Редмонд, Вашингтон

Доктор Фрэнк Пилгрим наклонил пониже лампу на гибком шнуре, прикрученную к краю его заваленного бумагами металлического письменного стола, но и дополнительное освещение не сделало расплывчатый печатный шрифт четче. Он сдвинул на лоб, над кустистыми седоватыми бровями, очки в металлической оправе и ущипнул себя за переносицу. Глаза больше не выдерживали напряжения — читать вечерами мелкий шрифт он теперь не мог.

Пилгрим окинул взглядом кабинет: предметы были как в тумане. А ведь еще недавно он мог без очков смотреть телевизор, водруженный на зеленый картотечный шкаф. Сейчас же даже в картотеке-то своей он еле разбирается, хотя на ящиках и проставлены крупные буквы. Похоже, катаракты его зреют. Ладно, чего уж там… Все эти идиотские реалити-шоу давно превратили для него телевизор лишь в фоновый шум, необходимый, чтоб скрасить одиночество вечерами. Ему приятно слушать трансляции бейсбольных матчей «Маринера», хотя команда и продолжает его огорчать. Учитывая его семьдесят восемь, увидеть их чемпионами ему вряд ли придется.

Телефон на столе зазвонил ровно в десять, как делал это последние сорок восемь лет.

— Закругляюсь, закругляюсь… — сказал он в микрофон допотопного, с крутящимся диском, аппарата. Он раскачивался в кресле, ударяясь о полки, уставленные старыми книгами и безделушками — сувенирами их с женой заграничных путешествий. На следующее лето у них был намечен Китай. — Еще минута-другая, и я все окончу, милая.

Жена велела ему идти к машине осторожнее и помнить, что он старик с палочкой и тазобедренным протезом, а не молодой и ретивый фланговый защитник в команде «Ю-Даба», как на Северо-Западе именовали университет штата Вашингтон.

— Я так же молод, как ты прекрасна, — парировал он. — И пока я чувствую себя восемнадцатилетним, я и буду вести себя соответственно.

Он заверил ее в своей любви и, нажав на рычаг, взглянул сквозь деревянные жалюзи в окно своего кабинета на первом этаже. Его старенький пятнадцатилетний БМВ стоял на своем обычном месте под оранжевыми лучами прожекторов на парковочной площадке. Когда он только открывал свою практику, парковку окружали заросли можжевельника и кизила, но было это давным-давно, когда и в Редмонд-то из Сиэтла надо было ехать на пароме по озеру Вашингтон. Но потом построили мосты на 520-й и I-90-й трассах, и население на восточном берегу стало расти и расти — настоящий демографический взрыв. Сейчас его клиника теряется среди многоэтажных жилых и офисных сооружений.

Пилгрим захлопнул папку, выпрямил спинку кресла, откатил его к картотеке, выдвинул ящик, нашел карту с загнутым уголком, используемую как опознавательный знак, и положил папку на место. Затем, что тоже было его многолетней привычкой, накинул плащ — неизменный, надеваемый в любую погоду, дождь ли, солнце ли, нацепил на голову шляпу, которая, как он некогда считал, делала его похожим на Хамфри Богарта в «Касабланке», и, протянув было руку, чтобы выключить телевизор, замер, привлеченный первой из новостей:

Роберт Мейерс выступил сегодня с программной речью на конференции по вопросам глобального потепления, состоявшейся во Дворце конгрессов в Сиэтле.

Пилгрим прибавил звук и стал наблюдать проход харизматического молодого сенатора во Дворец конгрессов и как он пожимает руки собравшихся.

Мейерс воспользовался поводом возобновить свои атаки на действующую администрацию республиканцев за ее отношение к вопросам охраны окружающей среды.

Следовал крупный план: Мейерс на трибуне перед строем микрофонов.

«Молчать об этом долее невозможно, — заявил Мейерс. — Населению Тихоокеанского Северо-Запада, как и всему населению США, претит это совершенно халатное отношение действующей администрации к проблемам огромной важности. Оно демонстрирует полное непонимание властями всей серьезности угрозы, нависшей над будущностью наших потомков, жителей нашей великой страны».

Сюжет окончился, и Пилгрим выключил телевизор. Заинтересованный, он вновь поднял очки над переносицей и пробежался пальцем по выцветшим буквам на ящиках. Его дочь была обуреваема решимостью модернизировать офис, который теперь она делила с отцом, но ему все эти компьютерные штучки — экраны, дисководы и принтеры в ее части офиса — казались рубкой межпланетного корабля. Не то что лаконичная строгость его кабинета. Все, что ему требовалось, — это его шкафы с картотекой — с медицинскими картами, распределенными под двадцатью шестью буквами английского алфавита, — система, которая не давала сбоя и всех устраивала до того, как возник Билл Гейтс со своими компьютерами. В конце концов дочь снизошла к его слабости, но не иначе как взяв с него обещание отделить карты прошлых пациентов от карт нынешних. Взамен она согласилась не отправлять в архив его карты. Картотека покинет свое место только вместе с ним.

Он подошел к тем ящикам, где хранились давние карты, и, открыв третий ящик сверху, стал рыться среди толстых папок, вглядываясь в выцветшие чернила опознавательных картонных табличек. Есть. Вытащив медицинскую карту, он чуть приподнял над рядом следующую, чтобы отметить место, и с папкой в руках отправился к письменному столу. Усевшись за стол, он услышал знакомое позвякивание дверного колокольчика, означавшее, что входную дверь открыли. Но вечерами он запирал ее, хотя ключ был и у привратника, да и Эмили нередко возвращалась в клинику вечером, уложив двух его внуков. Она унаследовала отцовскую привычку работать допоздна.

Пилгрим встал и открыл дверь кабинета.

— Это ты, Эмили?

Хорошо одетый мужчина в темном костюме и плаще высился гигантом среди миниатюрных столов и стульев. Больше удивленный, чем обеспокоенный, Пилгрим осведомился:

— Я могу вам чем-то помочь?

— Доктор Фрэнк Пилгрим?

— Да. Как вы вошли сюда?

Повернувшись, мужчина прикрыл и запер входную дверь.

— У меня есть ключ.

— Откуда же это?

Мужчина сделал несколько шагов к нему. На вопрос он не ответил.

— Что вам надо? — спросил Пилгрим. — У меня здесь нет ни денег, ни чего-либо наркотического.

Мужчина сунул руку в карман плаща, вытащил шприц и удалил колпачок с иглы.

— Не важно, доктор Пилгрим. Все, что надо, я принес с собой.

Пилгрим прищурился и сжал кулаки.

— Здесь рядом моя дочь. Она… ее кабинет вон там. — И он крикнул: — Эмили! Эмили, здесь какой-то человек! Вызови полицию, Эмили!

Ни малейшего беспокойства пришедший не выказал и шагнул к нему. Пилгрим попятился к себе в кабинет и хотел было закрыть дверь, но мужчина ухватился за косяк и распахнул ее, чуть не сбив с ног Пилгрима. Потом он вошел в кабинет и закрыл за собой дверь. Пилгрим потянулся к телефону, но движение его было пресечено — его ухватили за шиворот. Инстинктивно Пилгрим обернулся, и мужчина, схватив его за горло, вонзил ему в грудь иглу для подкожных инъекций, одновременно нажав на шток шприца. Плечи Пилгрима тут же охватило жжение, быстро расползавшееся по рукам и ногам. Он почувствовал боль, стало трудно дышать. Он попытался выпрямиться, но упал на шкаф с картотекой, задвинув собой ящик с медицинскими картами. Все поплыло перед глазами, предметы стали расплываться, менять контуры. Неверным движением, спотыкаясь, он нашарил телефон и ухитрился снять трубку, но ноги вдруг стали ватными, он обмяк на письменном столе и соскользнул с него на пол, обрушив поверх себя гору бумаг, копившихся на столе целых сорок восемь лет.

Сиэтл, Вашингтон

Ее пальцы словно распухли и стали неуклюжими, кожа застыла, точно она проработала несколько часов на холодном дожде. Дана Хилл крутила пуговицу и не могла продеть ее в петлю шелковой блузки. Пуговица не поддавалась. Сгибая пальцы, Дана заметила, что они дрожат. Она не могла унять дрожь. Выругав себя, она вновь ухватила пуговицу и, выровняв край блузки, все-таки продела пуговицу в узкую петлю. Так она застегнула каждую из пуговиц и запихнула низ блузки под шерстяную юбку. Подмышки были мокрыми от пота — рентгенолог посоветовал не пользоваться дезодорантом, так как содержащаяся в нем алюминиевая пудра могла повлиять на снимок.

Сев в кресло, она вытащила из портфеля папку и открыла ее, готовясь к презентации. Она прочла три предложения, сделала одну пометку на полях и, захлопнув папку, положила ее на соседнее кресло. Пастельные тона цветастых обоев резко контрастировали с виниловой поверхностью стола в центре комнаты. Покрывавшая его белая бумага неуклонно рождала у Даны один-единственный образ: кусок мяса на прилавке у мясника. На стене висела цветная схема женских половых органов — фаллопиевы трубы ярко-красные, яичники — синие, матка — зеленая. Она взглянула на часы. Сколько уже она ждет? В «Стронг и Термонд» ее клиенты ждали не больше шести минут — больше редко кто выдерживал. Каждые пятнадцать минут ожидания уменьшали счет на четверть и выливались в 62 доллара 50 центов, учитывая, что каждый ее час стоил клиентам 250 долларов. Эти цифровые выкладки привели ей на память статистические сведения, почерпнутые из Интернета. Кто сказал, что информированность — вещь полезная? Так ли уж надо было ей знать, что раком молочной железы в Америке заболевает каждая девятая, что каждые три минуты диагностируется новый случай и что каждые двенадцать минут происходит смерть от этой болезни?

Каждые двенадцать минут. Пятая часть ее рабочего часа.

Заверещавший мобильник безжалостно прервал ход ее мыслей. Достав мобильник из портфеля, она увидела, что до нее не мог дозвониться ее брат Джеймс. Она не удивилась: ей приходилось читать, что близнецы обладают невероятной чуткостью по отношению друг к другу. Ее брат, похоже, всегда знал, когда у нее неприятности. К несчастью, сама она подобной чуткостью либо не была наделена от природы, либо просто ее не культивировала. Она перезвонила ему.

Он ответил сразу же:

— Дана? Ты почему не отвечала?

— Я отключила сигнал.

— Отключила сигнал? — недоверчиво и удивленно переспросил он.

— Как ни странно. Я у доктора.

— Знаю. Твоя секретарша мне это сообщила. У тебя все в порядке?

— Все прекрасно, — сказала она, стараясь придать голосу убедительность. — Это просто ежегодное обследование.

Но он не поймался на эту удочку:

— По твоему голосу не скажешь, что все прекрасно. По-моему, ты взволнована.

Прикинув, что следует ему сказать, она решила сказать правду:

— Вчера утром в душе я обнаружила в груди маленький катышек. Я пошла к доктору, чтобы выяснить, что это такое. Уверена, что ничего особенного.

— А что говорит доктор? — В его голосе она уловила тревогу.

— Не знаю. Жду беседы с рентгенологом. — Она опустилась в кресло. — Я уверена, что это какая-нибудь ерунда. — И чтобы переменить тему, она спросила: — А почему ты звонил?

В ответ он сказал со вздохом:

— Почему ты никогда не прокручиваешь сообщения?

— Времени нет. Знаешь, сколько сообщений я получаю? Проще перезвонить. Ты звонил, чтобы расписывать, насколько приятнее тебе преподавать, чем заниматься адвокатской практикой?

Молчание.

— Я пошутила, Джеймс.

— Понятно… Знаешь, это все терпит. Я тебе попозже позвоню.

— Да ничего, Джеймс. Я же просто сижу здесь и жду доктора. А ты ведь знаешь — я могу прождать здесь до утра. Что-нибудь случилось?

Опять молчание.

— У меня возникли кое-какие осложнения, Дана. И я не очень знаю, как их разрешить.

— Какого рода осложнения?

— Так сразу не скажешь — это довольно запутанно. Хорошо бы не по телефону. Мы бы не могли с тобой пообедать? Встретимся где-нибудь в центре…

Она прикрыла глаза. Похоже, она в постоянном цейтноте. Потом потерла лоб, отгоняя подступавшую головную боль.

— Пообедать сегодня не могу. Днем у меня презентация. Как насчет вечера? Грант заберет Молли. Давай встретимся после работы.

— А вечером я не могу, — сказал он. — У меня занятия допоздна и сорок непрочитанных работ по доктрине Эри и федеральному законодательству.

— Значит, не все в преподавании сплошной сахар?

— А что, если завтра?

— Но ты не болен?

— Нет, дело не в этом.

— У меня нет с собой ежедневника. Позвони Линде и узнай, свободна ли я завтра.

Дверь отворилась. В приемную вошла высокая женщина в белом халате поверх бежевой рубашки и хлопковых синих брюк; в руке она держала два рентгеновских снимка.

— Джеймс, мне надо идти. Только что пришел доктор, — сказала Дана.

— Хорошо, хорошо, но позвони мне после приема, сообщи результаты, — торопливо зачастил он.

— Мне пора.

— Дана?

— Я тебе позвоню, позвоню. — Она нажала кнопку отбоя и сунула мобильник в портфель. — Простите, что замешкалась.

— Миссис Хилл? Я доктор Бриджет Нил. Извините, что заставила вас ждать. — Белый халат доктора был ей немного велик. Он болтался в коленях и висел на ней так, словно был с плеча ее старшей сестры. — Маммографию перенесли нормально?

На докторе Нил не было ни украшений, ни сколько-нибудь заметной косметики. Темные волосы слегка вились, кожа очень белая. Ирландка, наверное, подумала Дана, а может, скандинавских кровей.

— Нормально для процедуры, когда грудь твоя расплющена, точно блин на сковородке. — Дана выдавила из себя улыбку. Разговор с Джеймсом отвлек ее, но сейчас тревога опять наползала, заполняя каждую клеточку тела, лишая покоя.

Нил улыбнулась:

— Я всегда говорю мужу, что каждого мужчину следует подвергнуть подобному испытанию, защемив ему яйца, — чтоб понял, каково это.

Дана хмыкнула:

— Но охотников не нашлось, верно?

— Вообразите, нет.

Нил включила аппарат и быстро вставила в него три снимка.

— Местоположение новообразования мы определили. — Шариковой ручкой в красном колпачке она указала на серую точку — тусклую, величиной с горошину, еле заметную на размытом снимке. — Когда вы в последний раз проходили обследование? В вашей карточке ничего не отмечено.

— Около года назад. Я просила моего доктора переслать снимки.

Нил села на вращающийся стул и отрегулировала его высоту.

— Хотелось бы узнать подробности этой вашей истории в студенческие годы. — Она, очевидно, просматривала записи, сделанные медсестрой во время их предварительной беседы, подумала Дана. — Так, говорите, маммографию вам не делали?

— Думаю, нет. Доктор Уоткинс описывал опухоль как плотную и воспаляющуюся во время менструаций.

Нил поморщилась.

— Очень плохо, что маммография тогда не была сделана, впрочем, в то время ее делали не всегда. А снимок бы очень пригодился для сравнения вот с этими. — И она указала на снимки. — Сколько лет было вашей матери, когда ей удалили грудь?

— Столько же, сколько и мне теперь, — тридцать четыре. — В животе у Даны что-то екнуло. Она отвела от лица пряди волос, зачесала их назад, скрепила заколкой и зябко поежилась, обхватив себя руками. Надо было свитер надеть. Почему они устраивают в кабинете такой холод?

Нил опустила авторучку.

— У молодых женщин подобные уплотнения встречаются довольно часто. Они могут возникать и проходить с течением менструального цикла.

— Я принимаю таблетки.

Нил вновь взяла авторучку.

— И как долго?

— С рождения дочери, почти три года… и еще перед этим четыре. Я хотела бросить, но муж отказывается пользоваться презервативами.

Нил сделала запись и, надев на ручку колпачок, сунула ее в карман халата. Встала.

— Расстегните блузку, пожалуйста.

— Снова? — Видно, что-то не так.

— Я хочу пропальпировать опухоль, — невозмутимо сказала Нил.

Поднявшись с кресла, Дана села на край смотрового стола. Расстегнуть пуговицы оказалось значительно проще. Раскрыв лифчик, она подняла над головой правую руку. Нил щупала ее грудь, устремив взгляд за спину Даны — на схему на стене.

— Здесь больно?

— Нет.

Нил еще что-то дописала в медицинскую карту. Дана застегнула лифчик.

— Не застегивайтесь, — подняла на нее глаза Нил. — Пока вы здесь, я хочу сделать пункцию.

Эти слова были как удар в грудь.

— Что? Почему?

Кончиком ручки Нил указала на снимки.

— Опухоль, которую вы обнаружили, твердая и имеет неровности по краям.

— Черт побери! — вскричала Дана. Успокаивающим жестом Нил вскинула руку:

— Но это не означает, что опухоль злокачественная.

— Тогда зачем пункция?

— Не имея предыдущей маммограммы, я не могу сравнивать и не знаю, давно ли образовалась опухоль и не изменила ли она форму. Пункция же даст мне возможность исследовать ткань под микроскопом.

Страх Даны начал сменяться гневом. Ее мать потеряла грудь тридцать лет назад, и похоже, за это время ничто не изменилось!

— Сколько времени это займет? У меня сегодня важное дело — презентация. — Она подумала, что это может прозвучать отговоркой.

— Всего несколько минут. Но это избавит вас от повторного визита. А о результатах я вам могу сообщить по телефону. Если там окажется жидкость, мы получим результат немедленно. При наличии плотной массы я возьму клетки и отправлю их в лабораторию. А тогда в зависимости от загруженности лаборатории результат поступит через несколько дней — самое позднее в понедельник. Можно сделать по-другому — биопсию в хирургическом отделении внизу.

Дана опять села. Нил выдвигала и задвигала ящики, доставая иглу и шприц.

— Знаете, в семнадцать я не придала этому значения. Помнится, даже конфузилась — думала, с чего это мама так волнуется, покоя доктору не дает. А вот теперь поняла, что она чувствовала, — сказала Дана. — Я очень беспокоюсь о дочке.

— Сколько дочке лет? — Нил с треском натянула латексные перчатки.

— Три года. Я читала, что рак груди часто передается по наследству.

— Давайте не будем слишком забегать вперед. Сегодня сделаем пункцию, и я дам вам кое-что из литературы — дома почитать, а результаты я вам сообщу, как только они будут готовы. А до тех пор постарайтесь заняться чем-нибудь еще. Наверняка у вас найдется одно-два неотложных дела сегодня, не правда ли?

— Верно. Одно-два, — сказала Дана, чувствуя, что думать о делах сейчас не в состоянии.

Спустившись с эскалатора, она сделала крюк, огибая северо-западный угол здания, и, скользнув к себе в кабинет, закрыла за собой дверь. Ее стол был завален юридическими пособиями, а также договорами о партнерстве и резолюциями собраний акционеров — клиентов корпорации «Стронг и Термонд». Марвин Крокет продолжал пить из нее все соки, толкая ее на то, чтобы с жалобным криком «сдаюсь!» уволиться, послав все к черту, либо же завалить все дела. Нет, такого удовольствия она ему не доставит. Никогда еще она не шла на попятный. Не пойдет и сейчас.

Она поставила на пол возле стола свой портфель и потерла грудь, ощущая жжение в том месте, куда вонзалась игла. Половицы дрогнули. Не поминай лиха… Дверь кабинета распахнулась.

— Вижу, ты явилась!

Вошел Марвин Крокет. При росте пять футов семь дюймов и весе двести пятьдесят фунтов, почти лысый, Крокет напоминал шар в кегельбане. По коридорам он, казалось, не шел, а катился, отчего заметно трясся пол, а подчиненные его впадали в тихую панику, понимая, что зверь вырвался из клетки на свободу. Почти шестидесятилетний Крокет был мечтой психоаналитика — толстый и лысый коротышка, он являл собой ходячее скопище комплексов. Однако шутки с ним были плохи, толщину свою он умело маскировал сшитой на заказ моднейшей одеждой, а недостатки внешности уравновешивал ошеломляющей успешностью в делах. Совладелец и менеджер «Стронг и Термонд», Крокет был безудержным и беспощадным трудоголиком, нарабатывавшим в год по 2800 часов, чудотворцем, приносящим фирме более 6 миллионов прибыли ежегодно. Дане и двенадцати другим своим сотрудникам он не давал ни минуты простоя, не щадя их и швыряя направо и налево, подобно тому как заядлый курильщик расшвыривает вокруг себя окурки, мгновенно превращая в них непочатую пачку сигарет. Сегодня Крокет был в особо придирчивом настроении, так как пригласил на презентацию, за которую отвечала Дана, потенциального клиента, которого собирался взять в оборот.

— Дай-ка мне взглянуть на твой план, — сказал он.

Потянувшись через стол, Дана передала ему папку. Слава богу, Линда отксерила копии. Опасливо взяв в руки папку, словно страшась, что та его укусит, Крокет уселся в кресло напротив и быстро пролистал бумаги. По-видимому, не найдя, к чему придраться, он захлопнул папку.

— Дон Бернсайд будет присутствовать. Крокет обхаживал Бернсайда, как незрелый юнец свою первую любовь.

— Знаю, ты говорил.

— И документы с конференции Фельдмана должны быть сегодня подшиты к делу.

— Я вчера их подшила, — сказала она.

— Через три недели начинается процесс Иверсона.

На понедельник была назначена встреча с клиентом.

— Сегодня к полудню все необходимые документы будут у тебя на столе.

Дану Крокет не одобрял. После рождения Молли она выбрала для себя трехдневную рабочую неделю, посчитав материнские обязанности важнее карьерного роста, почему Крокет и отказывал ей в последнем. Прочие акционеры фирмы также были недовольны ее поведением, но по другой причине. Среди 225 сотрудников фирмы «Стронг и Термонд» Дана была восходящей звездой — из тех, кому поручает дела любая юридическая корпорация: хорошенькая, способная, энергичная женщина, которая умеет когда надо поболтать с клиентом, а когда надо проявить жесткость. Не найдя, чего бы вменить ей в вину, Крокет сказал:

— Утром я искал тебя.

— Я была на приеме у врача.

— Может, опять беременна?

Интересно, знакомо ли ему понятие «половая дискриминация».

— Нет, Марвин, пока еще нет, а если забеременею, сообщу тебе первому.

Крокет с усилием положил ногу на ногу.

— По какому поводу ты была у врача?

Что ж, сам напросился.

— Честно говоря, у меня менструальный цикл нарушен, Марвин. То кровит, то мажется. Вот я и решила провериться.

Крокет густо покраснел и, крякнув, поднялся на ноги.

— Жду тебя ровно в пять в зале заседаний.

Дана закрыла за ним дверь и опустилась в кресло у стола. Хоть смейся, хоть плачь. Список дел разросся до трех страниц. Кажется, плакать предпочтительнее. Она окинула взглядом книжные полки и, остановив его на фотографии Молли в рамочке, неожиданно, как громом, поразилась мыслью, что может навсегда оставить маленькую дочь. Целых шесть лет она искала расположения 25 компаньонов фирмы «Стронги Термонд», трудясь допоздна, не беря выходных, нарабатывая оплачиваемые часы, увеличивая счета фирмы, хлопоча без устали. Она считала, что мечтает стать совладелицей одной из крупнейших в Сиэтле юридических фирм. Но рождение Молли нарушило ее планы, и она мучилась, не зная, как быть. Грант ее не поддерживал. Он говорил, что, сократив свои рабочие часы, она нанесет семье финансовый ущерб, особенно если учесть их новый дом и возросшие ежемесячные выплаты по ипотеке. Но Дана слишком остро ощущала свою вину перед дочерью, каждый день оставляя ее в садике, да еще и работая по выходным. Она обманывала дочь, обманывала себя. И она оставила мысль о партнерстве и выбрала для себя трехдневную рабочую неделю.

Марвин Крокет — наказание, к которому она приговорена.

Раздался телефонный звонок. Она нажала кнопку внутреннего.

— Ваш муж на проводе, — сказала Линда.

— Спасибо, Линда. Соедини. — И, не отключая Линду, она сказала: — Привет, Грант.

— Я тебе все утро названиваю. — Это означало, что о визите ее к врачу он напрочь забыл. — Слушай. Мне уже сейчас ясно, что это снятие показаний в Эверетте займет больше времени, чем я предполагал. Свидетель врет как сивый мерин и натащил гору вещдоков. Я не смогу вернуться к тому времени, когда надо будет забрать Молли. Придется это сделать тебе.

Дана почувствовала, как пол уплывает из-под ног.

— Нет, Грант. Я же говорила тебе — сегодня у меня презентация.

— А может, Марии или матери позвонишь?

— Не могу. Когда ты сказал, что хочешь сам забрать Молли, Марию я отменила, а у мамы сегодня бридж.

— Не знаю даже, что сказать, детка.

— Я тоже не знаю, что сказать. Ты же согласился это сделать. Мы обговорили это неделю назад! — Все было обсуждено и согласовано.

— А заменить тебя на презентации никто не может?

Она подавила в себе гнев.

— Этой презентацией занималась я, Грант. Я работала как проклятая, готовя ее. И сейчас Крокет ждет, чтобы я довершила начатое. Почему ты не можешь быстренько закруглить свое снятие показаний и перенести продолжение на другой день?

Ее слова, казалось, ошеломили его.

— Но это совершенно исключено, Дана! Ведь это дело Нельсона, защитник — жуткий мерзавец, и я не хочу, чтобы он считал, будто делает мне одолжение. А потом, о каком другом дне может идти речь! Это последние, экспертные, снятия показаний перед разбирательством в суде. Мне необходимо закончить все сегодня же!

— Черт возьми, Грант, ты не мог предупредить меня заранее?

— Не кидайся на меня, Дана, здесь и без тебя есть кому этим заняться. Ну что за важность это ваше рабочее заседание! Перенеси его — и дело с концом.

— В нем участвуют тридцать шесть человек, и Крокет пригласил на него потенциального клиента. Я не могу явиться к нему в кабинет и заводить речь о переносе. Он и без того на меня всех собак вешает, и ты прекрасно это знаешь!

— Послушай, Дана. Тут я тебе ничем помочь не могу. Ты большая девочка. Либо научись как-то ладить с Крокетом, либо уж не жалуйся.

— А как тебе, если я вообще уволюсь, Грант? — Это была ее козырная карта. Без ее заработка, который был больше, чем зарабатывал он, ему пришлось бы отказаться от аренды БМВ и от дома на Мэдисон-сквер.

— У меня перерыв кончается. Поступай как знаешь.

И телефон разъединился.

Она стояла под козырьком входной двери, держа в зубах почту, а на колене — пакет с продуктами; пакет готов был упасть, в то время как другой пакет с вещами из химчистки оттягивал пальцы. Свободной рукой она продолжала обшаривать дно портфеля, роясь среди авторучек и скрепок в поисках ключей. Вода сочилась с желобков рифленого покрытия над боковым входом, капая ей на плечо. Молли стояла рядом и плакала. После детского сада Грант обещал девочке мороженое, в котором Дана отказала ей до ужина. Ногой Дана затыкала собачий лаз, удерживая Макса, их восьмидесятифунтового золотистого ретривера. Внутри в кухне разрывался телефон.

Найдя ключи, она выбрала нужный и повернула дверную ручку. Молли толкнула дверь. «Осторожно, Молли!» — сквозь стиснутые, так как в них была почта, зубы пробормотала Дана. Поздно. Макс просунул нос в щель и, широко распахнув дверь, выпрыгнул, сбив с ног Молли. Балансировавший на колене пакет с продуктами грохнулся наземь. Картонка с яйцами ударилась о крыльцо, и два красных яблока через порог покатились в кухню. Дана вошла, выплюнула на стол почту и, обойдя картонку с яйцами, отпихнула коленом Макса, чтобы кинуть в дверь столовой вещи из химчистки.

— Отстань, Макс.

Вернувшись на крыльцо, она подняла Молли, втащила ее в дом и усадила на стол в кухне. По щекам ребенка струились слезы, на коленке ниже подола синего платьица виднелась ссадина. На заднем плане Макс лизал яичный желток с такой жадностью, словно не ел неделю. Раздался звонок сотового Даны — это Грант звонил со своего сотового. Она ответила, одновременно продолжая утешать Молли.

— Дана? Где ты была? Я только что звонил тебе на домашний! Чего она плачет?

— Хочет мороженого. Говорит, что папа обещал.

— О господи! Хватит уже об этом, от одного мороженого ничего с ней не будет!

— Черт возьми, Макс! — Собака вытащила из пакета пачку колбасного фарша. — Подожди минуту! — Она поставила на пол Молли, выволокла за ошейник Макса из кухни, закрыла дверь и собачий лаз. Пес стал скрестись и лаять, чтобы впустили. Дана опять взяла в руки мобильник.

— Где ты находишься, Грант?

— По-моему, кто-то не в духе.

— Где ты находишься?

— Выхожу из офиса.

— Из офиса? — Она взглянула на часы. — А как же твое снятие показаний в Эверетте?

— Большинство свидетельств оказались поддельными. Я закруглился с ними к трем часам. И поэтому смог выкроить время вернуться в офис, чтобы подготовиться к началу слушаний. Я просто сдохну на этом деле Нельсона! — Дана уловила чьи-то голоса. — Слушай, к ужину меня не жди. Сегодня у меня софтбол. Тороплюсь. Позвоню попозже.

— Грант? — Но он уже отключился. Дана щелкнула крышкой мобильника и, схватив в охапку Молли, зарылась лицом в ее волосы. За окном опять полил дождь.

Звук автоматически открываемых ворот гаража заставил Дану оторваться от ее черной папки и взглянуть на нарядные часы на каминной полке: 11.20. Совершенно измученная, она лежала в постели и таращила глаза, чтобы веки не слипались. Когда она сообщила Крокету о своем затруднении, он рвал и метал чуть ли не с полчаса, вопя об обязанностях, чувстве локтя и приоритетах. После чего он отдал письменное распоряжение о переносе презентации на утро. Когда распоряжение это увидела Линда, она вошла к Дане в кабинет и сказала, что как раз перед тем, как та отправилась к Крокету, звонил Дон Бернсайд, у которого, как выяснилось, какие-то обстоятельства, и Крокет уже приказал презентацию перенести.

Она услышала, как через кухню в дом вошел Грант, услышала подвывание Макса и глухие стуки — это собака колотила хвостом по шкафам в кухне. Уже несколько недель с собакой не устраивали пробежек, с тех самых пор как разразилось это дело Нельсона и Грант отменил свой утренний бег трусцой. На покупке Макса у заводчика настоял Грант — собака понадобилась ему для охоты на водоплавающую птицу, когда он изредка выбирался туда со своими приятелями по университету в восточном Вашингтоне. Однако заниматься собакой и учить ее Грант не давал себе труда. Поэтому Макс охотился на что попало. Обычно это были клочки газеты, которую он рвал на лужайке перед домом. Услышав дребезжанье пузырьков со специями в холодильнике, Дана испытала злорадное удовольствие — Грант ищет, чего бы поесть. Ничего готового она не купила. Уже которую неделю Дана делала лишь случайные покупки. Она и Молли питались гамбургерами, запивая их молочным коктейлем. Была там котлета для Гранта, но она скормила ее Максу.

На лестнице раздались топот собачьих лап и клацанье когтей — Макс бежал в хозяйскую спальню. Толкнув дверь, он ворвался туда — язык на сторону, хвост мотается туда-сюда: пес в восторге возвещает о прибытии хозяина. Какое счастье. За ним вошел Грант в полосатой рубашке для софтбола, купленной у «Максвелл, Левит и Трумэн», тренировочных штанах и бейсбольной кепке. От Гранта пахло пивом и сигаретами.

— Я думал, что, может быть, ты спишь. Внизу все погашено. — Сев в кресло в эркере, он скинул с ноги каучуковую кроссовку. Она приземлилась под столом вишневого дерева. За ней последовала вторая кроссовка.

— Где ты был? — спросила она.

— Софтбол, — сухо проговорил он. Он снял носки и потер лодыжки. — Читаю твою мысль по тому, как ты спросила: «Если у него нашлось время для софтбола, почему нельзя было забрать из сада Молли?» Да потому, что, как только кончилось снятие показаний, я как сумасшедший помчался в офис. Надо было успеть провернуть кучу дел до игры. Я и так опоздал к ней — успел только ко второй подаче.

Бергман без меня проиграл четыре очка. Насилу удалось переломить ход игры.

— Ура нашим. — И она углубилась в свою папку. Он швырнул на пол носок.

— Перестань, Дана. Прекрати.

— В котором часу окончилась игра?

Встав, он швырнул второй носок.

— Нечего меня допрашивать! Уже месяц, как я света белого не вижу! Впервые позволил себе немного снять напряжение.

Это было неправдой, но спорить она не стала.

— Я и не думаю тебя допрашивать. Я задала простой вопрос. Такая форма разговора называется диалогом.

— Подобные «диалоги» у меня уже в печенках сидят. Я ими по горло сыт на работе. Целый день мне приходится ссориться и пререкаться. Избавь меня от этого хотя бы дома! — В сорок лет он был в превосходной физической форме, занимался бегом и тяжелой атлетикой в Вашингтонском спортивном клубе в центральной части города. Дана пыталась на это не обижаться. После родов она так и не смогла сбросить лишние пять фунтов, набранные ею во время беременности, у нее не было времени даже подумать о спорте. — После игры я съел пиццу и выпил пива. — Повернувшись к ней спиной, он шагнул к старинному комоду. — Господи, можно подумать, что каждый вечер я только этим и занимаюсь!

— Нет, не только этим: то у тебя ужин с клиентом, то совещание допоздна, то техосмотр.

Он положил свой бумажник, мелочь и часы в лежавший на его столике кожаный несессер.

— Мы это уже обсуждали, Дана, — сказал он усталым голосом. — Если я намереваюсь стать компаньоном, мне надо привлекать клиентов, а это невозможно делать от девяти до пяти с понедельника по пятницу. Бергман меня берет за глотку, требуя расширять дело. Прибыль падает. В этом году мы потеряли трех акционеров. Не думаю, что в твоих интересах, чтобы я остался без работы, конечно, в случае, если ты не хочешь опять перейти на полную ставку.

— Я знаю, что ты много работаешь, Грант, и мне вовсе не по вкусу роль сварливой жены…

— Вот и не надо вести себя как сварливая жена!

Она стиснула зубы.

— Ты мог бы позвонить. — Сказала и тут же пожалела об этом. Он ухватился за эти слова, желая разрядить ситуацию и увильнуть от расспросов по существу.

— Ты права. Надо было позвонить. С этим делом Нельсона я совсем ума лишился. Просто бред какой-то. — Готово. Тема разговора переменилась. Она опять погрузилась в материалы лежавшей на ее коленях папки. — Я иду в душ. Может, присоединишься?

Она чуть не заплакала. Он стоял перед ней голый. Это было их обычной любовной прелюдией, и она не понимала, как до этого дошло. Связавшее их еще в юридической школе физическое влечение было таким сильным, что, когда они занимались любовью, ей казалось, что она может взлететь на воздух. В то время как педагоги изводили ее трудными вопросами, а она мучилась неослабным волнением при мысли о выпускных экзаменах, жестокой конкуренции, погоне за хорошими отметками и хорошей работой, Грант стал единственным светочем ее жизни. Это был не просто секс — это была вечерняя разрядка, освобождение от копившегося весь день напряжения, настоящая страсть — яростная и неуемная. Но все переменилось после того, как он провалился на экзамене по специальности, и стало еще хуже, когда он не выбился в компаньоны первой своей фирмы. Он затаил обиду на нее. Его неудачи наглядно свидетельствовали о том, что оба они знали, но о чем предпочитали не говорить вслух. Она получила лучшие отметки и лучшую работу. И зарабатывала она больше. Его самолюбие жестоко страдало. А их секс теперь свелся к механическому акту — взгромоздиться на нее и слезть.

— Мне надо работу кончить, — сказала она, — и завтра рано вставать.

— Ладно. — Он шумно двинулся в ванную. — Кончай свою работу. — Он остановился в дверях: — Ты не в духе.

— Это я не в духе? Ты даже не поинтересовался, как я провела день! — Она тут же пожалела, что бросила ему эту спасительную реплику.

— Так вот в чем дело! Я забыл поинтересоваться, как ты провела день! — Голый, он присел на кровать, по-видимому, все еще не желая признать поражение. — Но ты же знаешь, как я был занят! Если я выиграю это дело Нельсона, Билл Нельсон поручит фирме все свои операции! Речь идет о ста пятидесяти миллионах долларов, Дана! Это станет газетной сенсацией. И Бергман ясно дал мне понять, что если я выиграю, это упрочит мое положение в фирме! — Все это она слышала уже сотни раз. — Ну, так как же ты провела день?

— Утром я делала маммографию.

— Ох, да!.. Да, конечно! Ну и как она?

— Они мне позвонят, — сказала она, потеряв всякую охоту вдаваться в детали.

— Так ты не знаешь результата? Чего ж ты нервничаешь? Дождись результата, а тогда уж начинай нервничать. — Он отвел прядь волос с ее лица и поцеловал ее в губы. Его рука прошлась по ее бедру. Ей хотелось забыть доктора Нил, Марвина Крокета и эту чертову презентацию. Ей хотелось вновь с головой уйти в наслаждение. Но в то же время она понимала, что не хочет, чтобы наслаждение это доставил ей Грант.

— Я все-таки иду в душ, — сказал он и вышел.

Через секунду она услышала звук льющейся воды и захлопнула папку. Она положила ее на тумбочку и потянулась выключить свет. Свернувшись в комочек, она закуталась в одеяло.

Удача изменила Джеймсу Хиллу. Радость от того, что он сумел припарковаться в двух кварталах от дома в Грин-Лейк, улетучилась с первыми каплями дождя, брызнувшими на ветровое стекло и глухо забарабанившими по крыше и капоту машины. Метеоролог предсказывал грозу вечером. Правда, обычно с тем же, если не большим, успехом погоду на пять дней вперед можно было предсказывать, бросая дротики при игре в дартс, — та же степень вероятности, — но тут, черт его подери, прогноз оказался правильным — редчайший случай. Это уж по закону подлости: если Джеймс, выходя из дома, вспоминал про зонтик или если ему посчастливилось поставить машину непосредственно перед домом — небо будет чистым как стеклышко. Впрочем, парковаться в Грин-Лейк стало просто невозможно. Находившийся в четырех милях от центра Сиэтла район стал престижным местом проживания.

Нет, переждать грозу не удастся. Дождь лил все сильнее. Он вылез из машины и, торопливо обежав ее кругом, щелкнул задней дверцей, доставая студенческие работы и складывая их в стопку. Его кожаный портфель и без того был таким тяжелым, словно он набил его железом. С иссиня-черного неба неслись раскаты грома, сильный ветер трепал странички верхней из работ; ветер пах вишневым цветом. Тротуар точно на венчании был усеян розовыми лепестками. В окнах затейливых соседских особняков отражались синие вспышки молний. Джеймс позавидовал соседям, которые сейчас бездумно смотрели телевизор. Сам он не мог позволить себе подобной роскоши. Его день был загружен до предела — три класса, собрание на факультете и два часа консультаций в его кабинете, которые его студенты использовали на полную катушку.

