоссальным — каждая пушка была заряжена сотней мушкетных пуль, картечью, как говорил Гэз Макон. Там, где секунду назад стоял строй кавалерии, теперь лежали горы изуродованных трупов. Пережившие первый залп пришпорили коней.
Прогремел второй залп. Кони, люди падали на землю, все потонуло в грохоте, криках, пороховом дыму.
Но рыцари не отступили.
— Вперед! — крикнул Кэлин.
Риганты с пистолетами и саблями бросились на врага, перепрыгивая через погибших и искалеченных.
Тысяча эльдакрских всадников во главе с Гэзом Маконом атаковала с правого фланга.
Кэлин отбил мощный удар сабли, подпрыгнул, ухватил напавшего за нагрудник и стащил его с седла. Падая, рыцарь выронил оружие и сильно ударился о землю. Кэлин пронзил его в горло. Оставшийся без наездника конь вдруг встал на дыбы, ударил Кэлина копытами по больному плечу и сшиб с ног. Выжившие рыцари развернулись навстречу кавалерии Макона. Невдалеке Гэз разрубил подъехавшего к нему всадника и устремился дальше. Его конь споткнулся и упал. Макон выпутался из стремян и поднялся на ноги. На него устремились два рыцаря. Кэлин выхватил из-за пояса второй пистолет и выстрелил в ближайшего. Пуля попала в переносицу. Гэз бросился на второго, поднырнул под саблю и вонзил клинок под нагрудник. Рыцарь упал на землю. Левой рукой Гэз ухватился за луку седла, вскочил на спину освободившегося коня, поймал повод и вернулся в бой.
Когда риганты и всадники Макона ударили с двух сторон, рыцари Ледяного Кая наконец сломались, развернули коней и галопом вернулись к южным холмам.
Риганты развернулись и, заняв прежнюю позицию за мешками, стали перезаряжать мушкеты.
Канониры зарядили стоявшие позади пушки и спустились на опустевшее поле боя добивать раненых рыцарей. Кэлин пытался не вслушиваться в леденящие предсмертные крики. Он никогда не испытывал любви к варлийцам, и все еще не привык к тому потрясению, которое оказывала на него их гибель. Он посмотрел на поле. Казалось, мертвых стало уже больше, чем живых.
Страшный день только начинался.
Обрубок ампутированной руки болел так, что Райстер не выдержал и застонал. Собственная слабость разозлила его: он сжал зубы и позволил санитару обмотать культю бинтом, пропитанным медово-винным бальзамом.
По лицу риганта струился пот, от кожаного жгута, зажатого между зубами, сводило челюсть.
— Я могу дать тебе обезболивающее, — сказал санитар, немолодой человек с добрым лицом и большими, дружелюбными глазами.
Райстер покачал головой. Все его силы ушли на то, чтобы не кричать от боли, на ответ их не осталось.
Он уронил голову на подушку. Еще час Райстер боролся с болью, отказываясь от предложенного наркотика. Издалека донесся пушечный раскат, и он заставил себя подняться. Кругом лежали раненые, между койками сновали санитары.
Райстер пошатнулся, и к нему тут же бросился один из них.
— Что ты затеял?
— Где мой плащ?
Пот застил ему глаза. Наконец он нашел то, что искал, в куче вещей, сваленных на пол у окна.
Санитар поднял плащ. Под ним лежали меч, пистолет и кинжал.
— Я позабочусь о них, поверь мне. Никто не украдет твое оружие.
Райстер забрал у него плащ и попытался надеть его. Сделать это одной рукой оказалось сложно, а расстегнуть застежку — невозможно. Риганта окатила волна отчаяния. Он посмотрел в глаза санитара:
— Застегни мой плащ. Я не собираюсь здесь подыхать. Санитар, казалось, собрался спорить, но затем молча поправил плащ и застегнул овальную бронзовую брошь.
— Я раньше уже видел такие, — произнес он, — но в центре глаза обычно вырезают имя, да?
Райстер не ответил. Его снова шатнуло, но он наклонился и поднял пистолет.
— Надень на меня портупею, — сказал он.
Санитар сделал и это. У Райстера закружилась голова, и он сел на койку.
Санитар сел рядом.
— Ты очень силен, — сказал он. — Но ты потерял много крови. Тебе придется немного отдохнуть, набраться сил. Человеческое тело — удивительная штука. Скоро оно само себя излечит, тебе останется только научиться делать все одной рукой.
— Рука меня не волнует, — ответил Райстер. — Мне нужно к товарищам.
— В таком состоянии ты им не поможешь.
Райстер неохотно лег. К его удивлению, несмотря на боль, ему удалось немного поспать. Сон принес облегчение, вернул крупицу былых сил. Ригант поднялся и заставил себя пройтись меж раненых. Других ригантов разместили где-то в западном крыле замка. Нескольких Райстер нашел. Их раны были гораздо серьезнее, и воины спали, одурманенные наркотиком. Воздух в западном крыле пропах чем-то, от чего желудку Райстера сделалось неуютно. Он подошел к открытой двери и выглянул в следующий коридор. Там лежали трупы, сложенные рядами.
Райстер пошел дальше и нашел комнату, где сидели два десятка ригантов. Двое, как и он, перенесли ампутацию — один лишился ладони, а у второго левая нога заканчивалась бинтом чуть ниже колена. У прочих был перевязан торс, у одного — повязка на глазу. Однорукий ригант помахал Райстеру:
— Смотрю, нам обоим повезло, да, Райстер? От левой руки все равно никакого толку.
Райстер подошел поближе и устало рухнул рядом.
— Тебе, Коннал, и от правой руки толку мало. Коннал Айронлатч радостно улыбнулся.
— Они хотели забрать у нас оружие, представляешь себе? С меня отец живьем шкуру сдерет, если я вернусь без его любимого меча.
— Да, — согласился Райстер, — он пришел в дикую ярость, когда Бал велел ему остаться дома. В жизни не видел старика в таком бешенстве.
До них донесся грохот подков по мостовой. Затем прогремел выстрел, и кто-то закричал в предсмертной муке.
Ледяной Кай так давно не испытывал животный страх, что с ним пришло огромное потрясение. Многие годы Кай считал себя могущественным правителем, использующим магию державы в собственных целях. Осознание того, что он — обычный человек, попавший в зависимость от черепа Краноса, едва не лишило его рассудка.
Он не знал, как спланировать бой, в голове не было ни единой мысли. Осмотрев возвышенности и склоны, Кай не увидел ничего, кроме холмов и долины. Прежде одного взгляда на поле предстоящей битвы хватало, чтобы определить первые и важнейшие цели наступления.
Череп необходимо вернуть как можно скорее. После появления духа Подермила Ледяной Кай решил послать в Эльдакр сто Искупителей во главе с Эрисом Велроем. Велрой поддержал эту идею, но заметил, что уход сотни всадников может насторожить врага и, вероятно, побудить его послать отряд в погоню. Меньшая группа сможет пройти незамеченной. Кай согласился. Не важно, сколько человек отправится в замок, лишь бы они вернулись с черепом.
Затем его охватило сомнение. Вдруг Велрой оставит череп себе?
— Я сам возглавлю отряд, — решил он. — Тридцати Искупителей мне хватит.
— Но, милорд, кто же будет руководить атакой?
— Вы, Велрой. Это не потребует больших усилий. У нас подавляющее преимущество в числе.
— Я польщен, милорд. Я… Благодарю за ваше доверие.
— Вернусь, как только захвачу череп. Тогда мы обсудим ваши успехи.
— Да, милорд.
Этот разговор произошел незадолго до рассвета. Ледяной Кай во главе тридцати Искупителей ускакал на юго-запад, обогнул лес и после повернул к Эльдакру. Там всадники остановились и спешились. Кай внимательно вгляделся в город. Солдат не было.
Издалека донеслись пушечные выстрелы. Битва началась.
Ледяной Кай рвался в замок, но предчувствие, что ловушка вот-вот захлопнется, не оставляло его. У Кая пересохло во рту. Искупители тоже нервничали. Уже несколько дней им не доставалось магии от черепа, это терзало их неимоверно. И, что гораздо хуже, Кай наконец-то взглянул на них новыми глазами. Он всегда считал своих Искупителей отборными воинами, могучими и решительными, лучшим, что мог породить варлийский народ. Сейчас в их глазах остался только страх. Сила черепа действительно превращала в лучших. Однако теперь они, как и Кай, превратились в обычных напуганных слабаков.
Ледяной Кай бросил еще один взгляд на замок. У ворот стоял часовой.
— Едем туда, милорд? — спросил одни из всадников.
Кай взял себя в руки. Прежде чем получить череп, он был отличным солдатом и фехтовальщиком. Тогда мужества хватало в избытке! — напомнил себе он.
— Да. Едем.
Он вскочил на коня и неспешно поехал через город прямо к замку. Прохожие на улицах не обратили на всадников никакого внимания. Ледяной Кай начал приходить в себя. Они проехали мимо огромного собора. Страх исчез, сменившись гневом. Здесь во время неудавшейся казни ведьмы его брат, Гайан, погиб от руки какого-то кельтона. Теперь ведьма укрылась в замке Эльдакр.
Он найдет череп и отомстит за брата.
Свернув направо, всадники направились к замку, под стенами которого был огромный, почти пустой лагерь. Среди палаток бродило несколько раненых. Не обращая на них внимания, Кай повел мерина к воротам.
Немолодой часовой поднял на них глаза и даже не велел остановиться.
С удивленным лицом к ним подошел офицер в компании дородного солдата.
— Вы ищете Мойдарта? — спросил он.
— Мы ищем Арана Подермила, — сказал Ледяной Кай.
— Я полковник Галлиот. Думаю, я смогу вам помочь. Вы под началом у Конина?
— Нет, полковник, — ответил Ледяной Кай. — Я лорд Винтерборн.
Полковник потянулся за пояс к пистолету, но Кай уже держал руку на кобуре. Он выхватил оружие, взвел курок и выстрелил. Пуля попала Галлиоту в грудь, он вскрикнул и упал, но успел нажать на спусковой крючок. Выстрел пришелся в лицо Искупителя, справа от Винтерборна, и выбил того из седла. Солдат, стоявший рядом с Галлиотом, выхватил саблю и бросился на Кая. Один из Искупителей подогнал коня вплотную и пристрелил эльдакрца в упор.
Раздался еще один выстрел. Искупитель с криком обмяк в седле. Старик-часовой отбросил мушкет. В него полетело сразу несколько пуль. Ледяной Кай спешился. Девятнадцать человек он оставил во дворе, а с девятью оставшимися ринулся в замок. Из боковых дверей вышло двое слуг. Увидев вооруженных людей, они попытались убежать.
Ледяной Кай ухватил одного за локоть.
— Где Аран Подермил?
Слуга показал на главную лестницу.
— На втором этаже, четвертая комната налево, сир.
— А Мэв Ринг?
— Тоже на втором этаже, но направо, в конце коридора. Кай отбросил слугу, бросился к ступенькам, крича на бегу:
— Подермил, где ты?!
Поднявшись наверх, он увидел, что в открытой двери стоит удивленный сухонький старичок. Он нерешительно поманил Кая к себе. Кай бросился к нему.
— Я не ожидал, что вы придете сами, милорд, — сказал Подермил.
Ледяной Кай не ответил, ворвался в комнату и едва не застонал от счастья, увидев черный бархатный мешочек на ореховом столике. Оттолкнув Подермила, он развязал мешочек и благоговейно положил ладони на гладкую кость. Свежие силы хлынули в него, вернулись спокойствие и сосредоточенность. Кай склонился перед черепом и поцеловал его. Мысли вновь обрели былую ясность. Он оглянулся.
— Вы сдержали слово, господин Подермил. За это вас ждет меч Гэза Макона и возможность служить мне. А теперь отведите меня к Мэв Ринг.
Хансекер нервно мерил шагами галерею, украшенную древними мечами и щитами. Он собирался уйти из Эльдакра еще утром и увести Мэв Ринг на север. Мэв согласилась, но потребовала время, чтобы уладить несколько вопросов. Ей, видите ли, необходимо написать несколько писем. Писать письма в такое время! Мир разваливается на части, а она пишет письма!
Когда она закончит, их надо будет еще доставить. Безумие! Запрягать повозку и кружить по городу, пока враг будет подходить все ближе!
Пора идти, сказал себе Хансекер. Назад, на ферму. Пусть остается.
Именно эта успокаивающая мысль и выводила его из себя. Больше всего бесило, что, несмотря на всю разумность, план был неосуществим. Во всех сказках, которые Хансекер слышал еще в детстве, герой никогда не оставлял деву в беде. То, что в беде оказалась старая карга, к сожалению, ничего не меняло.
Хансекер попытался отбросить гнев и начал любоваться древним оружием. Некоторые клинки были поистине уникальны. Семья Мойдарта хранила их не одно поколение. Рыцарские мечи, выкованные специально, чтобы удобнее было биться верхом, палаши с тяжелыми клинками, предназначенными для мощных ударов… С похожим палашом Жэм Гримо пришел тогда к собору. Но больше всего Хансекеру нравился короткий меч, найденный в гробнице генерала Камня, шедевр оружейного дела с эфесом из резной кости и сияющим, как серебро, железным клинком. В больших битвах короткие мечи удобнее длинных. Когда Хансекер был солдатом, у него был охотничий нож с клинком длиной почти в фут. Этот нож не раз спасал ему жизнь.
Он прошелся по галерее, лениво рассматривая пики и копья, кирасы и полные рыцарские доспехи. Одно место на стене пустовало — прежде там висела тонкая серебристая кираса, выкованная для деда Мойдарта. Хансекер вздохнул. Вчера Мойдарт надел ее и отправился на битву.
— Больше я не нуждаюсь в ваших услугах, Хансекер.
— Тогда я вернусь домой, милорд.
— Заберите с собой Мэв Ринг. После битвы я распоряжусь переслать вам ваше жалованье, — сказал Мойдарт с едва заметной улыбкой.
— Благодарю, милорд. Вы очень добры. И Мойдарт ушел.
Сейчас Хансекер стоял с тяжелой медвежьей шкурой на плечах, с заряженными пистолетами за поясом и ждал, пока женщина, способная убить одним словом, закончит писать свои письма.
Пойти бы в кабинет и вытащить ее за шкирку, подумал он и рассмеялся.
Во дворе раздались выстрелы. Хансекер вздрогнул, выругался и бросился к лестнице.