И как капля дождя, его ударила мысль о Дане. Она не перезвонила ему. В час дня он взял было телефонную трубку, но что-то его отвлекло, а после он забыл позвонить. Он горячо надеялся, что ее молчание не означает ничего дурного. В ее голосе он уловил беспокойство, хотя она и пыталась это скрыть. Она была напугана. Они были достаточно взрослыми тогда и помнили и как удалили грудь их матери, и последовавшее затем лечение, когда мать так исхудала и ослабела. Джеймс пожалел, что проговорился Дане о собственных неприятностях, но он оказался на распутье. Кроме нее, у него не было никого, кому он мог довериться, а он чувствовал, что дело приняло нешуточный оборот. Дождь хлестал вовсю, и он ускорил шаг, обгоняя парочку в дождевиках, выгуливающую собаку. Он свернул направо — на Латоун-авеню. Дождь, словно учуяв, что его укрытие близко, напоследок обрушил на него целый залп водяных брызг. Его студенты подумают, уж не вытирал ли он их работами пролитую лужу. Он поднялся на переднее крыльцо. Дом его имел и подъездную аллею, и отдельно стоявший гараж, но и аллея, и гараж были завалены и забиты строительными материалами для будущей перепланировки дома и предметами меблировки из бывшего его дома на Капитол-Хилл, дома, который он продал, когда бросил практику. В такие вечера он особенно скучал по гаражу. Поаккуратнее выровняв стопку, чтобы достать ключ, он отпер дверь и неловко ввалился в прихожую. Студенческие работы посыпались на стол в холле, некоторые из них попадали на пол, когда он брякнул рядом портфель. Сняв запотевшие от дождя очки, он положил их на стол поверх стопки работ и, достав сотовый, набрал номер Даны. Он повесил на лестничные перила свое кожаное пальто, слушая собственные звонки, и уже направлялся в комнату, когда Дана ответила. Похоже, он ее разбудил.

— Дана, прости, что я так поздно. Я хотел позвонить раньше, но был страшно занят. Как маммография? У тебя все в порядке?

— Мне сделали пункцию, — вяло сказала она. — Я тебе завтра позвоню.

— Не слышу!

— Завтра.

Он вошел в гостиную в задней части дома.

— А как насчет обеда? Твоя секретарша сказала, что ты свободна. А, Дана? — Она не ответила. Свет с заднего крыльца проникал в комнату через балконную дверь, выходившую в сад во внутреннем дворике. Все предметы в комнате были обведены серо-черными тенями, как на старой кинопленке. — Дана?

— Я позвоню тебе. — Ее голос упал до шепота и был еле слышен.

— Ладно. Прости меня за такой поздний звонок. Я люблю тебя, Дана.

— И я тебя люблю, Джеймс.

С неба грянул гром, и дождь застучал так, точно десяток-другой птиц принялись усердно клевать что-то на дранке кровли. Он дернул за шнур лампы на приставном столике, и в гостиной возник бежевый кружок света, отчего стало видно, что в комнате странно неубрано — мебель сдвинута, на полу валяются книги и сброшенные с дивана подушки. За его спиной заскрипели половицы. Он обернулся, мелькнула фигура — худощавый, длинные волосы.

— Кто…

Человек метнулся к нему, и его оглушило внезапной острой болью. Его тело дернулось, как на шарнирах. Кровь брызнула на развешанные на стене африканские маски, чьи пустые глазницы молча наблюдали происходящее. Он шарахнулся назад, к кушетке. Ноги подломились. Вторым ударом его бросило вперед, и он упал, как подрубленное дерево, сильно стукнувшись лицом о деревянный пол. Небо разверзлось — потоки воды изливали на крышу фонтаны брызг, сыпались в балконную дверь. И так же фонтаном на него сыпались удары.

Все шло как нельзя лучше. Отлично шло, ей-богу. Она чувствовала подъем, как от хорошей пробежки, когда бежишь плавно и без усилий. Слова лились с уверенной легкостью. Жестикуляция лишь подчеркивала смысл и была в меру. Лица собравшихся вокруг мраморного стола выражали внимание. Многие из участников делали записи. Никого не манили пирожные и ароматный свежемолотый кофе. Обычно ее коллеги с неохотой собирались на такого рода совещания, лишь отрывавшие у них время, за которое они могли бы выставить счет клиентам. Такие собрания означали, что добрая часть дня будет потрачена даром, никак не компенсируемая ни бонусами, ни премиальными.

Марвин Крокет сидел во главе стола рядом с Доном Бернсайдом, президентом Металлического концерна. Бернсайд улыбался, всецело поглощенный лицезрением Даны. Приятный, благообразный мужчина с посеребренными висками постарался представиться ей еще до начала совещания. Отлучившись выпить воды, она знала, что он воспользуется этим, чтобы продолжить знакомство. Она поняла это по тому, как блеснули его глаза, каким долгим пожатием он сжал ее руку и как улыбался во весь рот. И Дана подыгрывала ему, даря теплые улыбки и в то же время не забывая о профессиональной сдержанности. Теперь же она сокрушала его своим интеллектом. Крокет пригласит ее на обед и расширит и без того внушительный список клиентов еще на единицу. А это все, о чем он мечтает. На несколько часов она будет прощена.

Дверь в зал заседаний тихонько приоткрылась. Боковым зрением Дана определила в вошедшей Линду. Приход секретарши сбил ее. Она потеряла ход мысли. Слова перестали литься, и голос стал неуверенным. Предстояло обратиться к документам, а она забыла, на чем остановилась. Она замолчала и, подняв глаза на Крокета и Бернсайда, со смущенной улыбкой проговорила:

— Простите меня, я на минутку.

Бернсайд отреагировал на это так, словно во время танца с хорошенькой женщиной музыка внезапно прекратилась. Крокет сделал гримасу, словно вляпался во что-то гадкое, но быстро оправился и, откашлявшись, с деланой небрежностью проговорил:

— Мы работаем уже почти сорок пять минут. Самое время сделать маленький перерыв.

Дана вытолкала Линду в приемную, в то время как присутствующие потянулись к пирожным и стали наливать себе кофе. Обогнув стол красного дерева с аккуратно разложенными журналами, Дана увлекла секретаршу к стоявшей в уголке большой пальме в кадке.

— Простите меня, ради бога, — сказала Линда, не дав Дане времени хорошенько отругать ее. Вид у нее был искренне сконфуженный.

Дана подавила свой гнев. Когда дела идут хорошо, подчиненных мы не ценим, когда что-то не так — делаем их козлами отпущения.

— В чем дело? — раздраженно спросила она.

— Вам муж звонит.

Дана почувствовала, как сдавило затылок, и, стиснув зубы, проговорила:

— Скажи ему, что я на совещании и позвоню позже.

— Я так и сказала, Дана. Но он настаивает.

Краем глаза Дана увидела, как к ним катится Крокет — в шатком равновесии, как шар, пущенный под уклон.

— Что происходит, черт побери? Почему заминка?

— К сожалению, мне придется взять трубку, Марвин.

— Сейчас? Это необходимо сделать именно сейчас? Что же это за птица такая звонит, черт его дери? — Казалось, он сейчас лопнет от возмущения.

— Это мой муж, — нехотя призналась она.

Крокет закатил глаза и подергал себя за узкий манжет рубашки, чтобы взглянуть на циферблат своего «ролекса».

— Некстати. Вот уж некстати! — И повернувшись на каблуках, он в сердцах выкатился.

Дана направилась к аппарату в маленькой нише.

— Нет, он хотел поговорить с вами без посторонних, чтобы вы были в кабинете.

Дана чуть не выругалась и сердито двинулась в кабинет. Может, что-то с Молли — позвонили из детского сада, девочка заболела, надо за ней приехать. А может, Гранту потребовалась чистая рубашка или он хочет что-то ей поручить из того, что не может или же не хочет сделать сам.

С грохотом захлопнув за собой дверь в кабинете, она схватила трубку, сбив со стола аппарат. Телефон повис на проводе.

— Какого черта, Грант! Ты меня сорвал с заседания. Крокет вне себя!

— Прости, Дана. Я знаю, что ты на заседании.

— Была, Грант. Была на заседании! А сейчас стою здесь и разговариваю с тобой, в то время как Крокет лишний раз берет меня на заметку — еще один довод в пользу того, что меня надо уволить! Если ты этого добиваешься, потому что…

— У меня дурные вести, Дана. Лучше присядь.

— Нет, Грант, не могу же я… — начала было она и осеклась. Тон его не был требовательным. И раздражительным он не был. Говорил он неуверенно и даже как будто робко. И в голосе чувствовалась дрожь. Лучше присядь. Сердце ее забилось от внезапного волнения. Страх охватил ее.

— Что случилось? С Молли?

— Нет, Дана. С Молли все в порядке. — Он замолчал.

— Что такое, Грант?

— Это с твоим братом.

— С Джеймсом?

— Случилось плохое, Дана. Очень плохое. Возле дома меня ждала полиция. Я все еще дома.

— Дома? Что делает полиция у нас дома?

— Твой брат умер, Дана. Его убили вчера вечером.

Детектив Майкл Логан посасывал вишневый напиток, неся в руках недоеденную длиннющую сосиску с луком и соусом. Верхняя ступенька прогнулась под его тяжестью. Логан сошел со ступеньки, затем осторожно ступил на нее вновь. Дощатые края ступеньки приподнялись вслед за шляпками выдвинувшихся гвоздей. В этих старых домах на Северо-Западе дерево вечно гниет. Постоянные дожди не дают ему просохнуть. Никто и не ждет от него долговечности. Лестницу эту хорошо бы сломать и построить заново, что, может быть, и собирались сделать — вот и материалами, что на аллее, запаслись.

На тротуаре толпились соседи, здесь же за полицейским ограждением сновали телевизионщики. Репортеры проверяли микрофоны, репетировали, что они скажут, когда программа утренних новостей перейдет к сюжету об убийстве в Грин-Лейк. Убийства в пригородах всегда были сенсацией.

В дверях полицейский в форме протянул ему пюпитр с журналом. Логан, сменив напиток в руке на перо, расписался. Полицейский отмечал в журнале приходы и уходы каждого из участников команды. Первыми в списке значились полицейские, сразу же прибывшие на место преступления, далее следовали Родригес, эксперт по вещдокам, Кэрол Нучителли из отдела медицинской экспертизы, сержанты группы перевозки, полицейский фотограф и группа экспертов-криминалистов. Логан опять достал банку с напитком и, вонзаясь зубами в сосиску, глотая соус, вошел в дом. На полу валялись бумаги, рядом стоял потертый портфель, пухлый, вместительный, — адвокаты любят такие портфели. По-видимому, бумаги выпали из стопки на столе. На перилах висело черное кожаное пальто. Логан прошел по коридору в глубь дома, к задней его части, туда, где на месте преступления команда привычно кружила вокруг трупа — мужского, судя по брюкам цвета хаки и коричневым штиблетам, выглядывавшим из-за кушетки.

— Бог мой, — сказал Логан, подойдя ближе.

Кэрол Нучителли подняла на него взгляд.

— Добро пожаловать на наш пикничок, Логан. — Она примерила на правую руку желтый пластиковый мешок. К лодыжке трупа Кэрол уже успела прицепить бирку, а стоявшие возле трупа пакеты на молнии были наполнены содержимым карманов убитого. От натекшей крови пол в комнате местами покоробился, а слипшиеся волосы мужчины казались темно-красными. Разбитая изуродованная голова распухла. Нучителли ткнула пальцем в латексной перчатке в сторону сосиски.

— Приятного аппетита! Не замажь своим завтраком мой трупик.

— Это обед. Я на ногах с пяти утра. Для меня сейчас середина дня, — сказал он, оглядывая комнату.

— И ты выбрал для еды такое дерьмо?

Он завернул остаток сосиски в полиэтилен и сунул ее в карман пальто — есть больше не хотелось.

— Ты же знаешь меня, Нуч. Мне необходимо есть шесть раз в день, чтобы поддерживать форму при моей-то комплекции.

— Бедняжка. Мне бы твою сгораемость!

Нучителли встала, и они оба отступили от трупа, давая возможность фотографу сделать необходимые снимки. На взгляд Логана, со сгораемостью у нее был полный порядок. Ростом почти шесть футов, рыжеватая блондинка с длинными, до середины спины, волосами и ногами, как у юной волейболистки, медицинский эксперт графства Кинг представляла разительный контраст безобразным проявлениям насилия, с которыми оба они имели дело.

— Ужасное убийство, — заметил он.

— Разве не все они ужасны?

— В пределах шкалы от единицы до десяти.

Нучителли осмотрела тело и вздохнула.

— Побои — это самое худшее, Логан. Огнестрельные или ножевые раны могут иметь не такой уж страшный вид. Но побои… — Она помолчала. — Это просто дикость. Как представишь себе убийцу — как он стоит и наносит удар за ударом… С души воротит, Логан. Я определила бы это как восемь по твоей шкале.

— Сколько ударов было, как ты считаешь?

— Больше десяти. Ударов двенадцать-тринадцать.

— От страха или в ярости, — заметил он. Нучителли кивнула.

— Мы здесь гости не частые. — Она имела в виду Грин-Лейк. — Даже не помню, когда была здесь в последний раз. А ты молодец — живо отыскал здесь фастфуд.

Логана откомандировали в Северный округ шесть месяцев назад. Обычно он работал с напарником, но сейчас тот отпросился в Нью-Джерси на свадьбу сына. Северный округ не был таким уж трудоемким, как Южный, откуда Логана с повышением перевели на убийства и где он прослужил восемь лет в Отделе разбоев и сексуальных преступлений.

— Все, что я успел сделать.

— Ты разрываешь мне сердце.

— Разрываю? Да я уже три года как мечтаю покорить его.

Нучителли улыбнулась и покачала головой:

— Ну да. То и дело отпрашиваясь с работы.

Их флирт носил совершенно невинный характер. Логан не собирался осложнять свою жизнь служебным романом. Нуч улыбалась. Мужчины и женщины, расследующие убийства, улыбаются редко.

— А кроме того, ты для меня слишком стар.

— Согласен. Мне уже сорок стукнуло. И я очень переживаю.

— Переживать ты не умеешь.

— Опять под дых!

Она смерила его взглядом:

— Сорок? На сорок ты не тянешь.

— Это что, комплимент или новая колкость?

— Попытка комплимента. Я дала бы тебе лет тридцать пять. И выглядел бы ты еще моложе, если б не набивал живот всякой дрянью. Ей-богу, у тебя сгораемость, наверное, как у кролика!

Взяв что-то из пластикового пакетика, она передала это Логану. Он взвесил предмет в руке:

— Мрамор. Солидный кусок. Фунтов шесть будет.

— Без сомнения, это и есть орудие убийства.

Статуэтка представляла собой голову африканского воина. Плоских поверхностей она не имела. Снять отпечаток будет невозможно. Он оглядел прочее убранство комнаты. Коврики и африканские ритуальные маски на стенах были забрызганы кровью. На столике под ними — перевернутые разбросанные фигурки: слоники, львы, зебры и жирафы. На всех них — тоже кровь. Логан вытащил платок и взял им одну из фигурок — женская головка. Парная с воином.

— Сними-ка эту стенку, Джерри, — попросил он фотографа и повернулся к Нучителли.

— Ну, так что же нам известно?

Она сделала глубокий вдох и выпустила воздух — с шипением, как неисправная паровая машина.

— Первый удар, по-видимому, угодил ему в лицо, большинство же других пришлось по затылку. Судя по жестокости этих ударов, можно предположить, что злоумышленник явился с намерением убить и неожиданно выскочил из темноты.

— Догадка хорошая, — сказал Логан, — но, на мой взгляд, ошибочная.

Она пожала плечами:

— Хорошо, Шерлок, давай теперь свою умную версию.

Логан продемонстрировал способность в пять минут разложить все по полочкам:

— У преступника, когда он явился, не было намерения убивать. Жертва застала его врасплох, и он запаниковал. Отсюда и количество ударов. Он испугался. — Логан вышел в коридор, прошел к входной двери. Нучителли следовала за ним. Указав на стопку бумаг, он сказал: — Жертва возвращается домой, кидает бумаги на стол, ставит портфель. То есть он не слышал ничего подозрительного до тех пор, пока не прошел в заднюю комнату, и поскольку убийца не выбежал через заднюю дверь, он тоже либо не слышал прихода жертвы, либо находился в другой комнате. — Он ткнул пальцем в сторону соседней комнаты и сунулся в дверь. Ящики в комоде были выдвинуты, вещи оттуда и из шкафа валялись разбросанные на полу. В книжном шкафу тоже все перевернуто вверх дном. — Преступник, по-видимому, находился здесь.

— Возможно, здесь он поджидал свою жертву.

— Возможно. Только тогда орудие убийства он наверняка принес бы с собой.

Нучителли сморщила носик:

— Ах ты, умница!

Логан проследовал назад, к телу.

— Убийца подошел к жертве со спины. Тот поворачивается к нему и получает удар стоя, что и объясняет брызги на этих масках, висящих на стене на высоте шесть футов. — Логан указал рукой на лампу. — А лампа горела?

— Насколько я знаю, да.

Из глубины комнаты послышался голос сержанта:

— Горела. Это был единственный свет во всем доме.

— Но почему он не собрал бумаги с пола? — Нучителли сделала жест в сторону разбросанных в холле бумаг.

Логан повернулся к ней:

— Каково предположительное время смерти?

— Если судить по окоченению, смерть наступила где-то между половиной одиннадцатого и полночью. Плюс-минус.

Логан секунду что-то прикидывал.

— Допустим. Он возвращается домой усталый после напряженного дня. Он голоден и направляется в кухню. Или же идет пописать, хотя нет, не думаю, ведь если преступник находился в спальне, у него тогда было бы время улизнуть.

— А может, он был наверху, — предположила Нучителли.

— Тогда жертва, наверно, услышала бы его. Нет. Я считаю, что преступник определенно находился в спальне. — Логан повернулся в дверях, встав лицом к комнате, где продолжала действовать команда. Чуть отступив, он изобразил идущего по коридору человека.

— Он скидывает бумаги на стол, роняя некоторые на пол. Сверху стопки кладет очки, кидает на перила пальто и идет поесть.

— А зачем ему снимать очки?

— Не знаю. — Логан секунду подумал, но так и не придумал объяснения. — Как бы там ни было, когда он входит сюда, в комнате темно, и он зажигает свет. Слышит звук у себя за спиной и уже хочет повернуться, как — бац! Следует удар. Его бросает о столик, фигурки падают, он ударяется о кушетку. — Изображая все эти движения, Логан упал на колени, упал так, чтобы не повредить вещдоков. — И второй удар он получает в затылок.

Опустившись на колени, Логан заметил под черной кожаной кушеткой какой-то предмет. Он подозвал одного из сержантов и попросил дать ему пластиковый пакетик. Тот выбрал один из висевших у него на поясе и протянул его Логану. Пошарив под кушеткой, Логан вытащил оттуда сотовый телефон. Поднялся.

— Ха! Я ошибся! Возможно, он и шел в кухню, но бумаг он не собрал и очки забыл, потому что разговаривал по телефону!

— Откуда ты знаешь, что это его телефон?

— Потому что, будучи пессимистом, я просто не в состоянии поверить, что убийца был так любезен, что предоставил нам свой сотовый для опознания.

Логан опустил телефон в пакетик. Потом через пластик нажал кнопку определения последних звонков — с номера и на номер.

— Время смерти десять минут двенадцатого, — сказал он, поворачивая сотовый так, чтобы Нучителли могла его видеть. — Плюс-минус. — Он записал в блокнот номер последнего звонка и передал телефон сержанту: — Нам потребуется полный список всех номеров, которые он набирал. Начни с последних суток. — И он опять повернулся к Нучителли: — А что нам известно об убитом?

Но Нучителли лишь покачала головой:

— Ведь ты меня знаешь, Логан. Наша работа тяжелая и без того, чтобы вникать, кто и что.

— А как мы узнали о случившемся?

— Соседка позвонила. Ее сейчас там в чувство приводят. Очень уж расстроилась. — Нучителли ткнула в сторону соседней комнаты, куда вел дверной проем без двери. — А Родригес в кухне.

Логан отправился в кухню. Небольшого роста латинос стоял, наблюдая, как сержант пытается снять отпечатки с дверных ручек задней двери — наружной и внутренней. Генри Родригес возглавлял криминалистическую лабораторию городской полиции Сиэтла. Маниакально педантичный, он не упускал ни малейшей детали. В деле, где счет идет на микроны, а значение имеет каждая мелочь, такой человек был незаменим.

Когда Логан приблизился, Родригес повернулся к нему и изумленно указал на его ботинки:

— Бахилы. Почему ты никогда ими не пользуешься?

— Прости, Генри. Забываю положить в машину. Есть что-нибудь стоящее?

Родригес досадливо мотнул головой:

— Что-нибудь стоящее, Логан, всегда есть. Надо только это найти. Отпечатков пальцев здесь уйма. Но принадлежат ли они убийцам — не знаю.

— Убийцам? Разве их несколько?

— Я бы предположил двух. Перед дверью на рыхлой земле отпечатались два разных следа от башмаков. Судя по глубине отпечатков, ретировались они бегом, спрыгнув с заднего крыльца. Отпечатки разные, и это четко видно. Один — словно бы от теннисной туфли размера, как мне кажется, восьмого. Другой — от ботинка. Этот побольше. Двенадцатого размера. Видимо, человек этот более крупный.

— А отпечатком жертвы один из них быть не может?

— Вряд ли. Следы свежие. — Родригес ткнул пальцем в сторону трупа. — А у него на ботинках нет земли, и это кроссовки десятого с половиной размера. Снимем слепки и сравним отпечатки с отпечатками других пар обуви в доме.

— А еще что ты знаешь о жертве?

— Это не мое дело, Логан.

— Ну, не в службу, а в дружбу, Генри… Нуч говорит, что ты сказал, будто в полицию позвонила соседка.

— Судя по всему, парень преподавал юриспруденцию в универе Сиэтла. Соседка стукнула к нему в дверь утром — ей был обещан кофе. Когда он не ответил, она решила, что он запамятовал. Отойдя от дома, увидела дальше по улице его машину и решила, что, может быть, он в душе и не слышал. Она вернулась и постучала опять, погромче. Когда он и на этот раз не отозвался, она посчитала это странным и сходила за ключом, который он ей дал.

— За ключом? У них что — был роман?

— Ну, если только как повторение истории Гарольда и Мод.

— Чего-чего?

— Гарольда и Мод. Кино такое есть. Культовое. Классика кинематографа. Двадцатилетний парень влюбляется в восьмидесятилетнюю старуху.

— Похоже, меня сейчас вырвет, Генри. Я ведь поел не так давно.

— И тем не менее. Очевидно, жертва и его соседка обменялись ключами на случай, если вдруг окажутся на улице перед запертой дверью. Знаешь, соседи нередко так страхуются. Она рассказала, что открыла дверь, вошла, окликнула его и тут увидела на полу его ноги. Первой ее мыслью было, что ему плохо, но, подойдя, она увидела кровь. — Он помолчал, глядя на тело. — Слыхал, что они уже связались с его сестрой.

Логан вздохнул.

— Вот уж кому не позавидуешь, — сказал он.

Она ухватилась за край стола, чтобы не упасть.

— Его соседка обнаружила, Дана. И вызвала полицию.

— Нет, — сказала она. — Я говорила с ним вечером. — Она запнулась. Ее охватила дрожь. — Говорила. Мы собирались вместе пообедать. Мне пришлось отменить.

— Дана, Дана!..

— Вчера. Я говорила с ним вечером…

Ноги больше не держали. Она рухнула в кресло, уронив телефон на пол.

— Дана? Ты меня слышишь? Дана?

В ушах — гулкий звон. Предметы в комнате завертелись, странные, незнакомые. Стены кабинета стали теснить ее, наплывать, как в кино, рушиться на нее. Стало трудно дышать. Она почувствовала, как трясется пол, и с этим ощущением вернулась к жестокой реальности. Дверь в ее кабинет широко распахнулась. Вошел Крокет, чтобы устроить ей хорошую взбучку.

— Ты что, считаешь, что можно продолжать без тебя? Это очень и очень отразится на наших делах, ведь…

Она глядела на болтавшийся на проводе телефонный аппарат. Джеймс умер.

Язвительный голос Крокета все лез и лез к ней в уши, и она ненавидела его в этот момент больше, чем когда бы то ни было. Ненавидела, потому что Марвин Крокет воплощал реальность. Это не было кошмарным сном. Ей не суждено очнуться. Это правда. Боль, сдавившая ее грудь, взорвалась, вздыбилась ураганной волной. Как в тумане, она вскочила, накренив стол, — легко, как будто он был сделан из картона. Книги, бумаги, компьютерное оборудование — все поползло вниз и с грохотом рухнуло на пол.

Через несколько часов после того, как она выскочила из кабинета, смутно сознавая происходящее, не в силах поверить в него, в горе и отчаянии, она уже сидела в Медицинском центре Харбор-Вью, глядя, как отражается свет флуоресцентной лампы на глянце крытого линолеумом пола. Рядом с ней сидела женщина-полицейский. Несмотря на уже знакомую ей жестокую реальность окружающего — этой режущей глаза белизны, — какой-то частью сознания она все еще цеплялась за призрачную надежду, что Джеймс жив, что произошла какая-то чудовищная путаница, вопиющая ошибка, которая будет исправлена с пространными извинениями. Но она знала, что в этом ей будет отказано, потому что уже сидела здесь однажды, на той же самой скамье перед кабинетом судебно-медицинской экспертизы в полиции графства Кинг, ожидая, что ей надо будет опознать тело отца.

Ошибки не было. Все было правдой. Ее брат умер.

— Мисс Хилл?

Она подняла глаза. Перед ней стоял хорошо одетый мужчина в сшитом на заказ синем костюме, белой рубашке и галстуке с ромбовидным узором. Похож на адвоката.

— Я детектив Майкл Логан, — представился он.

Она даже не дала себе труда встать.

— Сочувствую вашей утрате. Может быть, хотите чашечку кофе или выпить?

На глаз росту в нем было футов шесть, широкоплечий, лицо молодое, с россыпью веснушек на носу и щеках. Рыжие волосы слегка вились — возможно, от дождя.

— Вы узнали что-нибудь еще?

Он присел рядом с ней на скамейку.

— Очень приблизительно. Мы думаем, что ваш брат вернулся домой примерно в одиннадцать часов и застал в доме грабителя. Видимо, входя, он говорил по телефону, говорил с вами.

Рука Даны поползла ото рта вниз.

— Со мной?

— Ваш номер последним записан на его аппарате. Он позвонил вам в десять минут двенадцатого. И это номер вашего домашнего телефона.

Она опустила взгляд, глядя в глянцевый пол, она припоминала. Она была вымотана и нервничала после посещения доктора и того, что наговорил ей Крокет. А после перепалки с Грантом она совсем обессилела и, закутавшись в одеяло, уснула. Звонок Джеймса разбудил ее.

— Да, — сказала она.

— Вы помните этот звонок? — спросил Логан.

Она кивнула.

— Так, значит, он со мной разговаривал… — Слезы потекли по ее щекам, когда она поняла, что последнее, что успел сделать ее брат, это позвонить ей, чтобы узнать, как она, и заверить ее в своей любви. Детектив Логан подождал минуту, давая ей время взять себя в руки.

— Припомните, о чем вы говорили с братом. Она сделала глубокий вдох:

— Он позвонил мне еще днем. А я забыла перезвонить. Он справлялся о моем здоровье. Утром я была у доктора… — Детектив внимательно глядел на нее, и глаза его были красными. — Он сказал, что у него осложнения. Еще днем сказал.

— Какие осложнения?

Она покачала головой.

— Этого он не сказал. — На секунду она запнулась. — Я не могла говорить, потому что пришел доктор. Брат хотел пообедать со мной, но я не могла. Мы собирались пообедать сегодня.

— А больше он ничего не сказал?

— Нет. Он только… Он не хотел говорить об этом по телефону. — Она взглянула на Логана. — Сказал, что разговор не телефонный.

— И вы не догадываетесь, о чем он собирался говорить?

— Нет. Никаких осложнений у Джеймса никогда не было.

— Никогда? — В тоне, каким это было сказано, она уловила скептическую нотку.

— Никогда, — твердо сказала она.

— Значит, если он позвонил вам, чтобы поговорить с глазу на глаз, это могло означать что-то серьезное.

— Не знаю, — устало сказала она. — Наверное.

— А не могло это быть нечто и приведшее к тому, что произошло?

— Что вы имеете в виду?

— Простите, что я вынужден вас об этом спрашивать, мисс Хилл, но не водились ли за вашим братом какие-либо грешки — страсть к наркотикам, азартным играм, что-нибудь способное спровоцировать ситуацию, когда кто-то вознамерился убить его?

— Вы сказали, что это было ограбление, что Джеймс застал в доме грабителей.

— Сказал. Я лишь делаю вывод из ваших собственных слов о том, что брат позвонил вам и сообщил, что у него осложнения.

Она покачала головой.

— Нет. — Запнулась и повторила уже более решительно: — Нет. Наркотиками Джеймс не баловался. Он был вегетарианцем и очень следил за собой, за тем, что ел и пил. И я никогда не слышала, чтобы он играл во что-нибудь, разве что на работе в тотализатор — ставил на ту или иную из студенческих баскетбольных команд. Мой брат был очень хорошим человеком, детектив. Джеймса все любили. Я не встречала никого, кому бы не нравился Джеймс. — От волнения и гнева ее голос стал хриплым. — Это просто нелепость какая-то. Нелепость, и больше ничего!

Логан кивнул:

— Нелепые проявления жестокости очень трудно объяснить и, боюсь, еще труднее смириться с ними. Наши офицеры опрашивают соседей вашего брата, выясняют, не заметил ли кто-нибудь из них чего-то подозрительного, необычного — незнакомых людей, бродивших вокруг дома, чужих автомобилей. Нашими служащими в доме найдены отпечатки пальцев, а за задней дверью — следы ботинок. Мы проверим, не зафиксировано ли в этом районе в последнее время каких-либо ограблений. Мы сделаем все от нас зависящее, чтобы выяснить, что произошло, и постараемся во всем разобраться.

— Мисс Хилл? — Дана повернулась на звук нового голоса. В коридор вышел мужчина в синем больничном комбинезоне и белом халате. — Теперь можете пройти. — Дана встала, но мужчина смотрел куда-то мимо нее. — Вас кто-нибудь сопровождает?

— Нет, — тихо сказала она. — Я одна.

Логан поднялся со скамьи.

— Я пойду с вами, — сказал он.

Дом Хиллов в Медине имел пять спален и был окружен участком величиной в акр — ухоженная лужайка, живые изгороди, кусты рододендронов, россыпи тюльпанов. На заднем дворе — бассейн и от него — мягкий спуск по покатому склону к самой кромке озера Вашингтон. Дана поставила машину перед трехместным гаражом слева от дома, так, чтобы из окон ее не было видно. Так она и сидела незамеченная, мечтая о том, чтобы сидеть так как можно дольше. Но это, конечно, было невозможно. Невозможно было и разрыдаться, впасть в истерику, лишиться чувств от мучительной боли, как если бы кто-то придавил ее к земле, наступив на грудь обеими ногами. Надо было сделать работу. Ей предстояло принести дурную весть, сделать это вновь. Это стало ее участью, ее работой — приносить дурные вести. Когда умер отец, матери об этом сообщила она. Джеймс был в отъезде. Она сказала им обоим то, что умолил ее сказать партнер отца по бизнесу, совладелец их адвокатской конторы, что отцу стало плохо, когда он играл в рэкетбол в Вашингтонском спортивном клубе, и что он умер по дороге в больницу. То, что на самом деле произошло это на квартире у секретарши отца после изрядной выпивки и во время полового акта с ней, посчитали несущественным, неуместной подробностью, способной только больно ранить мать.

Лицо брата — изуродованное ударами лицо — стояло у нее перед глазами, и было понятно, что вид этого лица будет преследовать ее еще много лет. Доктора постарались привести его в порядок. Лучше не думать, как выглядел он до этого. Лицо брата — распухшее и в синяках — было странного лиловато-бордового цвета. Глаза заплыли и были как щелочки, словно он еще не протер их после глубокого сна. Лицо это показалось Дане таким чужим, что у нее даже мелькнула надежда, что это все-таки может оказаться не он, но надежда эта быстро улетучилась.

— Мне надо посмотреть на его руку, — сказала она.

— Которую? — осведомился медэксперт.

— Левую.

Она обошла рабочий, с жестяным покрытием стол и встала слева от тела. На мизинце, на самом его кончике, была странной формы родинка. Точно такая же родинка и у нее на левом мизинце. Родинка была похожа на планету Сатурн с одним из его колец. В детстве они с Джеймсом, клянясь сохранить что-то в тайне, соединяли кончики мизинцев — родинка к родинке. Вот она — родинка Джеймса. Ее родинка. Их общая родинка.

Ошибки нет.

— Это Джеймс, — сказала она.

Дальше по улице залаял бигль Макмилланов — залаял невесело, как лают старые, усталые псы. Дана помнила его щенком. Что скажет она матери на этот раз? Чем смягчит горестное известие? И что можно сказать, кроме: «Мама, Джеймс умер. Его убили. Не знаю почему, да это и не важно. Он умер».

— О боже… — Она зажала рукой рот. По щекам заструились слезы. Кажется, опять она расклеилась. Она вцепилась в руль, стараясь удержаться от рыданий. О боже, боже милостивый…

А потом, окончательно сдавшись, она разрыдалась и плакала долго и горестно.

Утро прошло, серую пелену прорезала синева, и по синему небу поплыли белые облака. Но утренний холодок все еще пробирал — весна никак не могла побороть упрямую зиму. Дана шла по вымощенной камнем дорожке среди искрящихся на солнце теней, падавших от сосен и кизиловых деревьев, слегка раскачивающихся на легком ветру. Она прошла мимо железной дверцы, ведшую в кладовку при кухне. В детстве они с Джеймсом входили в дом лишь через эту дверцу. Но теперь дом этот был не ее, и уже давно как не ее. Воспользоваться ею сейчас было бы неуместно.

В глубине души она очень хотела, чтобы матери не оказалось дома. Но конечно, она будет дома. Где же ей еще быть? Мать никогда не работала, не работала ни единого дня в своей жизни. В этом не было необходимости с мужем, зарабатывавшим тысячи долларов в год и оставившим ей если не друзей, то порядочное состояние. После его смерти мать сохранила мало кого из светских знакомых, бросила и светские развлечения. Партнеры отца по бизнесу и их жены, так дружившие с Хиллами, когда Джеймс Хилл-старший загребал деньги для их адвокатской конторы, так стойко державшие язык за зубами и покрывавшие все эти годы его многочисленные измены, вдруг как в воду канули. Мать прекратила членство их семьи в загородном гольф-клубе Оверлейка — расхотелось ей таскать тележку с клюшками по полю одной — и продала их яхту. Маленький скутер она все же оставила — не для себя, а для внуков, которых, как она надеялась, в их семье будет много. Время она чаще всего проводила дома за вязанием, вышиванием, а также просмотром мыльных опер и всяческих ток-шоу по телевизору.

Дана остановилась перед дверью в высоком, укрепленном колоннами цоколе и секунду помедлила, чтобы справиться с волнением. Потом подняла дверной молоток в форме лошадиной головы и трижды стукнула в дверь. Спустя мгновение дверь распахнулась, и перед ней оказалась мама в желтых резиновых перчатках и с почерневшей губкой в руке; от губки пахло каким-то мощным очистительным средством. Мать растерянно улыбнулась.

— Дана. Какая приятная неожиданность! А почему ты не вошла через боковую дверь? Разве у тебя нет ключа?

Они коснулись друг друга щеками, и мать постаралась не испачкать Дану сажей. На заднем плане верещал телевизор. Если растрепанный вид Даны и ее вспухшие глаза и говорили сами за себя, мать на это никак не отреагировала. Впрочем, Хиллы никогда не были большими мастерами замечать очевидное, что доказывалось примером двадцатилетней связи ее отца с секретаршей — связи вполне очевидной.

Дана прошла вслед за матерью через нарядную гостиную в кухню. В раздвижные стеклянные двери был виден дворик за домом. Фонтанчик воды из бассейна со змеиным шипением орошал цветы.

— Тебе следовало бы позвонить. — Мать положила губку в раковину, сняла резиновые перчатки и тыльной стороной руки отвела с лица прядь волос, выбившуюся из пучка на затылке. Дверца духовки была открыта, вытащенные конфорки отмокали в раковине. В помещении пахло нашатырем и сильно подгорелыми тостами. — Я как раз плиту чищу, — сказала она.

— Там есть автоматическая чистка, мама, — сказала Дана. Подойдя к стеклянным дверям, она открыла их. Ветерок тронул занавески. — Здесь надо проветрить.

— Ты что, по делам здесь? — Медина находилась на другом берегу озера Вашингтон, всего в пяти милях от центра Сиэтла в восточном направлении, и доехать до нее было легче легкого по одному или другому из двух мостов, но мать всегда говорила об этом как о чрезвычайно утомительном и трудном путешествии.

— Как Молли? Как мой милый ангелочек? — Мать явно нервничала из-за того, что привычное течение дня было нарушено.

— Молли — прекрасно, мама.

Мать распахнула холодильник:

— Дай я тебя чем-нибудь угощу. Стаканчик лимонаду хочешь? У меня индейка есть. А можно разморозить курицу. Я могла бы…

— Мама…

Мать замолчала.

— Я приехала специально, мама.

Мать захлопнула дверцу холодильника.

— Что такое? Что случилось?

— Ты сядь.

Мать нерешительно двинулась к круглому кухонному столу с вазой в самом его центре, полной только что срезанных в саду роз. Она выдвинула стул и села на самый краешек.

— Я с дурной вестью, — сказала Дана и по выражению лица матери поняла, что та услышала в этих словах эхо пятилетней давности — то же самое, что слышала и она, Дана.

— Ты не больна, нет? А Молли?

— Нет, мама. Молли здорова. Это Джеймс, мама… — Слова застревали в горле. По щекам ее покатились слезы. — Он погиб, мама. Джеймс погиб!

На лбу матери обозначились морщины. Глаза стали влажными.

— Погиб? — переспросила она потрясенно, как может спросить только мать, узнав о гибели своего ребенка. Ее тело сгорбилось, осело под тяжестью невыносимой муки.

— Он умер, мама. Джеймс умер, — сказала Дана, понимая, что эхо и этих ее слов ей предстоит слышать долгие-долгие годы.

Кизил и вечнозеленые кустарники, отбрасывая тени, окутали кухню и гостиный уголок серой пеленой, когда солнце скрылось за деревьями. Дана стояла возле терракотового кухонного прилавка, наполняя чайник водой, устремив взгляд на задний двор. На ножках садовой мебели — стола и стульев — заметна ржавчина. Надо их почистить, принести из кладовки подушки, расставить тенты. В доме Хиллов на берегу озера Вашингтон вновь соберутся люди. Предстоят ирландские католические поминки. С выпивкой.

Возбуждение, позволившее ей как-то продержаться и при первом страшном известии, и на опознании тела Джеймса, и когда пришлось сообщить матери, а потом обзванивать родных и друзей, сменилось тупой апатией. Кое-кто новость уже слышал. Они хотели обсуждать ее с ней, задавали вопросы, но ответов на эти вопросы у нее не было, как не было и желания пытаться что-то объяснять. Некоторые хотели прийти. Она вежливо отклоняла такое предложение. Звонили репортеры. Им она говорила, что семья от комментариев воздержится. Вскоре она отключила телефон.

Мать лежала в своей спальне наверху, в самом конце коридора, за закрытой дверью. Она потеряла сознание, сползла с краешка стула и грохнулась бы на пол, если б Дана не поддержала ее. Джек Портер, давний семейный доктор Хиллов, приехал немедленно, как только Дана позвонила ему. Приехав, он дал Кейти Хилл успокоительное и чем-то снизил давление.