Когда во дворе прогремели выстрелы, Мэв Ринг открыла ящик стола, вытащила маленький пистолет, сунула его в потайной карман тяжелой дорожной юбки, встала и, накинув шаль на плечи, вышла в коридор. Черный волкодав, Солдат, увязался за ней.
Раздался топот бегущих ног и голос:
— Где Аран Подермил?
Потом — второй вопрос, в нем прозвучало ее имя. Зачем она могла кому-то понадобиться? Мойдарт посоветовал покинуть замок этим утром. Может, он прислал людей сопроводить ее? Нет, вряд ли. Лишних людей не было, хотя Галлиот остался в Эльдакре.
Она вошла в пустую комнату напротив кабинета и выглянула в окно. Во дворе было несколько человек в красных плащах и с пистолетами, некоторые из них еще не сошли с коней. Рядом лежали трупы Галлиота и сержанта Пакарда.
Мэв вытащила пистолет, взвела курок и встала за закрытой дверью. В коридоре снова раздался топот. В кабинет ворвались.
— Где она? — требовательным голосом спросил кто-то. Ответа не последовало, но они не ушли. Мэв инстинктивно отпрянула от двери, и она тут же распахнулась. В проеме показался дородный бородач. Мэв выстрелила ему в голову, и он грузно осел на пол.
За ним вошел второй. Солдат зарычал, прыгнул, и его челюсти сомкнулись на горле врага. Вбежали еще люди, один ударил Мэв по лицу. Ее отбросило к стене. Кто-то пнул в живот, и она упала на колени. Раздался выстрел, волкодав заскулил от боли и затих. Человек с ястребиным лицом схватил ее за длинные волосы и заставил посмотреть себе в глаза.
— Возмездие долго искало тебя, ведьма, — сказал он, — но наконец нашло.
Из коридора раздался вопль и два пистолетных выстрела. В комнату, хватаясь за стену, ввалился Искупитель. Из его спины торчал нож. За ним показался Хансекер с окровавленным лицом. Он схватил Искупителя за волосы, выдернул нож и перерезал ему горло. Сзади ему на голову опустилась тяжелая сабля. Брызнула кровь, он пошатнулся. С другой стороны на него кинулся второй Искупитель и сшиб с ног. Хансекер ткнул его ножом в пах, сбросил с себя и с трудом поднялся на ноги.
Тот, что продолжал держать Мэв, выхватил пистолет и выстрелил. Хансекер со стоном опустился на землю. Мэв ударила врага кулаком в челюсть. Тот потерял равновесие и упал, увлекая ее за собой. Мэв вскочила и бросилась в коридор. Ее схватил очередной Искупитель, но она вывернулась и боднула его в живот. К ней бросились еще двое. Удар пришелся в висок, затем ее швырнули об стену. Она упала на колени.
Из комнаты, где остался Хансекер, вышел первый Искупитель с черным бархатным мешочком в руках. Мэв подняла глаза. У дальней стены замер Аран Подермил с посеревшим от ужаса лицом. На полу лежали три бездыханных Искупителя. Еще четыре трупа остались рядом с Хансекером и Солдатом.
— Ты не заслужила быстрой смерти, ведьма. Тебя ждут бесконечные мучения. Ведите ее!
У Мэв потемнело в глазах, во рту появился привкус крови. Один ухватился за волосы, второй — под локоть, и ее потащили вперед.
Во дворе снова раздались выстрелы. Искупители замерли и переглянулись. В их глазах мелькнул страх.
Тот, что держал Мэв под локоть, вдруг извернулся, выставив ее перед собой.
Перед ней оказался истекающий Хансекер. Он схватил первого Искупителя, дернул на себя и вонзил серп ему в живот. В это мгновение Мэв затылком ударила второго по носу. Он вскрикнул от боли и отлетел к стене. Мэв вырвалась, но потеряла равновесие, споткнулась и упала. Хансекер поднял окровавленный нож и перескочил через нее. Из сломанного носа Искупителя потекла кровь, его глаза застили слезы. Он даже не увидел, как нож вонзился в его грудь. Хансекер повернул клинок и коридор огласился нечеловеческим воплем.
Последний Искупитель с бархатным мешочком бросился бежать. Подермил так и стоял, не шевелясь. Хансекер тяжело дышал, опершись спиной о стену. Нож выпал из его руки. Подермил подошел поближе и подставил плечо. Хансекер осел на землю, и Подермил, не в силах удержать его вес, опустился с ним.
Мэв подошла поближе. На затылке Хансекера зияла огромная рубленая рана. Она рывком распахнула медвежью шкуру — рубашка пропиталась кровью. Разорвав ее, Мэв увидела две огнестрельные раны — в грудь и в живот — и несколько колотых. Самые страшные — в груди — бурлили кровью. Мэв положила руки сверху и надавила.
— Приведите хирурга, — велела она Подермилу. Стрельба во дворе стихла. Подермил кивнул и бросился к лестнице.
Мэв продолжала давить на раны, глядя в раскрытые глаза Хансекера.
— Не вздумай умереть, глупый, — сказала она.
Ледяной Кай бежал вниз, с каждым скачком перепрыгивая по три ступени. Спустившись, он чуть не упал, но выправился, ухватившись за перила. Открывшееся зрелище потрясло его сверх всякой меры.
Все Искупители, оставшиеся во дворе, были мертвы.
Над их трупами стояли убийцы — раненые, перевязанные, истекающие кровью. У одного не было левой руки. Якобы отборные Искупители полегли в стычке с недобитыми варварами.
Кай прижал к себе черный мешочек и направился к коню.
Ему преградил путь однорукий с саблей наголо.
На бронзовой овальной застежке его плаща заиграло солнце. В центре был вырезан отполированный круг — сейчас, в солнечном свете, он засверкал золотом.
В ушах снова зазвучали слова старого священника:
«Я уйду с радостью, Ледяной Кай. Тебе будет много хуже, когда ты повстречаешь человека с золотым глазом».
Мир рухнул. Время остановило свой бег. Гэз Макон никогда не был врагом. Хуже того, если бы Кай не попытался убить Макона, ему не пришлось бы столкнуться с Мойдартом и идти против ригантов.
«Тогда меня бы здесь не было», — подумал он.
Однорукий шагнул вперед, и Кай вытащил саблю из ножен.
Однорукий не мог победить. Его лицо посерело от боли и усталости, из обрубка руки сочилась свежая кровь.
— Оставь меня и живи, — сказал Ледяной Кай. — В таком состоянии ты мне не противник.
Враг не двинулся. Внезапно Кай сделал выпад, нацелив саблю в его грудь. Клинок риганта дернулся, отразил удар, скользнул вдоль сабли Винтерборна и вонзился в его горло.
— Не противник тебе, глупец? Я — ригант!
Эти слова были последним, что услышал Ледяной Кай.
Битва продолжалась весь день. К вечеру потери обеих сторон достигли небывалых размеров. Мантилан удерживал восточный склон почти до заката, но враг все-таки прорвался. Гэз Макон попытался нанести ответный удар, но безрезультатно. Мантилан, Бал Джас и восемь сотен ригантов погибли.
Западный склон удержался ценой жизни трех тысяч солдат. На помощь Беку выступили всадники Конина, но и они понесли тяжелые потери. В последней атаке погиб и сам Конин.
Когда на них бросились две дивизии пехоты, Кэлин Ринг снял пятьсот оставшихся в живых ригантов с северного склона и повел их на подмогу Беку и Мойдарту.