Горячая вода из-под крана переполнила чайник и обожгла руку Даны. Она закрыла кран, отлила из чайника излишек воды и автоматически повернулась туда, где некогда стояла плита, а теперь находился крытый плиткой рабочий стол. После смерти отца мать переделала кухню вместе с тремя ванными. Теперь плита располагалась в центре, огромная, как в ресторане, с восемью конфорками и грилем такой величины, что на нем можно было жарить мясо для целого дивизиона. С колпака этой плиты свисала на крюках кухонная утварь. Дана никак не могла понять, зачем понадобилось матери ждать так долго и заняться переделками, лишь оставшись одной. Теперь же ей казалось, что она поняла причину. Причина была та же самая, что заставляла мать упорно чистить вручную плиту с кнопкой автоматической чистки. Ей надо было чем-то себя занять.

Дана поставила чайник на переднюю конфорку. Пламя пыхнуло, и в воздухе слегка запахло газом. Медное днище начали лизать сине-желтые огненные языки, пока Дана не отрегулировала пламя. Услышав шуршание автомобильных шин на подъездной аллее, она выглянула в боковую дверь. Синий БМВ подкатил и встал возле ее «эксплорера». Из машины вылез Грант с Молли на руках;

девочка ела рожок шоколадного мороженого, и следы шоколада были на ее личике и синем платье. Дана взглянула на часы. Ужинать Молли, конечно же, откажется. Она покачала головой, но вдруг подумала, какая это, в сущности, мелочь.

Она открыла дверь, вышла. Молли кинулась к ней и весело заулыбалась; испачканный шоколадом рот придавал ей комичный вид.

— Мамочка!

Увидев дочку, Дана не смогла сдержать слез; присев на корточки, она сжала девочку в объятиях. Когда она оторвалась от нее, Молли спросила:

— Почему ты плачешь, мамочка?

Дана вытерла слезы.

— Маме грустно, детка.

— Не надо. — И девочка протянула ей оставшееся мороженое. — Хочешь попробовать?

Дана откусила маленький кусочек.

— Это девочка моя приехала? Моя дорогая Молли приехала? — В боковой двери показалась Кейти Хилл в белом халате и тапочках, волосы ее были распущены. Косметика не могла скрыть красноту вспухших глаз.

— Мама, ведь доктор Портер не велел тебе вставать!

Пройдя мимо нее, мать обняла Молли.

— Неужели это моя крошка? Привет, ангелочек мой!

— А у меня мороженое, бабушка!

— Да, ангел мой, я вижу. — Кейти Хилл, закрыв глаза, покачивалась, сжимая в объятиях внучку.

— Привет, Кейти, — сказал Грант.

Кейти Хилл ответила, не поднимая глаз:

— Привет, Грант.

— Я очень сожалею по поводу Джеймса.

— Спасибо. — Кейти Хилл сгребла в охапку Молли. — Пойдем, ангел мой, давай поднимемся наверх, книжки почитаем.

— Бабушке грустно.

— Да, дорогая. Бабушке очень грустно, — сказала она и исчезла в боковой двери.

Дана шагнула к Гранту и, уткнувшись лицом в крахмальную белую рубашку, зарыдала у него на груди. Он поглаживал ее затылок, в то время как события этого дня обрушивались на нее водопадом битого стекла и каждый осколок оставлял в ней крохотный болезненный порез. Спустя минуту она отошла от Гранта, вытерла со щек слезы. Потом стерла с его рубашки след, оставшийся от ее размазанной туши для ресниц.

— Спасибо, что привез ее сюда, — сипло проговорила она, вдруг охрипнув.

— Я мог бы остаться с ней сам, если ты не против.

Дана откашлялась и, вытащив пачку «клинекса», высморкалась.

— Нет, все в порядке. Хочу, чтобы она побыла здесь. Для мамы она как лекарство.

Грант поднял глаза к мансардному окошку.

— Как она себя чувствует?

— Как и следует ожидать. Хочешь, поднимись и поговори с ней.

Грант отвел взгляд от окна.

— Наверное, не стоит. Похоже, я с ней не умею находить общий язык. Не очень-то лажу. Полиция сообщила тебе еще что-нибудь?

Она покачала головой и прикрыла глаза.

— Они избили его до смерти, Грант.

— Господи…

— За что? — вскричала она, чувствуя, как закипает гнев. — У Джеймса не было никаких денег. Он же всего лишился, когда бросил практику. Зачем же было грабить его? Почему не заявиться сюда? — Она сделала широкий жест рукой: — Деньги-то вот где!

— Здесь людей защищают ворота и ограды, Дана. А также системы сигнализации.

— Они убили его неизвестно за что, Грант. Убили моего брата неизвестно за что!

— А полиция не имеет никаких соображений насчет того, кто это мог быть, никаких зацепок?

— Нет, — сказала она, покачав головой. — Они сняли отпечатки пальцев и следы, но ничего определенного пока нет. — Она вздохнула. — Хорошо бы ты остался, Грант.

Сделав к ней шаг, он опять обнял ее. От него пахло одеколоном «Армани». Ей вспомнилась студенческая жизнь и минуты их близости. Но все это было раньше — до того, как заботы о счетах, привлечении и удержании клиентов, честолюбивые помыслы о партнерстве так переменили его. До того, как десять лет раннего вставания, хождения на работу, где постоянно приходилось с кем-то ссориться и воевать, сделали его раздражительным и циничным в отношении людей и их побуждений. До того, как собственные неудачи заставили его ревновать к ее успехам. Чувствуя это, она редко обсуждала с ним свои дела и всячески старалась его ободрить, даже когда его уволили из второй адвокатской конторы. Но с рождением Молли ей стало не хватать времени — не хватало суток, чтобы оставаться и женой, и кухаркой, и шофером для всей семьи, и посыльной, и юристом, и мамой, а к тому же еще ухитряться лечить больное самолюбие взрослого мужчины. В ответ Грант стал пропадать на работе и находить предлоги, чтобы поздно возвращаться домой.

Уткнувшись подбородком ей в волосы, он сказал:

— Ты нужна своей семье, Дана. Для нее ты должна быть сильной. — Его руки сжимали ее лопатки, но тепла в этом пожатии она не чувствовала. И звук его голоса не утешал. Щеку корябали шерстинки его пиджака. — Ты сильная, Дана. Если кому-то и дано такое вынести, то это ты, Дана.

— Нет, это слишком, — сказала она и опять залилась слезами. — Мне больно, Грант. Господи, как же это больно — терять его!

Он обнял ее, и на секунду ей показалось, что он останется. Но потом его руки соскользнули с ее спины.

— И я хотел бы остаться, но ведь ты знаешь: в понедельник мне выступать в суде в Чикаго по делу Нельсона и конец недели у меня будет сплошная горячка. Они представили тринадцать ходатайств и сорокапятистраничное изложение дела. Ну, и мне надо действовать соответственно.

— А Бергман не мог бы взять это на себя?

Грант отстранился, и лицо его приняло скептическое выражение.

— Но это мой шанс, Дана. Бергман подарил мне это дело, поднес мне компанию Нельсона на блюдечке. Когда я выиграю, я положу в карманы совладельцев тридцать миллионов долларов! Куш невиданный! Я стану мегазвездой. И это капитал! Компания Нельсона станет отстегивать мне по три миллиона! Я буду… Мы будем обеспечены до конца наших дней. Мы сможем купить дом на озере, яхту, да все, что мы хотели!

Но сейчас она не хотела ничего. И его она тоже не хотела. Юриспруденция не изменила его. Она лишь четче выявила то, чем он был всегда. Она глядела, как мох лезет в трещины на дорожке, постепенно разрушая ее, и думала о своем браке. Удалить этот мох будет нелегко.

Шум и возбужденные голоса врывались в тесный номер мотеля. Два спортивных комментатора, сидя за столом в студии, рассказывали об основных событиях дня. Лоренс Кинг, насколько можно, прибавил громкость, но голоса комментаторов не могли заглушить женский голос, доносившийся через тонкую, как картон, стенку соседнего номера.

— Еще, милый! Да. Да. Да. Так, детка, так…

Фотография горы Рейнир между двумя изголовьями ритмично ударялась о стенку. Ночник на полированной деревянной тумбочке трясся. Если б не болты, которыми он привинчен, он, наверное, упал бы. Видно, бабе этой было неплохо в постели, но сейчас Кинг не желал слушать ее стоны.

— О, такой громадный… Ты великан, детка, ты наполняешь меня всю, без остатка…

Кинг грохнул кулаком в стену:

— Заткнитесь там, черт возьми!

Но стоны и сопение продолжались как ни в чем не бывало. Кинг мерил шагами потертый коричневый ковер, попеременно то теребя заросший грубой темной щетиной подбородок, то покусывая ноготь на большом пальце, в который въелись грязь и копоть строек, на которых он работал. В номере пахло потом и заплесневелым деревом.

— Пятнадцать тысяч. — Маршалл Коул кружил возле двери в ванную, обходя пакеты из-под фастфуда, перешагивая через сальные картонки из пиццерии, пивные бутылки и одежду и обувь, которую он продолжал скидывать с себя — вначале ботинки и носки, вслед за тем рубашку. Он остался голый до пояса, в синих, протертых на коленях джинсах, болтавшихся на худых бедрах. Прочую его одежду они зарыли на пустыре за мотелем, вырыв яму достаточно глубокую, так, чтобы бродячие псы, привлеченные запахом крови, не смогли ее достать.

— Пятнадцать тысяч, — сказал Коул, настойчиво дергая за козырек бейсбольной кепки с эмблемой сиэтлского «Маринера» и то надвигая кепку низко на лоб, то вздергивая ее обратно на макушку. — Скажешь ему, что мы хотим пятнадцать тысяч! — Он ткнул пальцем в сторону Кинга. — Уговор был на грабеж. Ты так говорил, Ларри. Ты сказал, что мужик этот договаривался о грабеже. В пустом доме. В этом чертовом доме никого не должно было быть, парень.

— Заткнитесь там! — заорал в стену Кинг, все более распаляясь.

— Убивать уговора не было. Я же не убийца, Ларри. Да они меня пришьют за это. Нам обоим крышка.

Отвернувшись от стены, Кинг шагнул к Коулу.

— Заткнись. — С него хватало стонов этой сучки. — Заткнись, мать твою! И не учи ученого, черт возьми! Знаю, что делаю.

Коул попятился, понимая, что он не чета Кингу, нависавшему над ним во весь свой шестифутовый с двумя дюймами рост тушей в 255 фунтов. Коул был худым как жердь, с плоским, как стиральная доска, животом, выпиравшими ребрами и узким тазом. Он страдал поносами и несварением, вынуждавшими его проводить в туалете больше времени, чем убиравший там служитель; пищу он усваивал плохо и никак не мог набрать вес. Толстогубый, зеленоглазый, с длинными, ниже плеч, светло-русыми волосами, Коул, уродись он женщиной, считался бы хорошенькой.

— Пятнадцать тысяч, — тихонько пробормотал Коул. — Этого хватит, чтобы слинять отсюда. Может, в Канаду. Оттуда же нет экстрадиции, верно? Черт! — Он швырнул кепку на пол и дернул себя за волосы. — Мне иначе не выпутаться, Ларри. Он видел меня. Он глядел прямо на меня.

— Успокойся. — Кинг подошел к окну и отдернул тяжелую штору. Мотель «Изумрудный» торчал на голой равнине, как чирей на собачьей заднице. Кинг выбрал его не за красоту окружающего пейзажа. Он выбрал его, потому что номера в нем располагались не очень близко к входной двери и из них открывался хороший обзор и пустыря, и парковочной площадки возле фасада. Там по-прежнему стояли все те же четыре машины. С последним звонком в баре «Четыре козыря», находившемся в полумиле дальше по дороге, количество их прибавится. Кинг взглянул на часы и отвернулся от окна. — Я получу пятнадцать штук, и мы смоемся отсюда. Никто ничего не пронюхает.

— Что-то не так. — Коул встал и опять закружил по комнате. — Что-то не сложилось, Ларри. Я такие вещи чую. Ей-богу, чую!

— Положись на меня, — проворчал Кинг.

В дверь постучали.

Коул мгновенно переменился в лице: он дернулся, точно его потянули за веревочку, и вытаращил глаза, будто вспугнутая лошадь. Приложив палец к губам, Кинг тихонько заглянул в глазок.

Было невозможно припарковаться на площадке, подняться на два лестничных пролета и пройти по коридору так, чтобы Кинг не услышал. Господи, да здесь от каждого шага проходившего мимо их двери человека трясся пол! И тем не менее мужчина ухитрился это сделать. Он стоял перед дверью, и лицо его, искаженное глазком, было видно — нос картошкой, с чуть загнутым кончиком, черные сплошные солнечные очки, выпуклые и непроницаемые, как зрачки у ястреба. Кинг попятился и указал на дверь в соседнюю комнату.

Коул вновь нахлобучил свою кепку и быстро собрал разбросанную одежду. Схватив лежавший на телевизоре девятимиллиметровый автоматический пистолет, он уронил на пол теннисную туфлю и, подфутболив ее к двери, поспешно скрылся в ней и запер дверь за собой.

Кинг сунул в передний карман джинсов девятимиллиметровый «фалькон», застегнул рубашку, но тут же передумал и вновь распахнул ее, демонстрируя силу. Пусть тот видит, что он настроен серьезно. Он отодвинул засов, открыл дверь и отступил от нее. Мужчина вошел и, не сказав ни слова, закрыл за собой дверь. На нем была коричневая кожаная куртка, прямые синие джинсы и черные ботинки. В правой руке он держал зеленый мешок для мусора. Он сбросил мешок на ковер. Кинг угадывал в мужчине военного — либо сухопутные войска, либо морская пехота. Кинг и сам оттрубил четыре года в армии. У него глаз наметанный. Он видел это даже издали. Но на простого морского пехотинца этот парень все же не похож. Повадка не та. Наверное, из особого подразделения типа «рейнджеров», «тюленей» или еще там каких-нибудь не пойми каких. Но как бы там ни было, от взгляда на него Кинга пробирали мурашки. Тот глядел без улыбки, и лицо его не меняло выражения — все то же неподвижное лицо с пустыми глазницами в неизменных черных очках, преломлявших отражение Кинга. Кинг жалел, что разговорился с ним в баре. Лучше бы ему отказаться тогда от выпивки и подобру-поздорову уйти. Но пять тысяч баксов за простое ограбление — предложение было слишком заманчивым, а Кингу нужны были деньги платить алименты ребенку бывшей жены, не то его опять потягали бы в суд. А кроме того, что сделано, то сделано. Ничего не попишешь.

Кинг стоял в изножье ближней от ванной кровати, подбоченившись так, чтобы через распахнутую рубашку видно было дуло «фалькона» на его волосатом животе.

— У нас тут вот какая загвоздка. Там не было пусто, а вы говорили — будет.

Мужчина сунул руки в карманы куртки.

— И было.

— Двадцать минут! А потом этот кретин вернулся домой и вперся прямо в комнату.

— Я читал. — Мужчина имел в виду статью в отделе муниципальных новостей «Сиэтл тайме». В лице этого негодяя ничто не дрогнуло. — Неудача.

— Неудача? Да уж, нечего сказать! А ведь вы словом не обмолвились насчет убийства.

— Не обмолвился.

Из глубины комнаты доносились голоса спортивных комментаторов, продолжавших обсуждать результаты бейсбольных матчей, состоявшихся в тот день и накануне.

— И убивать мы не нанимались. Мы не убийцы. И заплатили нам не за это, — сказал Кинг, поднимая тем самым вопрос о деньгах.

— Вы что надо принесли?

— Принесли или не принесли — вопрос не в этом. Нам надо обсудить, за что было заплачено, а за что нет. Никого там не будет. Вы так нам сказали.

— Вы что надо принесли?

— Ты что, оглох?

Мужчина не ответил. Лишь продолжал смотреть взглядом, от которого Кинга пробирала дрожь. Глаза его невольно метнулись к подушке на неубранной постели. Мужчина подошел к изголовью, откинул подушку и вытащил конверт из оберточной бумаги. Открыв конверт, он стал просматривать содержимое.

— О боже мой! — вопила женщина в соседнем номере. — Сильнее, детка, сильнее. Вот. Уже сейчас, милый…

— Заплатите нам еще, — сказал Кинг. — Мы хотим пятнадцать тысяч.

— Давай. Сильнее! Сильнее!

Мужчина рылся в конверте.

— Вы принесли не все.

Кинг рассмеялся.

— Ты что, шутишь? Оглох совсем? Говорю же, мужчина вернулся! Твое счастье, что мы это-то ухватили! Коул был в спальне, когда он вошел. Так, черт тебя возьми, наплевать мне на все, слышать ни о чем не желаю! Пятнадцать тысяч! Нам смыться надо, лечь на дно, пока все не уляжется!

Мужчина запечатал конверт и, сунув его в карман куртки, опять встал, держа руки в карманах.

— Я не просил вас убивать, — равнодушно бросил он. — Это не входило в вашу задачу.

— Вот. Вот сейчас, милый. Сейчас. Давай.

Кинг оторопел.

— Ах ты сукин сын! Не входило в задачу? Это что тебе, армия, остолоп? Я свое отслужил и больше никаких задач и никаких приказов ни от кого получать не желаю! — Для убедительности Кинг наставил палец на собеседника. — А принесли мы что смогли, почти все принесли. Задачу мы выполнили. На все сто и даже больше! Ведь на убийство мы не рассчитывали.

— Ты же не хочешь опять оказаться за решеткой, правда?

— Нет, черт возьми, не хочу! Надоело мне это. Обратно в тюрягу я не пойду. Тем более за убийство. Да они шлепнут нас за это!

— Нет, — возразил мужчина, — этого не будет.

Кинг покачал головой:

— Это что-то новенькое. Открытие похлеще эйнштейновского! За преднамеренное убийство что полагается, голова? Шлепнут как миленьких. Пришьют разбой — и с приветом!

Пуля с треском разорвала кожу куртки. Кинг беззвучно повалился навзничь. Женщина за стенкой стонала:

— Да. О да. Да! Да!

Мужчина достал из кармана пистолет и встал над трупом Ларри Кинга. Из круглой, размером с десятицентовую монетку дырки на лбу Кинга сочилась кровь. Мужчина вынул из конверта часы и бросил их на ковер рядом с телом. Затем открыл зеленый пластиковый мешок для мусора, вытащил оттуда окровавленную одежду Маршалла Коула и разбросал ее по комнате. Подергал ручку двери в соседнюю комнату и понял, что дверь заперта. Отступив на несколько шагов, ударил пяткой в дверь над замком. От удара дрянное дерево проломилось, и замок упал на пол по ту сторону двери. Из соседнего помещения раздались два выстрела, отчего мужчина, пригнувшись, спрятался за дверью. Выждав, он осторожно выставил пистолет за косяк и огляделся.

Коул сидел на подоконнике ванной, свесив ноги за окно и готовясь спрыгнуть. Выстрелив еще раз наобум через плечо, он выбросил из окна свои туфли и одежду и спрыгнул вслед за ними. Мужчина бросился к окну. Коул перекатился через крышу автомобиля и, очутившись на земле, взглянул наверх и выстрелил еще раз, после чего неуклюже, прихрамывая, перебежал шоссе и скрылся в темноте.

Отпрыгнув от окна, мужчина бросился вон — он переступил через труп Лоренса Кинга и потянул на себя ручку двери. Обитатель соседнего номера, тот, кого так нахваливала его партнерша, стоял на площадке — босой, в расстегнутой рубашке, он дрожащими руками пытался поднять молнию ширинки. Ременная пряжка болталась под его большим безволосым животом.

Мужчина прицелился. Герой-любовник помертвел, пальцы его замерли на молнии, глаза расширились. Кровь отхлынула от лица, и, освещенное тусклым коридорным светом, оно стало желтушно-желтым. Мужчина улыбнулся, потом поднял палец к губам и медленно помотал головой. Он повернулся и направился к лестнице в конце галереи.

Восемь бетонных ступенек дрожали при каждом его шаге. Перила, на которые он опирался, лязгали и тряслись. Мотель был типичной постройкой 70-х годов, времени строительного бума, когда трудно было стукнуть молотком, не задев очередного подрядчика. Двухэтажная коробка под плоской, крытой толем крышей, штукатурка, разрисованная граффити, металлические рамы на окнах проржавели и покрылись патиной, опалубка облупилась. На верхней площадке Логан заметил зазор между железным каркасом и штукатуркой. Крепление отошло и болталось, образовывая дыру, в которую могла проникать вода. Гниет, наверное. Перила, если на них опереться покрепче, могли бы не выдержать.

Номера располагались вдоль коридора, в обоих концах которого было по лестнице. Отыскать восьмой номер не составило труда — он был единственный с открытой дверью и вооруженным полицейским при входе. Логан кивнул полицейским и, прежде чем войти, расписался. Кэрол Нучителли склонилась к трупу — мужчина лежал навзничь на грубом ворсистом ковре цвета густого быстрорастворимого какао фирмы «Нестле».

— Ты просто ходишь за мной по пятам, Нуч, окружающие могут подумать, что у нас роман.

Нучителли с наигранным равнодушием подняла взгляд:

— Я здесь уже час, Логан. По-моему, если кто-то и ходит по пятам, так это ты.

В номере пахло засаленным ковром и смертью. Логан взглянул на труп. В момент смерти его вывернуло наизнанку. Глаза открыты, лицо бледно и бесстрастно. Если бы не маленькая, величиной с десятицентовик, дырочка на лбу, его можно было принять за окоченевшего от холода. Темное пятно, ореолом окружавшее его затылок, указывало, что крови ковер впитал довольно много.

— Похоже, двадцатидвухмиллиметровый, — сказал он.

— Девятимиллиметровый «фалькон», — сказала Нуч.

Логан ткнул пальцем в сторону отверстия от пули.

— Я про дырку в голове. От двадцатидвухмиллиметрового, по-моему.

Она пожала плечами:

— Или девятимиллиметрового.

— Или девятимиллиметрового, — согласился он и повернулся к двери. — С какого расстояния, как ты думаешь? — спросил он, уже отмеряя шаги.

— Шагов восемь-десять.

— Восемь шагов, — подтвердил он и протер заспанные глаза. — Метко, ничего не скажешь!

На Нучителли это не произвело особого впечатления. Она возразила:

— Не так уж издалека.

— Не так уж, если есть время прицелиться.

Прервав свое занятие, она отодвинулась от трупа и улыбнулась Логану:

— Ладно. Ты свое дело знаешь.

Логан указал на дуло «фалькона»:

— Видно, парень никак этого не ожидал. Если ему выстрелили в лоб, значит, он стоял лицом к убийце. Судя по всему, он даже не успел выхватить пистолет.

— Может, убийца застал его врасплох.

Логан кивнул.

— Наверняка, только иначе, чем ты думаешь. — Он показал на дверь. — Следов взлома нет. Значит, либо у него был ключ, либо он уже находился в номере. Какой-нибудь документ имеется?

— Знаешь, я предпочитаю анонимность. А вообще, зачем ты явился сюда, все меня преследуешь?

— Мерфи вызвал. Сказал, что есть дело.

Закатив глаза, она показала на дверь соседнего номера:

— Он там.

— По-моему, ему просто захотелось вытащить меня из постели, чтобы не залеживался.

— Может быть, и так.

Логан уже направлялся в соседний номер, когда его внимание привлекла пачка денег на полу — ее, как и окровавленную одежду, частично загораживало тело.

— Его? — спросил он, имея в виду труп.

Нучителли кивнула:

— В правом переднем кармане брюк было.

— А одежда чья?

Она пожала плечами:

— Его, наверное.

Логан подошел к внутренней двери между восьмым и седьмым номерами.

— Так-так. Значит, ходишь за мной по пятам, а, Логан? — заметила Нучителли. Логан обернулся. Робко улыбнувшись ему, Нуч вернулась к телу.

В отличие от основной двери номера, дверь между номерами была выломана. Возможно, убийца явился неожиданно. В комнате гужевались Патрик Мерфи со своей напарницей, Деборой Хэллок, и еще куча народу. Мерфи и Хэллок были переведены из Южного округа. Мерфи представлял собой типичного ирландца — светлокожий, румяный, веснушчатый, он гордо нес эти свои генетические отличия и был рад продемонстрировать их всем и каждому. Нос картошкой оплели синие жилки, что изобличало склонность Мерфи к веселому времяпрепровождению.

Мерфи ощерился:

— Поглядите, кто к нам пожаловал!

Свои редеющие волосы он зачесывал на прямой пробор, чтобы создать впечатление большей массы. С годами вокруг талии у него образовались отложения.

— Надеюсь, что ты вытащил меня из постели по уважительной причине, Мерф. — Логан протянул руку Мерфи и кивком приветствовал Хэллок: — Здорово, Деб.

— Господи, да надо же было мне тебя чем-то занять! Не все же снимать котов с деревьев и дергать себя за член!

— Котов спасают пожарные, Мерф. А насчет того, чтоб себя за член дергать, этим больше шотландцы, а не ирландцы грешат. — Он покосился на Хэллок. — Прости, Деб.

Она вскинула брови на довольно миловидном, но не запоминающемся личике, как будто говоря: «Ну а еще что новенького скажете?»

— Так какого же все-таки черта я сюда вызван, Мерф?

— Прошлым вечером у тебя в Грин-Лейк убийство произошло, так? Убитый — некто Джеймс Хилл?

Логан кивнул:

— Ага.

— Подойди-ка. — Мерфи провел Логана обратно в комнату, где лежал труп. Вещественные доказательства уже были уложены в пластиковые пакетики и располагались на кровати.

— Вот что мы нашли возле трупа. — Он передал Логану пакетик с часами. — Прочти надпись на задней стороне.

Логан перевернул часы и поднес их к единственной лампочке, горевшей в потолочном светильнике.

Она пересчитала планки входной двери в доме брата. Двадцать четыре. Пересчитала поперечные. Четыре. Умножила их на шесть продольных. Двадцать четыре. Арифметика простая. Как ни считай, конечный результат получался все тот же. Она недоумевала, зачем брату понадобилось выкрасить дверь в алый цвет, резко контрастировавший с бледно-зеленой боковой стеной, — кровавое событие, произошедшее внутри, делало этот контраст еще мрачнее.

Насколько ей помнилось, она никогда не обращала особого внимания на внутреннее убранство дома Джеймса. Брат часто приглашал ее к себе — то на ужин, то передохнуть после работы или на уикэнд, но она редко соглашалась и никогда не бывала у него подолгу. Вечно она опаздывала забрать Молли из сада, либо ей надо было в чистку, либо готовить обед, либо закончить срочное задание, которое взвалил на нее Марвин Крокет. Джеймс никогда не сетовал на это. И не винил ее.

— Ну, может быть, на следующей неделе, — говорил он.

Но и на следующей неделе тоже ничего не получалось. И так бывало всегда, как ни крути.

Она чувствовала, что ее опять затягивает в темную воронку унылого отчаяния, и тормозила пятками, чтобы остановить падение. Сейчас не время отчаиваться. Требовалось заняться делами. Нырнув из тумана в убежище под цоколем, она прислонилась к дощатой обшивке, вымотанная физически и эмоционально. Похоронное бюро она поспешила покинуть сразу же, как только выбрала для брата простой, цвета зеленой листвы гроб. Следующей ее задачей было забрать из дома его бумаги и сказать детективу, не украли ли чего. Оглядевшись кругом и бросив взгляд на три полосы движения на улице, она поняла, что детектива еще нет и можно передохнуть. Она прикрыла глаза, но вместо отдыха стала вспоминать гостей, которые собрались в доме после похорон отца. Потом остатки трапезы были завернуты в чистый целлофан и убраны, стулья собраны в кучу, гости и родственники разошлись. Дана и Джеймс сидели в кабинете, глядя на сине-желтое пламя в кирпичном камине.

— Я бросаю практику, — не глядя на нее, сказал Джеймс. — Я уже сколько времени мучаюсь. — Он отхлебнул пива из красного пластмассового стаканчика и откинулся в кресле, разглядывая картину на стене — трехмачтовый парусник. — Пока папа был жив, я был связан по рукам и ногам: слишком боялся, что он подумает. Мои занятия юриспруденцией — единственное, что по-настоящему его интересовало во мне и в моей жизни.

Она не восприняла это всерьез, считая такое настроение вызванным внезапной смертью отца, напомнившей ему о бренности всего живущего и как необходимо ценить каждую минуту жизни.

— Подожди месяц-другой, Джеймс. Сейчас не стоит принимать такие кардинальные решения. В последние четыре дня ты много пережил и сейчас видишь все в искаженном свете.

Он покачал головой.

— Мое решение вовсе не скоропалительное, Дана. — Он подался вперед, говоря горячо и живо: — Я долгое время обдумывал это. Я света белого не вижу — просиживаю в конторе по шестьдесят часов в неделю, а даже и выйдя из конторы, я постоянно возвращаюсь к ней мыслью — думаю о делах, вырабатываю стратегию процесса, боюсь неожиданностей, которые могли бы вторгнуться и испортить мне уик-энд. Погляди на меня. — Он потянул себя за волосы. — Мне только тридцать два, а я уже лысею. А оставшиеся волосы — поседели. Я не женат. Господи, даже девушки постоянной у меня и то нет!

— В будущем году ты станешь компаньоном.

— Вот что меня действительно пугает. Половина акционеров фирмы разведены. Они зарабатывают по четыреста тысяч долларов в год, но закладные и алименты на детей режут их без ножа. — Он поднес к губам пиво и, откинувшись на спинку, покачал головой. — Я не собираюсь умереть за рабочим столом, как папа.

У нее возникло смутное желание сказать, что не переизбыток работы убил их отца, далеко не он, но как бы зла на отца она ни была, она сознавала, что сказать так было бы просто жестоко. Мальчики водружают своих отцов на пьедесталы, воображают их героями. Девочки же, к сожалению, вырастая, нередко страдают от мужчин. Они узнают их недостатки и слабости. Начинают понимать, что никакие те не герои, а часто даже — что до героев им весьма далеко.

— Папа не может служить примером, он был трудоголиком, — сказала она.

— С первой же недели в юридической школе я чувствовал, что ошибся.

— Правда? — Побуждения, заставившие ее саму пойти учиться на юриста, были тоже весьма сомнительны — она сделала это больше наперекор отцу, чем повинуясь его желанию. Он не считал, что она обладает качествами, необходимыми для юриста.

— И вдруг я очутился за столом в конторе «Диллон и Блок», в трех офисах от кабинета отца, в антимонопольном отделе. — Он усмехнулся. — Я даже не прослушал курса по антимонопольному законодательству! Папа вручил мне папку с бумагами и что-то говорил, говорил, а я сидел, изображая внимание, кивая, вставляя время от времени замечания, вроде: «Вот суки!» или «Черт возьми!»

Оба от души расхохотались. Он отпил пива.

— Ты по крайней мере сообразила добыть себе другую работу.

— Я была настроена решительно.

— Как и я теперь. Лучше поздно, чем никогда. Я выбираюсь из западни.

— Что же ты будешь делать, Джеймс? — спросила она, надеясь, что ответ брата разрешит все сомнения для них обоих.

— Преподавать.

Она засмеялась, но тут же осеклась, увидев, что он не шутит.

Джеймс повертел в руке пластиковый стаканчик, сжал его.

— Мне позвонил приятель, сказал, что в университете Сиэтла есть вакансия — требуется преподаватель по ведению следствия, юридической документации и адвокатуре.

— Так ты не шутишь, ты уже и поисками занимался.

Он кивнул:

— На той неделе я уже отправил свой диплом и рекомендации. Если все пойдет как надо, к осени я смогу наконец избавиться от своих хороших костюмов и сменить их на джинсы с кроссовками.

Она уставилась на кофейный столик, переполненная ощущением потери, никак не связанной со смертью отца.

— Махнем со мной, — сказал Джеймс, возможно, почувствовав ее отчаяние. — Отметим папину кончину тем, что наладим собственную жизнь.

Она отхлебнула глоток вина.

— Да. А как к этому отнесется Грант?

— Не все ли равно? Речь не о нем, а о тебе.

— Он мой муж, Джеймс.

— Не стоит напоминать. — Он поднял обе руки. — Прости.

Она знала, что родные ее Гранта не жалуют, хотя это и не обсуждается. Грант был ее мужем.

— Ипотека дороже, чем оба наши жалованья, вместе взятые. Сто тысяч мы еще должны на погашение студенческих кредитов, а за машину мы платим больше, чем многие — за дом.

— Продай. — Уперев локти в колени, Джеймс наклонился над столом, глаза его искрились. — Я как раз этим и занимаюсь. Продаю и дом, и машины. Тем, что получу по закладной, смогу оплатить дом поменьше, почти всю сумму оплатить.

Она громко расхохоталась.

— Ну, нашей-то закладной хватит разве что на ужин с бутылкой хорошего вина.

— Ты освободишься, Дана.

Она пропустила эти слова мимо ушей.

— Мы подумываем о детях.

Он откинулся на спинку кресла. Спросил уже другим тоном:

— Правда?

Она кивнула.

— Мы женаты пять лет, и я, как понимаешь, не молодею.

— У вас что, сейчас наладилось?

— Мы пытаемся. Это все работа виновата. Устаем очень. Оба на карьеру нацелены. А с рождением ребенка все изменится. Ребенок означает новую перспективу.

Однако новую перспективу заимел как раз брат. Джеймс продал свой дом на Капитол-Хилл, продал «мерседес», а свои костюмы, большую часть галстуков и нарядных рубашек отдал в благотворительный фонд. Он прекратил членство в Вашингтонском спортивном клубе, перестал обедать и ужинать в дорогих ресторанах и лишь изредка позволял себе гольф в частных клубах. Все шутил, что бросил высокооплачиваемую работу адвоката ради экономии.

— Простите за опоздание. — Дана открыла глаза. У подножия лестницы стоял детектив Майкл Логан, и с зонтика его капала вода. — Я мог бы соврать и сослаться на пробки, но, по правде говоря, я проспал. Меня разбудили среди ночи: в Рейнир-вэлли произошло убийство. Как выяснилось, оно имеет отношение к вашему брату.

— К моему брату? — забеспокоилась она.

Логан взглянул на небо:

— Давайте войдем. Очень уж льет. — На двери все еще висела желтая полицейская лента. — У вас есть ключ?

— Нет, — смущенно призналась она.

Логан кивнул.

— У соседей есть ключ. Я мигом.

Она глядела, как он рысцой побежал через лужайку к соседнему дому и через минуту вернулся с ключом. Логан отлепил часть ленты, отпер дверь и распахнул ее, но на пороге Дана замялась.

— Мы можем сделать это и попозже, чтобы вам было легче, — сказал Логан. — Судя по тому, что я узнал ночью, особо спешить нам нечего.

Дана сунулась в дверь. Вглядываясь в прихожую, она вспомнила, как, впервые подойдя к краю вышки для прыжков в воду в Мэдисон-сквере, заставила себя сделать шаг. Это не было проявлением храбрости. Она прыгнула из страха показать, что боится.

— Благодарю вас, детектив. Очень ценю вашу заботливость, но ждать нет смысла. Это надо сделать, и сделать это должна именно я.

— Меня не дом заботит, — сказал Логан. — Меня заботите вы. — Удивленная таким замечанием, она обернулась. Он глядел на нее зелеными глазами, и веки его были красны — Я предложил бы сделать это в другой раз, чтобы вас кто-нибудь сопроводил.

Дана покачала головой и, снова повернувшись к двери, на секунду замешкалась, прежде чем ступить через порог.

На столе были раскиданы студенческие работы. Некоторые упали на пол и валялись там рядом с кожаным портфелем Джеймса. Она прошла по коридору, обуреваемая тем же странным чувством, которое испытала однажды в доме напротив театра Форда, где умирал застреленный Авраам Линкольн. Все выглядело декорацией, так и не снятой со сцены после окончания спектакля. Время остановилось, ужасное мгновенье, застыв, все длилось и длилось. На паркете заметно было темное пятно. Дана отпрянула, прикрыв рот рукой.

— Вы в порядке? — спросил Логан.

Через секунду она взяла себя в руки, опираясь на то, что было в ней профессионального, — требовалось получить ответы на имевшиеся вопросы.

— Вы сказали, что убийство в Рейнир-вэлли может быть каким-то образом связано с моим братом?

Логан сунул руку в карман и передал ей пластиковый пакетик.

— Следователи, занимающиеся им, считают, что нашли часы вашего брата.

Перевернув пакетик, Дана прочла надпись и кивнула:

— Отец подарил нам обоим по часам в честь окончания юридической школы. — И она показала детективу свою руку с часами на ней. — Они задержали вора?

Логан покачал головой:

— Он мертв. Его кто-то застрелил.

— Кто он такой? Зачем он убил брата?

— Его зовут Лоренс Кинг. Он известен как уголовник, вор-рецидивист, чьи преступления отличались все большей дерзостью. Три месяца назад он был освобожден условно.

Зажмурившись, она потрясла головой. Острый приступ ярости охватил ее. Отпущенный на свободу преступник. Господи…

— Я помню, вы сказали, что брата убили во время ограбления, детектив. Но мне с трудом в это верится. Оглядитесь. У брата же не было никаких ценностей.

Логан кивнул с таким видом, будто уже не раз слышал подобный довод.

— Вы бы удивились тому, сколько людей погибло из-за грошовых денежных споров. Мы еще пытаемся собрать всю возможную информацию, мисс Хилл, но единственное, что нам известно о Кинге, — это то, что он был рецидивистом. Если б его поймали, ему бы несдобровать. Известно также, что у него имелся напарник помоложе, некто Маршалл Коул, обыкновенный мелкий воришка. Мы полагаем, что убийцей вашего брата мог быть Коул.

— Почему вы так думаете?

— В мотеле рядом с часами вашего брата была найдена окровавленная одежда. Одежда эта меньшего размера, чем могла быть у Кинга. Судя по описанию Коула, сделанному портье мотеля, она, видимо, принадлежала Коулу.

— Вы считаете, что и Кинга убил Коул?

— Пока что мы этого не знаем. Мы предпринимаем попытки его разыскать. Мотель этот пользуется известностью среди местных проституток. Кинг мог быть убит во время внезапной ссоры, после чего Коул удрал, не желая быть замешанным. Вы не знаете, у вашего брата могла быть большая сумма наличных денег — в доме или с собой?

— У брата? Нет, мне, по крайней мере, ничего такого не известно. А почему вы спрашиваете?

— Кроме часов вашего брата Кинг имел при себе свыше пятнадцати тысяч долларов.

Она усмехнулась:

— Такое предположить, конечно, можно, но я сомневаюсь, однако, чтобы у Джеймса было столько денег, да еще и наличными.

— Ну, а как насчет украшений или вещей, которые Кинг мог бы толкнуть и выручить деньги?

Она обвела взглядом комнату:

— Взгляните вокруг, детектив. Брат, бросив практику, продал или раздал почти все, что у него было. А украшений у него вообще, считай, не было. Часы и кольцо студенческой корпорации — вот и все, что я знаю.

Они прошлись по комнатам, чтобы Логан мог составить список вещей. Воры не взяли ни телевизор, ни стереосистему — и то и другое по современным меркам было порядочной рухлядью. Они не тронули ни коллекцию компакт-дисков, ни чековую книжку — ее Дана обнаружила в комоде в спальне, и даже Логану это показалось странным.

Проведя так вместе час, они опять очутились в задней комнате. Логан захлопнул свой блокнот:

— Ладно. Я оставлю вас одну, чтобы вы могли собрать личные вещи брата. У вас есть моя визитка. Если вы вспомните что-то или же обратите внимание на что-то, что покажется вам необычным, дайте мне знать. Я тоже, если появится что-то новое, сообщу вам.

Дана поблагодарила его и проводила взглядом его удаляющуюся фигуру — он оставлял ее одну в доме ее брата, этот посторонний человек.

Она начала с задних комнат, продвигаясь оттуда к входной двери — своему освобождению. Она чувствовала себя неуютно здесь под безжизненными пустыми взглядами африканских ритуальных масок — казалось, и они тоже удивляются, почему так редко видели ее в этом доме раньше, при жизни ее брата. Что делать с этими масками, она не знала, как и не знала, что делать с ковриками и статуэтками. Джеймс привез это с полуторамесячного сафари, откуда вернулся похудевшим, загорелым, вегетарианцем и казался веселее, чем обычно, таким веселым она его даже не помнила. Он оброс, его обычная корпоративная стрижка — стригся он всегда у хорошего парикмахера в центре города — превратилась в кудри, прикрывавшие ворот рубашки, а вместо линз он носил теперь очки в тонкой оправе. И все-таки маски эти были ей определенно неприятны, настойчиво напоминая о трагедии, свидетелями которой они стали. А кроме того, уговорить Гранта держать в доме эти предметы африканского искусства будет невозможно. Она решила, что позвонит в Художественный музей Сиэтла, узнает, не нужны ли им такие экспонаты, и если нет — какой музей мог бы ими заинтересоваться. Остальные вещи из кухни и гостиной, не считая мебели, влезут в одну коробку. Джеймс вел жизнь монашески скромную. Наверное, и ел-то он главным образом в университете.

Она прошла через холл в спальню Джеймса, подозревая, что эта комната будет самая нелегкая из всех. На встроенных полках было полно книг и фотографий — часть их попадала на пол. Одна полка посвящена биографиям героев Гражданской войны, другая — классической американской литературе — романам Хемингуэя, Фицджеральда, Фолкнера и Твена. Взяв рамку, вмещавшую несколько фотографий, она присела с ней на кровать. На всех фотографиях был и Джеймс с Молли — в пешем походе, в музее, в зоопарке. А здесь, видимо, они в цирке: лицо девочки раскрашено.

Дана прижала к груди рамку с фотографиями, ей стало не по себе от мысли, что придется объяснять дочке: дядя умер и больше не придет. Плечи Даны опять затряслись от неуемных рыданий. Она начала всхлипывать громко и горестно. Это продолжалось долгие пять минут, после чего она взяла себя в руки и открыла глаза. В дверях стоял коренастый блондин.

— Господи… — Она вскочила, уронив рамку. На пол посыпались стеклянные осколки.

— Простите. Я не знал, что в доме кто-то есть. Мужчина был хорошо одет — дорогой темно-синий костюм, строгая рубашка, галстук.

Дана вытерла мокрые щеки, смущенная и рассерженная этим неожиданным вторжением.

— Чем могу быть полезна?

У незнакомца было энергичное худое лицо, глаза неестественно темные, темные до черноты. Вытащив из пиджака бумажник, он показал ей свой полицейский жетон.

— Детектив Дэниел Холмс, миссис…

— Хилл. Дана Хилл. Вы с детективом Логаном работаете?

Мужчина кивнул и спрятал бумажник обратно в карман.

— Майк расследует убийство. Я же больше интересуюсь грабежом — что из вещей могло быть украдено. Майк, наверное, сказал вам, что составляется список, который будет предъявлен местным торговцам в скупках. Скажите, вы что, вдова потерпевшего?

— Вдова?.. О… нет… Хилл — это моя девичья фамилия. Джеймс был моим братом.

— Понятно. Сочувствую вам в вашей потере.

— Я утром уже беседовала с детективом Логаном, и список мы составляли вместе, — сказала Дана. — Но я не думаю, что смогу вам чем-то существенно помочь. У брата мало что было, кроме часов, которые, по словам детектива Логана, уже найдены, а чего еще не хватает, я просто не знаю.

— Значит, ничего интересного вы не обнаружили?

— Интересного?

Детектив ткнул пальцем в сторону двух стоявших за дверью коробок.

— Не нашли ли вы чего-нибудь, что воры обычно крадут, а тут оставили? Иногда оставшиеся вещи нам могут в чем-то облегчить задачу. Например, если взята электроника, а предметы искусства или драгоценности оставлены, то нам имеет смысл обратиться в соответствующие магазины.

— Телевизором и стерео они, похоже, не заинтересовались. — Стоя в холле, Дана сделала жест в сторону задней комнаты. — И ноутбук брата они тоже оставили. Я уже сказала, что список у детектива Логана имеется.

Мужчина кивнул. Повисла неловкая пауза.

— Что ж, не смею вас дольше задерживать. Еще раз простите меня за то, что напугал.

Дана проводила его к выходу, закрыла за ним дверь, задвинула щеколду.

Вернувшись в спальню, она присела на корточки, чтобы собрать осколки, еще остававшиеся на коврике возле кровати. Она ощупывала ворс в поисках мельчайших из них, как вдруг заметила возле самого изголовья какую-то светящуюся блестку, похожую на переливающийся всеми цветами радуги камушек. Она протянула руку, нащупала что-то и вытащила.

— О боже, — прошептала она, отпрянув, чтобы получше разглядеть находку.

В следующий понедельник Дана сидела на передней скамье собора Святого Иакова в центре Сиэтла, сжимая руку матери. Молли сидела между ней и Грантом. Гроб Джеймса стоял на каталке в центральном нефе, покрытый белым покрывалом. Полумрак собора пах ладаном, благовония клубами вырывались из кадильницы всякий раз, как священник взмахивал ею, ритмично позвякивая тремя ее золотыми цепями. Витражи под сводами плохо пропускали свет пасмурного дня. Свечи алтаря мигали от каждого легкого дуновения, от каждого движения людей, толпившихся в задних рядах.

Священник вернулся в алтарь. Одетый в нарядное зелено-белое облачение, он говорил с сильным польским акцентом, отчего понимать его было трудно. Дана слушала его, не слыша. Конец недели тянулся томительно медленно, хотя Дана и была постоянно чем-то занята, стараясь, чтобы мелкие заботы поглощали минуты, а за ними — часы и дни. Она недосыпала и недоедала, много думала о прошлом, избегая заглядывать в будущее. Ей хватало трудностей и в настоящем. Она была так занята подготовкой к поминальной службе, похоронам и последующим поминкам, что совершенно забыла о биопсии. Затем по адвокатской своей привычке она проверила оставленные на работе сообщения и, услышав голос доктора Нил, опять разволновалась. Но Нил позвонила, лишь чтобы сообщить, что результаты еще не поступили.

Священник пригласил присутствующих занять места и взглянул на Дану. Теперь настала ее очередь. Когда они встретились с ним, чтобы обсудить предстоящую церемонию, священник стал расспрашивать ее о жизни брата. Дана начала было что-то записывать для него, но бросила. Не хотелось, чтобы брата задним числом расхваливал кто-то, не знавший его при жизни. Как бы трудно ей это ни было, она сама скажет надгробную речь. Когда священник усомнился, будет ли ей это по силам, она развеяла его сомнения: «Я выдержу, — сказала она. — Я сделаю это ради брата».

Она выпустила руку матери и прошла к кафедре, слыша приглушенные рыдания. Когда она взяла микрофон, оттуда вырвался резкий свист. Она раскрыла заготовленную речь, откашлялась. Слова не давались ей — как уместить тридцать четыре года жизни ее брата в несколько минут? Штампы тут не подходили. Это не было итогом, благополучным завершением, кончиной старика. Не было освобождением от смертельного недуга, трагическим стечением обстоятельств, несчастным случаем. Брата убили. Безжалостно забили до смерти. Двое убийц отняли у него жизнь, положили конец его существованию. Раздавили его, точно червяка. А то, что брат лишь недавно начал жить той жизнью, какой хотел, делало случившееся еще более горестным. Джеймсу хватило духу на то, на что сама она не осмеливалась, — ринуться в неизвестность, наплевав на ожидания окружающих. Он начал строить жизнь по-своему, но лишь затем, чтобы два подонка лишили его этой жизни. По крайней мере, так продолжает считать полиция. Полицейские сказали ей, что Джеймса убили в ходе ограбления. Сказали, что такое случается сплошь и рядом. В результате ссоры из-за наркотиков, места на парковке, из-за какой-нибудь суммы, на которую и порядочной еды в фастфуде не купишь. Но в богатых пригородах, где обитают белые представители среднего класса и высших слоев, такого не случалось.

И именно это не давало ей покоя.

Выучка юриста побуждала ее разобраться в том, что произошло, рассмотреть факты, выстроить из них связную теорию, но факты не связывались воедино, не состыковывались. А в юридической практике, если факты не состыковываются, не образуют связную цепь, это означает, что каких-то звеньев не хватает либо кто-то лжет. Оставался главный вопрос: почему Лоренс Кинг и Маршалл Коул, эти два закоренелых рецидивиста, выбрали в качестве жертвы ее брата? Рискуя новым тюремным сроком, а возможно, и пожизненным заключением, почему они не выбрали дом побогаче?

Стоя на кафедре, с которой ей предстояло произнести надгробную речь, Дана почувствовала такую жгучую боль внутри, что стиснула зубы и заговорила с удвоенной суровостью. Обуреваемая скорбью, она вдруг осознала, что Лоренс Кинг и Маршалл Коул не только отняли жизнь у ее брата — они отхватили порядочный кусок жизни и у нее самой, и у ее матери, и у Молли. Они обокрали каждого в этой церкви. И это злило ее. Чертовски злило. И начав говорить, Дана уже знала, что лучшее, что может она сделать в память о брате, это не погружаться в прошлое. Не сидеть сложа руки, преисполненная жалости к себе. Воспоминаниями злость не прогнать. И вопросы не прояснить. Нет. Самое лучшее, что может сделать для брата она, Дана, — это понять, почему он погиб.

Она подняла глаза, разглядывая этих людей в траурных одеждах, с печалью на лицах. Взгляд ее скользил в толпе знакомых и незнакомых, пока не выхватил на последней скамье слева одно лицо и не замер, остановившись. Майкл Логан.

Дана прошла в кухню словно бы за чем-то определенным, но, войдя, почувствовала растерянность. Кругом было море разливанное спиртного и закуски а-ля фуршет — вдвое больше против того, что требовалось, но не спорить же с матерью. Ее постоянно останавливали, кто-нибудь преграждал ей путь, чтобы выразить соболезнования, сказать, как опечален этой смертью или как хорошо говорила она над гробом.

Кухня была ее убежищем, местом, где можно передохнуть и собраться с мыслями. Пробыв в ней минутку, она вышла во двор. Цепочка гостей тянулась туда, где были расставлены закуски, — люди накладывали себе на тарелки различную снедь: нарезки, куски дымящейся лазаньи, фаршированную лососину, салаты и пирожки. Погода смилостивилась. Седое небо прояснилось голубыми просветами. Дана обогнула бассейн, направившись туда, где Грант беседовал с совладельцем «Диллона и Блока», бывшей фирмы отца. Ветви дерева, на котором до сих пор еще сохранился их с братом шалаш, скрывали лицо мужа, но голос его слышался ясно. Муж громко расписывал подробности дела Нельсона и внушительную сумму, которую дело это должно принести. Грант никогда не упускал случая создать себе рекламу.

Рядом с бебиситтер Марией на складном стульчике сидела Молли; в темно-синем платье с кружевным воротничком, лаковых туфельках и белых гольфах, девочка походила на фарфоровую куклу.

Подходя, Дана услышала, как совладелец «Диллона и Блока» спросил:

— Разве против Билла Нельсона не завели дело, обвинив его в отмывании денег?

— Обвинения сняты, — ощетинился Грант. — Это все конкурент Нельсона затеял, надавил на районного прокурора.

Собеседник нахмурился:

— Мне казалось, что все не так просто, ему вменялись в вину махинации со страховкой.

— Все сфабриковано! — энергично замотал головой Грант. — И совершенно беспочвенно.

Дана уже собиралась прервать эту беседу, когда почувствовала на своем плече чью-то руку.

— Дана? — По-видимому, выражение лица выдало ее неспособность извлечь из кладовой памяти фамилию этого лысеющего мужчины. Но прежде чем она успела выдать свое замешательство, мужчина сам пришел ей на помощь: — Я Брайен! Брайен Гриффин, с вашей улицы!

Мысленно она дополнила волосами его макушку, сбрила аккуратную бородку и удалила с лица очки в тонкой оправе.

— Брайен, ну конечно, Брайен, — сказала она, сконфуженная, что позабыла имя товарища своих детских игр, с которым они с Джеймсом в свое время проводили чуть ли не все дни напролет.

Гриффин, улыбнувшись, потер макушку:

— Наверное, с тринадцати лет я немного изменился.

— Нет, — промямлила она. — Ну да, впрочем, все мы изменились.

— Только не ты, Дана. Ты все такая же.

— Неправда. Прости, Брайен. — Она стиснула его плечи. — Я не сразу признала тебя.

— Ну да, раньше волос на голове у меня было побольше, а на подбородке — поменьше. Я решил, что такую толстую ряшку следует чем-то обрамить.

Она коснулась его бороды:

— Мне нравится. Тебе идет.

Он слабо улыбнулся. Глаза его увлажнились.

— Мне так жалко Джеймса, Дана. Так жалко!

Она опять обняла его за плечи.

— Спасибо, что пришел, Брайен.

— Мне будет не хватать его. Казалось, я только-только вновь обрел его. Наши все в шоке.

Отступив на шаг, Дана увидела, что рядом с Гриффином стоят люди из университета.

— Ты преподаешь юриспруденцию? — не совсем уверенно предположила она.

— Налоговое законодательство преподаю, в универе Сиэтла.

— И это ты убедил Джеймса стать преподавателем?

Гриффин кивнул:

— Убедить его труда не составило. Джеймс был готов изменить свою жизнь и рвался это сделать.

— Джеймс упомянул приятеля, но не сказал, кто это был.

— Я уже четырнадцать лет как преподаю. Корпоративная жизнь — не для меня, я это всегда чувствовал. С Джеймсом мы разговорились на семинаре по размещению капитала, а там слово за слово…

— Размещение капитала, налоговое законодательство — ты всегда был рисковый парень, Брайен.

— Когда открылась вакансия преподавателя по ведению следствия, я вспомнил наш с Джеймсом разговор и позвонил. Джеймс оказался прекрасным преподавателем, просто прирожденным педагогом. Студенты его обожали. Вот почему многие из них посчитали своим долгом прийти сюда. Надеюсь, это ничего?

— Конечно, — сказала она, оглядывая стоявшую рядом молодежь.

— В ведении следствия главное — это опыт, и Джеймс как никто умел делиться этим опытом. — Гриффин задумчиво поглядел на бассейн: — Господи, сколько дней я провел в этом дворе, каждое лето, год за годом! Лет двадцать, как я здесь не бывал… Куда летит время, Дана? — Его глаза опять увлажнились. Он отпил пива из бокала. — Ну… не буду тебя задерживать. День не слишком подходящий для воспоминаний. Может быть, встретимся когда-нибудь?

Дана обняла его.

— С удовольствием, — сказала она. — И спасибо, что пришел.

Повернувшись к Гранту, она заметила группу студенток. Насупленность их не могла скрыть веселых морщинок вокруг глаз, узкобедрые, стройные, с фигурами не расползшимися, не тронутыми родами.

— Брайен?

Гриффин отошел от группы, приблизился.

— Есть еще одно дело.

— Конечно, Дана, конечно. Все, что угодно.

— Ну… поскольку Джеймс так круто изменил свою жизнь… Не знаешь, у Джеймса была женщина? — Вопрос прозвучал натянуто.

Гриффин улыбнулся:

— Не знаю, могу ли я помочь тебе в этом смысле. Твой брат о некоторых вещах не распространялся. И это — одна из них.

— Правда? Думаешь, у него кто-то мог быть?

— Точно не знаю, Дана, но Джеймс часто ускользал в неизвестном направлении, намекая, что спешит на свидание. Ничего определенного он не говорил, а я не чувствовал себя вправе лезть не в свое дело, считал, что, когда захочет, скажет мне сам. А почему ты спрашиваешь?

— Просто из любопытства. Может, есть кто-то, кто это знает?

Гриффин тронул ее за плечо:

— Дана, твой брат больше всех на свете любил тебя, если не считать, может быть, одной маленькой девочки, что сидит вон там на стуле. Если ты этого не знаешь, то я абсолютно уверен, что не знает и никто другой.

Она кивнула. Гриффин был прав. И тотчас же в голове возник другой вопрос:

— А осложнения? Не упоминал ли Джеймс в последнее время о каких-либо осложнениях?

— Осложнениях?

— Джеймс позвонил мне накануне убийства. Сказал, что у него осложнения, которые он хотел бы обсудить со мной, но не по телефону.

Гриффин покачал головой:

— Не припоминаю. Он очень помог мне с разводом. Боюсь, что я висел на нем и обременял его своими проблемами больше, чем следовало бы, но… Нет, ни разу не слышал от него о каких-то его осложнениях.

Дана еще раз обняла Гриффина:

— Большое тебе спасибо, Брайен. А насчет того, чтоб пообедать, я тебе позвоню.

Когда она повернулась к Гранту, тот приканчивал виски с содовой и вытирал рот салфеткой. Совладелец «Диллона и Блока» исчез. Кивком Грант указал на Гриффина:

— Кто это?

— Приятель. Мы вместе росли.

— Ему надо сменить куртку. — Он передал ей чистую тарелку и бокал. — Мне пора в аэропорт. Мой рейс через два часа. Остановлюсь в отеле «Мариотт» в центре Чикаго. Номер телефона, если захочешь позвонить, — на холодильнике, но я почти все время буду в суде и сотовый тоже отключу. Оставляй сообщения портье. В конце дня я буду их забирать. Прости, что приходится уезжать в такое время, Дана. Выдержишь?

— Я все понимаю.

— Пожелаешь мне счастливого пути?

— Счастливого пути, — сказала она.

Он торопливо поцеловал ее в губы.

— Позвоню, как только смогу. Ты уверена, что выдержишь?

Она кивнула. На то она и Дана, чтобы выдерживать. Похоже, это ее жизненное предначертание. Он обнял ее за плечи. Потом вышел через заднюю калитку, и она услышала, как калитка за ним захлопнулась.

Пол возле ее двери задрожал. Дана потянулась к телефонному аппарату на столе, приложила к уху трубку, а дверь все не распахивалась. Она повесила трубку, дожидаясь, когда же Марвин Крокет осмелится наконец войти. В ее первый по возвращении на работу день они уже виделись с ним утром в коридоре, и Крокет опасливо покосился на нее, видимо, припомнив их последнее столкновение и как она опрокинула на него стол. По словам Линды, Крокет выскочил тогда из ее кабинета, как разъяренный бык на улицах испанской Памплоны, пронесся прямиком к Гэри Термонду, где бушевал и вопил добрых пятнадцать минут, расписывая эмоциональную нестабильность Даны и непрофессиональность ее поведения. По-видимому, заключил он свой монолог требованием предоставить ему на блюде голову Даны, а за невозможностью последнего — требованием ее немедленного увольнения. Термонд, этот закаленный в боях шестидесятипятилетний боевой конь, знавший и ценивший Джеймса Хилла-старшего и в зале суда, и на полях для гольфа, по-видимому, не согласился. В утро ее возвращения табличка с фамилией Даны оставалась на своем месте — на стене возле ее двери, а на столе в кабинете был букет цветов.

Пол снова дрогнул, и Дана успела схватить трубку на полсекунды раньше, чем в кабинет ворвался Крокет:

— Мы ждем предложения от Металлического кон…

Она подняла на него глаза с притворной досадой, после чего вернулась к воображаемому разговору, предоставив Крокету переминаться с ноги на ногу. Он все не уходил, и она, зажав трубку подбородком, как можно шире развела руки в стороны, показывая, что разговор обещает быть долгим. Крокет нахмурился и, изобразив в свой черед, что ему требуется сообщить ей что-то немедленно, выкатился, оставив дверь открытой. Выждав еще секунду, Дана положила трубку, и в кабинет тотчас же заглянула Линда:

— Что-нибудь надо?

Дана покачала головой:

— Нет, Линда, спасибо. Все в порядке.

Линда вошла и прикрыла за собой дверь.

Внешность этой двадцатилетней девушки была впечатляющей: огненно-рыжая грива, в правой мочке — несколько серег, кольцо в носу и татуировка на спине. Все это не очень вписывалось в образ почтенной юридической фирмы, какой хотела выглядеть на рынке юридических услуг «Стронг и Термонд». Но Линда проявила осмотрительность. На интервью она явилась в старомодном и строгом синем костюме и с волосами, утянутыми в пучок. И облик этот она более или менее сохраняла все девяносто дней своего испытательного срока, после чего сбросила личину, явившись, как пестрая бабочка из куколки. Некоторые из компаньонов пожелали ее уволить, но секретарем она оказалась первоклассным, и всякая заявленная причина увольнения в суде по трудовым спорам была бы расценена как безосновательная и признана лишь хитрой отговоркой. Взамен ее стали перебрасывать от одного служащего фирмы к другому, и каждый из них пополнял ее личное дело какой-нибудь очередной идиотской претензией. В конечном счете она оказалась в приемной перед кабинетом Даны, и за два прошедших с тех пор года между ними возникла дружба — этакая близость двух отщепенцев.

— Я рада, что вы опять здесь, — сказала Линда.

— И я рада, что ты здесь со мной.

— Крокет затребовал все ваши бумаги и счета. Хочет что-нибудь нарыть. Я видела его докладную насчет той презентации. Он в ней здорово вас чихвостит.

Дана улыбнулась: теперь все это казалось такой мелочью.

— Спасибо, что заботишься обо мне. Но не наживи себе неприятностей, Линда. Не давай им повода тебя уволить. Сделай то, что он просит. Насчет Крокета я не беспокоюсь: он может придираться ко мне, но не к моей работе. Это-то его и бесит. — Она подмигнула: — Впрочем, тебе ли не знать, как это бывает.

Линда хмыкнула:

— Может, и вам стоит кольцо в нос продеть?

— Лучше я ему в нос кольцо продену! Позаписывай звонки, пожалуйста. Мне надо заняться кое-какими личными делами.

Когда дверь за Линдой закрылась, Дана придвинула к себе стоявшую на полу коробку с личными бумагами Джеймса. Следующий час она изучала кредитную карточку и разбиралась в банковских счетах брата. Состояние Джеймса было довольно значительно, но так как большая его часть была им утрачена вследствие перехода на преподавательскую работу, финансовые дела его оказались довольно прозрачны. 183 тысячи долларов в пенсионном фонде и еще 78 тысяч — в ценных бумагах. Дом на Грин-Лейк оценен в 425 тысяч долларов. 62 тысячи наличными, вырученные от продажи дома на Капитол-Хилл, были вложены в инвестиционные фонды открытого типа. Вдобавок имелась страховка жизни на миллион долларов. Дана уже связалась со страховой компанией. Там ей сообщили, что начинается расследование, видимо, для выяснения, не сам ли он избил себя до смерти — версия самоубийства полностью еще не отвергалась. Брайен Гриффин уверял ее, что составлял для Джеймса и завещание, и доверенность на управление имуществом. Но копий Дана не обнаружила. Ей надо было встретиться с Гриффином, и они договорились пообедать вместе, как она и обещала.

Банковские операции Джеймса были в компьютере. Пароль значился на обороте файла — М — о - л — л - и. Дана отыскала в Интернете его кредитку, прошлась по строчкам. Внимательно изучив ее, она не нашла, чего искала, и, переключившись на банковские операции, проглядела его счета за последние девять месяцев, но ни кредитных снятий со счетов, ни выданных чеков там не значилось. Она уже хотела отключить компьютер, как вдруг внимание ее привлек чек, выданный компании «Недвижимость Монтгомери», — чек тем более загадочный, что никакой недвижимости, кроме дома, брат не имел.

Вновь пройдясь по строчкам счетов, она заметила такой же точно чек и в предыдущем месяце и еще один — четырьмя месяцами раньше. Она записывала название компании в своем блокноте, когда зазвонил ее телефон — внутренний звонок.

— Я помню, что вы просили не беспокоить, — сказала Линда, — но вам звонит доктор Бриджет Нил. Она сказала, что это важно.

Роберт Мейерс вынырнул из-под алого крыла яхты на водных крыльях, принадлежащей компании «Мейерс Интернэшнл», и, ступив на палубу, предложил руку жене. Элизабет Мейерс вышла, сияя голубизной роскошного брючного костюма от «Сент-Джона». Мейерс поправил галстук, одернул свой синий блейзер, супруги рука об руку пошли по деревянным мосткам причала. Отец Мейерса, дважды избиравшийся губернатором штата Вашингтон, поучал сына, что главное в жизни — это войти и выйти. «Промежуток забывается», — любил повторять он. По этой причине Мейерс и остановился на этой яхте. Сегодня он намеревался подобающим образом войти. Погода этому благоприятствовала — небо было ярко-голубым, как костюм его жены, а солнце заливало поверхность озера Юнион и отражалось в стеклах небоскребов, цепью протянувшихся от центра Сиэтла к югу. Вот такие дни и оправдывали второе имя Сиэтла — Изумрудный город.

Когда пара достигла края причала, люди, стоявшие на другой стороне Фэрвью-авеню, во дворе городского Онкологического центра Фреда Хатчисона, подняли руки козырьком, загораживая глаза от нестерпимого сверкания воды. За их спинами высилось величественное сооружение из кирпича и стекла, парадный вход в которое был перетянут красной ленточкой с бантом. Быстро становившийся одним из крупнейших в мире онкологических центров, этот медицинский комплекс вырос на берегах озера Юнион вместе с другими медицинскими и биотехнологическими учреждениями, порожденный всплеском благотворительности 90-х годов, и в особенности стараниями миллиардера Пола Аллена из «Майкрософт». Новенькие здания из стекла и кирпича заменили собой одноэтажные промышленные сооружения, окружавшие озеро Юнион в течение пятидесяти лет.

Когда Мейерс с женой подошли к фонтану посередине двора, толпа разразилась аплодисментами. Мейерс смущенно втянул голову в плечи, как школьник, знакомящий родителей со своей подружкой. Цель визита была общеизвестна: Мейерс прибыл на открытие нового корпуса, который будет носить имя его отца Роберта Сэмюэла Мейерса Третьего. Но своим появлением в такой лучезарный солнечный день этот красавец блондин с развевающимися на легком ветерке волосами умело создавал ощущение экспромта — еще одно искусство, которому обучил его отец.

Вот уже четыре поколения Мейерсов являлись сиэтлским воплощением Американской мечты. Прадед Мейерса иммигрировал на Северо-Запад Тихоокеанского побережья из Швеции, имея разве что мелочь в кармане, и стал рубить лес в компании Вайерхозера, этого гиганта лесной промышленности. Его сын, дед Роберта Мейерса, основал строительную компанию, которая стала крупнейшим застройщиком в этих местах. Не жалея финансов, он подвизался на общественном поприще и был избран мэром Сиэтла. Его сын, отец Роберта Мейерса, окончил факультет инженерных наук и архитектуры Вашингтонского университета и превратил строительную компанию Мейерса в градообразующую. Во время экономического бума 80-х годов мейерсовские строительные краны высились над городом, а вымпелы его компании развевались на всех возводимых небоскребах. В политике он также преуспел. Став губернатором, он передал бизнес сыну, сделав Роберта Сэмюэла Мейерса Четвертого главой крупнейшей строительной компании штата Вашингтон. Когда наступил спад и строительные краны замерли, это могло бы означать катастрофу, если бы не прозорливость Мейерса, сумевшего перенаправить активы и приумножить семейный капитал, щедро финансируя предприятия высоких и биотехнологий, когда мода на такого рода деятельность на Тихоокеанском Северо-Западе развилась и достигла апогея. Таким образом, семейные миллионы превратились в миллиарды. Опираясь на славу местного аристократа и предприимчивого дельца — а последнее весьма импонировало молодежи, — Мейерс смог воплотить в полной мере честолюбивые устремления своего рода. В 36 лет он успешно провел кампанию за получение места в сенате США, действуя с той же юношеской энергией, с тем же усердием и той же прозорливостью и завоевывая себе стойкую репутацию политического деятеля общенационального масштаба. Когда какой-то местный обозреватель в связи с его избирательной кампанией сказал что-то о рыцарстве и «возвращении в Камелот», другие газеты подхватили тему, и американская публика потянулась к этой заманчивой перспективе. Мейерс стал олицетворением надежд молодого поколения, каким некогда был Джон Ф. Кеннеди.

Мейерс взобрался на утыканную многочисленными микрофонами трибуну. Зажужжали и защелкали камеры, и репортеры, толкаясь и отпихивая друг друга, стали бороться за право сделать лучший снимок Мейерса на фоне водяных струй и стеклянного фасада здания на заднем плане. Мейерс ухватился обеими руками за борт трибуны и замер при свете вспышек, благосклонно предоставляя возможность сделать снимок. Он повернулся к Биллу Доновану, корреспонденту местного представительства «Эй-би-си»:

— Лучше помажься лосьоном от загара, Билл. Ты можешь получить ожог на таком ярком солнце.

Донован потер плешивую макушку:

— Меня не кожа моя сейчас заботит!

Собравшиеся засмеялись, и довольный Мейерс подумал, что политика у него в крови. «Не человек выбирает политику как род деятельности, — любил повторять его отец. — Это политика его выбирает».

Мейерс оторвал руки от бортика трибуны и выпрямился.

— Благодарю всех, кто собрался здесь сегодня. Моей семье и близким принесла много страданий эта болезнь, поразившая моего отца, и я очень ценю ваше участие и вашу поддержку. Хотя болезнь моего отца и привлекает общественное внимание к проблеме борьбы с раком, гибель его в этой борьбе показывает, что до победы нам еще очень далеко. Свою борьбу он вел мужественно и храбро, и когда она была окончена, семья наша очень горевала.

Но наше горе дало начало этому невероятному в своем совершенстве сооружению. Мы с Элизабет гордимся тем, что имеем возможность дать новому корпусу Онкологического центра имя в память моего отца — Роберта Сэмюэла Мейерса. Пусть это станет залогом того, что со смертью моего отца наш поединок со страшной болезнью не окончится. Битва только начинается. Толпа зааплодировала.

— Рак безвременно убил моего отца, но, основывая такие центры, как этот, мы можем найти способ бороться с ним. И мы найдем этот способ. Финал предрешен. Мы искореним эту болезнь.

И опять раздались аплодисменты.

Порывистым юношеским жестом Мейерс отбросил волосы со лба. Лицо его было приятно моложавым.

— Как знают многие из вас, мой отец последовательно руководствовался изречением Джона Ф. Кеннеди: «С того, кому много дано, много и спросится». Мой прадед приехал в эту страну бедным иммигрантом. Но он лелеял мечту, которую разделяли с ним многие американцы. Он мечтал о лучшем будущем — для себя, своей семьи, для грядущих поколений. Он претворял в жизнь эту мечту тяжким трудом на благо страны, верившей, что может стать лучшей в мире. Моему деду и моему отцу были дарованы и то же трудолюбие, и те же принципы, то же стремление послужить другим, а в особенности жителям великого штата, который слишком долго не играл заметной роли в политической жизни нашей страны.

Аплодисменты усилились, нетерпеливое ожидание нарастало.

— Самое главное сейчас — это служение обществу, самоотверженность и предвидение. Будущее не должно страшить новые поколения американцев. Оно должно манить их и побуждать к действию. — Нетерпеливое ожидание достигло пика. — Америке требуются свежие идеи для решения старых проблем. Америке требуются лидеры, глядящие вперед, а не назад. — Последнее замечание было тонким намеком на возраст кандидата в президенты от Республиканской партии губернатора Нью-Йорка Уильяма Эндрюса. — Я гляжу вперед и вижу будущее так же ясно, как эту горную цепь вдалеке. И как эти горы, будущее ближе, чем кажется. Будущее — вот оно!

Толпа заревела, раздались восторженные крики. Неизвестно откуда в воздух взметнулись плакаты, и в ту же минуту Мейерс возгласил:

— Сегодня я с гордостью могу объявить, что Демократическая партия выдвинула меня кандидатом на пост президента Соединенных Штатов!

Подняв над головой руку жены, он купался в волнах обожания, давая возможность фоторепортерам делать снимки для первых газетных полос. Это было лучшим способом утолить голод избирателей, не испортив новизны речи, которую ему предстояло произнести в субботу вечером на праздновании в честь официального начала его избирательной кампании и сбора средств на нее. Он сошел с трибуны, в то время как один из его помощников передал жене Мейерса огромные ножницы. Элизабет Мейерс поднялась к дверям корпуса и перерезала ленточку перед входом в здание, предназначенное увековечить память свекра. Затем Роберт Мейерс взял жену под руку и они прошествовали внутрь, чтобы еще яснее увидеть будущее.

Дана глядела на толпу, собравшуюся во дворе здания. Она узнала человека на трибуне — кто же в Сиэтле не знал сенатора Роберта Мейерса! — а по красной ленточке при входе и бронзовым буквам над ним она поняла, что Мейерс пожертвовал большую сумму Онкологическому центру.

— Мисс Хилл?

Дана обернулась, оторвавшись от окна. Медсестра кивком подозвала ее. Вслед за медсестрой она прошла в приемную, где та сняла и записала ее основные медицинские данные, после чего удалилась. На этот раз доктор Бриджет Нил не заставила себя ждать. Она появилась через минуту после ухода сестры.

— Надеюсь, вы не слишком долго прождали в пробке.

— Нет, это было вполне терпимо. — Дана старалась держаться как ни в чем не бывало, но чувствовала сильное сердцебиение.

Нил раскрыла папку.

— Сожалею, что это заняло так много времени, Дана. Обычно я не люблю заставлять пациентов ждать результатов обследования, но кусочек ткани был очень мал, и патологоанатом решил не ограничиваться им при получении незамедлительного результата. — Нил взяла очки, но не надела их. — Он предпочел более тщательное исследование, на что уходит несколько дней. Различия между клетками доброкачественными и злокачественными могут быть очень тонкими. Доктор Томи пожелал посоветоваться с еще одним специалистом.

— Чувствую, что результаты неутешительные, — сказала Дана.

— Они оба пришли к заключению, что клетки злокачественны.

Дана почувствовала комок в горле. К глазам подступили слезы, но она постаралась не расплакаться. Она сделала глубокий вдох и выдох, ощущая беспокойное покалывание в суставах. Несмотря на все ее старания, по щекам полились слезы. Нил дала ей бумажную салфетку, и Дана приложила ее к глазам.

Нил положила очки на стол.

— Утешительно то, Дана, что обнаружили вы болезнь очень рано и на стадии, которая считается не агрессивной. У нас имеется ряд возможностей.

Дана подавила в себе гнев. Нет, она не будет ни впадать в истерику, ни паниковать. Не станет жалобно сетовать на то, что это случилось именно с ней, а не с кем-нибудь другим. Она не желает превратиться в статистическую единицу, в одну из тех, кто умирает каждые двенадцать минут, одну пятую ее расчетного часа, черт бы его побрал. Ей всего тридцать четыре. Ей надо поднимать дочь. Из чувства долга и желания сохранить профессиональную выдержку в разговоре с другой женщиной-профессионалом она спросила:

— Какие же возможности у нас имеются?

— Можно удалить грудь, тогда…

— Нет. — На память пришла мать. Доктор Нил кивнула.

— Я тоже не рекомендовала бы удаление в данном случае. Вам я рекомендовала бы, что называется, СГЛ — Сохраняющее Грудь Лечение.

— Звучит как приятное наименование не очень-то приятных действий.

— Обычно мы удаляем уплотнение вместе с некоторой частью окружающей ткани для дальнейшего исследования. Этому будет сопутствовать маленькая дополнительная операция — иссечение части мышечной ткани и лимфоузлов под мышкой с последующим облучением.

Дана потерла лоб и сделала еще один глубокий вдох-выдох. И через силу улыбнулась:

— Полагаю, третьей возможности — включающей путешествие на экзотический остров — мне не предоставляется?

Бриджет Нил покачала головой и улыбнулась — так же делано:

— К сожалению, нет.

Она замолчала, давая Дане возможность переварить услышанное. Дана старалась успокоиться и сосредоточиться на вопросах.

— Зачем же удалять лимфоузлы, если неизвестно, поражены ли они? — спросила она.

— Хороший вопрос. Я посовещалась с другими докторами, и мы решили, что так будет целесообразнее, учитывая вашу наследственность — заболевание вашей матери. Кроме того, это можно будет сделать одновременно с основной операцией.

— Когда вы хотите меня оперировать?

— Как можно скорее. Сколько времени вам потребуется, чтобы уладить все прочие дела?

Дана внутренне усмехнулась.

— На все мои дела мне и полугода не хватит. На той неделе у меня погиб брат, доктор. Так что дела мои очень запутанны и так быстро их не распутать.

— Простите. Внезапная смерть?

— Его убили.

— Господи. — Нил помолчала. — Так это о нем передавали в новостях — профессор юриспруденции из Грин-Лейк. О, Дана, я очень, очень сожалею. Я как-то не связала это событие с вами. Это ваш брат… простите.

Дана кивнула:

— Никогда не ожидаешь, что подобное может случиться с тобой. С другими, но не с тобой. Правда же? Мой отец говорил, что дурные вести всегда приходят по трое. От всей души надеюсь, что он ошибался. — Она поежилась. — Так с чего начинаем?

— Я бы хотела, чтоб вы встретились с хирургом, которого я рекомендую для проведения операции, а также с врачом-радиологом и терапевтом, который будет курировать сеансы облучения. Они могут помочь вам и успокоить. Кроме того, я могла бы связать вас с объединениями женщин, перенесших аналогичную операцию и переживших те же страхи. Они расскажут вам, как это будет, подготовят вас. Вы не останетесь наедине с вашими переживаниями, Дана.

— Как долго я не смогу работать?

Доктор Нил откинулась в кресле:

— Сама операция проводится под местным наркозом. Если все пройдет как надо, вас отпустят в тот же день. Мы можем назначить операцию на пятницу с тем, чтобы за уик-энд вы пришли в себя. Дозировку и продолжительность облучения установит врач-радиолог, но обычно это производится пять дней в неделю в течение пяти или шести недель, хотя сеанс и длится по нескольку минут. Есть очень хороший кабинет недалеко от вашего офиса. Они могут назначить вам удобное время, скажем, ближе к вечеру.

Дана обхватила себя руками, внезапно ощутив озноб:

— А нельзя сделать операцию, а облучения не делать?

— Можно. Но я не советую. Это как бы три составные части единого курса лечения, и делается так для максимальной эффективности. А стремимся мы именно к максимальной эффективности. Более девяноста процентов женщин, обнаруживших у себя рак груди на ранней стадии и прошедших курс лечения, через пять лет считаются излечившимися.

Пять лет? Пустяк. Молли будет всего восемь, совсем еще маленькая. Кто станет водить ее в школу и забирать ее оттуда? Кто обучит ее всему, чему следует ее обучить? А оставить ее одну с Грантом… она отбросила эту мысль, даже не додумав ее до конца.

Доктор Нил придвинулась к ней поближе и скрестила руки на груди:

— В США более двух миллионов женщин перенесли эту операцию и остались живы, Дана.

— А сколько тех, кто не остался? — спросила Дана и тут же пожалела об этом.

Доктор Нил опять откинулась в кресле:

— Сорок четыре тысячи за прошлый год.