Бой шел не на жизнь, а на смерть. Когда подоспели риганты, враги уже поднялись до вершины и бились с защитниками врукопашную. Мойдарт, с двумя пистолетами в руках, находился в центре событий. Он дважды выстрелил, убил двух вражеских солдат, побросал пистолеты и выхватил саблю. На него, нацелив штык в живот, кинулся мушкетер. Мойдарт отшатнулся, и штык воткнулся в руку. Повелитель Севера опустил саблю на шею врага, хлынула кровь, солдат упал. Риганты Кэлина ринулись в атаку.
Ниже по склону Гэз Макон атаковал и разогнал отряд мушкетеров, шедших врагу на помощь.
Когда с гребня холма повалили риганты, а снизу в строй врага ворвались кавалеристы Макона, атака варлийцев захлебнулась. Они врассыпную бросились обратно, пытаясь вырваться из тисков. Риганты кинулись следом — бой превратился в бойню.
Кэлин трижды протрубил в рог, призывая всех вернуться на холм.
Невдалеке Мойдарт пытался вытащить штык из раны. Кэлин убрал саблю в ножны, подошел к старику и, ухватившись за приклад мушкета, выдернул его. Не сказав ни слова, Мойдарт зажал руку, чтобы остановить кровотечение, и отошел от Кэлина, глядя на отступающих.
Всадники Гэза Макона нанесли противнику немалый урон, но их было слишком мало, чтобы контратака оказалась успешной. Их обстреляли оставшиеся на месте резервные отряды, и Гэз был вынужден отступить.
— Дошли до точки, — произнес Мойдарт. — Завтра все начнется сначала.
К ночи Гэз объехал остатки своей армии и убедился, что наутро враг возьмет их числом.
Гэз нашел Кэлина Ринга. Выжившие риганты заняли восточный склон, где, не обращая внимания на усталость, копали окопы и возводили земляной вал.
Гэз спешился. Кэлин, увидев его, кивнул.
— Все кончено, — произнес он. — Завтра мы не продержимся.
— Знаю.
— Можно отступить и изматывать их мелкими вылазками, когда они двинутся дальше.
— У меня другой план.
— Расскажите. Люблю хорошие планы. Гэз отвел глаза.
— Простите меня, Кэлин Ринг. Мне жаль, что вам и вашим людям пришлось сражаться с нами. Бал Джас сказал, что презирает меня. Я понимаю. Я и сам презираю себя. Я отринул все, во что верил. Что вы сделали с теми пленниками?
— Отпустили.
— Это хорошо.
Гэз снова обернулся на поглощенных тяжким трудом ригантов.
— Помню, когда-то, когда мир был не так жесток, ваш дядя победил варлийского кулачного борца. Тогда я поразился ему. Горайн был сильнее, много учился, но ваш дядя бился, пока не остановили бой, а потом вышвырнул его с ринга.
— Гримо был великим человеком, — сказал Кэлин.
— Да, знаю. Я считал его единственным в своем роде. Но это не так. Все вы, риганты, обладаете теми же качествами. Как пишут в старых книжках, с вами не страшно идти в горы.
Гэз вытащил саблю, взял ее за лезвие и протянул рукоятью к Кэлину Рингу.
— Она мне не нужна, — отказался Кэлин.
— Это Яростный Клинок, меч Коннавара, Кэлин. Он должен остаться среди ригантов.
— У Коннавара была не сабля.
— Возьмите его в руку.
Кэлин нерешительно потянулся и взялся за эфес. Клинок замерцал, золотая гарда снова изменила форму. Пораженный ригант смотрел, как вздыбленный конь в облаках сменяется ощерившимся волкодавом у ног прекрасного оленя.
— Так я получил имя души, — прошептал он. — Пес принадлежал отцу, его звали Ворон. Он спас оленя, за которым гналась стая волков.
— Я горжусь тем, что мне довелось держать его в руках, — сказал Макон.
С этими словами он вскочил в седло и поскакал на вершину. Там его дожидался Мойдарт. На его кирасе красовались свежие вмятины, рука была кое-как перевязана, но других ран он не получил.
— Где Бек? — спросил Гэз.
— Спит. Он старше, чем хочет казаться.
— Хороший человек.
— Надежный, — согласился Мойдарт. — Мантилану удалось отступить?
— Нет. Он, Бал Джас и восемьсот ригантов погибли.
— Конин тоже мертв, — добавил Мойдарт. — Жаль, у него был характер.
— Сегодня все проявили достаточно мужества, — вполголоса сказал Гэз, глядя на поле, усыпанное трупами.
— Что теперь, Оседлавший Бурю?
— Теперь мы победим.
— Я тоже буду рад такому чуду.
— Поговорим об этом утром. Тайбард Джакел жив?
— Я бы ответил, если бы знал его.
Гэз отправился на поиски. Тайбард спал, рядом сидел Галоглас.
— Как ваши дела? — спросил Гэз, опускаясь на корточки.
— Жаловаться не на что, — угрюмо ответил Галоглас. Гэз потянулся разбудить Тайбарда. — Он мертв, генерал. За весь день не сделал ни выстрела. Сказал, что больше ни одной души не убьет. Я пытался его вразумить. Он просто встал, дождавшись очередного залпа. Ему разорвало грудь картечью.
Гэз посмотрел в лицо погибшего. В лунном свете казалось, что Тайбард безмятежно улыбается. Гэз снял с его шеи медальон и вытащил золотую пулю из серебряной оплетки.
— Он был хорошим человеком, — сказал Галоглас. — Просто решил, что с него хватит.
— Мы все сыты по горло, — ответил Гэз. — Скажи, ты хорошо стреляешь?
— Нет, сир, средненько. Я лучше управляюсь с саблей и кинжалом.
Гэз поднял винтовку Тайбарда, встал и, обернувшись, увидел идущего к нему Мулграва.
За ним шла Ведунья из леса Древа Желания.
Два часа спустя, вернувшись в замок, Гэз забрал череп у Райстера и поднялся с ним в свои прежние покои, в северной башне. Здесь он провел большую часть детства и, несмотря на холод и неуютное убранство, сохранил о них добрые воспоминания. Именно здесь он зачитывался книгами, которые приносил Алтерит Шаддлер, прекрасными легендами о Коннаваре и Бэйне, о Строменге — отце древних варлийцев. Здесь же он с жадностью поглощал книги о короле-музыканте и звездной принцессе. В этих комнатах юный Гэз Макон мечтал стать великим героем.
Сейчас, устало поднимаясь по ступенькам, он не чувствовал себя ни великим, ни героем. В комнатах, пустовавших несколько лет, было холодно и пахло сыростью. Позабытые на окнах тяжелые шторы поросли плесенью.
Гэз сел в старое кресло, вынул череп из мешочка и немедленно ощутил прилив свежих сил. Перед ним возник золотистый силуэт.
— Ты славно сражался, дитя мое. Тебе не в чем себя упрекнуть. Никто не сделал бы больше.
— Это была бойня. Никогда не видел, чтобы в один день погибло столько людей.
— У вас, людей, к этому большой талант. Если бы за поисками новых путей исцеления вы проводили хотя бы вполовину столько же времени, сколько за поисками новых способов причинить друг другу боль, вас ждало бы великое будущее. В вас было скрыто немало возможностей.
— Они никуда не делись, Керуннос. Ни святые, ни добрые люди не перевелись. Когда-нибудь мы осознаем свои ошибки.
— Я был бы счастлив поверить тебе, Гэз. К сожалению, на каждого человека, который воссоздает толику магии, приходится тысяча тех, кто ее выжигает. Однако речь не об этом. Что ты хочешь попросить?
Гэз вздохнул.
— Что случится, когда я приму твой череп?
— Твоя сила возрастет безмерно. Ты сможешь исцелить своих раненых и даже воскресить некоторых погибших, из тех, что умерли недавно и не слишком искалечены. Мне никогда не удавалось возвратить к жизни человека, которому размозжили голову, хотя сердца я восстанавливал. Видишь ли, именно мозг — самое необходимое. Чтобы умереть окончательно, человеку требуется три дня. Пока голова не отделена от тела, остается возможность повернуть смерть вспять.
— Как я это сделаю? У нас тысячи мертвых и раненых. Я не умею восстанавливать сердца.
— Ты считаешь, что сейчас подходящее время объяснять то, до чего я сам доходил тысячелетиями?
— Значит, старайся говорить проще, — сказал Гэз.
— Истинная природа магии заключается в гармонии и равновесии. Тело, человека ли, животного ли, способно к самоизлечению. Окружи его магией — и оно начнет лечиться быстрее. Чем сильнее магия, тем быстрее происходит исцеление. Ты просто станешь источником силы, дашь каждому возможность полностью восстановиться. Также ты сможешь пройти среди врагов и вытянуть из них жизнь до последней капли. Или лишить их воздуха и полюбоваться, как они задыхаются.
— И вся эта сила — от древнего черепа?
— Нет, Гэз, не от черепа. Вместе с черепом в тебя войдет мой дух. Величайшее из умений сидхов — умение притягивать магию. Мой череп, снова окруженный плотью, начнет впитывать ее отовсюду: из воздуха и земли, воды и деревьев. Ты захлебнешься ей, не сумеешь удержать все в себе, но сможешь излить ее на своих солдат. Подумай сам, Гэз. Погибшие риганты воскреснут, искалеченные снова станут здоровы. Так ты сможешь победить.
— Но победишь все равно ты. Ты вернешься к жизни, и крови прольется еще больше.
— У славы всегда есть своя цена, дитя мое. Однако в одном твой отец был прав. Если завтра вы потерпите поражение — а без меня так и случится, — тогда мой череп найдет кто-то другой и все равно вернет меня к жизни. Зачем смотреть на то, как гибнут товарищи? Мне понадобятся почитатели, а они станут почти бессмертными.
— До тех пор, пока ты не придумаешь, как заставить людей уничтожить самих себя.
— Да, верно. В большинстве миров люди успешно справились с этой задачей и без моей помощи. Беда в том, что с ними гибли и их миры. Этот мир дорог мне, и я хочу сделать его таким, каким он должен быть. Реки и воздух вновь станут чистыми, землю укроют леса, повсюду снова наступит изобилие. Мне всегда нравились волки и медведи. Я хочу, чтобы волки вернулись на Кэр-Друах. Неужели моя цель не благородна?
— У меня больше нет права обсуждать благородство. Сколько я пробуду богом?
— Как минимум пять часов. Самое большее — шесть.
— Останется ли что-нибудь, мне неподвластное?
— У всего есть пределы, Гэз. Истоком ты не станешь. Изменять мысли и решения людей ты не сможешь. И умереть у тебя тоже не получится. Оружие не сможет причинить тебе вреда. Ни пули, ни мечи не оставят на тебе ни царапины. Вижу, ты удручен. Хотел забрать меня с собой?
— Да, — ответил Гэз.
— Уважаю честность. Ложь изящнее, но ничего не меняет. Я видел, ты встречался с Ведуньей и Мулгравом. Куда унеслись ваши души? В Узамат? На Кэр-Друах?
— Не знаю. К мельнице у реки. Там царила тишина. Скажи, когда я приму череп, я останусь один?
— Один? Не понимаю.
— У нас будут общие мысли?
— Если ты не хочешь — нет. Я могу понять стремление к уединению. Откровенно говоря, человеческие мысли для меня слишком примитивны. Если бы тебя вынудили вселиться в тело обезьяны, ты захотел бы разделить с ней последние мысли?
Гэз не ответил.
— Хорошо, — сказал наконец он. — Что мне делать?
— Прекрати волноваться, дитя мое. Возьми череп в ладони. Скоро он начнет просачиваться в твои пальцы. Вскоре он истончится и наконец вольется в тебя полностью.
Кэлин Ринг помог раненому подняться и, с помощью другого солдата, отвел его к подножию холма, где полевые врачи разрывались, пытаясь помочь сразу шести сотням несчастных. Многие умирали, несмотря на помощь.
— Может, им все тоже надоело? — спросил солдат, помогавший Кэлину. — По-моему, им самое время отступить. Тогда мы спокойно вернемся в Эльдакр и как следует напьемся в компании хороших шлюх. — Кэлин начал подниматься обратно. — Как ты думаешь?
— Вряд ли они сейчас отступят, — ответил Кэлин.
— Наверно, ты прав. Значит, придется всех перебить.
На вершине холма Мойдарт разговаривал с Гароном Беком. Кэлин направился к ним, и солдат оставил его в покое.
— Враг захватил восточный склон, — сказал Бек. — Значит, нас могут отрезать. Пора сдать замок.
— Это только оттянет неизбежное, — возразил Мойдарт. — К тому же враг понес немалые потери, но не знает о состоянии наших войск. Если повезет, они предложат приостановить сражение, чтобы позаботиться о раненых.
— Скоро рассвет, — угрюмо сказал Бек. — Не стоит ли нам самим сделать первый шаг?
— Нет, — отрезал Мойдарт. — Ледяной Кай сочтет это признаком слабости. И наоборот, то, что мы не просим о передышке, означает, что мы готовы сражаться и дальше.
— Да, готовы, — согласился Бек, — но у меня осталось меньше пятисот человек. Мы долго не продержимся.
Один из солдат вскрикнул и указал на север. Оттуда приближался всадник, за которым шло несколько сотен людей.
Мойдарт отступил на шаг и сощурил глаза.
— Это ваш сын, — сказал Кэлин. — Откуда он взял подкрепление?!
Кэлин бросился навстречу и узнал среди солдат Райстера. На недавно изуродованной руке не осталось даже шрама. Многие из вновь прибывших были ригантами. Все выглядели абсолютно здоровыми.
— Что случилось? — спросил Кэлин Райстера.
— Не знаю, как сказать, — ответил он, вытянул вперед левую руку и пошевелил пальцами. — Вчера мне ее ампутировали. — Кэлин пристально посмотрел Райстеру в глаза. — Нет, мне это не приснилось. Утром Гэз Макон пришел в госпиталь, и все вдруг закричали. Потом обрубок руки начал… расти, невзирая на бинты. Я никогда не испытывал такой боли. Когда я содрал повязку, рука выросла за несколько мгновений. Он всех нас вылечил, Кэлин! Я чувствую себя самым здоровым человеком на свете!
— Нет, — прошептал Кэлин, обернувшись на всадника, направившего коня на вершину холма. — Он заключил сделку с Керунносом.
— Знаешь, может, так и должно быть? — ответил Райстер. — Смотри!