На обратном пути из клиники Дана не могла отделаться от этой мысли. Она приговорена. Злокачественная опухоль. Рак. Злокачественная опухоль. Рак. Как ни храбрилась она в кабинете у доктора Нил, сейчас она рухнула под натиском этой безжалостной правды. У нее рак, и сколько бы ни приукрашивала этот факт доктор Нил с ее улыбчивым персоналом, нежными тонами приемной и оптимистическими данными статистики, она не могла отрицать, что рак груди — по-прежнему болезнь смертельная.

Дана взглянула наверх, где кучерявились белые облака. В детстве она верила, что на таких облаках обитают ангелы и что там же находятся райские врата. Ей хотелось думать, что и Джеймс сейчас там и чувствует, как он ей нужен, как всегда чувствовал это при жизни. Ей хотелось попросить у него помощи. Хотелось просить помощи у Бога. Но с Богом она давно уже потеряла всякую связь. До похорон Джеймса она даже не помнила, когда в последний раз была в церкви или беседовала с Господом.

Когда загонят в угол, всякий уверует, — это тоже любил повторять отец.

А что, если помолиться, воззвав о помощи? Будет ли это лицемерием? Ведь Бог милостив, не так ли? Нет, теперь она в этом не уверена.

На Пятой она свернула влево и поехала в сторону Олив-стрит и работы. «Это поможет, — сказала она, обращаясь к облакам. Из глаз полились слезы. — Поможет».

Она подкатила к обочине и разрыдалась; плечи ее тряслись. Это слишком! Слишком для одного человека! Она схватила сотовый и стала рыться в блокноте в поисках номера, переписанного с памятки, оставленной на холодильнике. Нашла номер и набрала его. Ответившего портье отеля она попросила соединить ее с номером Гранта Брауна. Соединили почти сразу же. Женский голос.

Дана досадливо нажала кнопку отбоя. Проверила цифры и вновь набрала их. Когда служащая отеля отозвалась, Дана сказала:

— Я не номер, забронированный фирмой, просила. Мне нужен номер Брауна, его личный номер.

— Но на это имя только один номер, — возразила женщина.

Дана похолодела.

— Соединить?

Ответить она не могла. Мысли вихрем кружились в голове, в горле пересохло.

— Проверьте, пожалуйста, номер, забронированный фирмой «Максвелл, Левит и Трумэн», — сказала она очень тихо, почти шепотом. — Это адвокатская контора моего мужа.

После секундной паузы послышалось:

— Под таким названием у нас забронированного номера нет. Вас соединить с личным номером вашего мужа?

— Да, — сказала она и зажмурилась, слушая звонок. Ответил тот же женский голос. Дана собралась с духом.

— Можно Гранта?

Пауза.

— Хм… Его нет. Он в суде. Что-нибудь передать?

— Нет, — сказала Дана. — Не надо.

И трубку, она нажала кнопку отбоя. Слезы горечи теперь мешались в ней со слезами досады и гнева. Она швырнула сотовый на сиденье рядом и с размаху ударила по рулю.

— Глупо. Глупо, господи, как глупо!

Поздние возвращения, игра в софтбол, пицца, которую он не хотел разделить с ней и Молли. Запах пива и курева, когда он являлся домой. Все это началось разом, когда его фирма наняла на работу эту двадцатишестилетнюю, похожую на Деми Мур девицу с нахально торчащими грудями и округлой попкой.

— Ах, эта? — сказал Грант, когда Дана впервые ее увидела, сказал так, будто и внимания никогда на нее не обращал. — Из младших сотрудников. Она даже и диплома не имеет.

Дурные вести всегда приходят по трое, — произнес голос отца, и как же ненавистен был ей этот голос!

Она сидела отупев, безразлично позволяя времени уходить в песок. Зазвонил сотовый. Она взяла трубку. Определитель показывал, что звонят с работы. Она рискнула ответить, подумав, что это скорее Линда, чем Крокет.

— Вы сегодня вернетесь? — спросила Линда. — Крокет ищет вас.

— Да, — раздраженно, со вздохом сказала она. — Я в дороге. Буду через пять минут.

— Как вы, Дана?

Она ответила не сразу — через ветровое стекло она глядела, как плывут в вышине облака, и вновь думала о брате. Наконец она проговорила:

— Прекрасно, — после чего положила телефон на свой блокнот. Взгляд ее упал на название, записанное, когда она изучала счета Джеймса. Она опять взяла сотовый и набрала номер 411. — Компания недвижимости «Монтгомери», — сказала она оператору. — Мне по делу.

Через минуту, съехав с обочины, она уже двигалась по Пятой авеню, после чего свернула на Черри-стрит. У подножия холма, не доезжая Колоннады, на углу Первой, она отыскала парковку и, подъехав к тротуару, быстро взглянула на себя в зеркальце заднего вида, проверила, как выглядит. Тушь размазалась. Нос красный. Выудив из бардачка косметичку, она как смогла привела себя в порядок. Затем она вылезла из машины, опустила в счетчик монетки по четверть доллара и пересекла мощенную булыжником площадку, по краям которой цепочки туристов ожидали, когда гид поведет их в метро. В конце века многие дома в этой части города возле Пайонир-сквер сгорели во время большого пожара, после чего красные кирпичные здания уступили место барам, ресторанам и картинным галереям, а там, где землю топтали бездомные, прямо поверх строительного мусора вознеслись новые постройки с редким вкраплением старых, не тронутых пожаром. У экономных подрядчиков ничто не пропадало.

Бронзовая табличка на здании возвещала о его исторической ценности. Дана не потрудилась прочитать ее. Она поднялась по мраморным ступеням и очутилась в вестибюле, отделанном красным деревом, что придавало ему сходство с холлом старой гостиницы. На стене висел указатель, где значилось, что компания «Монтгомери» расположена на третьем этаже, офис 326. Она вошла в старомодный лифт, захлопнула дверцу. Лифт дернулся и пополз вверх. Там ее ожидал высокий — шесть лестничных пролетов — холл под крышей из толстого стекла. С потолка и деревянных решеток наверху свешивались вьющиеся растения.

Дана отыскала офис 326 и очутилась в маленькой приемной, за столом которой сидела чернокожая женщина с затейливым маникюром. Тремя минутами спустя появилась другая женщина, одетая как капитан прогулочного катера — в белые брюки, красную блузку и синий блейзер; женщина, представившаяся Бернадеттой Джордж, провела Дану в кабинет, две стены которого были выложены красным кирпичом и в открытое окно врывался свежий ветерок вместе с шумом машин, птичьим щебетом и голосами людей на улице. Отказавшись от кофе, Дана села напротив. На экране компьютера, пока они говорили, все время мелькали, то появляясь, то исчезая, геометрические узоры.

— Простите, что без звонка, — сказала Дана. — Я оказалась поблизости и решила заглянуть. Я разбирала бумаги брата и удивилась чекам, которые он ежемесячно выписывал вашей компании.

Джордж заверила ее, что, придя без звонка, Дана ничуть не нарушила ее дневного распорядка; она выразила ей соболезнование.

— Ваш брат арендовал дом вблизи Рослина, в миле от городка. Вам знакомы эти места?

— Я бывала там проездом. — Дане вспомнился маленький шахтерский поселок к востоку от Сиэтла и в полутора часах езды от него, расположенный в Национальном парке Уэначи.

— Отыскать его там было нелегко — я про дом, не про Рослин, — сказала Джордж. — Застройщики буквально атакуют Рослин и окрестности.

— Как же мой брат отыскал его?

— Это моя заслуга. Ваш брат хотел дом недалеко, чтобы нетрудно было добираться на машине, но чтобы место было уединенное и не тронутое городской цивилизацией. Сначала мы смотрели дома на островах Сан-Хуан и на полуострове Олимпик, но брата вашего смущал паром. А этот дом его устроил. Ваш брат имел склонность к жизни на природе?

Если и имел, Дана этого не знала. С их отцом, проводившим уик-энды чаще всего за работой, а редкий досуг — за траханьем секретарши, трудно было бы развивать в себе эту склонность. Мать — та вообще под прогулкой понимала лишь хождение по магазинам.

— Что же там такого привлекательного?

— Прогулки и рыбалка; прямо за домом там протекает Якима-Ривер. Есть где и верховой ездой заниматься. Есть озеро с пляжем. Далековато, но там сейчас строят новый комплекс с полями для гольфа.

— Судя по счетам, брат наезжал туда каждый месяц.

— Ваш брат арендовал этот дом в течение пяти… нет, шести… — Повернувшись к компьютеру, Джордж внесла туда какую-то пометку. — …Да, шести месяцев. Он брал ключ всякий раз, когда хотел съездить туда.

— И как часто он это делал?

— Точно сказать не могу. Аренда была на целый месяц, и, на мой взгляд, было бы разумнее, если бы ключ оставался у него, но эта идея почему-то ему не нравилась.

— Почему вы так думаете?

Джордж улыбнулась:

— Мне нравился ваш брат. У меня не было сомнения в его порядочности. Я предложила ему оставить ключ себе, но он сослался на рассеянность и сказал, что обязательно его потеряет.

Такое тоже было абсолютно не в духе Джеймса, каким его знала Дана. Это она была безалаберна. Он же, наоборот, был крайне организованным человеком — еще одно свойство, унаследованное им, в отличие от нее.

— И он каждый раз возвращал ключ.

— Таким образом, всякий раз, когда он пользовался арендой, вы об этом знали.

Джордж прикрыла веки — по привычке, как подумала Дана.

— Иногда он брал ключ трижды или четыре раза за месяц. Иногда вообще ни разу.

— А он не говорил, почему не хочет как-то упорядочить аренду?

Джордж пожала плечами. Другой ее привычкой было говорить с легкой улыбкой, словно беседуя с ребенком, хотя в тоне снисходительности и не чувствовалось.

— Мы это обсуждали. Владелец был заинтересован в продаже, но ваш брат сказал, что не готов к покупке собственности. Ему нравилось приезжать туда когда вздумается. Он заявил, что очень занят и не хочет связывать себя определенным расписанием. Никакого расписания, насколько я могла судить, в том, когда ему приехать, и не было. Иногда он приезжал за ключом в рабочий день часа в три, а на следующее утро я находила этот ключ в конверте, подсунутом под входную дверь. Он, по-моему, никогда не проводил там больше суток, даже полного уик-энда ни разу не провел.

— И он всегда завозил ключ обратно?

— Всегда.

— Не было ли в его машине кого-нибудь, когда он приезжал?

Джордж покачала головой:

— Нет. Он всегда был один.

— Не говорил ли он чего-нибудь, что могло бы навести вас на мысль, что ездит он туда не один?

Джордж опять покачала головой.

— Не упоминал ли он, что навещает кого-нибудь, что у него там есть знакомые?

И опять лишь покачивание головой.

— Простите. Мне жаль, что я не смогла вам помочь больше.

Дана кивнула. Не зная, что бы еще спросить, она взглянула на часы:

— Благодарю вас за то, что уделили мне время.

Джордж встала из-за стола, чтобы проводить ее.

— Я очень огорчена несчастьем с вашим братом. Когда я прочла об этом в газете, я просто была в шоке. Такой приятный человек. Он так мне нравился. Он производил впечатление человека очень доброго.

— Правильное впечатление, — сказала Дана.

Уже в дверях Джордж сказала:

— Меня так взволновал приход полиции.

Дана остановилась:

— Сюда приходила полиция?

— Да. Я подумала сначала, что что-то с мужем или с детьми случилось.

И опять эта короткая нервная улыбка.

— Что им было надо?

— Детектив сказал, что произошло убийство и они ведут расследование. Он спросил, как проехать к дому и попросил ключ.

— Когда это было?

— На следующий же день после убийства.

Дана почувствовала, как в ней вспыхнул гнев.

Логан ни словом не упомянул ни что знает о доме, ни что обыскивал его.

— Детектив сказал, зачем ему нужно проникнуть туда?

Джордж покачала головой:

— Нет. Только то, что ему требуется осмотреть дом. Ключ все еще в полиции. Я забыла позвонить и попросить вернуть.

— Позвонить? И вы знаете фамилию? Кто это был?

Джордж вернулась к столу.

— Это был некий… — Она пролистывала свой ежедневник, начиная с конца и водя пальцем по строчкам. — Вот. Его фамилия Холмс. Детектив Дэниел Холмс.

Еще в лифте Дана набрала номер, и, проходя стеклянные двери вестибюля, она слышала сигнал. Оскальзываясь на высоких каблуках, она пересекла булыжный двор в направлении статуи вождя Сиэтла с эскимосским ритуальным жезлом.

На звонок он ответил односложно:

— Логан.

— Какого черта вы не сказали мне о загородном доме?

— Простите?

— Дом за городом, возле Рослина. Почему вы не сказали мне, что брат арендовал его?

— Кто это?

— Это Дана Хилл, детектив Логан.

Пауза.

— Я не понимаю, о чем вы говорите, мисс Хилл. Какой дом?

Она шла по булыжникам, каблуки подворачивались на неровных округлых камнях.

— Я только что вышла из «Недвижимости Монтгомери», детектив. Женщина в конторе сообщила мне, что к ней приходил один из ваших сыщиков.

Он попросил ключ от дома, говоря, что это часть расследования.

— Что!?

Дана начала чувствовать, что замешательство Логана искреннее.

— Она сказала, что к ней приходил детектив, расспрашивал насчет дома, как проехать, попросил ключ. Мне хотелось бы знать, что все это значит.

— Мне тоже хотелось бы это знать, мисс Хилл. Я абсолютно ничего не знаю. Слыхом не слыхивал ни о компании недвижимости «Монтгомери», ни о загородном доме. Хорошо бы вы успокоились и объяснили с самого начала, о чем вы толкуете.

Дана взглянула вверх. В просветы в древесной листве виднелся самолет, тянувший свой след на голубом безоблачном небе. По тону Логана было совершенно ясно, что он крайне озадачен. Как и она сама. Она заново рассказала ему всю историю, начиная с того, как обнаружила чеки, выписанные в компанию недвижимости «Монтгомери».

— Где вы сейчас находитесь?

— Возле их офиса на Пайонир-сквер, — сказала она и назвала точный адрес.

— Ждите там. И проследите, чтобы та женщина не ушла.

Недоуменное выражение лица Бернадетты Джордж, когда Дана вернулась, сменилось беспокойством, когда ей представили Логана. Логан начал расспрашивать Джордж о детективе Дэниеле Холмсе.

— Можете описать его? Во что был одет?

— Роста примерно вашего, но более коренастый. Мускулистый. Волосы светлые, песочного цвета. Лицо худое. Темный костюм. Одет очень хорошо. Как вы.

— Он показал вам жетон?

— Да. Серебряный жетон, в точности как ваш.

— Вы уверены, что он представился детективом?

Джордж кивнула:

— Да.

Логан повернулся к Дане:

— И это тот самый человек, как вы говорите, который приходил в дом вашего брата после нашей с вами там встречи?

Она кивнула:

— По-моему, да. Он еще сказал, что его интересует кража, что вы расследуете убийство, его же задача — кража, в связи с чем он наведывается в местные антикварные лавки и скупки.

На эти слова Логан никак не отреагировал и опять обратился к Джордж:

— Можете еще что-нибудь вспомнить о том, как он выглядел и что говорил?

— Разве что у него был пистолет, — сказала та с нервной улыбкой.

— Вы это видели или предполагаете?

— У моего мужа есть пистолеты. А его пистолет я заметила по тому, как оттопыривался борт его пиджака. — Джордж сжала руку в кулак и сунула его под подкладку. — Наверняка у него на плече была портупея

Логан вручил ей свою визитку:

— Если вспомните еще что-нибудь, можете связаться со мной по этому телефону.

И они спустились на лифте в вестибюль.

— Почему вы раньше не рассказали мне о визите того мужчины?

— Я думала, вы знаете, — ответила Дана. — Кто это такой?

Логан покачал головой:

— Понятия не имею.

Они уже выходили, когда их окликнули. Джордж торопливо спускалась по ступенькам, неуклюже цепляясь за перила и чуть не падая на своих высоких каблуках. Запыхавшись, она нагнала их.

— Вот еще что. Не знаю, важно ли это, но просто вспомнилось, когда я там одна сидела. Его глаза.

— Глаза? — переспросил Логан.

— Да. Я подумала тогда, что для человека такого светловолосого и светлокожего они… слишком темные, что ли…

— Темно-карие? — спросил Логан.

— Черные, — вспомнила Дана.

— Да, черные, — подтвердила и Джордж. — Таких темных глаз я еще не встречала.

Они ехали на восток по 90-му внутреннему шоссе штата. Логан говорил по телефону с полицией. Он был встревожен и не пытался это скрыть. Воспользовавшись передышкой, Дана разглядывала его. Поначалу она определила его как педанта — в этом убеждали и его аккуратность, и его хорошо сшитые костюмы. Много лет общаясь с юристами, а также занимаясь покупками для Гранта, она научилась хорошо разбираться в мужской одежде. Логан носил крахмальные рубашки, черные запонки и безукоризненно подобранные, с туго затянутым узлом галстуки. В машине она уловила слабый аромат одеколона. Зеленый «остин-хили-1963» также содержался в абсолютном порядке. Корпус машины сверкал, точно его недавно отполировали. Темно-вишневые кресла и приборная доска орехового дерева поблескивали. Ни клочка бумаги на полу. Да уж, на рядового сыщика Майкл Логан не был похож. Но признаков изнеженности, женственности в нем также не было. Когда, садясь в машину, он снял пиджак, Дана обратила внимание на его широкие плечи и крепкую грудь человека, много работающего физически на свежем воздухе. Обмениваясь с ним рукопожатием, она почувствовала на его ладонях мозоли. Под короткими рукавами рубашки бугрились мускулы.

Логан кончил разговор и, перенеся тяжесть тела на другой бок, положил телефон в висевший на поясе футляр.

— Что-нибудь узнали? — поинтересовалась Дана.

Он покачал головой:

— Есть такой детектив — Дэн Холмс. Но работает он в совершенно другом округе. Сейчас с ним связываются.

— Какое же он имеет отношение к расследованию убийства моего брата?

— Понятия не имею, и самое лучшее, если ответ будет «никакого». — Логан приглушил звук радиоприемника. — Извините меня, мисс Хилл, за подобное замечание, но мне кажется, что у вашего брата были какие-то секреты.

— Что заставляет вас так думать? — тут же ощетинилась Дана.

— Ваши собственные слова, что вы редко у него бывали, что, как сейчас выяснилось, он арендовал дом, о чем вы не знали. И это при том, что вы были с ним очень близки, не так ли?

— Да, мы были близки, — сказала Дана, как бы защищаясь. — А откуда вы это знаете?

— От соседки вашего брата, — поспешил успокоить ее Логан.

— Вы расспрашивали ее обо мне?

— Я расспрашивал ее о вашем брате. Попутно она рассказала обо всей вашей семье. Женщина оказалась словоохотливой.

— Мы с братом были очень близки, детектив. Мы же близнецы. — И опять это прозвучало как стремление защититься.

— Ну подумайте сами, я не утверждаю, что вы не были с ним близки, но если были, как могли вы не знать о загородном доме? Значит, ваш брат имел от вас секреты?

Дана глядела в окно на Каскадные холмы. Там лес был местами вырублен, и холмы с квадратами залысин и пятнами новых лесонасаждений кое-где были похожи на лоскутное одеяло, но в других местах лес оставался девственным. На вершинах курилось легкое облачко. Они еще были припорошены снежком.

— Кризис среднего возраста у моего брата наступил немного раньше, чем это бывает обычно, детектив. После смерти отца брат бросил практику, продал дом и совершенно переменил свой образ жизни. Когда мы оба работали в конторах в центре города, нам было трудно так согласовать наш рабочий день, чтобы даже пообедать вместе, а после того как он бросил практику, стало еще труднее. Когда за каждые твои шесть рабочих минут клиенту следует счет, даже телефонный разговор с друзьями или родственниками превращается в непозволительную роскошь, которой стараешься избежать. Я разрывалась между работой и домом и совершенно не имела времени. Неудивительно, что какая-то часть жизни брата оставалась мне неизвестной, о чем сейчас я сожалею больше, чем когда бы то ни было. Я виделась с Джеймсом, лишь когда он приезжал забрать Молли, и даже тогда — очень непродолжительное время.

— Молли?

— Моя дочь. Это единственное, что у Джеймса оставалось неизменным. Раз-два в месяц он брал ее на день, чтобы дать мне продых. Они очень тесно общались.

Логан насторожился:

— Сколько лет вашей дочери?

— Три года.

Он улыбнулся:

— Интересный возраст, должно быть.

— Кризис двухлеток мы, считай, пережили. А у вас есть дети?

Логан покачал головой:

— Нет. Я не женат.

Дана бросила взгляд на лежавшую на руле правую руку Логана. Ей казалось, что раньше, при их знакомстве, она видела на его пальце кольцо, но сейчас его там не было.

Спортивный автомобиль поднимался на перевал Снокалми, и пейзаж становился суровее. По сторонам дороги со скалы на скалу ползли лавины из подтаявшего снега; далеко, насколько только мог охватить глаз, раскинулось зеленое море могучих сосен. На ручьях рыбачили мужчины в болотных сапогах. Снежного человека большинство считает выдумкой, но жители Тихоокеанского Северо-Запада знают, что есть уголки, где существо это может сохраниться — просто оно не вступает в контакт с людьми, когда того не желает.

Логан ослабил узел галстука и расстегнул верхнюю пуговицу крахмальной рубашки:

— Каков наш первый ориентир?

— Кли-Элум. Он в часе езды отсюда. — Перегнувшись через кресло, она взглянула на спидометр. Стрелка показывала 90 миль в час, хотя такой скорости она совершенно не чувствовала. — А если так ехать, то и сорока пяти минут хватит.

Логан сбавил скорость:

— Простите. Дурная привычка. Я заставил вас нервничать?

— Нет. Удивительно, что при такой скорости совершенно не ощущалось толчков.

Логан улыбнулся:

— Это британские инженеры постарались. А после Кли-Элума?

Она вытащила клочок бумаги:

— Десять минут после поворота — и будет Рослин. Там — через город, по указателю к кладбищу, и смотреть белый камень на обочине.

Он бросил на нее недоверчивый взгляд:

— Вы что, шутите? Кладбища, белые камни — и это наши ориентиры?

Дана пожала плечами:

— Я лишь записала то, что она мне надиктовала.

— Тогда, наверное, мне лучше ехать потише — не дай бог, булыжник какой-нибудь пропустим.

Она улыбнулась его словам.

— Вот она!

Встрепенувшись, Дана взглянула в окно:

— Что?

Он указал пальцем на ее лицо:

— Улыбка.

Она почувствовала, что краснеет:

— Мало что в моей жизни за последнее время могло вызвать у меня улыбку, детектив.

— Несомненно. Почему я и старался немножко вас развеселить.

Она подняла на него глаза и вновь улыбнулась.

— Теперь их две!

— И благодарностей, которые я должна вам выразить, тоже две.

— За что же благодарности?

— За тот день у коронера, когда мне надо было опознать тело, и тогда, дома у брата. Оба раза вы могли бы не идти со мной, а пошли. Я очень это оценила.

Он кивнул:

— Есть ситуации, когда нельзя оставаться одному.

— Да, — сказала она и подумала о Гранте. — Это правда.

Через десять минут, после того как они съехали с шоссе, машина уже катила по центру Рослина. Широкая улица, окаймленная кирпичными домами вперемежку с одноэтажными дощатыми строениями, подтверждала сказанное о Рослине Джордж — типичный старозаветный шахтерский поселок Западного побережья. Они проехали аспидно-черный обелиск в память шахтеров, трудившихся и погибших здесь.

— Почему это место вроде как знакомо мне? — Логан указал пальцем на изображение лося на стене здания.

— Джордж что-то говорила насчет того, что в городке этом снимался телесериал «На Севере», — сказала Дана.

Он покосился на нее:

— Я помню этот сериал. Может, дело в этом.

На выезде из города она заметила зеленую табличку указателя со словом «кладбище» и стрелочкой влево. Свернув налево, они увидели треугольные фасады на взгорке, а над ними, на самой вершине склона, — огороженный резной оградой участок с надгробиями.

— А сейчас дорога…

Машину тряхнуло, потому что кончился асфальт. Под колесами захрустел гравий, днище стали скрести комья глины и мелкие камушки.

— …кончается, — заключила она.

Логан, поморщившись, затормозил, и облако пыли осело на полированный капот.

— Вы не предупредили меня, — сказал он.

Джордж говорила ей, что лесничество расчищает проселочную дорогу, но после зимы, возможно, еще не успело привести ее в порядок. При всей гладкости хода спортивного автомобиля на шоссе к колдобинам и гравию он не был приспособлен. На каждой выбоине Дане казалось, что внутри у нее все переворачивается.

— Ну что, ищем белый камень? — осведомился Логан.

— А вот и он! — воскликнула она, с довольной улыбкой показывая пальцем на ориентир.

Камень и вправду был выкрашен белой краской. Над бревенчатыми воротами висел выцветший знак — вырезанные вручную буквы были некогда ярко-красными: «Ранчо Уилбера».

Логан направил «остин-хили» по круто уходящей вниз дорожке и остановил его возле веранды сельского дома. Когда Дана открыла дверцу машины, ее удивила предупредительность Логана, подавшего ей руку, чтобы выйти.

— Теперь я не посмею сетовать на неровности дорожного покрытия в Сиэтле, — сказал он. — По-моему, я три шины проколол. — Он кинул взгляд на ее каблуки: — Вам ничего в таких-то туфлях?

— Дойду прекрасно.

Она выпустила его руку, сделала шаг и, потеряв равновесие, упала на него.

Логан удержал ее, приобняв за талию.

— Ох!

Она выпрямилась.

— Простите!

Рассохшиеся жерди изгородей, частично нуждавшиеся в замене, и ряды колючей проволоки разделяли участок на отдельные выпасы. Когда это было фермой, здесь, видимо, пасли лошадей или коров, но теперь дом окружали заросли бурьяна — трава оставалась зеленой, но кое-где пожухла и была коричневой. Дорога шла дальше к старому сараю-каретнику, где стояли побитые, с ржавыми спицами телеги. Со стропил свешивались подковы и крючья. Все это было похоже на заколдованный город из сказки.

Подувший ветерок пах хвоей.

— Как хорошо! — воскликнула она.

Логан провел пальцем по капоту, на слое пыли осталась дорожка.

— Ни души.

Он взял ее под руку, и они поднялись к веранде по трем деревянным продавленным ступеням.

— Не слишком удачная сделка. — Он вытащил из щели кусок известки. — Требуется большой ремонт, а удобств — негусто. — Он указал на старомодную ручную колонку во дворе. — Нет ни водопровода, ни электричества. Брат ваш был рукастый?

Она рассмеялась:

— Рукастый? Да ему даже лампочку ввинтить — и то помощь требовалась.

— Ну, если ваш брат искал уединения, то лучше этого захолустья ничего не придумаешь.

Он отпер наружную дверь выданным Джордж запасным ключом и отступил в сторону.

Дана вошла в кухню и поморщилась, принюхавшись:

— Похоже, кто-то увлекался лимонной отдушкой.

Логан вошел следом за ней. У стены напротив печки были сложены дрова. На другой стене висела раковина без крана, рядом — старомодный холодильник. Под окном, разделенным переплетом на четыре части, помещались покрытый красно-белой клетчатой скатертью стол и два стула; окно выходило в поросшую высокой травой долину. В винной бутылке стоял засохший букет.

Через кухню они прошли в гостиную — там были потолочные балки и медвежья шкура на полу из сосновых досок. Перед камином из необработанного камня стояли два потрепанных, коричневой кожи кресла и столь же потрепанная кушетка. Каминная полка тоже была из камней, покрытых слоем извести; на ней выставлена старинная медная утварь — чайник, кастрюля, поварешка — и стояли две керосиновые лампы. Несколько книг.

Дана взглянула на корешки: «Том Сойер» и «Гекльберри Финн» Марка Твена, Чарльз Диккенс — «Повесть о двух городах», «И восходит солнце» Хемингуэя, Ф. Скотт Фицджеральд — «Великий Гэтсби».

— Это Джеймса, — сказала она.

Логан прошел дальше, в дверь слева от камина, Дана последовала за ним в спальню. Камин оказался сквозным.

— Центральное отопление, — заметил Логан.

Рама кровати, стоящей перед камином, была сделана из трех толстых ошкуренных бревен. На матрасе лежало покрывало из гусиного пуха, в изножье было свернуто лоскутное одеяло ручной работы.

— Ваш брат был романтиком, — сказал Логан. Тут зазвонил его сотовый, и он, извинившись, вышел поговорить.

Обойдя кровать, Дана подошла к тумбочке из неоструганной сосны, открыла и закрыла ящики. Там было пусто. Открыла шкаф и обнаружила на полках запасное одеяло и подушку. Проволочные вешалки на перекладине тоже были пусты. Она вернулась к кровати и, встав на колено, приподняла покрывало. Разогнувшись, она увидела, что Логан стоит в дверях и смотрит на нее.

— Что бы вы ни пытались здесь найти, вам это не удастся, — сказал он. — Тот, кто здесь был, основательно все почистил.

Она встала:

— Что вы имеете в виду?

Он протянул ей пластиковый пакетик, с виду пустой, но, поднеся его к падавшему из окна свету, он сказал:

— Порошок магнезии. Чуть-чуть нестертой осталось. Это железистое соединение используется для снятия отпечатков. Чувствуете запах? Это аммиак. Входит в очиститель, которым потом стирают порошок магнезии. Думаю, что этот детектив Дэниел Холмс, кем бы он ни был на самом деле, сначала снимал отпечатки пальцев, а позже стирал следы порошка. Единственные следы, которые здесь можно теперь обнаружить, это наши с вами. Хотите, поедим в городке? Там все и обсудим.

Универсальный магазинчик в городе торговал также мылом, зубной пастой и туалетной бумагой. В витрине были выставлены предметы старины типа тех, что украшали камин в хижине. Логан надеялся, что человек за прилавком, может быть, узнает Джеймса Хилла по фотографии, которая лежала у Даны в бумажнике. Но нет, не случилось. Выйдя из магазинчика, они прошли по дощатому тротуару. Это было похоже на выстроенную в Голливуде декорацию — шахтерский городок, который осматривают туристы. Одетые вполне по-будничному, они с Логаном производили впечатление разряженных в пух и прах. Она почувствовала, что похолодало, и зябко поежилась.

— Хотите мой пиджак? — спросил Логан.

Она отказалась, и он толкнул стеклянную дверь кафе. Висевшие над дверью колокольчики возвестили их приход, заставив посетителей поднять глаза от тарелок, а женщину за стойкой махнуть им рукой в сторону столика у окна. За окном был кусок улицы со столбом для привязывания лошадей. Спустя секунду возобновился гул голосов вместе с позвякиванием и побрякиванием посуды и шипением еды на гриле. Нос Даны учуял запах прожариваемого бекона, и у нее потекли слюнки. Женщина за стойкой вручила им по листку написанного от руки меню и удалилась, сказав, что принесет кофе. Пока они ждали, Дана позвонила домой — удостовериться, что мать заберет Молли из сада. Дело близилось к пяти часам, а учитывая полтора часа обратной дороги, поспеть вовремя она никак не могла. Потом она позвонила на работу — проверила оставленные сообщения. Звонил Грант. Она обратила внимание на то, что позвонил он ей на работу, а не на сотовый. Он как мог постарался сгладить тот факт, что на ее звонок к нему в номер ответила женщина; он лепетал что-то про «идиотку дежурную», соединившую Дану с их «комнатой для дебатов». Еще одна ложь. Когда Грант принялся оправдываться, Дана сразу поняла, что он лжет. Она набирала номер отеля, когда подошла официантка с кофе.

На этот раз ответил Грант:

— Дана. Привет. Мне передали, что ты раньше звонила. Почему же ты не оставила сообщение?

— Не хотела тебя беспокоить. — Она отметила это безличное «передали» вместо «передала».

— Надо было оставить сообщение. Мы тут постоянно перемещаемся из номера в номер. Документов куча и разложены в самых разных номерах.

Она закрыла глаза и представила себе, как эта ложь прорывает тонкую, как папиросная бумага, оболочку ее сердца, оставляя в ней очередную дыру. Когда она была маленькой, ее бабушка изготовила однажды сердце из папиросной бумаги и наглядно показала ей, как легко проделать в нем дырку всяким лживым или обидным словом и как в конце концов такими словами можно его изничтожить. Сейчас Дана подумала, надолго ли еще хватит ее сердца.

— Как процесс? — спросила она.

Вопрос этот усыпил бдительность Гранта. Кажется, он почувствовал облегчение оттого, что можно переменить тему:

— Дела идут. Судья удовлетворил восемьдесят процентов наших ходатайств и в большинстве случаев отказал противоположной стороне. Дважды нам дали под дых, но, в общем-то, ударов мы приняли гораздо меньше, чем нанесли.

— Была речь о полюбовном соглашении?

— Была, но не вышло. Наше предложение было отклонено. Черт их возьми. Я давал им возможность погибнуть достойно. Нет, так пускай пеняют на себя и хлебают по полной. Слушай, мне пора бежать. Наши собираются на ужин. Работать будем допоздна, так что не звони. Я сам позвоню, если смогу.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда и поговорим.

— Ты не пожелаешь мне удачи?

— Не думаю, что это требуется, — сказала она. — Я не сомневаюсь, что удача будет тебе сопутствовать. — Она нажала кнопку отбоя и положила телефон на стол, глядя из окна на отсветы красного и оранжевого на снежных вершинах. С приближением сумерек городок уже погрузился в тускло-коричневую тень.

— Все в порядке?

— Что?

Логан задал свой вопрос из-за чашки, проглядывая меню. Сейчас он глядел на нее.

— С дочкой все в порядке? Торопиться домой не надо?

— Нет. Все отлично, детектив.

— Майк. — Он опустил листок меню и кофейную чашку. — Детектив Логан — это я днем. А после работы я Майк. И не надо меня старить.

Дана отключила телефон и положила его в сумочку. Она взяла меню, когда к ним подошла официантка.

— Ну, как дела, ребята? — На ней была блузка с короткими рукавами, из-под которых виднелись мускулистые руки женщины за пятьдесят, туго обтягивающие бедра джинсы и яркие стеклянные бусы.

— Дела — прекрасно, — ответил Логан.

Она оглянулась на стойку — поглядеть, что еще поджарилось на гриле.

— Чего принести-то?

Дана вертела в руках меню, выискивая в нем что-нибудь попритягательнее.

— А что бы вы рекомендовали?

— Курица на гриле у нас — лучше не бывает. А к ней — картошка с чесночком, а еще салат и рогалик в придачу.

Дана сморщила нос.

— А что-нибудь низкокалорийное у вас есть?

Официантка секунду подумала:

— Могу нарезать вам отличный салат.

Дана кивнула:

— Вот хорошо. И принесите, пожалуйста, на стол масло и уксус.

Женщина перевела взгляд на Логана.

— Ну, а я не намерен упускать жареную курицу, лучшую во всем штате Вашингтон! А можно картофельное пюре с маслом сделать?

Официантка улыбнулась:

— Можно и так.

Он протянул ей меню.

— Это яблочным пирогом так пахнет?

— Только что спекли. У вас тонкий нюх.

— Яблочный пирог тоже — «лучше не бывает»?

— По мне, так да, но я пристрастна.

— Принесите нам под конец два кусочка.

— Мне не надо! — торопливо сказала Дана.

Логан подмигнул официантке:

— Вы принесите. Лишними не будут. — Он похлопал себя по животу. — А может, и будут.

Официантка рассмеялась:

— Пойду за заказом. Я мигом.

Когда женщина отошла от их столика, Дана сказала:

— Вы очаровали ее, детектив.

Он поднял брови:

— Других заведений в городке что-то не видно, мисс Хилл, а судя по кухонным ящикам вашего брата — в его городском доме и в этом, он не слишком увлекался покупками и готовкой. Я надеюсь, что он сюда частенько заезжал поесть. Дайте-ка мне еще раз его фотографию.

Дана протянула ему фотографию Джеймса с Молли на плечах. Логан положил фотографию на стол.

— Так ради чего, вы думаете, ваш брат проделывал такой длинный путь, мисс Хилл?

— Дана, — поправила его она. — После работы я Дана.

— Дана… красивое имя.

— Спасибо. — Она поймала себя на том, что комплимент доставил ей большее удовольствие, чем следовало бы.

— Итак, Дана, чем, по вашему мнению, привлекла вашего брата эта развалюха?

— Уединенностью, наверное.

— Но разве он жил не один?

Дана помешала ложечкой кофе и обеими руками поднесла чашку к губам, подула. Глотнув, она опустила чашку.

— Вы же знаете, что один.

— Он не был геем, а, Дана?

— Джеймс? Нет.

— Так вы знаете, кто была эта женщина? — Дана вскинула на него глаза. — Мало кто из мужчин угрохает полтора часа на поездку в романтическое место, чтобы побыть там одному, Дана. Цветы на столе, книги… Обычно такая любовь к уединению бывает с кем-то связана.

— Нет, — сказала она. — Я не знаю, кто она была такая.

— Но вы знаете, что с кем-то он встречался.

Покачав головой, Дана опять поднесла к губам чашку.

— Нет. И этого я также не знаю. Но когда я разбиралась у него в доме, у меня возникло подозрение.

Логан отхлебнул кофе.

— Один из секретов вашего брата?

Дана поставила на стол чашку, открыла сумочку и передала Логану то, что нашла под кроватью. Логан присвистнул и поднял к свету серьгу. Большой синий камень окружала россыпь бриллиантов, вниз свешивался большой бриллиант в форме слезы. Оба камня были такой величины, что поначалу Дана приняла серьгу за бижутерию, купленную для Молли, любившую всяческие переодевания и украшения. Но, посмотрев внимательнее, она поняла, что это драгоценность.

— Я нашла это под кроватью брата, — сказала она.

— Одну серьгу?

Она кивнула.

— Парной я так и не нашла.

— Ее-то вы и искали под кроватью в хижине?

— Я подумала, чем черт не шутит.

Логан сделал большие глаза:

— Видно, ваш брат был настроен серьезно!

— Я не думаю, что он купил это, Майк. Я ведь изучала его финансовые документы — именно так я и вышла на компанию недвижимости «Монтгомери», но никаких выплат ювелирам или больших снятий со счетов там не было. Если покупка была сделана недавно, я заметила бы снятие большой суммы.

— Стало быть, кто-то мог это просто забыть?

— Не исключено.

— Но вы так не думаете.

— Это же серьга, детектив, и серьга дорогая. Мало кто из женщин забудет такую серьгу, тем более одну.

— Ну может быть, она спешила, не могла ее найти и решила забрать попозже.

— Может быть.

— И при этом вы понятия не имели, что он с кем-то встречается.

— Абсолютно.

— Ну а другие члены семьи, друзья?

— Самый близкий его товарищ, еще со школы, работавший с ним, ничего не знал, соседка тоже никогда его ни с кем не видела. Я поинтересовалась, когда возвращала ключ.

Логан откинулся в кресле.

— А вы планировали рассказать это мне? И когда?

Она пожала плечами и так вцепилась в чашку, словно грела об нее пальцы.

— Простите. Мне надо было рассказать вам.

— Если б имелась в виду случайная встреча, то существует масса отелей и мотелей куда ближе к его дому, и брату вашему вовсе незачем было бы так далеко забираться. Мне кажется, искал он не просто уединения, а атмосферы, сокровенности. Он придавал этому значение. Это не было мимолетной связью.

— Может быть, это местная жительница, — предположила Дана.

— Тогда зачем эта хижина? — Логан закинул руку на спинку кресла. — Разве только если она была замужем.

У Даны защемило в груди. Она взяла ложечку и принялась мешать в чашке. Вернулась официантка, неся курицу для Логана. Картошка так и плавала в масле. Прикрыв серьгу рукой, Логан вступил в разговор с официанткой:

— Вы не солгали. Выглядит прямо-таки шикарно.

Он вел себя мило и по-мальчишески весело, и Дана вынуждена была признать, что вид у курицы и впрямь был очень аппетитный, особенно по сравнению с ее унылым салатом.

— Вас зовут Фэй? — спросил Логан официантку, вспомнив имя на вывеске.

— Фэй — это моя мать. — Женщина подлила Логану еще кофе. — Я назвала заведение в ее честь, потому что рецепты по большей части от нее идут. А меня звать Бонни. Сами-то вы откуда?

— Из Сиэтла, — сказал Логан.

— Хорошо смотритесь вместе, можно сказать — ладная парочка.

Дана рассмеялась:

— Мы вовсе не парочка.

Кофейная струя замерла на полдороге.

— Простите. Вот вечно я что-нибудь ляпну — язык без костей. А так поглядеть — пара и пара.

Логан взял со стола фотографию.

— Вообще-то говоря, я офицер полиции, Бонни, и меня интересует, не можете ли вы мне помочь. — И Логан протянул ей фотографию. Бонни взяла ее и поставила кофейник на стол. — Видели вы когда-нибудь этого человека?

Бонни стала изучать фотографию, то и дело взглядывая на Дану.

— Это мой брат, — сказала Дана. — Он мог быть с бородой, в очках и волосами подлиннее.

— Да, сходство есть, — сказала Бонни. — Он что, пропал или что? Вы его ищете?

Дана покосилась на Логана, и тот кивнул, разрешая ей ответить. Она подняла глаза на Бонни.

— Нет. Он погиб.

— Погиб? Убили?

— Боюсь, да.

— Мы проверяем места, где он бывал, — добавил Логан. — Он снимал хижину, что за кладбищем.

— Ранчо Уилбера? Слыхала, что туда кто-то наезжает. Вообще-то там уж сколько лет никто не живет.

— Оно самое, — сказал Логан.

Бонни опять посмотрела на фотографию, разглядывая ее. Кивнула — сначала еле заметно, потом еще раз, с большей уверенностью.

— Ага. Ага. По-моему, я его припоминаю. В очках, говорите? — Она изобразила кружок у себя перед глазами. — В круглых, в каких вроде как писатели ходят? В тонкой оправе.

— Да, — подтвердила Дана.

— Точно. Он заезжал сюда разок-другой. Это я помню. Приятный паренек. Обходительный. Лицо красивое. Но волос побольше было.

— Я так и знал, что вы вспомните, — с улыбкой сказал Логан. — Мне показалось, что у вас должна быть хорошая память на лица. С ним кто-нибудь был?

Бонни отдала ему фотографию и, приложив палец к губам, задумалась. Секунду спустя она ответила:

— Нет. Сказать, что был с ним кто-то, не могу. Но ведь кто-то мог и в машине оставаться, верно? Он заходил и заказывал еду на вынос. Пока ждал, мы с ним парой слов перекидывались — ничего особенного, «как поживаете?» и всякое такое. Как я и сказала, приятный был человек. Так вы думаете, его кто-то убил?

Логан бросил взгляд через стол на сидевшую напротив Дану.

— Мы не знаем, Бонни. И именно это мы пытаемся выяснить.

Маршалл Коул откинулся на подушки. Его ноги были раскинуты, пальцы сжимали простыню. Голова женщины мерно прыгала вверх-вниз между его колен. В ногах стоявшей в номере кровати синел экран телевизора. Коул застонал, но не столько от удовольствия, сколько от досады. С того несчастливого дня в мотеле, убийства Ларри Кинга и прочее, Коул все не мог расслабиться, перестать оглядываться, коситься через плечо, перестать видеть перед собой, стоило только закрыть глаза, человека в темных очках. Даже и минет-то ему был не в радость.

Женщина распрямилась, перевела дух и потерла себе челюсть. Ухватив рукой его член, она грубо потеребила его, попутно потянувшись через кровать за длинной узкогорлой бутылкой «Будвайзера».

— Ну что, долго ты так собираешься, ни то ни сё, а, Маршалл?

Она отпила из бутылки, и по шее у нее к стоявшим торчком грудям потекла струйка пива.

Она загораживала ему экран, и он опять пригнул ее голову к своему члену, пытаясь не отвлекаться. Пиво не притупило ни пульсирующей боли в лодыжке, поврежденной прыжком из окна ванной комнаты, ни назойливого воспоминания о том человеке. Он потянулся к своей бутылке на тумбочке и прикончил ее, слушая новости по телевизору. Этот чертов синоптик болтал, какая погода ожидается по всей стране. Да кому это надо? На кой хрен жителям Вашингтона знать, что в Лос-Анджелесе ожидается 85 градусов по Фаренгейту, а на Гавайях — солнечно и безветренно? Говорят, местные там носами трутся. Коул решил, что неплохо бы сократить прогноз погоды минуты на две-три, а лишнее время отдать спортивным новостям — их всегда дают в конце, когда времени в обрез. Будь он владельцем канала, он бы спорт пустил первым — ведь это единственная часть программы, где не сообщают дурных новостей.

— Ну хватит, — раздраженно сказала женщина. — Кончай, Маршалл, кончай! Не всю же ночь мне с тобой возиться!

Коул опять пригнул ее голову.

Синоптик закончил свою метеосводку, и Коул открыл глаза, но тут опять начались новости. Двое ведущих за столом — мужчина и женщина — никак не могли заткнуться. Коул закрыл глаза — новый сюжет и новая болтовня, тянут время перед спортом. И это когда Коулу позарез требовалось узнать, по-прежнему ли отстает «Маринер» от «Эйнджелс» на три очка в чемпионате «Американской Западной Лиги»! Ребята выиграли шесть матчей, и Коул волновался, как там насчет седьмого. «Маринер» — это единственное, что ему нравилось в штате Вашингтон. А так — дожди беспросветные. Лучше он подастся в Айдахо — там сухо, а зимой снег.

Коул задремал, осовев от спиртного; сквозь дрему до него долетали обрывки новостей. Он сконцентрировался на своей промежности. Если рассчитать хорошенько, то он кончит как раз перед спортивными новостями. Он услыхал приветственные клики и открыл глаза, испугавшись, что проспал. Но нет — это просто какой-то кретин в пиджачной паре прокладывал себе путь в толпе. Коул уже собирался опять закрыть глаза, но вдруг взгляд его поймал это лицо. Голова женщины опять подскочила вверх, загораживая экран. Коул резко сел в постели и с силой вжал ее голову себе в промежность. Его пробрал озноб.

— Сукин сын! — прошептал он.

Женщина что-то буркнула. Коул не обратил внимания. Тогда она укусила его.

— Черт!

Коул ухватил ее за волосы и скинул на пол, сам же, держа член в руках, подался к экрану. Но то лицо в телевизоре пропало, вместо него там торчала голова обозревателя.

Женщина поднялась и набросилась на него с кулаками:

— Черт тебя дери, Маршалл! Мать твою! Сволочь проклятая! Ты что, охренел? Вот и справляйся сам как знаешь!

Коул, отведя ее от себя одной рукой, заломил ей кисть и стал нажимать кнопки, переключая каналы. Комментатор на пятом сказал что-то о спорте, но очень кратко, после чего началась реклама.

— Ей-богу, его скоро удар хватит! — с шутливой озабоченностью говорила на следующее утро Линда, докладывая Дане о том, в каком настроении пребывает Марвин Крокет. — И хорошо еще, если не надо будет делать ему искусственное дыхание рот в рот, а прямиком вызывать перевозку из морга.

Дело в том, что Дана, отпросившаяся накануне, в это утро еще и опаздывала, что, на взгляд Крокета, было чистой воды своеволием. Ирония заключалась в том, что, горя желанием уволить Дану, Крокет, вне всякого сомнения, подозревал ее в связях с другими фирмами и хитрых кознях по переманиванию у него клиентов.

— Скажи ему, что не можешь до меня дозвониться. Что я отключила сотовый.

И она улыбнулась, представив себе, как будет рвать и метать Крокет. Затем она нажала кнопку отбоя и действительно отключила телефон.

Выйдя из машины, она под моросящим дождем перешла на противоположную сторону Харрисон-стрит и толкнула массивную дверь здания с лепным фасадом вблизи торгового центра. Внутри, как комариный рой, жужжали сверла и слабо, но отчетливо пахло нагретым металлом; в запахе этом было что-то от стоматологического кабинета. Три корейца в своих отсеках склонились над изделиями, что-то ловко подтачивая, в витринах с драгоценностями горели синие лампочки подсветки. Дана подошла к грубой деревянной конторке, поцарапанной, прожженной сигаретами, запачканной чернилами, и спросила сидевшую там женщину, нельзя ли ей переговорить с Кимом; несмотря на их многолетнее тесное общение, Дана так толком и не знала, что такое «Ким» — имя или фамилия, — просто называла владельца этой ювелирной мастерской так, как называли его все. Ким был ювелиром ее матери — он делал Дане кольца на обручение и на свадьбу. Каждую годовщину она отмечала походом к Киму, который прибавлял к ее кольцу очередной маленький бриллиантик. Все эти годы он ремонтировал для нее серьги, браслеты и часы, чинил замочки, переделывал оправы.

— Миссис Дана. — Ким вынырнул из-под подвешенной в дверном проеме занавески из бус. Одежда его была неизменной — черные синтетические брюки и белая, с короткими рукавами рубашка, из нагрудного кармана которой торчала прицепленная авторучка. Материя над ней была испачкана синей пастой. Хотя Киму не могло быть меньше шестидесяти с хвостиком, на лице его это никак не сказалось — оно было круглым и без морщин. Глаза его, увеличенные стеклами очков в темной оправе, были снабжены еще и лупой — приспособление это свисало с оправы на тонкой, похожей на антенну проволочке, чтобы в любую минуту Ким мог прижать его к своему левому глазу. — Неужто уже пора? — Ким оглянулся на висевший на стене календарь. — Вы за девятым камешком?

— Нет, пока время не пришло. — А может быть, и не придет, подумала она. — Надо еще четыре месяца как-то продержаться.

Ким улыбнулся, решив принять ее слова за шутку.

— Продержитесь, — уверенно сказал он. Приподняв руки, он поболтал ими в воздухе. — За трехлетие перевалило. Вот в первые три года многие женщины приходят переделывать свои венчальные кольца в серьги. А после трех лет уже не страшно — брак крепкий.

— У меня к вам просьба. — Она пошарила у себя в сумочке. — Я нашла украшение, и думаю, дорогое. Я надеюсь, что вы скажете о нем свое мнение.

Ким мгновенно вдел в глаз свою лупу, отчего стал похож на персонаж из комикса — человек с громадным черным глазом. Дана положила серьгу на его мозолистую ладонь. Он нащупал серьгу, покатал ее в кончиках пальцев, легонько подкинул на ладони, словно умел на ощупь определять вес. Затем он взял серьгу за замочек и, покачивая в воздухе, отстранился, чтобы взглянуть на нее издали. Так рыбак оценивает размер выловленной рыбешки. Под конец он включил яркую лампочку и внимательно осмотрел находку в ослепительных лучах дневного света.

— Очень дорогая серьга. Синий камень — это танзанит. Большая редкость. Бриллианты — исключительного качества, работа — авторская.

— Ну и сколько подобная вещь может стоить, а, Ким?

Он воздел глаза к потолку, потом опять склонился к серьге и, опершись локтями на конторку, придвинул драгоценность к лампе. Судя по сосредоточенности, с которой Ким все это проделывал, он все это время крутил в голове цифры — складывал и умножал

— За две? — Он произнес это громко, но раздумчиво. — Да, наверное, тысяч пятьдесят — пятьдесят пять они потянут. Может быть, и больше.

Дана подозревала, что цена будет большой, но все же сумма ошеломила ее.

— Так много?

— И это самое меньшее. — Он поднялся. — Вот посмотрите сюда. Дизайн маркированный. А это увеличивает ценность.

— Никогда не слыхала, чтобы драгоценности имели маркировку.

— И тем не менее. — Ким решительно тряхнул головой. — Я тоже имею собственную марку. — Он взял лежавший возле телефона отрывной блокнот и, вытащив из карманчика ручку и щелкнув ею, начертил знак, похожий на обведенную кружком букву «К». — У меня много маркированных изделий. Вот и вы носите одно из них. — Он сунул ручку обратно в кармашек, не защелкнув ее, отчего на его рубашке образовалось еще одно синее пятнышко. Он отдал Дане серьгу и протянул лупу: — Видите вот этот знак на задней стороне? Это и есть марка.

Дана вертела серьгу, изучая малюсенькую вмятину, которая под лупой оказалась выгравированными буквами: две буквы «W», соединенные общей частью. Знакомая по работе с патентами, она знала, что все торговые марки регистрируются особой службой при правительстве.

— А где ювелиры регистрируют свои марки? Есть такое место? Куда мне пойти, чтобы узнать фамилию художника, продающего изделия с такой маркировкой?

Ким улыбнулся.

— Ко мне пойти. Вам повезло. — Он расхохотался. — Подождите-ка минутку. — И отойдя от прилавка, он скрылся за занавеской из бус.

Оттуда доносилось жужжание сверла, и Дана инстинктивно провела языком по своим пломбам. Ким вернулся с потрепанным гроссбухом. Положив его на конторку, он принялся листать рваные, с загнутыми углами страницы. Почернелый, не раз обожженный палец полз по строчкам. Дойдя до двойного «W», палец переметнулся к номеру страницы, и Ким опять принялся листать гроссбух. Спустя секунду он захлопнул его.

— Уильям Уэллес, — сказал он.

— Это фамилия ювелира? — спросила Дана.

Ким кивнул:

— Вот кто художник.

— Уильям Уэллес. — Она повторила это, словно пробуя фамилию на вкус. Мысль обратиться к Киму дала неожиданно быстрый результат. — Хотелось бы отыскать его. Как это сделать, Ким?

Ким опять кивнул и полез куда-то в середину гроссбуха. Дана стала рыться в сумочке в поисках ручки, но Ким вытащил из карманчика свою и, щелкнув, передал ее Дане, уже не отрываясь от гроссбуха. Она оторвала листок от лежавшего на конторке блокнота.

— Если у него есть телефон, то я могла бы позвонить и заехать к нему прямо сейчас.

Ким покачал головой:

— Позвонить вы, конечно, можете, но насчет того чтобы заехать… Разве что ваша машина имеет крылья.

Звук хлопнувшей дверцы автомобиля заставил Маршалла Коула подскочить на стуле. Телевизор чирикал и щебетал что-то, как птичка на рассвете. Он поглядел украдкой в щелочку плотной шторы на окне и зажмурился — потоком яркого солнечного света обожгло глаза. Он заснул, вернее, отключился. Всю ночь он сквозь щель шторы наблюдал за парковкой, глаз не спускал с нее, все выглядывал, не появится ли тот блондин в темных очках. Это он. Коул был уверен. Как пить дать, он, черт его дери! Да и как забыть? Каждую ночь он видел это лицо, оно преследовало его, как наваждение.

Кинг говорил, что этот парень, похоже, из спецназа или что-то в этом роде, но сейчас Коул подумывал, что он, может быть, в секретной службе подвизается или, еще того хуже, наемник. С этими сволочами лучше не связываться — им закон не писан, а тренированы они — что тебе спецназовцы. Никаких законов и правил они не признают. У них свои правила. Вот почему тот тип и смог тогда прокрасться в отель неизвестно каким образом. Насобачился красться небось в джунглях Вьетнама или в Ираке снайпером, выслеживая и давя этих, с полотенцами на головах. А теперь вот выслеживает Коула. Чтобы хлопнуть. Черт. В хорошую передрягу втянул его Ларри Кинг! Кретин. Да что бы там ни произошло, пускай этот Джеймс Хилл был самой распоследней сволочью — все равно: в дрянное дело они вляпались. А теперь Кинг убит и следующий на очереди он, Коул. Они на все способны, эти, в военной форме. Им стрелять не привыкать. Убьют — и как в воду канул. Бумаги подчистят — и вроде как не жил никогда. Да они и мать родную с отцом заставят забыть тебя. У них для этого специальные снадобья есть. В «Секретных материалах» как-то был такой сюжетец. В общем, что хотят, то и вытворяют. Вот, может, и сейчас читают его мысли через какие-нибудь спутники.

Коул отвернулся от окна и почувствовал резкую боль в шее. Он яростно потер ее. На ковре валялись бутылки с длинными горлышками, похожие на захоронение слоновьих костей. Одна бутылка, еще наполовину полная, лежала на боку, возле нее на ковре растеклась лужа. Как это он так отключился! Черт! Он еще раз отодвинул штору. На стеклах машин на площадке отражалось солнце. Новых машин не прибавилось? Сколько их было? Черт, запамятовал. Он часами считал и пересчитывал машины, боясь, что тот тип выкинет новый фокус, но после все же отключился. А теперь все было как в тумане.

Он похлопал себя по животу и, не ощутив на нем ствола, принялся ощупывать вокруг себя сиденье стула, пока не сообразил, что держит оружие в другой руке. Он встал. Что-то он совсем плоховат — расклеился, запаниковал. Он поднял бутылку и в два глотка выдул теплые остатки. Потом рыгнул, к горлу подступила изжога. Надо поесть, чтобы утихомирить желудок. А то жжет, словно раскаленных углей наглотался. Посрать — так из задницы искры посыплются. Он сунул автоматический пистолет за пояс и подошел к кровати. Женщина лежала голая поверх одеяла; рот ее был открыт, она храпела. Левое глазное яблоко ходило ходуном под закрытым веком. Звали ее Андреа Блески, и в этом заключалась, как говорится, известная ирония, потому что блеску-то в ней было как раз меньше всего, углядеть блеск в ней, такой тяжелой и тупой, как чурбан, мог разве что обладатель необузданной фантазии. Минет, однако, она делала классно, хотя Коул в его состоянии сейчас и не мог по достоинству это оценить. Коул шлепнул женщину по заду, чем заставил ее оторвать голову от подушки.

— А? Что? — Она отвела с лица жидкие пряди.

— Подымайся. Пора.

Она опять уткнулась в подушку.

— Я устала.

Новый шлепок, на этот раз сильный. Рука его, как хлыст, рассекла воздух.

— Подымайся, черт тебя возьми!

Она села и, отмахиваясь от Коула руками и ногами, запустила в него подушкой:

— Мать твою…

Коул выключил телевизор, сгреб свою куртку коричневой кожи и вынул из кармана пачку денег. Он разложил деньги на ламинированной поверхности дешевого комода и принялся пересчитывать купюры. Денег оказалось все еще больше тысячи ста долларов. Почти тысяча двести. Отели они выбирали недорогие. И он очень следил за расходами.

— Куда едем?

Женщина надела синие джинсы прямо на голое тело и втянула в себя живот, чтобы застегнуть пуговицу.

Кто-то трижды постучал в дверь. Коул выхватил пистолет, снял с предохранителя, готовый открыть пальбу через хлипкую дверь. Он поднял вверх палец, призывая женщину к тишине. Та закатила глаза и показала ему кукиш. Очень осторожно он приоткрыл штору на окне. Снаружи стояла хрупкая мексиканка с тележкой, нагруженной рулонами туалетной бумаги и полотенцами.

— Нам ничего не надо! — сердито рявкнул он. Ну и напугала же его эта баба!

— Полотенца сменить? — через дверь осведомилась женщина.

Блески так и зашлась в хохоте. Задрав ноги, она повалилась на кровать, смеясь так, словно в жизни ничего смешнее не видывала.

— Нет! — проорал Коул. — Нам ничего не надо!

— А когда мне убрать у вас?

— Да по мне хоть когда, сеньорина! Отдыхайте! Не сейчас!

Женщина насупилась и пошла по бетонной дорожке, толкая перед собой тележку. Коул выждал, пока не услышал точно такой же тройной стук в другие двери и точно такие же вопросы.

Блески с накинутой на голову футболкой делала судорожные движения, пытаясь найти рукава. Она все еще хохотала.

— Ну и что? Думал, горничная тебя пристрелит, а, Джеймс Бонд?

— Мать твою! Сказал — одевайся!

Сидя на кровати, она надевала белые шлепки.

— Ну а едем-то мы все-таки куда?

— В Айдахо. — Коул надел куртку.

— Хрен тебе! Там одни мужланы краснорожие!

— Хочешь оставаться, оставайся. — И Коул протянул руку. — Давай ключи от машины!

— Машина моя, Маршалл!

Это и была самая суть дилеммы. С одной стороны, хорошо бы послать Блески ко всем чертям — и расходов меньше, и раздражения, что даже минет и то не доставляет былого удовольствия, но с другой стороны, Коулу необходима машина, а с обидчивой Блески сталось бы отомстить ему, обратившись в полицию, если б машину он увел.

— Тогда давай, тряси жопой к машине! — И он толкнул ее к двери. — Живо!

Блески нагнулась подхватить с пола белье и лифчик и, торопливо смяв все это в комок, сняла со спинки стула джинсовую куртку. Она рванула на себя дверь:

— Мерзавец!

Логан сидел за своим столом, прихлебывая кофе и отщипывая от булочки с брусникой; одновременно он просматривал результаты лабораторной экспертизы одежды, найденной в номере мотеля «Изумрудный». Экспертиза показала, что грязь и частицы земли на одежде — самого обычного свойства и что одежда могла быть испачкана где угодно на территории штата Вашингтон. Большое спасибо, удружили, нечего сказать. Логан-то знал совершенно точно, откуда эта грязь. Из ямы за мотелем. Насчет того, что кровь на одежде принадлежала Джеймсу Хиллу, Логан тоже оказался прав. Анализ ДНК окончательно развеял все сомнения. Эксперты-криминалисты сняли с найденной одежды еще и волоски, которые по ДНК не совпадали ни с данными Джеймса Хилла, ни с данными Кинга. Данные ДНК Маршалла Коула в папке отсутствовали, но, судя по размерам этой одежды, она была точно его. Больший интерес для Логана представляла баллистическая экспертиза. Пуля, сразившая Лоренса Кинга, была 22-го калибра. Из стены же были извлечены пули, выпущенные из 9-миллиметрового автоматического пистолета. Технические эксперты рассчитали, что этими пулями стреляли из смежной комнаты. Вывод мог быть только один — Лоренса Кинга убил не Маршалл Коул. Последний, видимо, прятался в соседней комнате в качестве подкрепления, но когда напарника убили, струхнул и бежал, стреляя наугад, дабы задержать преследователя, после чего выпрыгнул из окна ванной.

Зазвонил телефон. Логан ответил, не поднимая глаз от баллистической экспертизы.

— Майк? Это Дана.

При звуке ее голоса Логан расцвел улыбкой. Их посиделки в «У Фэй» в Рослине под конец доставили ему немалое удовольствие. Дана оттаяла и, поддавшись на уговоры, разделила с ним его курицу, а что касается яблочного пирога, то тут и уговаривать не пришлось. Она съела целый ломоть. Они провели час за кофе, и она, похоже, не спешила.

Когда смеркалось, он разглядывал ее в неярком свете, падавшем из окна, и решил, что первоначальное его впечатление верно: Дана Хилл женщина красивая, и, подумав так, он впервые за долгое время не почувствовал себя виноватым, как не почувствовал себя виноватым и за то, что снял кольцо. При первом же их знакомстве у него дрогнуло сердце — пробудилось чувство, о котором он уже и думать забыл. Было ли это чувство взаимным, он затруднился бы сказать — держалась она настороженно и строго. Когда она улыбалась, ее синие глаза искрились, но искры эти быстро гасли, глаза тускнели, словно от какой-то внутренней печали. Печаль эта была знакома Логану — уже многие годы она затягивала серой пеленой его жизнь и все вокруг. Дана Хилл забрасывала его вопросами о нем и его службе, но вдаваться в его личную жизнь она избегала. Возможно, это было хорошим признаком. Точно так же она избегала обсуждать с ним собственную личную жизнь, мужа, хотя Логан и без того понял, что с мужем у нее нелады. Никакой любящий муж не позволит жене одной опознавать тело брата или разбирать его вещи. И хотя подслушивать Логан терпеть не мог, он все же расслышал холодок в ее голосе, когда она говорила с мужем по телефону. Голос звучал отчужденно, тон был деловой. Логан подозревал, что он понял причину.

Я не сомневаюсь, что удача будет тебе сопутствовать.

Не надо быть детективом, чтобы смекнуть — Дана довольно прозрачно намекнула мужу, что знает, чем он будет заниматься. И отключила телефон — видимо, продолжать разговор ей стало неинтересно.

Ладно, все это неважно. Дана Хилл — сестра убитого, а кто убийцы, Логану поручено раскрыть. А кроме того, она замужняя женщина, мать трехлетнего ребенка.

Логан приставил ладонь к уху:

— Мне плохо слышно вас. Там какой-то шум.

— Я в Ситаке.

— В аэропорту? Вы куда-то летите?

— Мне предстоит путешествие. Вот-вот объявят посадку.

— Рад за вас. И Молли с вами?

— Нет. — И после некоторого колебания: — Я, по-моему, отыскала ключик к истории с серьгой. По прибытии выяснится, так это или не так.

Логан уронил ноги с уголка письменного стола, встал.

— Подождите, Дана! Я только что переговорил с нашими — человека, даже отдаленно похожего на того, что описываете вы и Бернадетта Джордж, в полиции нет. А Дэниел Холмс — тот лыс, и росту в нем пять футов семь дюймов. Он никакого отношения не имеет к детективу, приходившему в дом вашего брата и в компанию недвижимости. На визитке не пропечатан номер, а адрес выдуманный. Судя по тому, как он действовал в хижине, кто бы он ни был, он человек опытный или связан с опытными людьми. И потому очень возможно, что и Кинга убил он. И значит, он очень опасен.

— Скажите, детектив, вы по-прежнему считаете, что брата моего убили два этих жалких воришки?

— Мы получили из лаборатории результаты экспертизы одежды, найденной в мотеле. Кровь на ней и кровь вашего брата совпадают. Я подозреваю, что это вещи Коула и что они с Кингом закопали одежду в яме за мотелем. Откапывать эту одежду им не было никакого резона. Согласившись с этим доводом, мы вынуждены будем признать, что одежду выкопал тот, кто убил Кинга и оставил часы. Из этого следует, что к брату вашему подослать Коула и Кинга мог тоже он. Подстроено все было хитро. Человек этот знал, когда ваш брат вернется домой, знал, что он будет убит, так как на убийство их толкнет преступное прошлое. Сейчас он заметает следы и, может быть, в связи с этим разыскивает ту дорогую серьгу. Зачем бы еще ему являться в дом вашего брата, если не для поисков? Если я прав, то по логике следующий шаг преступников — это вы. Ведь именно вы разбирались в вещах брата.

— Серьги эти имеют марку, личное клеймо, Майк. Вторых таких на всем свете не найти. Если бы мне удалось отыскать художника, который их сделал, то по записям об уплате он мог бы сказать, кому они предназначались.

— Тип, который занимается поисками повсюду, это тоже понимает, Дана. Вот почему ему позарез нужна серьга. Так что не садитесь на этот самолет.

Он расслышал, как голос на заднем плане объявил о посадке.

— Я должна полететь, Майк. Я должна это сделать.

— Нет. Не должны. Как бы вы ни винили себя за его гибель, что произошло, то произошло. И это было убийство, предумышленное, хорошо спланированное.

— Ворота закрывают. Мне пора.

— Покупатель этих серег знает, кто их изготовил, Дана.

— И поэтому мне нельзя терять время. И это единственный прямой рейс сегодня.

— Тогда он может лететь этим рейсом.

— Мне пора, Майк.

— Скажите только, где это? Куда вы летите? — Он мог бы связаться с тамошней полицией. — Дана, не садитесь в этот самолет! — Он говорил все настойчивее, все убедительнее. — Он меткий стрелок, Дана. — Логан взглянул на часы. — Полетите следующим рейсом. Я полечу с вами.

— Мне нельзя терять время, Майк. Я вам позвоню, — сказала она, и он услышал сигнал отбоя.

— Черт! — Он брякнул трубку и тут же жадно схватил ее, потому что телефон вновь зазвонил. — Дана?

Патрик Мерфи приветствовал его очередной шуткой:

— Мать твою! Знать бы, что ты на рабочем месте, не стал бы так горбатиться, корпеть над очередным твоим делом!

Но Логану было не до шуток:

— Если над моим делом корпишь ты, то ничего хорошего ожидать не приходится.

— Ё-мое! А должен бы радоваться. Мы нашли, как добраться до твоего дружка, Маршалла Коула. У него, судя по всему, подружка в Обернском мотеле живет. И он к ней наезжает, когда охота расслабиться.

— Адрес имеешь?

— Скажи еще, что сомневаешься, знаю ли я, что дважды два четыре!

Маршалл Коул еще раз взглянул в зеркало заднего вида. Ничего особенного, как и все это время с тех пор, как они выехали из мотеля. Он бы уж заметил. Ведь он поглядывал в зеркало каждые десять секунд, не меньше. Он катил по трассе 82, направляясь на юго-восток. Хотя он уже не помнил, когда в последний раз был дома, дорогу он помнил хорошо. Заправится он в Якиме, последнем более или менее крупном городе по пути следования в бог знает сколько миль, потом срежет порядочный кусок, свернув на трассу 84 в северо-восточном углу штата Орегон. А оттуда рукой подать до Айдахо, его юго-восточной части, что возле границ Вайоминга и Юты. Там можно переметнуться на трассу 30, и двумя однополосными дорогами он доберется до Грейса, городка, обозначенного одним лишь врытым в землю четырехфутовым столбом с надписью — так было, когда он покидал Грейс, и, надо думать, ничего не изменилось.

Сейчас, однако, он чувствовал нужду куда более неотложную. Бензин в баке кончался, а кроме того, ему срочно требовалось опростаться, опорожнить кишечник. По утрам желудок его действовал как часы, даже и чашки кофе не требовалось, чтобы внутри все забурлило. Это у них семейное. У его отца был такой же нервный кишечник. Да и у братьев тоже. По утрам они первым делом бросались читать спортивную страничку, а потом — в туалет. Но эта чертова кукла горничная своим стуком в дверь сбила его с ритма, и он уехал, так и не просравшись. Теперь ему захотелось этого с удвоенной силой. Он морщился и ерзал на сиденье, верхнюю часть живота сводило спазмами.

Коул собирался мотануть из Вашингтона сразу же, как только в новостях мелькнуло лицо того человека, но он к тому времени успел прикончить десять бутылок пива и вообще плохо видел в темноте — не то по нервности, не то из-за стигматизма и еще какой-то хреновины, о которой говорил глазник в Костко — дескать, из-за нее он все начинает видеть как в тумане. По ночам фонари и фары машин расплываются у него перед глазами, текут конфетной жижей. Ему бывает трудно следить за дорогой. А рисковать, что его засекут как нарушителя, он не может. Стоит попасть в компьютер — и крышка. Упрячут за решетку, а там явится какой-нибудь хрен с документом таким, что не подкопаешься, — и поминай как звали, сотрут тебя из компьютера, словно и не было такого никогда. Словно и не жил на белом свете.

Андреа Блески спала, задрав голову на подголовник — глаза закрыты, рот открыт. В салоне пахло пивом и ногами. Ее белые шлепки смердели. Кинуть бы их в окошко. Коул крутил настройку, беспрестанно ловя то одну, то другую станцию. И замер, услышав что-то похожее на новости, но это был всего лишь прогноз погоды.

Сказано — дождь, остолоп ты эдакий, так чего так долго трепаться, кому это интересно?

Как он будет следить за «Маринером» в Грейсе? В последний его приезд ни у одного из братьев кабельного не оказалось, и он сомневался, что местная газетенка за это время как-то выправилась — освещала она только матчи местных команд, хотя так ли уж важно, сколько очков принес команде колледжа какой-нибудь Джонни на чемпионате этого захолустья?

Вдали показался оранжевый на синем шар автостанции. Вовремя, ничего не скажешь — спазмы в животе стали совсем уж нестерпимыми. Слава, хрен его, господу и сыну его!

Он свернул на выезд, дождался сигнала светофора и, газанув, махнул через развилку. Похоже, знак автостанции запустил все его внутренние механизмы, как зажженная лампочка запускает выделение слюны у собаки Павлова. В животе так забурлило, что результата ждать, видно, не придется. Он подъехал под навес к колонкам автозаправки и ткнул Блески кулаком в запрокинутое горло:

— Просыпайся!

Она икнула, словно в рот ей залетела муха, села, откашливаясь; от выпитого пива ее, очевидно, мутило.

— Чего тебе? — досадливо сказала она.

Он вытащил из кармана валявшейся на сиденье куртки пачку денег и протянул ей двадцатидолларовую бумажку.

— Залей бак и купи чего-нибудь пожрать. А мне невтерпеж.

Блески огляделась:

— Не хочу я есть в этой забегаловке, Маршалл. Почему бы не потратить немного денег, если у тебя от них карман лопается? Сходили бы в ресторан раз в жизни, что ли. А вообще, как это ты раздобыл такую кучу денег?

— Тебя не касается. А здесь мы просто перекусим. И возьми для меня молока. С животом черт-те что делается.

— Это горничная тебя так напугала, что у тебя кишки дрожат?

Он подпихнул ее к дверце, кинув ей на колени двадцать долларов. Болтать ему было недосуг.

— Делай что велел.

Блески смяла купюру и, распахнув дверцу, сильно ею хлопнула.

— Идиот несчастный!

Следом за ней Коул пересек щебеночно-асфальтовую площадку перед маленьким магазинчиком. Она толкнула стеклянную дверь и отпустила ее за собой, чуть не сбив его с ног, отчего он ткнулся ей в затылок. Вид у служителя был как у подростка в пубертатном периоде — из-под форменной шапочки торчали оранжевые, как шар на дороге, вихры волос. Лицо все в прыщах. Верхнюю губу украшал розоватый пушок усиков.

— Туалет где? — бросил Коул.

— Через заднюю дверь сбоку. — Парень нырнул под прилавок и передал Коулу ключ с привязанной к нему гигантской деревянной биркой. — А то клиенты забывают вернуть, — пояснил он.

Обойдя Блески, Коул схватил с полки газету и бросился назад через стеклянную дверь.

— Она заплатит, — уронил он. — И еще шесть бутылок «Буда» прикупи.

Блески показала ему фигу и оперлась на прилавок, чувствуя, как подступает тошнота. Парень надвинул свою шапку низко на лоб, но даже и так было видно, что он пялится на ее груди, а вернее, соски: обдуваемые кондиционером, они стали проглядывать сквозь футболку. Она легонько хлопнула его по щеке, и он быстро отвел взгляд.

— У какого вы насоса? — спросил он, уставившись теперь на клавиатуру кассового компьютера и занося над ней руку. Его щеки по розовости сравнялись с усами.

— Там других машин что-то не видно.

Парень опять зыркнул на ее соски.

— Насосов три — обычный, безиндикаторный и для высшего сорта. Каким сосать желаете?

— Это смотря кто сосать будет. — Блески перегнулась через прилавок. — Я-то всегда стараюсь сосать высший сорт, но вот беда — мне-то не всегда подобное достается. Так что кто этим заниматься будет — вы или я?

Лицо парня полыхнуло алым, подобно сигналу светофора.

— У нас самообслуживание, — буркнул он, чем немало позабавил Блески.

— Жаль. Лицо у вас такое, что сразу видно — сосете классно. — И вильнув бедром, она достала из кармана и вручила ему двадцать долларов.

— Сколько вам?

Она сунула в рот кончик пальца.

— На полную катушку, — сказала она и заглотала палец по самое основание.

Парень чуть не поперхнулся.

— Я не пробиваю двадцать долларов, подожду, пока заправитесь, — пробормотал он.

Пройдясь между полок, она взяла упаковку с шестью бутылками пива, коробку донатов, пакетик картофельных чипсов, литровую бутыль кока-колы и вывалила все это на прилавок.

— И еще достань-ка мне пачку «Мальборо», — сказала она.

Она пошла к выходу, потом, улыбнувшись какой-то мысли, оглянулась и, сделав шаг назад, приподняла футболку, обнажив груди.

— Хорошо здесь, прохладно… — сказала она, обмахиваясь. — Благодать!

Коул влетел в кабинку. Он не стал возиться с целлофановыми обертками для стульчака, а поспешил спустить штаны, пока не поздно. Он сел и стал листать газету, приговаривая:

— Бред собачий… бред собачий.

Он так и не выяснил, выиграл «Маринер» или проиграл. Увидев мелькнувшее на экране лицо того блондина, он слишком разнервничался и мог только одно — кружить по комнате. Лишь после дополнительных четырех бутылок он смог взять себя в руки. Он, Коул, конечно, в университетах не обучался, разве что школу кончил, и, однако, парень этот с самого начала ему не понравился. Очень ему не по вкусу все это пришлось, боязно было до чертиков — нюх у него на такие вещи, чуял он неладное. Но Кинг-то его и слушать не хотел. Заявил, что Коул — дерьмо, а он мозг всей операции и отвечает за все. И что теперь? Кто оказался дерьмом, если не Ларри? Да он с самого начала все портил. Невезучий он был, невезучий, и все тут. За что ни брался, все шло наперекосяк. Язык подвешен, а посмотреть — так простой неудачник. Ну вот и шлепнули сукиного сына, а он, Коул, пока жив-здоров. Кинг отправится в яму в сырой земле, в то время как Коул отправится домой. Так кто же, спрашивается, мозг операции, а, Ларри? А кто теперь неудачник?

— Кретин! — громко сказал Коул.

Кинг отказывался признать, что их просто подставили. Обштопали, как мальчишек. А Коул это знал. Он говорил это Кингу. Говорил, что их подставят. Того парня не будет дома. Как же! Вранье собачье! Когда Коул услышал, что входная дверь открывается, он был в спальне — у него из рук вывалилось то, что он должен был там добыть. Он еще надеялся, что парень поднимется на второй этаж. Но нет, не поднялся. Прошел по коридору, мимо спальни, где за дверью притаился Коул, прямиком в комнату к Ларри — ту, где на них со стен глазели маски. Коул хотел лишь ударить парня по голове, оглушить из-за спины, но парня, черт его дери, угораздило обернуться и уставиться прямо на Коула. Мать его… Он глядел прямо ему в глаза, как будто запоминая его черты. Коулу ничего не оставалось, как пришить его, а теперь он был уверен, что тот, кто их нанял, именно этого и хотел. Он хотел убить Джеймса Хилла, кем бы там тот ни был. Он знал, что тот вечером явится домой и застукает Кинга и Коула с поличным, и знал он также и о том, что у них у каждого уже по две судимости было и достаточно еще одной, чтобы им схлопотать пожизненное.

Сейчас единственный для Коула шанс — это убраться куда подальше, в место, где знают его и его семью и предупредят, если тот тип явится расспрашивать о нем. А пока суд да дело, надо будет попросить папашу устроить его на фосфатный комбинат в Сода-Спрингс. А по уик-эндам он станет гонять на велосипеде; гонки по пересеченной местности — вот для чего он был рожден. Если полиция все же доберется до него, он свалит всю вину на Кинга, скажет, что сам он никого не грабил и знать не знает ни о каком убийстве. Скажет, что Кинг бахвалился разок о грабеже и говорил, что убил там кого-то, — видать, про этот случай рассказывал. Ладно, это после. Не полиция сейчас его главная забота. Главная его забота — этот тип, черт из преисподней.