Лежавшие у подножия холма раненые страшно закричали. Затем, один за другим, стали подниматься на ноги. Вскоре раздался первый смех и счастливые возгласы.
Кэлин почувствовал, как к раненому плечу стекается тепло, и боль, мучившая его который день, начала отступать.
— Даже погибшие воскресли! — сказал Райстер. — Помнишь здоровяка Хансекера? В него угодило три пули, и саблей по голове рубанули. Он умер, пока доктора пытались остановить кровотечение. И полковник Галлиот, я собственными глазами видел, пуля влетела ему прямо в сердце!
Кэлин оставил Райстера и бросился наверх, где Гэз спустился с коня и подошел к отцу. Мойдарт отшатнулся.
— Не смей меня лечить! — закричал он. — Ты не знаешь, что я натворил!
Гэз подошел к старику и положил обе руки ему на плечи.
— Я знаю всё, отец. Всё. Все твои грехи. От меня не сокрыто даже то, что ты можешь совершить в будущем. Теперь тебе придется найти другой способ искупления. Потому что я заберу твою боль себе. — Голова Мойдарта безвольно повисла. — И еще одно, — продолжил Гэз. — Всю жизнь тебя терзал страх…
— Я не хочу знать!
— Нет, думаю, что хочешь. Я твой сын, отец. Кровь от крови. По всему холму продолжалось чудо — павшие вставали, все раны затягивались. Началось всеобщее ликование.
— Что будет теперь? — прошептал Мойдарт.
— Я побуду богом еще немножко. А потом оставлю вас.
— Гэз… — покачал головой Мойдарт.
— Прощай, отец, — сказал Гэз, обнял старика и пошел к южному склону холма.
Павшие, покрывавшие склон, зашевелились и начали подниматься. Даже мертвые лошади поднялись на ноги. Гэз не остановился. Кэлин подбежал к Мойдарту.
— Его надо остановить! — воскликнул он. — Темный бог вернулся! Мы сражались напрасно!
Мойдарт не ответил. К Кэлину подошла Ведунья и взяла его за руку.
— Все будет хорошо, — сказала она, сдерживая слезы.
Гэз шел по полю битвы, и кругом поднимались павшие, и эльдакрцы, и враги. Южане огляделись и пошли в сторону своих частей. Эльдакрцы направились к холму.
К Мойдарту приблизился генерал Конин, в окровавленном мундире которого зияло три дырки.
— Ран нет, — сказал он, распахивая мундир. — Нет ран!
— Вы снова с нами, друг. — Генерал Бек пожал ему руку.
— Я был на берегу реки. Там все собрались. Мне это приснилось?
Вдалеке раздались выстрелы. Мойдарт резко обернулся. Несколько мушкетеров открыли огонь с вершины противоположного холма. Гэз шел дальше, ни на кого не обращая внимания, пули не причиняли ему никакого вреда. Затем стрельба прекратилась, сменившись ликованием.
Гэз затерялся в толпе врагов.
— Зачем он и их воскрешает? — спросил Бек. — Неужели завтра все начнется сначала?
— Война закончена, — вполголоса сказал Мойдарт. — Никто уже не станет сражаться. Даже Ледяной Кай.
— Он мертв, милорд, — сказал Райстер, подойдя поближе. — Он пришел в Эльдакр, и я отрубил ему голову.
Райстер рассказал о нападении на замок, о том, как Гэз пришел среди ночи, вылечил раненых и даже воскресил недавно умерших.
Занималась заря. Гэз уже поравнялся с вражескими укреплениями на южных склонах. Сотни солдат шли за ним. Восставшие риганты и эльдакрцы переходили низину и поднимались туда, где стоял Мойдарт. Вскоре пришли Бал Джас и Мантилан. Мантилан обнял Бека и Конина, и трое добрых друзей пошли прочь.
Солнце поднималось все выше. Легкий ветерок задул над полем недавней битвы. Воздух наполнился странным благоуханием, в котором каждый ощутил что-то свое: Мойдарт узнал запах розовых лепестков, Кэлин Ринг — аромат вереска, Райстер — лаванды.
Все кругом смеялись и обнимали товарищей, некоторые — плакали от счастья.
Тайбард Джакел открыл глаза и увидел Джейкона Галогласа, глотавшего слезы.
— Мне снился удивительный сон, — сказал Тайбард. — Я стоял на берегу реки и уже собрался переплыть ее, но появились Банни и Каммель и не пустили меня.
— Зато теперь ты снова здесь, — ответил Галоглас, похлопав друга по плечу, — снова среди нас.
Мойдарт отошел от толпы и остановился, глядя, как его сын приближается к вражескому лагерю. Никто не поднял на него оружие, через несколько минут и там началось ликование.
Время шло.
Наконец Гэз снова появился в поле зрения. Солнечные лучи сверкали в его золотых волосах. Он спустился с холма, но пошел не к эльдакрцам, а повернул на запад, к небольшой рощице.
Подойдя к деревьям, он остановился, воздел руки к небесам и поднял лицо к утреннему солнцу.
Внезапный выстрел расколол тишину.
Гэз Макон шел прочь от вражеского лагеря, чувствуя, что с каждой секундой Керуннос обретает все большую силу. Правая рука отказалась слушаться, ее свела судорога.
— Сдавайся, мальчик, — раздалось в его голове. — Тебе меня не удержать, и ты сам это знаешь.
— Знаю, — ответил Гэз, но не остановился.
Ноги становились все тяжелее, каждый следующий шаг давался с все большим трудом. До рощи было еще слишком далеко.
— Почему ты не убил врагов? — спросил Керуннос. — Теперь мне придется сделать это за тебя.
— Чтобы показать тебе, что люди способны учиться.
— Я всегда знал, что среди людей попадаются достойные. Но вас слишком мало.
Гэз пошатнулся. Ноги отказались подчиняться. Он бросил взгляд в сторону рощи.
— У меня для тебя подарок.
— Я уже получил твой подарок. Сдавайся!
— Ты показал мне, как живут боги. Я же покажу тебе, как умирают люди.
Он воздел руки к небесам и повернул лицо к солнцу.
В тишине раздался одинокий выстрел. Когда пуля вошла в легкие, Гэз вздрогнул и упал. Последнее, что он почувствовал, — отчаянная, но тщетная попытка Керунноса залечить смертельную рану.
Мулграв встал, взял винтовку Эмберли за ствол, разбил ее о ствол дуба, упал на землю и заплакал.
Далеко на вершине холма Мойдарт издал отчаянный вопль и бросился туда, где на траве, с распростертыми руками, лежал его мертвый сын. Тысячи человек устремились вслед.
Сияние, окружившее тело Гэза, с каждым мгновением становилось все ярче. Мойдарт, уже не в силах смотреть, закрыл лицо руками. Задул холодный ветер. Сияние померкло, замигало. Мойдарта окатила волна невероятной магической силы. Когда он отвел ладони от лица и открыл глаза, тело Гэза Макона исчезло.
Трава под ногами замерцала и увяла. Из земли проклюнулись маленькие голубые цветочки. За несколько минут они покрыли все поле битвы, будто небо пролилось на землю.
Из-за южного холма показались два всадника в сопровождении двух тысяч солдат и приблизились к Мойдарту.
Один из всадников, блондин средних лет, спешился и поклонился Мойдарту.
— Меня зовут Эрис Велрой. Я командующий армией Винтерборна.