Он отыскал спортивную страничку и, уронив другие газетные листы на пол, пробежался по заголовкам. «Маринеры» проиграли «эйнджелсам». Отстали на четыре очка. «Мать твою», — опять ругнулся он. Плохо дело.

Блески качала в свою «нову» бензин с безиндикаторного насоса, следя за цифрами счетчика, мелькавшими быстрее, чем в игорном автомате какого-нибудь из излюбленных ею казино. Она знала, что на бак ее машины бензина пойдет больше, чем на пятнадцать долларов, особенно если учесть, как взвинтили эти арабы цены на бензин на летний период — это уж у них как водится. А еда за стойкой потянет больше, чем на пять долларов. Да что там еда — за одно пиво надо будет заплатить не меньше пяти долларов. Этому болвану Коулу придется отстегнуть еще. Ничего, выдержит. Она видела, какую толстенную пачку долларов сунул он в карман куртки. Коул держит ее за дурочку, думает, что толк от нее лишь в постели, а во всем прочем она ни бе ни ме. А она умнее, чем ему кажется. У нее много таких Маршаллов Коулов перебывало, и с каждого она тянула дай бог. И при этом она не прочь иной раз потрахаться хорошенько, а в этом плане Коул представляет кой-какой интерес, а уж когда он при деньгах — интерес возрастает.

Она услышала, как прозвенел колокольчик. Автомобильные шины пересекли протянутые по покрытию площадки резиновые шланги. Она покосилась через плечо на синий «форд», проехавший в дальний угол площадки и вставший возле телефонной будки. Из машины вылез мужчина в коричневой кожаной куртке, джинсах и ковбойских сапожках. Запнувшись, он окинул взглядом Блески и улыбнулся. Хорошенький, черт возьми. Блески приосанилась и, откинув с лица упавшую прядь, одарила его ответной улыбкой. Затем она повернулась к нему задом, наклонилась, вынимая шланг из бака, и вильнула бедрами, давая ему возможность оценить все еще самую привлекательную часть ее тела. Но когда она распрямилась, чтобы убрать шланг, мужчины уже и след простыл. Она оглядела площадку, но и в дверях магазинчика его не было тоже. Наверное, в уборную пошел. Не позавидуешь. Там смердит, будто сдох кто.

Подачи, вот в чем их беда. За два гейма они продули восемь пробежек. То есть использовали одну пробежку из пяти в каждом гейме. С такими подающими им вовек «Эйнджелс» не догнать. Черта с того, что предстоит вторая встреча с «Атлетик», командой, которая дышит им в затылок! Нет у них запала сдержать соперников. Не отыграться им. Вовек не отыграться. И о призе зрительских симпатий им нечего и думать, хоть Коул всегда считал этот приз слабым утешением. «Бостонцы» рвут и мечут сравняться с «Янки», вот кто-нибудь из них и получит. Коул как в воду глядел. Еще до начала сезона, когда «маринеры» так суетились, набирая контрактников, он, Коул, говорил: «Позвольте, а где же ваши подающие?» Без подающих игры не будет. У «Янки», «Красного мяча», «Эйнджелс» подающие имеются. А у «Маринера» — ищи-свищи. Да и все игроки у них не первой молодости. И никакая наука им не впрок.

— Кретины есть кретины!

Коул услышал, что дверь туалета распахнулась. Он пошелестел газетой, давая знать вошедшему, что левая кабина занята. Не хватало еще, чтоб он вломился сюда и увидел все хозяйство Коула! Послышался звук льющейся из крана воды, потом дважды стукнула ось с рулоном полотенец. Коул вернулся к газетной статье, но не мог найти место, где остановился. Он услышал, как вжикнула молния ширинки, и поглядел в нижнюю щель кабинки. Носки ковбойских сапожек незнакомца были направлены к стене с писсуаром. Коул фыркнул. Наверно, чудило какой-нибудь, помешанный на чистоте: сперва руки моет. Впрочем, кого на свете не бывает?

В писсуаре спустили воду. Коул следил, как скрылись с глаз ковбойские сапожки. Спустя секунду опять послышался шум воды в раковине, сопровождаемый двойным стуком оси с полотенцами. С ума сойти. Коул выждал секунду, не желая, чтоб его опять прерывали, но потока света из открываемой двери, как было раньше, когда человек вошел, не последовало. Парень этот действовал ему на нервы. Коул взглянул на таблицу. «Красный мяч» третьего дня с триумфом выиграл и теперь только на два очка отставал от «Янки». «Маринер», конечно, сезон продул, а все потому, что забыли золотое правило бейсбола: важнее всего подача.

Коул прислушался — звука открываемой двери по-прежнему не было, как не было и света из двери. Все-таки это чертовски странно… Коул поднял глаза, подумав, что, может, парень этот извращенец и подглядывает за ним. Нет, никто не подглядывал. Потом он увидел ковбойские сапожки возле своей кабинки.

— Занято! — громко, не скрывая раздражения, сказал он.

Дверца соседней кабинки открылась и затем закрылась, замок защелкнули.

— Господи, — прошипел он так, чтобы его услышали, — теперь ему было плевать. — Решайся уж, что ли…

Он заглянул в нижнюю щель и с удовлетворением увидел, что сапожки стоят на плиточном полу носками вперед. Незнакомец сильно сбил Коула с ритма. Тот чувствовал, что дело еще не сделано. Ему требовалось пятнадцать спокойных, ничем не прерываемых минут каждое утро, чтобы кишечник опорожнился как следует. Он вновь сосредоточился на статье о том, как «Маринер» упустил свой шанс на пятой подаче, после того как все лунки были заполнены без аутов, но встрепенулся, услышав в соседней кабинке непонятный шорох. Словно мышь скреблась, грызла дерево, или крохотным ножичком сверлили дырку. Он приложил ухо к перегородке, отделявшей его от этого маньяка. И вдруг с нее соскользнул и с грохотом упал на кафельный пол контейнер с туалетной бумагой, оставив вместо себя дырку величиной с бейсбольную лунку.

Коул чуть было не упал со стульчака.

— Эй ты, придурок, я сейчас тебе жопу надеру!

Он наклонился к дырке.

— Слыхал… меня? — крикнул он. И тут же: — О, мать…

Блески стояла спиной к прилавку, глядя на колонки насосов. Ей расхотелось дразнить и соблазнять этого мальчугана. Бензинный счетчик отключился на цифре шестнадцать долларов шестьдесят восемь центов, а она выжала еще бензина, доведя счет до шестнадцати семидесяти пяти. Так она и знала, что будет больше, чем на пятнадцать долларов. Она повернулась к парню:

— Который час?

— А вам который надо?

Она покачала головой, брезгливо глядя на него.

— Время?

— Одиннадцать сорок пять.

Дрочила чертов этот Коул! Ей еще шесть минут его ждать. Тоска. Не может опростаться по-быстрому! Вечно тратит на это минут пятнадцать, волынит, читает про этих своих треклятых «маринеров». Он, конечно, мерзавец — и пьет не просыхая, и с ней обращается как с последним дерьмом, пьяный ли, трезвый ли. Работы постоянной у него нет — так, от случая к случаю нанимался на стройки, потому и связался с этим несчастным Лоренсом Кингом. Стал пропадать по ночам, пить и тратить все деньги, что зарабатывал, а к ней заявлялся, лишь когда требовался ему хороший минет. А сейчас он и вовсе спятил, воображает какой-то заговор, связанный с правительством. Небось это

Кинг все ему наговорил. Что Кинга шлепнули, она не удивляется. Мерзавец почище Коула. Но что уж она точно знает, так это что правительство тут ни при чем — большое ему дело до Кинга! Наверное, это какой-нибудь дружок Кинга по прошлой его темной жизни, чем-то Коул его разозлил, а может, деньги не отдал.

Важнее другое — что она будет делать в этом богом забытом Айдахо? Да еще среди родственников Коула! Увольте. Его братья небось будут по очереди ее трахать, а может, и не по очереди, а все разом. Очень ей это надо? Господи, в какую же дрянь она вляпалась, как это ее угораздило!

Она выглянула на площадку, где стояла «нова». На заднем сиденье висела кожаная куртка Коула. Он не взял ее с собой. В кармане были деньги. Ключи — в зажигании. Она улыбнулась, как ребенок, который, проснувшись, вспомнил, что сегодня Рождество.

Она повернулась к прилавку:

— Сколько всего?

— Двадцать четыре тридцать пять.

— Скажем, двадцать для ровного счета. — Она потянула к себе пакет с покупками. — А на пять баксов я тебе дам еще разок поглазеть и пощупать, так, чтобы у тебя встало в этих твоих оранжевых штанах!

Дана сошла с трапа самолета рейса 747 компании «Юнайтед Эрлайнс», ступив на открытое поле терминала аэропорта «Каулуи» на Мауи. Она остановилась, ища свою сумку, потом, пройдя через турникет, остановилась опять — поправить каблук. Пройдя несколько шагов, она вновь остановилась, любуясь пейзажем и вдыхая теплый аромат цветов и тропических растений, приносимый легким ветерком. Останавливаясь, она каждый раз оглядывала проходивших мимо нее людей, проверяя, не идет ли кто за ней следом. Человека, который посетил дом ее брата, на борту не было. Она прошлась по всему самолету, чтобы проверить. И в аэропорте она его не заметила. Правда, если за ней следил кто-то другой, этого она заметить не могла.

Она прилетела на Мауи в самый разгар жаркого дня, выиграв три часа от смены часовых поясов. Солнце жгло белым жаром, и она прикинула, что температура, наверное, достигала градусов девяноста. Спустя двадцать минут она покинула благодатную прохладу обдуваемого кондиционером автобуса и прошла к взятому напрокат автомобилю — джипу ярко-оранжевого цвета. Если бы кто-то выслеживал ее, слежка должна была начаться здесь. Однажды она уже побывала на этом острове, и ей было известно, что дорога на Мауи двухполосная, по одной полосе на каждое из двух направлений. Украсив себя темными очками, она выехала с площадки арендного бюро и несколько минут намеренно ехала в неверном направлении, после чего сделала резкий поворот. Ни один автомобиль позади нее не повторил этого маневра. Она ехала по опоясывавшей остров кольцевой дороге, и слева от нее был Тихий океан и темнокожие юноши на досках для серфинга, юноши, чьей единственной заботой, казалось, было поймать удачную волну. Женщина в арендном бюро, когда Дана спросила ее, как проехать в Лахейну, улыбнулась:

— Остров маленький. Если вы с первого раза не найдете, сделайте еще круг.

Однако Дана нашла с первого раза. Она свернула с автострады, подъехала к обочине и встала. Три машины, шедшие за ней по автостраде, поворот проскочили, продолжая двигаться вперед. Подъехав к воде, она свернула вправо на тянувшуюся вдоль набережной Переднюю улицу. Она проехала мимо парка с огромным баньяновым деревом. Корни и ветви дерева растопырились подобно щупальцам гигантского спрута, укрывая, как зонтом, художников, раскинувших в тени его свои палатки с бижутерией, ожерельями из бус и живописью на продажу.

Передняя улица пересекала центр Лахейны, где дома были двухэтажные, дощатые, по большей части белые. На тротуарах толклись туристы в шортах, сандалиях и открытых, на бретельках, майках. Дана улучила минуту, чтобы привести себя в порядок. Ее волосы от жары обвисли и слиплись. Ветер тоже не способствовал аккуратной прическе. Она затянула волосы в конский хвост, подкрасилась, одернула и поправила на себе блузку и брюки.

Большинство магазинов на Передней улице были местным гавайским вариантом дешевых лавчонок, торговавших сувенирами для туристов, бамбуковыми пляжными циновками и расписными футболками. Из ресторана с баром на втором этаже доносились вопли Джимми Баффета. Клиенты расположились на веранде — не то за поздним обедом, не то за ранней сиестой. На северной окраине городка ряды туристов поредели, а качество товаров стало заметно выше. Дешевые магазинчики уступили место художественным салонам и ювелирным лавкам. Дана оглядела украшения в нескольких витринах. Дешевый массовый товар она отвергла и поискала магазинчик в стороне от туристских троп. Пройдя в узенький проулок, она оказалась перед устланным плиткой внутренним двориком, где росли пальмы и бил фонтан. Возле входа в ювелирную лавку, в витрине которой были выставлены стеклянные фигурки дельфинов и китов и ваза из цветного стекла, стоял смуглый мужчина в сером полиэстровом блейзере и рубашке с открытым воротом. Подойдя поближе, Дана увидела в витрине драгоценности, в некоторые из них были вставлены ярко-синие камни, как и в лежавшей у нее в кармане серьге. Когда она приблизилась, швейцар кивнул и распахнул перед ней дверь, приглашая в сулящую отдохновение прохладу кондиционера.

Она сняла темные очки, приноравливая глаза к неяркому освещению. Под стеклом прилавка лежали синие камни и бриллианты. Ее вид и одежда не могли сразу же не привлечь к ней внимание.

— Это танзаниты. — Женщина за прилавком произнесла это с британским акцентом.

— Очень красивый камень, — сказала Дана. — Мой любимый.

— Он у многих любимый, хотя в Штатах их не так уж знают. Откуда вы?

— Из Сиэтла. Мы с мужем побывали на островах лет десять назад.

Дана незаметным движением положила на прилавок левую руку, демонстрируя тем самым кольцо с россыпью бриллиантов.

Женщина открыла ключиком витрину, вынула и положила на прилавок синий камень из тех, что были покрупнее.

— Во всем мире остался только один рудник. Остальные несколько лет назад были подтоплены, и африканцы теперь не хотят спускаться в шурфы. Они суеверны и опасаются чего-то. Эти мы импортируем из Гранд-Кеймана.

Дана вытащила из кармана серьгу и положила ее на прилавок.

— Откровенно говоря, я надеюсь купить здесь пару вот к этой серьге. Свою я затеряла куда-то и, видимо, уже не найду. Для меня это жуткое огорчение, потому что это свадебный подарок мужа. Он заказывал серьги на этом острове. Сейчас мы приехали сюда вновь на нашу десятилетнюю годовщину, и я хотела сделать сюрприз ему… и себе.

Женщина улыбнулась.

— Вы позволите? — спросила она, явно крайне заинтересованная, и подняла серьгу к дневному свету, любуясь красотой изделия.

— По-моему, там на задней стороне подпись мастера: Уильям Уэллес.

Взгляд женщины перекинулся на Дану, неуверенный, словно женщина сомневалась, не ослышалась ли.

Она взволнованно покрутила серьгу и, покачав ее на ладони, взглянула на надпись на задней стороне дужки и с удивлением спросила:

— Давно они у вас?

— Как я сказала, около десяти лет, — бросила Дана с деланой небрежностью.

— Примерно тогда же он оставил ювелирное искусство, — сказала женщина, негромко, словно бы себе самой.

— Оставил?

Дана внезапно ощутила беспокойство. Десять лет — это долгий срок. Уильям Уэллес мог умереть, мог уехать с острова. Она не учла такой возможности.

Женщина кивнула:

— Да. Уильям Уэллес больше не делает драгоценностей.

— Но он жив? — спросила Дана.

— О да. — Женщина вздохнула. — Иной раз он захаживает в город. — Она помолчала, подбирая хвалебные эпитеты. — Уильям Уэллес — большой художник. Большинство скульптур, которые украшают город, — это его произведения. Он настоящий гений, хотя не без странностей. — Она опять стала разглядывать серьгу. — Но ювелирным делом, насколько я знаю, он давно уже не занимается. Так что вы имеете вещь уникальную.

— Полвещи, как я подозреваю… Но, может быть, удастся его разыскать?

— Мы можем сделать серьгу сами, — предложила женщина.

— Я бы предпочла, чтобы это сделал мистер Уэллес, потому что вы сами понимаете… хотя камни для изделия я бы приобрела через ваш магазин. — Дана рассчитывала, что последние слова несколько сгладят ее отказ и утешат женщину. — Вы не знаете, как его можно найти?

— Мне говорили, он живет на северо-западном побережье, чуть в стороне от Кахекильского шоссе на горной гряде, что над океаном, но отыскать это место трудно. И к себе он никого не пускает.

— Можете сказать, как туда добраться?

Женщина качнула головой:

— Боюсь, что дороги туда я просто не знаю и не смогу вам помочь.

Дана вздохнула. Она чувствовала, что сдержанность женщины объясняется тем, что заказ уплыл из ее рук.

— Это очень досадно. А я еще надеялась заказать к серьгам браслет и бусы.

Глаза женщины округлились. Кажется, она все-таки урвет большой куш.

— Такого же рисунка?

— Такого же рисунка и такого же качества, — заверила ее Дана.

Черты лица женщины обозначились четче. Она сдвинула брови, и ноздри ее затрепетали, словно в эту секунду она уже чуяла след Уильяма Уэллеса.

— Молодец девка, ничего не скажешь! Бросить его на стульчаке — это круто! — сказал Патрик Мерфи, обращаясь к подошедшему Логану. Возле магазинчика стояли патрульные машины, а сбоку пристроилась «скорая помощь». Перед дверью туалета что-то вынюхивали в гравии двое сотрудников коронерской службы округа Якима. Двое детективов округа, первыми отозвавшиеся на вызов, провели Коула через компьютер и выяснили, что в Сиэтле он объявлен в розыск как подозреваемый в двойном убийстве. Началась суматоха, докатившаяся до Мерфи и Логана. Последний потребовал сохранить все в неприкосновенности до его прибытия, что и было выполнено. Логан уловил исходивший от Мерфи явственный запах виски. Он указал на магазинчик, где только что беседовал с парнем, дежурившим там, когда на автозаправку заявились Коул и его девушка. «Парень говорит, что Коул попросил ключ от туалета, а она купила кое-что из еды. Она, судя по всему, подразнила парня, продемонстрировав ему свои сиськи, после чего пошла пососать».

— Как ты сказал? — удивился Мерфи.

Логан кивнул:

— Он выразился именно так.

— Черт! — Мерфи осклабился. — Я же сказал: молодец девка!

— Пососав, она вернулась в магазинчик, но денег расплатиться за бензин и покупки ей не хватило. Парень сказал, что с Коулом она, видать, не очень-то ладила и ждать его ей было невмоготу. Она предложила парню сбавить цену за то, что она ему кое-что покажет.

— Черт! А он чего?

Логан улыбнулся:

— Вышла она с покупками.

— Правильный паренек! — Мерфи осклабился. — Не каждый день такое предлагают. Ну а сиськи-то у нее хоть классные?

— В такие подробности мы с ним не вдавались, Мерф. Я счел, что к расследованию это не относится.

— Ошибаешься. Это может увеличить интерес полиции к этому делу! — со смехом сказал Мерфи. — Упомяни в словесном портрете дамочку с грудью размером 36Д — и все патрульные машины в штате ринутся на поиски.

— Может, ты и прав, — кивнул Логан.

— Ну а что стрелок? Парень предоставил информацию?

Логан нахмурился и покачал головой:

— Он вроде как видел, что, пока барышня сосала, подъехала еще одна машина, а может, и не видел. Он не уверен. Думаю, внимание его было приковано к девушке. Сказал, что уехала она, как ему кажется, на «нове», не то синей, не то коричневой. Я разослал оперативку на «нову» — синюю или коричневую.

— Со знатными передними фарами, — добавил Мерфи.

Логан улыбнулся.

— А дома у нее были?

— За домом следят наши ребята, но там ее ни слуху ни духу, и видимо, довольно долгое время. Похоже, она прячется. Коул, кажется, не из тех, кого можно кинуть на стульчаке, и это сойдет тебе с рук.

— Да, но теперь уж это все равно.

— А описать кого-нибудь, кто еще входил в туалет, парень не может? Что, ему мозги отшибло? Чем он там занимался?

— Как я уже сказал, он вроде бы слышал, как прозвенел колокольчик, но звук этот ему настолько привычен, что он не обращает на него внимания. А я думаю, что он всецело был поглощен этой Блески. Счастье еще, что он хоть машину ее приметил!

— Дрочил он, вот чем он занимался! — сказал Мерфи и кивнул в сторону туалета. — Ты уже там побывал?

— Не успел.

— Неслабая картина, вот что я тебе скажу, — мертвяк со спущенными штанами на стульчаке.

— Жду не дождусь увидеть, — сказал Логан.

Вслед за Мерфи он прошел внутрь. Два детектива из Якимы, Деб Хэллок и полицейский в форме, видимо, прибывший вместе с Мерфи, ждали. Логан поблагодарил детективов за то, что дождались его приезда, и вместе с Мерфи направился к двери.

— Даже задницу и то вытереть не смог, — сказал полицейский в форме, входя за ними в туалет. — Круто его шлепнули.

Мерфи приостановился в дверях:

— Что я слышу? Ты и это проверял, Туркетти?

— Нет. Нет. Я не проверял! — залепетал полицейский.

Но было поздно. Мерфи нахмурился и покачал головой:

— Ты извращенец, вот кто ты такой! Я давно подозревал тебя в этом, Турк, сукин ты сын…

Лицо полицейского залилось краской.

— Да не глядел я вовсе! — горячо оправдывался он. — Просто там бумаги нет!

— Чепуха! Ты болен, Турк.

— Я не глядел… — жалобно твердил полицейский, знавший, что Мерфи раззвонит эту выдумку по всему отделению и она разойдется быстрее, чем упаковка плюшек.

Логан вошел в туалет. Пол был выложен мелкими квадратными плитками, из тех, что крепятся на сетках двенадцать на двенадцать — так дешевле, легче класть и менять, если плитка выломается. Стена и кафельная панель умывальника огненно-рыжего цвета. Логан надел латексные перчатки и распахнул дверь кабинки, потянув ее за верхнюю рейку. Тело Маршалла Коула обмякло на унитазе, словно он был мертвецки пьян. Пуля выбила ему правый глаз, на месте которого теперь зияла дырка. Кроме этого на теле Коула не было ни царапины. Логану вспомнилась ворона, которую он мальчишкой подстрелил из пугача. Он попал ей в глаз, и птица камнем рухнула на землю. Не считая пустой глазницы, она была как живая — вот-вот взлетит. Но птица больше не взлетела, как не встал с унитаза и Маршалл Коул.

Капавшая со стенки кровь образовала лужу, растекшуюся бороздками и частично впитавшуюся в разбросанные газетные листы. Дыра в разделявшей кабинки перегородке указывала место, где висел контейнер с туалетной бумагой. На бачке лежал пистолет.

Отступив, Логан открыл дверь соседней кабинки. Контейнер с туалетной бумагой здесь тоже был сорван и валялся на полу. Унитаз был чист. Логан вернулся в первую кабинку и, зажав рот платком, склонился над Коулом, проверяя карманы его джинсов.

— Господи, ты чего задумал? Ты ему минет делаешь, а, Логан?

— Я уже говорил тебе, Мерф, — сквозь платок пробурчал Логан, — что это ирландцы, а вовсе не шотландцы этим заниматься любят. — Он распрямился. — Помнишь, сколько бабок нашли на Кинге? Я хотел проверить, какую сумму носил при себе Коул. Такую же или меньше.

Но денег в карманах у Коула не оказалось, если не считать мелочи. Логан готов был биться об заклад, что, найди они женщину, найдутся и деньги. Неспроста она бежала от Коула на автостанции. Либо они и впрямь не слишком ладили, либо ей представился шанс, которым она и воспользовалась.

Мерфи повернулся к стоявшему в ожидании молодому полицейскому в форме:

— Хватит пялиться на его член, Туркетти. Лучше выясни, какое примерное время смерти установили. — И он опять обратился к Логану: — Может, это поможет нам узнать, как далеко упорхнула наша птичка.

Логан кивнул.

— Парень за прилавком говорит, что заявились они с Коулом около половины девятого. А минут через пятнадцать она уехала одна. Ему это показалось любопытным, но сообщать Коулу, что его девушка променяла его на коробку донатов и шесть бутылок пива, он не спешил. Так прошло еще полчаса, после чего парень решил пойти узнать, что там слышно с ключом. Дверь оказалась открыта, и когда он толкнул ее, то увидел ботинки Коула. Парень решил, что, может, тому плохо. А потом он заметил кровь. — Логан взглянул на часы. — Ее уж и след простыл. По мне, так лучше за домом ее последить.

— А парень даже и выстрела не слышал? — удивился Мерфи. — Ведь эхо здесь будет гулкое, что тебе барабан.

Логан осмотрел рану.

— Это от двадцать второго или девятимиллиметрового и, вероятнее всего, с глушителем. В мотеле тоже никто ничего не слышал. Помнишь? — Он вышел из кабинки.

— Я думал, они просто упрямились, не хотели давать показания.

— По-видимому, это не так.

Логан вернулся и потянул дверь в соседнюю кабинку. Войдя, он сел на унитаз и заглянул в дыру, оставшуюся от контейнера. Рукой он изобразил пистолет и сунул в дыру палец.

— Бах! — тихонько сказал он.

— Не обижайся, Логан, — сказал, заглянув в кабинку, Мерфи, — но мне приходилось видеть тебя в разных позах, и скажу тебе откровенно, что эта — самая невыигрышная.

Логан хмыкнул:

— Чего это он делал, а, Мерф?

— Мать твою! Да какал просто и одновременно наслаждался спортивной страничкой. Святое право мужчины.

— Я не про Коула, я про убийцу. Чего он здесь-то делал? — Логан встал. — Он легко мог войти, пристрелить его и как ни в чем не бывало выйти. Зачем было так утруждать себя?

Мерфи пожал плечами:

— Коул был вооружен. Если это он, как мы думаем, стрелял в того парня в мотеле, убийца об этом знал. Может, боялся, что Коул поджидает его за перегородкой.

— Может быть, — согласился Логан. Приобняв Коула, он пошарил за его спиной у

задней стенки кабинки и достал «пушку» — девятимиллиметровый автоматический пистолет — несерьезный, из тех, что можно купить где угодно. Завернув оружие в носовой платок, он вышел из кабинки и объявил двум детективам из Якимы, что свое следствие окончил.

Уже снаружи он передал пистолет Мерфи:

— Надо произвести баллистическую экспертизу и сравнить результаты с пулями, вытащенными из стены в мотеле, где был найден Кинг.

Мерфи покосился на дверь в туалет:

— Мать твою за ногу, Логан! Да кто ж он такой, этот тип? — И в первый раз, как это показалось Логану, ругательство в устах Мерфи было уместно и оправданно.

Женщина в ювелирной лавке предупредила, что дорога будет узкой, но узкие дороги бывают разными. Кахекильское шоссе, петлявшее вдоль северозападного побережья Мауи, во многих местах могло пропустить лишь одну машину и не имело боковых ограждений, хотя и шло над крутизной. Дана доехала до места, где кончались дорожные знаки и шоссе переходило в проселочную дорогу, что означало глину и грязь. Она сбавила скорость до пятнадцати миль в час, но и этого оказалось много, потому что то и дело приходилось объезжать тупики и места совсем уж непролазные. Дорога была усеяна упавшими с откоса камнями — недостаточно крупными, чтобы преградить дорогу, однако вполне способными проломить Дане голову, угоди она под один из таких камней. Дана пожалела, что не взяла машину с верхом. Она поставила стрелку спидометра на чуть меньше шестнадцати и заметила ориентир, которым снабдил ее муж женщины в ювелирной лавке, — большой придорожный валун, называвшийся «Колокол», потому что при ударе об него в некоторых местах другим камнем раздавался звук, похожий на колокольный звон. На скорости 8,3 машина въехала на гору и двинулась по самому краю обрыва, отчего Дана всерьез засомневалась, так ли уж права она в своем намерении отыскать Уильяма Уэллеса. На скорости 14,6 она миновала Кахакалоа — затерянную в горах деревушку, которая, по словам мужа ювелирши, насчитывала не больше ста жителей. Затем дорога опять запетляла в гору, джип затрясся и запрыгал вверх-вниз по ямам и колдобинам.

При упоминании бус и браслета, которые Дана якобы собиралась заказать в ансамбль к серьгам, ювелирша стала на редкость услужливой. Она позвонила мужу, и тот примчался в лавку меньше чем через двадцать минут, видимо, также смекнув, что, найди Дана Уэллеса, и им выпадет заработок в десятки тысяч долларов. Муж ювелирши был из Южной Африки; он рассказал Дане, что Уэллес был выдающимся ювелиром, чья слава гремела день ото дня все громче. Тот факт, что он был затворником и крайне придирчив в выборе клиентов, лишь подогревал к нему интерес и увеличивал ценность его изделий. Муж ювелирши сказал, что Уэллес мог бы разбогатеть, используй он такой успех в коммерческих целях и поставь дело на поток, но он предпочел работать над отдельными шедеврами, делая перерывы между заказами в месяцы, а иногда и годы. Потом, так же неожиданно, как и необъяснимо, он бросил ювелирное искусство и перешел на металлические скульптуры.

За очередным витком дороги Дана увидела знак, указывающий на закусочную, — следующий из скудных ориентиров, которые мог назвать ей владелец ювелирной лавки. Она опять переключила скорость и проверила количество миль. Ювелир описал дорогу к дому Уэллеса лишь приблизительно, сказав только, что после указателя надо будет проехать мили две по глинистому проселку. Подробностей он не знал, потому что сам у Уэллеса никогда не был, как и никто из его знакомых. Но он сказал Дане, что если после перекрестка на ее пути появится указатель федеральной автострады № 30, значит, она промахнула поворот. Поглядывая в зеркало заднего вида, она теперь почти ползла — единственное, что радовало на этой дороге, была абсолютная уверенность, что следом за ней никто не едет. Навстречу вдоль обочины тянулись густые заросли. Ювелир говорил, что Уэллес изредка приезжает в городок, чтобы выпить в местном баре, а потом пропадает на несколько месяцев — может быть, работает в порыве вдохновения. А порыв этот мог быть настолько сильным и протяженным, что заросли успели совершенно поглотить дорогу.

За большим обломком вулканической скалы Дана приметила какое-то подобие просвета. Она остановила машину, выпрыгнула и огляделась, проверяя, не сверзится ли куда-нибудь в пропасть. Кустарник не пускал ее, цепляя за джинсы, но она продиралась вперед и в конце концов нашла дорогу, еще более узкую и грязную. Вернувшись в джип, она медленно повела его в лесную чащу. Ветви царапали крылья машины, колотя по ним мерно и беспрестанно, как щетки в автомойке, а колеса поворачивались под самым невероятным углом, следуя по двум глубоким колеям. Если она тут застрянет, вытащить ее будет некому. Она склонилась к рулю, сбавила скорость и уже готова была затормозить, когда заросли внезапно поредели и она очутилась на круглой, как карусель, поляне. В центре ее возвышалась металлическая скульптурная конструкция высотой, если на глаз, футов пятнадцать — проржавевшее сооружение из скрепленных вместе железных полос на массивном каменном основании — древний идол, реликт давно исчезнувшей цивилизации. На первый взгляд скульптура казалась бесформенной, но когда Дана, выйдя из машины, обошла сооружение кругом, полосы металла как бы слились воедино, образовав некую форму, определить которую было бы затруднительно.

Дана переключила внимание со скульптуры на окружающий пейзаж. Соленый океанский ветерок шевелил листву на деревьях, зыбил ветви кустарников и корявые сучья над головой. В глаза ей бросилась каменная ограда, которую она раньше не заметила, потому что та пряталась за какой-то густой лианой с бутонами алых цветов. Приблизившись к ограде, Дана обнаружила ржавые железные ворота — вход в сводчатый прорубленный туннель. Глядя в глубь его с места, где она стояла, Дана видела лишь кружок света диаметром не больше баскетбольного мяча, и ей казалось, что туннель суживается. Она огляделась в поисках другого входа, но его не было. Если где-то поблизости и находился дом, идти к нему, к несчастью, предстояло по этой суживающейся к концу полосе света. Она боязливо потянула на себя створку ворот. Ворота поддались не сразу. Петли натужно заскрипели, и створка отворилась лишь настолько, чтоб Дана боком могла протиснуться в нее.

В туннеле было сыро и пахло гниющими растениями. Журчание воды отдавалось гулким эхом, и, несмотря на всю ее решимость, при мысли о летучих мышах и змеях по коже поползли мурашки. Она могла преодолеть любой страх, но только не этот. Она ступила в туннель, слегка пригнувшись, хотя вполне могла идти в полный рост. Руки она держала плотно прижатыми к телу, стараясь не касаться стены; вверх она тоже не смотрела, сосредоточив все внимание на кружке света впереди. С каждым шагом кружок увеличивался в диаметре, и это давало радостную уверенность, что конец близок. Она подсчитала, что длина туннеля ярдов тридцать, и поняла, что выход из него не уже входа, а сужение туннеля — оптический обман, как и бесформенность скульптуры на поляне, постепенно превращающаяся в форму. Приблизившись к выходу, она подняла руку, защищая глаза от солнечных лучей. Сфокусировав зрение, Дана разглядела, как в телескоп, оштукатуренное здание, а когда вышла, ей показалось, что она стоит перед полотном живописца. Заросли кончились, как кончились и вулканические скалы. Округлое здание перед ней, воздвигнутое на самом краю утеса, словно парило между хрустально-чистыми синими водами Тихого океана и бесконечностью горизонта, неизвестно каким образом держась на крутизне.

Мирную тишину нарушило глухое басовитое рычание, и из зарослей справа от нее вынырнул, прижав уши и оскалившись, кирпично-рыжий доберман.

И злые псы. Змеи, летучие мыши и злые псы.

Она могла лишь ринуться обратно в туннель и постараться как можно быстрее пробежать тридцать ярдов до выхода, но такую гонку доберман, несомненно, выиграл бы. Дане ничего не оставалось, как замереть на месте.

— Тихо, мальчик, спокойно! — негромко проговорила она.

Пес опустил голову и, зарычав, двинулся на нее. Ее небольшой опыт общения с собаками ограничивался лишь знакомством с соседним бассетом и постоянными стычками с ее собственным взбалмошным золотистым ретривером. Но она знала, что самое главное в такой ситуации — не паниковать и что страх собаки чуют, — совет, который легче дать, чем ему следовать.

— Спокойно, мальчик! Никто тебя не обидит!

Она огляделась. Никакого островка безопасности. Никакого оружия, будто по мановению волшебной палочки оказывающегося рядом, как бывает в кино.

Пес прокрался ближе и встал перед ней, слегка напружившись. Дана старалась дышать ровнее и говорить тихо и убедительно. Очень медленно она подняла словно прилипшую к боку кисть руки и вытянула ее, пытаясь унять дрожь и не сжимать пальцы в кулак. Пес недоверчиво глядел на нее. Изо всех сил Дана пыталась побороть инстинктивное желание отдернуть руку. Пес сделал к ней несколько осторожных шагов и вытянул шею. Она почувствовала, как кожи ее коснулся влажный и прохладный нос животного.

Пес обнюхивал ее руку.

— Красивая, красивая собачка… Хороший мальчик… умница…

Расчетливыми медленными движениями она потянулась к шее животного, почесала его под челюстью. Собака подняла на нее глаза. Уши животного словно слегка обмякли. Потом из пасти высунулся язык. Пес часто задышал. Рука Даны двинулась к затылку животного, почесала его за ушами, потрепала за загривок. Когда движения ее стали увереннее, собака подошла еще ближе и, отвернув голову, прижалась к ней боком, подставляя другой.

— Хозяин твой дома? — Собака навострила некупированные уши и взглянула на нее. — Можно мне постучать?

В надежде на продолжение перемирия Дана шагнула к неприметной сводчатой двери, к которой вели четыре ступени, и, подняв тяжелый железный дверной молоток, трижды гулко постучала. Собака стояла возле нее, не сводя с нее глаз. Когда на стук никто не ответил, Дана опять взяла молоток, но он выпал из ее рук, потому что дверь распахнулась. Дана ойкнула.

Убийца играл с Маршаллом Коулом.

Логан пришел к этому выводу еще в уборной на автостанции. Обратный путь в Сиэтл в машине с выключенной рацией, когда он прокручивал вновь все увиденное на месте преступления, убеждений его не поколебал. Он воспользовался тишиной, чтобы обдумать все неясности и все вопросы, возникшие в связи со смертью Коула. Оба человека, ограбившие и убившие Хилла, теперь мертвы. Ни тот, ни другой не могли дать Логану ответ, почему они убили Хилла и кто им его заказал — а в том, что заказ, Логан не сомневался.

Точно так же не сомневался и в том, что убийцей Маршалла Коула и убийцей Кинга был один и тот же человек, о чем говорила простая логика. Слишком много совпадений, чтобы думать иначе. В обоих случаях убийца воспользовался дцатидвухкалиберным пистолетом, выстрела из которого никто не слышал, как и не видел того, кто мог это сделать. Оба — и Коул, и Кинг — умерли мгновенно, даже не успев понять, что произошло. Оба выстрела были точными и смертельными. Одной пулей.

Убийца не был каким-нибудь заурядным жучком на скачках или наркодилером, которому Кинг или Коул могли где-то встать поперек дороги. Ни в мотеле «Изумрудный», ни на автостанции никто ничего не видел и не слышал — разве что еще не найденная подружка Коула. Кем бы ни был убийца, он сумел проникнуть в мотель и в уборную на автостанции незамеченным.

И все же с Маршаллом Коулом убийца играл.

Можно было рассуждать и по-другому. Убийца мог, как предположил Мерфи, осторожничать. Но все равно все сходилось к одному.

Если убийца осторожничал, значит, он знал, что Коул вооружен. А кто мог это знать, кроме человека, в которого Коул стрелял из своего девятимиллиметрового пистолета в мотеле «Изумрудный»? Однако Логан не считал, что тот осторожничал. Коул положил «ствол» позади себя на унитаз, а сам углубился в чтение спортивной странички — святое право мужчины, как выразился Мерфи. А это означает, что Коул был спокоен и не думал, что его выследили. Ему и в голову не пришло, что человек, вошедший следом за ним в уборную и севший на соседний унитаз, может стать его убийцей. Он с удовольствием знакомился с последними результатами матчей, читал заметки о своих любимых командах. Из чего вытекают две вещи: он понятия не имел, что у него кто-то на хвосте — а это можно поставить в заслугу убийце, — и не выказал перед убийцей ни малейших признаков тревоги. А если и это так, значит, мужчина, выследивший-таки Коула, знал, что тот в ловушке и ему достаточно войти в уборную, рвануть на себя дверь кабинки и выстрелить Коулу в голову. Но он поступил иначе.

И непохоже, что он мучил Коула, стараясь причинить ему боль. Он просто играл с ним, как кошка с мышкой, позволяя тому считать, что он останется в живых. А потом он убил его.

Мотивом преступника не было ограбление: он не забирал ни денег, ни бумажников, ни небольших украшений, которые были на убитых. И не из-за опасений, что Коул обратится в полицию, он его кокнул. Коул пустился в бега, направившись, видимо, в Айдахо, где жили его родные. Выехал он, должно быть, рано утром и спустя час-другой ему понадобилось в уборную, машину надо было заправить, да и бабе, должно быть, требовалось встряхнуться. То, что убийца дал себе труд выследить Коула и прихлопнуть его еще в пути, значило, что он задумал убрать его с самого начала. А если мотив — не ограбление, логика подсказывала, что им было некое знание, которым обладал Коул и которое убийца посчитал опасным для себя, что-то связанное с преступлением в квартире Джеймса Хилла. Вот почему была выкопана забрызганная кровью одежда Коула, вот почему часы Хилла лежали на видном месте в мотеле. Убийца всячески давал понять, что Джеймса Хилла убили Кинг и Коул, но кто стоял за этим убийством, этого не должен был знать никто. Вот какие мысли бродили в голове у Логана вместе с еще одной. По опыту Логан знал, что единственно возможная причина играть с Коулом — удовольствие, которое получал от этого убийца. А люди, которые получили от убийства удовольствие, обычно совершают его не один раз.