— Винтерборн мертв, — ответил Мойдарт, не отводя взгляда от того места, где еще недавно лежал его сын.
— Я уже догадался об этом. Боюсь, я плохо понимаю, что произошло здесь, милорд. Но продолжать войну просто немыслимо. Позволите ли вы нам отступить и вернуться на юг?
— Сегодня я потерял сына, — ответил Мойдарт. — Моего сына. У вас есть сыновья?
— Да, милорд, один.
— Так убирайтесь домой и радуйтесь этому.
Мойдарт склонился над местом, где прежде лежал Гэз. Что-то блеснуло в траве — он поднял пулю, отлитую из чистого золота. Подошла Ведунья и положила руку ему на плечо.
— Он все еще здесь, Сокол-в-Иве.
— Я не вижу.
— Увидишь. Бабушка научила тебя словам? — Да.
— Тогда мы произнесем их вместе.
Мойдарт сделал глубокий нервный вдох и вместе с Ведуньей произнес древнюю формулу прощания:
Закончив, Мойдарт увидел в солнечном свете две прозрачные фигуры — Гэза и темноволосую девушку в зеленом дорожном платье. Они потянулись друг к другу, взялись за руки и исчезли.
Мойдарт долго не шевелился. Затем встал, прошел сквозь ряды умолкших солдат, подошел к одному из брошенных коней, взял его за повод, вскочил в седло и ускакал прочь от поля голубых цветов.
Спустя несколько месяцев в Эльдакр стали стекаться паломники. Увидеть землю, где родился и умер благословенный Гэз Макон, приезжали отовсюду. Монахи, священники бродили по полю битвы, собирали голубые цветы и клали их под стекло.
Эльдакрский полк просуществовал в прежнем составе еще три месяца, пока на юге все не успокоилось. Затем большинство солдат распустили. Ланфер Гостен вернулся в торговую компанию, где прежде работал писарем, и взял Тайбарда Джакела себе в помощники. Джейкон Галоглас остался в армии, получив ранг сержанта.
Конин и Мантилан, доверенные Мойдарта, отправились на юг, чтобы принять участие в соборе, созванном Эрисом Велроем. Шестьсот человек собравшихся должны были выбрать нового короля.
Чудеса прекратились не сразу. Лишь четыре месяца спустя в Эльдакре умер первый человек. Не одну неделю после битвы приходили вести о том, что в день гибели Оседлавшего Бурю многие больные внезапно поднялись со смертного одра. Кожевник из Старых Холмов, умиравший от рака, встал с постели; парализованную женщину вновь стали слушаться руки; мальчик-калека с переломанными ногами снова смог ходить. Земля наполнилась молвой о чудесных исцелениях.
Другие познали славу. Старичок с золотыми зубами, Аран Подермил, стал знаменитостью. Ходили слухи, что он — великий волшебник, благословленный Истоком. Все знали, что именно он помог Мойдарту уничтожить злодеев-Искупителей. Гарон Бек тоже сделался героем. Жители Эльдакра подарили ему прекрасный дом.
Хансекер стал объектом восхищения. История о том, как он в одиночку выступил против тридцати Искупителей, чтобы защитить Мэв Ринг, не сходила с уст. Сам Хансекер, однако, не одобрил поднявшейся шумихи и отправился к себе на ферму. По слухам, свадьбу с Мэв стоило ждать со дня на день.
Имя Райстера, однорукого воина, сразившего повелителя демонов Ледяного Кая и помешавшего ему захватить череп чудовища, с невероятной скоростью обросло легендами. Вскоре все знали, что Райстер вырос без родителей, среди ригантов. Все сошлись на том, что он тоже благословлен Истоком, как человек редкой судьбы.
Никто так и не узнал, какую роль сыграл фехтовальщик Мулграв.
Все вспоминали убийство полубога, последнее преступление Искупителей. Каждый молебен завершался призывом проклятий на голову выстрелившего в Гэза Макона и укравшего у мира его величие.
Мулграва не трогали эти проклятия. Ничто не могло причинить ему большую боль, чем та, которую он уже носил в себе. Несколько месяцев он провел в Эльдакре, помогая восстанавливать город, а потом оседлал коня и ускакал, ни с кем не попрощавшись.
Через неделю он подъехал к Шелдингу и натянул поводья на том холме, откуда Второй Королевский полк напал на эльдакрцев. Казалось, это произошло в другой жизни.
Мулграв спешился, привязал коня, вынул из седельной сумки флягу, напился и понял, что вот уже два дня ничего не ел. За последние несколько месяцев он сильно похудел.
Мулграв посмотрел на распростершийся под ним город. Там он был счастлив. Там он служил настоящему Гэзу Макону, не убийце, которым он стал, и не полубогу, которого сделала из него молва.
Дни, проведенные в Шелдинге, не шли из головы. Наверное, поэтому его так тянуло сюда. Порыв холодного ветра заставил промокшего под дождем Мулграва поежиться. Надо было и умереть здесь, подумал он. Внезапно его охватило отчаяние, он вскочил, подошел к коню и вытащил из седельной сумки пистолет. Взведя курок, приставил дуло к горлу и нажал на спусковой крючок.
Раздался негромкий щелчок.
Пока он ехал, дождь промочил порох. Мулграв сел, вычистил пистолет и перезарядил его.
— Твоя судьба не в этом, — раздался в голове голос Ведуньи.
— Оставь меня!
— Закрой глаза, Мулграв. Приходи к мельнице.
— Я просто ищу покоя!
— Приходи, Мулграв. Хотя бы попрощаться.
Он прислонился к стволу дерева и закрыл глаза. Все вокруг закрутилось, и наконец задул легкий ветерок. Он снова открыл глаза и посмотрел на мельничное колесо и воду, сверкавшую в солнечных лучах.
— Я потерял себя, Ведунья.
— Неправда. Ты остался один. Эти чувства прочти неотличимы. — Живущая взяла его за руку. — Ты не убивал его, Мулграв. Он погиб в тот момент, когда принял череп.
— Знаю. Но от этого мне не легче. Ему так и не удалось пожить. Сначала изуродованное жестоким отцом детство, потом война. Ему не досталось ни жены, ни семьи, ни любви.
— Его любил ты.
— Это не одно и то же.
— Мне кажется, ты не прав, — мягко возразила она. — Твоя дружба значила для него больше жизни. Ты стал ему и отцом, которого он никогда не знал, и братом, которого у него никогда не было. Ты был камнем, на который можно опереться, идолом, которому можно поклоняться. Ты помог напуганному мальчику вырасти мужчиной. Ты всегда был его героем. Посиди пока здесь, и, когда будешь готов, возвращайся в тело.
Затем она исчезла. Оставшись один, Мулграв встал и подошел к мельнице. В прошлый раз Ведунья привела его сюда, на последний разговор с Гэзом. Он в ужасе выслушал просьбу друга.
— Я не смогу, — ответил он.
— Ты должен, Мулграв. Больше некому. Тайбард Джакел мертв.
— Тогда надо сражаться! Мы победим и без черепа.
— Да, возможно, хотя я и сомневаюсь. Но что потом? Череп невозможно уничтожить. Однажды он найдет себе нового проводника. Сейчас твоя дружба нужна мне больше, чем когда-либо. Если после всего зла, которое я сотворил, ты еще мой друг, то, умоляю, выполни эту последнюю просьбу.
И Мулграв согласился.
Он отошел от мельницы и пожелал вернуться в собственное тело. Мулграв открыл глаза, почуял запах дыма, и, обернувшись, увидел Ведунью, разжегшую маленький костер.
— Как ты попала сюда? — спросил он, подойдя поближе.
— Как умела, так и попала, — улыбнулась она и всмотрелась в его лицо. — Ты ужасно выглядишь, — сказала она. — Кожа да кости.
— Я почти не хочу есть.
Она встала и положила ладонь ему на лоб.
— Это маленький подарок от меня.
Он почувствовал, как ладонь стала теплее, а потом по его телу прокатилась прохладная волна. Мышцы расслабились, все напряжение исчезло. Он открыл глаза, увидел холм, залитый солнечным светом, и ощутил прилив радости. Краски росших вокруг цветов внезапно показались неописуемо сочными.
— Что ты со мной сделала?
— Подарила крупицу магии. Теперь ты голоден?
— Зверски, — признался он.
— Это хорошо. Пойдем в Шелдинг, поедим. Мы еще успеваем к пиру.
— Что они празднуют? — спросил Мулграв.
— Вчера по всем городам и деревням проскакали глашатаи. Неужели ты не слышал? У нас теперь новый король.
— Надеюсь, получше прежнего.
— Теперь нами правит Мойдарт.
Они спустились к Шелдингу. Дома украшали флаги и полотнища, на рыночной площади накрыли огромные столы. Мулграв и Ведунья направились к толпе счастливых горожан.
Одна из женщин узнала Мулграва и крикнула друзьям:
— Он служил у Гэза Макона!
Вокруг столпился народ, посыпались вопросы, столько, что не ответишь. Кто-то сунул в руку Мулграва кружку пива.
— Расскажи нам о Мойдарте, — попросил один фермер. — Правда, что он святой?
Риамфада покинул этот мир уже пять лет назад, но Фиргол продолжал скучать по нему. Он часто поднимал взгляд к звездам и гадал, нашел ли дух Риамфады сидхов.
И сейчас, спускаясь по поросшему лесом холму, подставив голову редким солнечным лучам, пробивающимся через кроны деревьев, он вспоминал Риамфаду. За несколько месяцев пути от Великого леса мягкие сапожки Фиргола истерлись почти до дыр.
Он вышел на луг, где паслось огромное стадо бизонов, понаблюдал за ними и побежал дальше. Фиргол бежал легко, с удовольствием вдыхая воздух полной грудью.
Через два часа он поднялся на вершину невысокого холмика и остановился передохнуть.
Впереди смутно виднелась черта берега, а за ним краешек моря. Далеко за океаном находилась его родина. Фиргол редко вспоминал о ней. Теперь его дом был здесь, в земле бескрайних лесов и лугов, бурных рек и величественных гор. Магия переполняла ее: сочилась из земли, бурлила в реках, переполняла воздух.
Фиргол впитывал ее с каждым вдохом.
Отдохнув, он побежал дальше по испещренному солнцем лесу. Добравшись наконец до места, сел и начал ждать, не спуская глаз с распростершегося внизу поселка. Людей почти не было видно, и неудивительно. Они умирали.
Здесь, в этой щедрой земле, изобилующей кореньями и дичью, целый поселок вымирал от голода.
Эту минуту Фиргол ждал пятнадцать лет, с тех пор, как попал сюда. Предсказанное Риамфадой свершилось: варлийцы построили огромный корабль, пересекли океан и основали поселок на берегу. С собой они привезли книги и стулья, одежды и ружья, кровати и картины, а еще сундуки, набитые товарами с родины. Ни один не взял ни удочки, ни лошади, ни коровы. И тем более никто не привез ни единого зернышка хлеба. Они ждали провизию из-за моря, не дождались, и теперь умирали от голода.
Об этом дне и предупреждал Риамфада. Сегодня окончательно решится судьба этого мира.
Фиргол потянулся духом к земле, пытаясь успокоиться. Тревога не покидала его с того самого момента, как варлийцы сошли на берег.
В сумерках он поднялся и вышел навстречу семи охотникам, несущим к поселку мясо.
Идущий впереди широкоплечий воин со сломанным носом и шрамом, наискось пересекшим губы, нес на плече тушу оленя. Он заметил Фиргола и радостно улыбнулся.
— Ха! Знающий Путь! Ты тоже решил подивиться на наших глупых гостей?
— Нет, я пришел не за этим. Вы несете им мясо?
— Они умирают от голода. Их единственный охотник сломал ногу, и теперь у них ничего не осталось.
— И вы решили помочь им?
— Нам это ничего не стоит, Знающий Путь.
— Это не так, Саокванта. Мне было видение. Саокванта снял с плеча оленя, остальные шесть охотников тоже опустили ношу.
— Что ты видел?
— Я видел, как воздух темнеет, а реки меняют цвет от нечистот. Я видел, как гибнут бизоны и опустошаются земли. Я видел слезы гор и слышал стенания долин. Эти люди принесут сюда тьму. Их детей станет больше, чем звезд на небе, и они будут терзать землю, пока она не погибнет от их деяний.
— Это сделают… эти глупцы?
— Они и их сородичи.
— Твои слова рвут мое сердце на части, Знающий Путь.
— И мое тоже.
— Что ты посоветуешь?
— Я не даю советов, Саокванта. Я лишь предсказываю.
— Твои слова всегда сбываются, — кивнул воин со сломанным носом. — Все знают, что ты ходишь путями духа. Великий Дух благословил тебя.
— Да.
— Но и меня тоже, Знающий Путь. Он велел мне защищать свой народ и охранять свою землю, одарил меня искусством великого охотника, дал мне возможность обеспечивать людей едой. Мне надо обдумать твои слова.
Сказав это, он отошел от Фиргола и скрылся в лесу. Охотники ждали больше часа. Наконец Саокванта вернулся и сел рядом с Фирголом.
— Если я вернусь на становище и убью ребенка вот этим ножом, это будет злом и опечалит Великий Дух. Ты не согласен?
— Согласен.
— Если я вернусь на становище и не дам еды умирающему от голода ребенку, разве не я буду виноват в его смерти?
— Ты, — печально согласился Фиргол.
— Эти глупцы привезли с собой детей. Они тоже умирают. У меня есть еда. Если я уйду, разве это не опечалит Великий Дух, как ты думаешь, Знающий Путь?
— Потомки этих детей не станут думать о Великом Духе, — ответил Фиргол. — Они будут неразумны и жадны, жестоки и безжалостны.
— Ты говоришь, что маленькое зло, которое я сделаю сегодня, обернется великим благом. Возможно, в этом великая правда. Но я отказываюсь понимать такую правду. Я — Саокванта, охотник. Я не позволю детям умирать от голода. Великий Дух благословил меня не за этим.
Саокванта встал и взвалил оленью тушу на плечо. Фиргол тоже поднялся. Странно, но он почувствовал, как камень упал с души, и тревога оставила его.
— Ты великий человек, Саокванта. Я знаю их язык и пойду с тобой.
Вместе они спустились к поселению. У частокола не стояла стража, ворота были открыты. Охотники вошли внутрь.
К ним обернулось несколько изможденных людей. Один, увидев принесенное мясо, упал на колени и вознес благодарственную молитву.
Здесь и далее перевод стихов Н. Просунцовой.