Дана попятилась. Нижняя ступенька больно ударила ее сзади по лодыжке, и она чуть не упала навзничь, но удержалась на ногах. Перед ней в дверях стоял человек в металлическом забрале и с зажженным паяльником, который он держал рукой в перчатке.

— Фрейд! — Окрик прозвучал гулко, как в металлическом барабане. Потом синее пламя, пыхнув, погасло, рука в перчатке приподняла крышку забрала, открыв потное лицо и седоватую бороду чернокожего мужчины. Игнорируя Дану, он раздраженно обратился к собаке:

— Никаких гостей, Фрейд, ты же знаешь! Никаких гостей!

Собака неспешно прошла в дом, как видно, ничуть не раскаявшись в своем служебном упущении. Мужчина проводил собаку сердитым взглядом и лишь после этого переключил внимание на Дану.

— Кто вы? — спросил он с английским акцентом низким и звучным голосом.

— Дана Хилл, — ответила она, не очень зная, что бы добавить к сказанному.

Уильям Уэллес насупился. Казалось, он пожирает ее взглядом. По недовольному выражению его лица можно было подумать, что он готов захлопнуть перед ней дверь. Но он вздохнул, и черты его смягчились, как смягчился и голос.

— Что ж… Фрейда, кажется, вы заинтересовали. — И не сказав больше ни слова, он повернулся и пошел в дом, оставив дверь открытой, тем самым приглашая Дану следовать за ним.

Потолки в помещении были сводчатые. Толстые деревянные балки устремлялись к опорам и крепились к ним квадратными черными болтами, образуя вместе с металлическими пластинами как бы каркас сооружения — стен и вогнутых потолков, костяк, подобный скелету живого организма. Каждая комната напоминала иглу эскимоса. Порядка в доме Уильяма Уэллеса Дана не обнаружила: мебель была расставлена среди листов железа, наваленных в кучи металлических обрезков и полос и перемежалась скульптурами — законченность которых надлежало дополнить воображением, как это было со скульптурой во дворе, или же шедеврами в разной степени готовности. И при этом каким-то странным, таинственным образом убранство комнаты образовывало единство, свободное, никак не скованное каркасом балок, опор и гладкого камня стен. Широко распростертые крылья скульптурного изображения орла образовывали арку входа и своеобразную гостиную с лавками и подушками на них. Далее следовал стол и стулья обеденного уголка, замыкавшегося мастерской. Как поведал Дане владелец ювелирной лавки, особенность таланта Уэллеса в том, что работы его каждый воспринимает по-своему, нет двух людей, улавливающих в каждой из них один и тот же образ. Как и в скульптуре, в убранстве дома Уэллес тоже предпочитал оперировать главным, позволяя воображению заполнять оставшиеся пустоты. А может быть, ему было просто все равно. Может быть, все, помимо главного, ему казалось несущественным.

Уэллес снял свое забрало паяльщика и перчатки-рукавицы и положил все это на деревянный стол. Без всей своей воинственной брони он оказался почти карликом, комплекцией подобным своему дому — маленьким и округлым. Росту в нем было не больше пяти футов, на голове вокруг лысины — волосяной венчик, как тонзура у монаха; на затылке волосы ниспадали на шею за воротник его пропотевшей футболки. Уши у него были крупные, а глубоко посаженные глаза с кустистыми бровями глядели исподлобья. Большую часть лица прикрывала седоватая борода. Походка у Уэллеса была шаркающая: казалось, он старается, чтобы ступни его не выскользнули из больших, не по размеру тапочек. Ноги и руки Уэллеса были коротки даже для небольшого его тела, но тяжелый закопченный чайник он поднял как пушинку, без всякого труда наполнив его из своеобразного грубого крана — торчавшего из оштукатуренной стены оцинкованного кончика железной трубы. Он поставил его на горелку чугунной пузатой печки, труба которой уходила в отверстие в крыше. Затем он наклонился, чтобы открыть дверцу печки, сунуть туда два полена и раздуть пламя, трижды нажав ногой на какой-то валик на полу.

На соседнем столе высилось причудливое нагромождение металлических кусков, другие куски валялись рядом. По-видимому, Уэллес собирал скульптуру, когда Дана оторвала его от работы. Композиция напомнила ей мост, протянутый над чем-то неровным, гребенчатым — возможно, скалами, а может быть, волнами. Несколько секунд Дана смотрела на эту работу, изучая ее, потом закрыла глаза. Мост она видела четко, но ощущения водного простора под ним у нее не возникало. Было что-то тревожное в том, что даже сосредоточенность тут не помогала. Она открыла глаза, придя к выводу, что вещь еще не окончена и что, может быть, это только уменьшенная копия будущей скульптуры на стадии слишком ранней, чтобы включалось воображение.

Дожидаясь, пока вскипит вода в чайнике, Уэллес достал и поставил на стол две фарфоровые чашки; расспрашивать Дану о цели ее визита и вообще нарушать молчание он, видимо, был не расположен. Дана отвернулась к прорубленному в стене венецианскому окну, выходившему на океан, — окно притягивало ее, как притягивал свет в конце туннеля перед домом. Подойдя к окну, она вдруг почувствовала странное желание шагнуть в него и продолжить путь дальше, в небесную синеву. Пришлось зажмуриться, чтобы не закружилась голова.

Чпок.

Вздрогнув от этого звука, она обернулась и увидела большой мясницкий нож, врезавшийся в деревянную доску; рядом лежал разрубленный пополам лимон.

— Лимон? — Голос Уэллеса был низким, негромким. Большие желтые глаза вглядывались в нее поверх нижних стекол бифокальных очков.

— Простите?

— Вы с лимоном пьете чай? — спросил он с изысканной интонацией английского джентльмена.

— Да, пожалуйста. — Она вернулась к столу. — У вас необыкновенный дом. Я никогда еще не любовалась таким потрясающим видом из окна. Вы сами спроектировали его?

— Один пакетик или два? — поднял на нее глаза Уэллес. — Вам в чашку? Один или два?

— Один, — ответила Дана.

— Сливки, сахар?

— Нет, спасибо.

Он покачал головой и заметил, как бы разговаривая сам с собой:

— Никогда не пойму этих американцев и их чай.

Он сделал приглашающий жест:

— Пожалуйста, располагайтесь.

Дана села на краешек лавки, покрытой толстыми одеялами.

Когда чайник на печке загудел паровозным гудком, Уэллес сунул руку в свою паяльную перчатку, снял чайник с горелки и ловко налил две чашки. В каждую он бросил по ломтику лимона, поставил под чашки блюдца, бросил в свою два куска сахара и добавил сливок, после некоторого колебания бросил кусочек сахара и в другую чашку. Подойдя к месту, где сидела Дана, он передал ей ее чашку.

— Чай без сахара — это просто варварство, — сказал он.

Она заметила, что ладони у него мясистые, а кургузые пальцы толстые — толще, чем ее, раза в два. Ей показалось странным, как такие руки могли создавать столь тонкие и хрупкие изделия, такую красоту. Уэллес прошаркал от нее куда-то в спальную часть дома. Когда Дана поняла, что возвращаться он не собирается, она встала и отправилась вслед за ним. Она нашла его сидящим в качалке спиной к виду из окна. Уставясь в пол, он неспешно потягивал чай с краешка чашки. Она села на табуретку напротив и обнаружила, что мебель в комнате, на первый взгляд раскиданная как попало, расставлена идеально для доверительной беседы. Она тоже стала прихлебывать чай несравненного, ранее ей неведомого вкуса. Он был сладким, со слабым привкусом лакрицы, который не заглушал даже ломтик лимона.

— Очень вкусно. Спасибо.

— Я рад.

— Можно мне узнать сорт?

— Сорт — мое собственное изобретение.

Уэллес отхлебнул еще глоток.

Дана разглядывала стоявшие в комнате скульптуры. Каждая из них была не похожа на другую, в каждой было что-то интригующее; некоторые более узнаваемы, чем другие: летящий орел, два кита бок о бок, косяк рыбок.

— Ваши скульптуры великолепны.

— Ко мне не так часто заезжают люди. У меня есть ромовый кекс.

— Нет, я не голодна, но все равно спасибо. Простите, что я помешала вам работать.

— Вы проделали большой путь, чтобы мне помешать. Чашка чая, которую я могу вам предложить, — это единственное и слишком малая компенсация.

— Вообще-то я приехала к вам из Сиэтла, штат Вашингтон.

— Хм…

— И чаю я напилась отменно. Мне, право, очень жаль, что я вторглась вот так, без всякого предупреждения.

— Милая леди, хватит извиняться и благодарить. Если б я не хотел вас впустить, то, уверяю, вас бы здесь не было.

Уэллес сказал это без злобы или же угрозы. Скорее в словах его прозвучал тонкий, как оттенок лакрицы в чае, намек, что гость она желанный. Он поставил свою чашку на стоявшую возле качалки бочку, поскреб лысину. Из-под груды одеял показался пятнистый кот. Уэллес бережно посадил его себе на колени. Через минуту Дана услышала, как тот тихо урчит под ласковыми пальцами хозяина.

— Мне дали вашу фамилию ювелиры в Лахейне, знакомые с вашими работами.

— А вы с моими ювелирными работами знакомы? — спросил он, не отрывая взгляда от кота.

Дана поставила свою чашку с блюдцем на другую бочку, вынула из кармана серьгу и передала ее Уэллесу:

— Полагаю, это одна из них.

Едва успев сдвинуть свои бифокальные очки на кончик носа, Уэллес тут же вернул ей серьгу:

— Верно.

— Возможно ли изготовление копии? — бросила пробный шар Дана.

— Исключено. — Уэллес взял в руки стоявшую на бочке чашку и стал опять потягивать чай с самого ее краешка.

— Вы не хотите повторяться или не можете?

— Ни то ни другое и в то же время и то и другое.

— Простите, но я не понимаю.

— Конечно, не понимаете, — сказал Уэллес и тут же нахмурился, словно коря себя за грубость. — Вот теперь моя очередь извиняться. — Он глубоко вздохнул. — Что создано, то создано. А создавать вторично уже созданное однажды мне неинтересно. Да это и невозможно.

— Значит, вещь эта — единственная в своем роде?

— Если угодно, можно и так сказать. Есть люди, которым нравится, что мои произведения неповторимы. Уникальность делает вещь ценнее, повышает ее стоимость — в их глазах, не в моих, уверяю вас.

Дана кивнула:

— Потому-то вы и бросили ювелирное искусство? Из-за того, что другие извлекают из ваших произведений прибыль?

— Да я и не знаю, продаются ли они и по какой цене. Не знаю и знать не хочу.

— Тогда, может, скажете, по какой причине вы все это бросили?

Уэллес опять глубоко вздохнул. Он сидел, поглаживая кота.

— Когда я создаю произведение, я создаю его для будущего его владельца. Скульптура ли, ювелирное ли произведение или же просто кусок металла не могут существовать сами по себе. Как и все мы, они существуют в определенной среде и формируются этой средой. Только в ней вещь можно оценить по достоинству. Чтобы оценить мою работу, ею надо владеть. Лишь при этом условии можно почувствовать ее внутреннюю красоту, точно так же как некоторые способны почувствовать ее красоту внешнюю.

— И поэтому ржавеет перед домом ваша скульптура? Как не нашедшая себе места?

Уэллес кивнул.

— Без верно найденного места даже самые прекрасные произведения обречены ржаветь. Большинство не видит созданного мною, потому что люди эти либо слишком заняты, либо просто предпочитают не заглядывать за поверхность вещей, чтобы увидеть то, что внутри.

— Людям свойственна поверхностность, — заметила она.

— Нет. Им свойственна слепота. — Уэллес вновь занялся своим чаем. — Чтобы жить, я, как и все, вынужден был продавать свой труд. Но в мои намерения вовсе не входило, чтобы другие наживались на моих работах. — Легкая усмешка тронула губы Уэллеса. — В этом есть даже некоторая ирония.

— В чем же ирония?

— Мои работы продают для прибыли. Однако на самом деле проданная вещь обесценивается. Она перестает существовать и тем самым теряет свою красоту. — Он поставил чашку обратно на бочку. — Что привело вас сюда, мисс…

— Хилл, — сказала Дана. — Дана Хилл.

— Что заставило вас проделать такой путь из Сиэтла, мисс Хилл?

— Я нашла ее. — Дана поднесла к его глазам серьгу. — Вещь эта не моя, как вы уже догадались.

— Да, — сказал Уэллес. — Хотя могла бы быть и вашей.

— Что вы хотите сказать?

Пятнистый кот спрыгнул с колен Уэллеса. Дана почувствовала его прикосновение к своим ногам. Подняв кота к себе на колени, она принялась тихонько гладить его, пока он вновь не замурлыкал.

— У вас тяжело на душе, мисс Хилл. Вы потеряли вкус к жизни. Животные такие вещи чувствуют. Фрейд это почувствовал, почему и впустил вас. — Он кивнул в сторону кота. — А сейчас это чувствует Леонардо. Вы нуждаетесь в утешении. Почему у вас тяжело на душе, мисс Хилл, что вас так мучит?

Непонятно почему, но Дана ощутила, как глаза ее наполняются слезами. Когда она заговорила, она испытала нечто подобное тому, что чувствуют в церкви на исповеди, — неловкость, но в то же время тепло — облегчение оттого, что сбрасываешь с себя груз грехов, и опасливую неловкость при мысли о последствиях.

— Неделю назад был убит мой брат. Убит неизвестно кем. Эту серьгу я нашла у него в доме.

— Гибель брата — непосредственная причина ваших слез. Вы получили повод выплакать скорбь, таившуюся внутри. Но сама эта скорбь родилась не вчера, вы носили ее в себе долгие годы. Тяжесть у вас на душе — от чего-то другого. Что-то другое составляет ваше несчастье. Вы все это время крепились, удерживаясь от слез, а сейчас льете их безудержно, заливаетесь слезами, и так будет до тех пор, пока вы не сделаете того, что, как вы знаете, должны сделать.

У Даны явилась мысль о Гранте, об их браке.

— Мой брат не был женат, мистер Уэллес…

— Уильям, пожалуйста. Ведь старику так приятно, когда красивая женщина вроде вас называет его по имени.

Она улыбнулась.

— И такую же радость приносит ваша улыбка тому, кто восхищается ею и вами.

Она подумала о Майкле Логане, вспомнив, что сказал он ей в машине по дороге в Рослин, когда заставил улыбнуться.

— Я не знала, что у моего брата была возлюбленная. Я надеюсь, что, выяснив, кому принадлежит серьга, я смогу напасть на след убийцы. У моего брата не было врагов, Уильям. Он не был богат. Он преподавал юриспруденцию в университете Сиэтла — тихий, скромный человек. Очень хороший человек. И его убили. Непонятна причина, по которой это произошло. Я хочу понять, почему это кому-то понадобилось.

Уэллес молчал, прикрыв веки. Дана различала гул океанского ветра, задувавшего в какую-то щель в постройке. От ветра стал вертеться один из вентиляторов на потолке. Балки задрожали, тронув другой вентилятор в кухне, тот тоже завертелся. От этого движения оживился валик очага — он приподнялся и вновь упал, раздувая пламя.

— Ревность.

Уэллес произнес это так тихо, что Дана была не уверена, сказал ли он что-то вообще.

— Простите?

— Вы хотели понять причину, почему один мужчина убивает другого.

— Я хотела понять, почему убили брата.

Уэллес кивнул:

— Это одно и то же.

Дана глядела во все глаза на этого странного маленького человека, озадаченная, заинтригованная.

— Вы знаете, кто убил брата?

Уэллес покачал головой:

— Нет. Лишь — почему.

— И вы думаете, что причина в… ревности? — Она подалась вперед, и кот спрыгнул на пол. — Вы ведете запись, кто покупает ваши изделия, Уильям? Ведете учет заказчиков?

Он покачал головой.

— Учет мне ни к чему. — Уэллес отхлебнул чай и пригласил бесприютного кота прыгнуть теперь к нему на колени.

— Ну а счета, какая-нибудь регистрация для налоговых органов?

— Я ничего не учитываю и не записываю, мисс Хилл. И никогда этим не занимался. Что же касается ваших американских налогов… — Он пожал плечами и улыбнулся озорной улыбкой.

У Даны схлынула волна адреналина, и вместе с ней сникла надежда — так спускает проколотый воздушный шар. Она откинулась назад, внезапно ощутив усталость и от долгого полета, и от бесконечных тревог всего этого путешествия. Ведь, как сказал Уильям, она проделала такой путь… И к несчастью, все впустую. Она поглядела в окно за спиной у Уэллеса и увидела, что уже смеркается. Ехать по узкой опасной дороге в темноте она не имела ни малейшего желания.

Она допила чай, поставила чашку на бочку, встала.

— Я отняла у вас достаточно времени, мистер Уэллес. Спасибо за чай.

Уэллес тоже встал.

— Уильям. И, право, хватит извиняться. Радость, которую приносит общество красивой женщины, трудно переоценить. — Он подмигнул. — Это как сахар в чае.

Она усмехнулась и пожала ему руку:

— Спасибо, Уильям.

Она пошла было к двери, но приостановилась, внезапно осененная некой мыслью:

— Вы сказали, что создаете ваши произведения, имея в виду конкретного человека, и в то же время обронили, что вещь эта могла бы быть моей. Как это?

— Потому что женщина, для которой я это делал, очень похожа на вас. Ей нравилось то, что нравится вам. Она несчастлива по тем же причинам, что и вы.

Дана подошла к нему поближе. От забрезжившей догадки у нее закружилась голова.

— Вы ее помните, — еле слышно проговорила она.

— О да, — сказал Уэллес. — Я ее хорошо помню.

Час спустя Уэллес в сопровождении Фрейда проводил Дану до двери. Кот Леонардо зарылся в одеяла.

— Фрейд проведет вас к вашей машине, — сказал Уэллес.

Кивнув, Дана ступила за порог. В шесть часов вечера стало уже холодать. Она поежилась, обхватив себя руками. В машине ей предстоит померзнуть. Ей захотелось получше попрощаться с Уэллесом, и она, слегка наклонившись, коснулась губами его щеки. В ответ Уэллес похлопал ее по руке и протянул ей маленький пакетик из плотной бумаги.

— Чай, — шепнул он. — И пейте его каждый день с сахаром, пока будет.

Потупившись, он отступил, и деревянная дверь тихо прикрылась, после чего Фрейд повел ее к джипу.

Путь в сумерках по горной дороге от дома Уильяма Уэллеса потребовал от нее предельного внимания. Возвращая в аэропорту арендованный автомобиль, Дана не узнала женщину за конторкой, пока та не выразила удивления, что Дана улетает так быстро. Дана понятия не имела, сколько времени проведет на острове, и потому билет из Сиэтла купила лишь в один конец. Теперь же она поняла свою ошибку. Больше всего на свете ей хотелось убраться отсюда поскорее, но женщина в билетной кассе аэропорта лишь покачала головой — вечерние рейсы все распроданы, и большинство билетов забронировано заранее.

— Это срочно! — взмолилась Дана. — Мне совершенно необходимо улететь сегодня же вечером!

Служащая аэропорта предложила ей купить билет на утренний рейс, но побыть поблизости — вдруг кто-нибудь вернет билет. Шансов было немного, но другого придумать она ничего не могла. Дана согласилась: не чувствуя себя больше в безопасности, она предпочла оставаться среди людей, а не идти в гостиницу. Она устроилась в баре гавайского клуба «Премьер», попивая водку с апельсиновым соком и слушая, как механический голос объявляет номера рейсов прилетов и отлетов. Все ее попытки связаться с детективом Майклом Логаном оказались тщетны. На визитке Логана значился лишь его служебный телефон, домашний же указан не был, что и неудивительно, учитывая его профессию.

Сидя возле толстого стекла фасада, Дана глядела, как в неясном сумеречном свете по полю движется такси аэропорта, и вспоминала странного, живущего на горе человечка и что он ей поведал. Ощущение, что Уэллес каким-то непонятным образом ожидал ее появления, все укреплялось в ней, как и чувство, что Фрейд позволил ей пройти через туннель не из-за особой к ней симпатии, а из-за неизбежности того, что она должна была сделать. Но откуда это было известно Уэллесу? Это же совершенно невозможно, и все же… Она вытащила из кармана серьгу, покрутила ее в ладони. Красота изделия гипнотизировала ее. Чувство вины за то, что, по его мнению, было отвратительным, заставило художника бросить ювелирное искусство. Раньше ее занимала главным образом стоимость этой вещи. Теперь же она смотрела на нее другими глазами, и серьга вызывала в ней чувство глубокой грусти. Синий камень был выбран Уэллесом не за свою красоту, а потому, что отражал печаль, замеченную художником во взгляде молодой женщины. Бриллиантовая капелька же была слезой — одной из многих слез, пролитых этой женщиной, и тех, что ей еще предстояло пролить, а женщина эта, как сказал Уэллес, была очень похожа на Дану.

— Зачем же вообще создавать такое? — спросила Уэллеса Дана. — Зачем воплощать в произведении страдания и печаль?

— Потому что, не воплоти я их, я был бы слеп, как и другие. Видеть окружающий мир и людей в нем значит прозревать не только добро, но и зло. Трудно разглядеть красоту, не видя безобразия, мисс Хилл. И не почувствуешь радости, не зная, что такое боль. Не умеющий плакать не умеет и смеяться.

Владелица серьги прислонилась к Джеймсу Хиллу, ища утешения. Как иначе могла эта вещь очутиться в его доме? Дана зажмурилась от громадности этой подспудной мысли. Разумная часть ее сознания, та, которую она тренировала, будучи профессиональным адвокатом, бунтовала, не желая принять той характеристики, которую дал женщине Уэллес. Но всякий раз, когда она пыталась убедить себя, что он ошибся, внутреннее чувство подсказывало ей, что он прав. Части головоломки внезапно легли в нужном порядке, и полученная картинка объяснила все — и почему Джеймс так тщательно оберегал свою личную жизнь, не пуская туда даже ее, Дану, и почему Лоренс Кинг и Маршалл Коул вознамерились ограбить человека, уже распродавшего все свое имущество. Джеймс Хилл не был их собственным выбором, выбор сделали за них.

Ревность. Старый как мир мотив.

И у Даны в руках одно-единственное свидетельство, чтобы доказать, кто является убийцей.

Не только тебе известно, кому принадлежит эта серьга и кто ее изготовил.

Осознание собственной ошибки пришло внезапно. Обуреваемая желанием узнать, кто убил ее брата, она была слепа и плохо продумала план действий. Теперь пелена с глаз ее спала и забрезживший свет вызвал у нее дрожь, поверг в трепет. Она ведь пользовалась кредитной карточкой и покупая билет на самолет, и беря напрокат машину! Так зачем же ее преследовать! Достаточно проследить за ее действиями, чтобы понять, что серьга находится у нее! Иначе к чему бы ей лететь на Мауи, на остров, где живет художник, десять лет назад сделавший эти серьги? Какое еще дело могло бы там у нее оказаться, кроме как отыскать Уэллеса и спросить у него, помнит ли он владелицу серьги?

Она схватила сумочку и, бросившись вон из бара, помчалась по коридору к выходу из аэропорта. Служащая в арендном бюро вытаращила глаза, увидев Дану у стойки.

— Мне нужна машина, — сказала Дана, вытаскивая бумажник.

Повторив необходимую процедуру аренды, Дана мчалась по шоссе. Сначала она подумала, не обратиться ли в полицию. Но что она скажет? Чем докажет, что Уильяму Уэллесу грозит опасность? И не вызовет ли это вопросов о причинах ее собственного появления на острове и интереса к адресу Уильяма Уэллеса? Она ехала вверх-вниз по горной дороге. Солнце село в океан, и стало холоднее; чем выше взбиралась она в горы, тем сильнее падала температура. Вцепившись в руль, она чувствовала, как стынут руки. Подъем по узкой дороге в темноте был особенно труден. Во мраке все казалось странным, причудливым. Скалы бросали прихотливые тени на освещенную фарами полосу дороги, скрадывая неровности полотна. Она зорко следила за ориентирами и милями пути. Единственной отрадой было то, что в темноте фары встречной машины она увидела бы сразу.

Въехав в Кахакалоа, она попыталась ехать медленнее, не поддаваясь панике. Ни ей, ни Уэллесу не нужно, чтобы она сверзилась со скалы. Она поискала валун «Колокол» и заподозрила, что промахнула поворот. Окончательно уверилась она в этом на пересечении дороги с федеральной трассой 30.

— Черт! — Она резко развернулась и направила машину вниз с горы.

В стеклянном окошечке забрала Уильяма Уэллеса отражалось ярко-синее пламя на конце паяльника. Художник аккуратно сшивал металлические пластины, выполняя работу с тщательной точностью хирурга, превращающего рану в тонкий белый шов. На потолке крутились вентиляторы. В печи горело пламя. Когда пластина была прилажена, Уильям повернул ручку, прекращая доступ газа в паяльник. Пламя пыхнуло и погасло. Художник поднял забрало, затем снял его с головы и вытер рукавом вспотевшее лицо. Отступив на несколько шагов, он осмотрел изделие, замечая, как всегда, по преимуществу недостатки и изъяны. Но все же он знал, что работа окончена. Больше времени на нее у Уэллеса не было.

Он положил на деревянный стол паяльник и снял рукавицы. Фрейд устроился в углу, голова его покоилась между передними лапами. Леонардо свернулся клубком на одеялах. Уэллес наклонился, приоткрыл дверцу печи и бросил туда два полена.

— Прятаться не имеет смысла, — произнес он негромко.

Из темноты дверного проема в комнату шагнул светловолосый мужчина. Пламя очага отражалось оранжево-красными бликами в его глазах, пробегало тенями по его лицу. Фрейд не шевелился.

— Мы ждали вас. — Уэллес потянулся за стоявшим на печке чайником.

— Меня ждали? — Губы незнакомца искривились в усмешке.

— Да. — Уэллес налил воды в чайник, поставил его на заднюю конфорку и поднял глаза на мужчину. — Кого-то вроде вас.

Мужчина огляделся:

— В таком случае почему же вы так не готовы?

Уэллес прошаркал к полке за заваркой.

— Не готовы? Напротив, мы совершенно готовы. Против судьбы не попрешь, если решил смириться с ней. А я выбрал именно это, и выбрал уже давно.

Мужчина взглянул на Уэллеса.

— И какова же ваша судьба?

Уэллес вытащил из колоды нож и отрезал им ломтик лимона, при этом лезвие с глухим стуком вонзилось в дерево. На вопрос Уэллес не ответил.

— Эта женщина была здесь, — сказал мужчина. Уэллес положил в чашку сахар, добавил сливок. — Она показывала вам серьгу?

Уэллес бросил в чашку ломтик лимона, а в маленькую бомбочку — щепотку чая.

— Я сказал, что знал о вашем приходе, но не говорил, что испытываю малейшее желание беседовать с вами. Зачем вы тянете с тем, что, как обоим нам известно, вы собираетесь сделать?

Мужчина вынул из кармана куртки пистолет.

— Это вам, — Уэллес указал на стоявшую на столе скульптуру.

Мужчина с любопытством окинул взглядом работу.

— Подарок? Но я не захватил с собой ничего, куда можно было бы это поместить.

Уэллес улыбнулся.

— Вы это возьмете с собой. И в свой час вы увидите все очень ясно, потому что такова ваша судьба, а увидев, почувствуете боль — боль ни с чем не сравнимую, смертную боль, какую не в состоянии причинить другому. И боль эта будет вечной.

Мужчина фыркнул.

— Ну и чудак же вы! — воскликнул он и нажал на курок.

Фрейд медленно поднялся с подстилки и подошел туда, где лежал, истекая кровью, его хозяин. Он лизнул мокрое от пота лицо, а затем, заскулив, лег рядом с ним, свернувшись в клубок.

Мужчина выступил вперед. Проверять пульс у жертвы смысла не имело. Ему всегда хватало одного выстрела. Он глядел на металлическую скульптуру, дивясь ее нелепой бесформенности. «Для кого-то, может, это и искусство, а для меня так хлам!» — пробормотал он. И вдруг металлические пластины словно сдвинулись, сливаясь воедино, как при плавке. Чайник на огне резко засвистел, и мужчина оглянулся на звук. Когда же он вновь обратился к скульптуре, он увидел мост. И хотя на мосту не было ни души, он мысленно вообразил себя на середине этого моста, протянутого над пучиной, на первый взгляд казавшейся водой, но на самом деле, как он это мгновенно понял, совершенно иной природы. Острые зазубренные куски металла не были похожи на мягко катящиеся океанские валы. И на волны они не были похожи. Мост был перекинут над бездной огня, и языки пламени взметались вверх, норовя лизнуть его, сжечь его плоть, подвергнуть ее вечной муке. А потом мост рухнул.

Дана вела машину очень медленно, на каждом подъеме уверенная, что вот сейчас она не справится с управлением и сверзится с утеса. И опять она пропустила поворот к дому Уильямса Уэллеса и поняла это, лишь увидев селение далеко внизу. Раздосадованная, чувствуя, что опаздывает, она поехала задним ходом, одним глазом глядя в зеркало, а другим ища поворот. На этот раз валун сразу бросился ей в глаза, хотя в темноте он и выглядел по-иному. Она протиснула джип в суживающийся просвет между скалами. Приблизившись к поляне, она погасила фары и ехала в полной темноте. Потом заглушила мотор, и джип заскользил по инерции к подножию скульптуры, казавшейся теперь темной глыбой.

Дана тихонько вышла из машины, не захлопнув дверцу и вслушиваясь в тишину вокруг, нарушаемую лишь ветром. Ворота в туннель были открыты, и она силилась вспомнить, закрывала ли их или так и оставила. На этот раз в дальнем конце круглой трубы не маячил спасительный свет. Набрав в легкие побольше воздуха и преодолев страх, она ступила в темноту и пошла, касаясь рукой цементной стены, скользкой и омерзительно противной на ощупь. Потом, ближе к концу пути, мрак приобрел синеватый оттенок, и она вынырнула под сень темного, испещренного звездами неба. Фрейд не появился, не встретил ее. Деревянная дверь, ведущая в дом, оказалась приоткрытой, отчего у Даны что-то екнуло внутри и, несмотря на холод, на лбу выступил пот. Она распахнула дверь и быстро оглядела помещение. Не было видно ни Фрейда, ни Леонардо, и их отсутствие заставило ее сердце затрепетать еще сильнее. На стенной штукатурке гостиной отражался неверный свет двух зажженных свечей. Медленно вращались лопасти вентилятора на потолке.

Через гостиную она прошла в кухню, и когда она открыла туда дверь, стена в комнате стала оранжево-красной, цвета пламени, горевшего в печи. Дана уловила слабый запах лимона и лакрицы. Нож был воткнут в колоду, и рядом с полной кружкой лежал рассеченный пополам лимон. Дана пощупала кружку. Чай совершенно остыл. Стоявшая на рабочем столе скульптура, над которой еще недавно Уэллес трудился, казалась осевшей, рухнувшей. Дана услышала, как скулит собака, и заглянула за рабочий стол.

Фрейд поднял на нее грустные глаза и снова заскулил. Рядом с ним пристроился Леонардо — оба жались к лежавшему телу. Дана почувствовала, как больно сдавило сердце; она подняла руку ко рту, сдерживая рыдания. Наклонившись, она коснулась щеки Уильяма Уэллеса. Если бы не дырка в черепе, его можно было бы принять за мирно спящего, на губах его витала даже тень улыбки. Дана схватила мобильник, но тут же замерла. Что она скажет полиции? Как она очутилась здесь, в доме Уэллеса, зачем прилетела сюда, проделав такой путь из Сиэтла, купив билет в один конец?

Она сунула мобильник в сумочку, выпрямилась, вытащила разделочный нож из колоды и направилась было к двери, но остановилась, оглянувшись на Фрейда и Леонардо.

— Я виновата, — сказала она. — Все случилось из-за меня. — Вернувшись, она взяла на руки Леонардо и легонько потянула за ошейник Фрейда: — Пойдем. — Но пес упирался. — Идем, мальчик, — сказала она. Пес поднялся и медленно затрусил рядом. На пороге он оглянулся на хозяина и перевел глаза на нее, словно спрашивая, что же теперь с ними будет.

— Прости меня, — сказала Дана. — Прости, что я навлекла на вас такую беду.

Она прикрыла за собой и животными дверь, продолжая уговаривать Фрейда идти с ней вперед; она была настороже, и все чувства ее были обострены и напряжены. У входа в туннель Фрейд словно заколебался. Дане пришлось остановиться, но добраться до джипа можно было только через туннель.

— Идем, Фрейд, — шепнула она. — Мы сможем пройти.

Собака оглянулась, что-то высматривая позади. Потом она тихонько зарычала утробным рычанием. Дана оглянулась через плечо, но ничего не увидела. Собака посмотрела на нее, словно говоря, что надо бежать. Потом сорвалась с поводка и кинулась в заросли, рыча и лая.

Дана прижала к груди Леонардо и со всех ног бросилась вперед по туннелю, спотыкаясь в кожаных туфлях и оскальзываясь на гладкой поверхности. Раз-другой она утыкалась в стену и меняла направление. Двигаясь совершенно вслепую, она все время должна была превозмогать инстинктивное желание остановиться, чувство, что вот-вот упрется в какую-то неодолимую преграду. Она часто и тяжело дышала. Подозрение, что кто-то преследует ее, гнало вперед, тяжесть Леонардо била по груди. Она вынырнула из туннеля, как из водной пучины, и, еле переводя дух, ринулась через поляну. Леонардо она кинула на заднее сиденье машины, надеясь, что он не выпрыгнет. Потом она открыла переднюю дверцу и, собравшись, заставила себя сесть за руль. Руки так тряслись, что она насилу включила зажигание. Сконцентрировавшись насколько возможно, она завела мотор и, двинувшись, объехала скульптуру. Когда она поравнялась с входом в туннель, из темноты метнулась тень и одним прыжком вспрыгнула на заднее сиденье джипа.

Фрейд.

Когда по появившимся знакам федерального шоссе Дана поняла, что проселочная дорога окончена, она почувствовала волну облегчения. Во все время пути по крутизне ее не оставляла мысль, что вот сейчас сзади ее нагонит машина и начнет теснить, пока не столкнет в пропасть. Она нажала на акселератор и мчалась по трассе, пока не увидела автосервис. Свернув к нему, она попросила служителя принести ей телефонную книгу.

— Что вы ищете, леди? — с гавайским акцентом спросил мужчина.

— Мне нужен приют для животных. Внезапно выяснилось, что я должна уехать, и надо найти, кто бы присмотрел за животными в мое отсутствие.

Мужчина сказал, что знает такой приют недалеко от аэропорта. Вместе они нашли в книге нужный телефон. Дана позвонила и попросила ответившую женщину не закрываться и дождаться, когда она подъедет. Та заверила ее, что это не проблема — приют расположен за ее домом. Двадцать минут спустя Дана подкатила к усадьбе с раскачивающимися на ветру пальмами и лужайкой, где были припаркованы две машины. Густая тропическая растительность почти скрывала блочный домик. Вышедшая к ней женщина пообещала, что за Леонардо и Фрейдом будет надлежащий уход. За домом находилась огромная площадка, где Фрейд мог гулять и бегать. И все же Дана не могла отделаться от чувства, что животных она бросает в тюрьму.

— Я не знаю точно, когда вернусь за ними, — сказала Дана, вручая женщине кредитную карточку.

Та ободряюще улыбнулась:

— Неважно. Когда бы вы ни вернулись, они будут вас здесь ждать.

Дана обняла Леонардо, прижала его к лицу. Потом, наклонившись, потрепала за морду Фрейда. Пес выглядел грустным, шерсть на нем была беспокойно взъерошена.

— Не волнуйся, мальчик, — сказала Дана. — Я приеду за тобой. Я не забуду и не оставлю тебя, Фрейд. — Она погладила его, прижала к себе, чувствуя прикосновение теплой собачьей морды к своему лицу. Потом встала и направилась к джипу. Оглянулась. Женщина стояла в дверях рядом с Фрейдом, держа на руках Леонардо.

Отъехав от приюта, Дана сделала остановку возле телефона-автомата на парковке какого-то фастфуда. Она позвонила в полицию и сообщила о смерти Уильяма Уэллеса. Поспешно повесив трубку, она поехала в аэропорт. Едва войдя в здание аэропорта, она тут же навела справки в билетной кассе. Там ей сказали, что на все предыдущие рейсы дополнительных пассажиров не брали. Последний рейс на Сиэтл — ночной, отправляется в полночь. Будут ли места, выяснится перед самым отлетом.

Дана устроилась в кресле, приготовившись ждать, наблюдая, что происходит вокруг. Час спустя объявили посадку, и Дана уже смирилась с тем, что ей предстоит длинная ночь в аэропорту.

Но кассир вдруг поискал ее взглядом и жестом предложил подойти.

— Вам повезло, — сказал он. — Вам достался последний билет.

Пассажиры спускались по трапу усталые, неверной походкой и тяжело, как стадо в коровник, шли к воротам терминала. Дана неспешно оглядывала людей вокруг. Шедшая впереди нее женщина в майке, шортах и шлепанцах, ступив на трап, зябко поежилась от перепада температуры градусов в сорок. Возле трапа стояли двое крепких мужчин в одежде, похожей на форменную, — синих брюках и белых рубашках с коротким рукавом. Рядом стоял еще один — похудощавее; одет так же, но на плечах еще и спортивная синяя куртка из синтетического материала. В руках он держал рацию. Когда, взглянув на Дану, он что-то сказал по рации, Дана ощутила еще большее беспокойство.

Она уронила сумочку, вывалив на землю ее содержимое, в том числе и свой самолетный ужин — сандвич с ветчиной в обертке, упаковку с горчицей и недоеденный «сникерс». Наклонившись, чтобы поднять вещи, она незаметно вытащила из кармана серьгу. Собрав все, она выпрямилась и продолжила путь.

Человек в куртке шагнул к ней.

— Дана Хилл?

— Да, — сказала она.

— Будьте добры, пройдемте с нами.

— С вами? А кто вы?

— Секьюрити аэропорта.

Она улыбнулась словно бы невзначай.

— Зачем это я вам понадобилась?

— Это весь ваш багаж? — Мужчина указал на ее небольшую дорожную сумку через плечо.

— Да.

— Так пройдемте?

— А вы не скажете, в чем, собственно, дело? — спросила она, на этот раз постаравшись придать голосу внушительность.

Человек в синей куртке по-прежнему вежливо, но твердо сказал: «Прошу вас» и сделал приглашающий жест.

Она перевела взгляд на двух других агентов — вид их ясно говорил, что выбирать или противиться ей не приходится. Если она начнет кричать, возмущаться, ссылаться на свой статус адвоката, этим она только привлечет к себе внимание и вызовет лишние подозрения.

— Хорошо, — сказала она.

Вслед за двумя охранниками она прошла по терминалу, флуоресцентные лампы которого освещали все кругом ярким дневным светом. Она чувствовала холодную испарину на лбу. Секьюрити привели ее к неприметной двери, и человек в куртке ее открыл, пропуская Дану вперед. В комнате с белеными стенами, в которой она очутилась, стояли лишь деревянный стол и два стула. Человек в синей куртке предложил ей сесть. Она села, положив ногу на ногу и изображая спокойствие, хотя сердце ее колотилось. Пульс она чувствовала даже в подмышках.

— Можете вы мне объяснить наконец, в чем дело? — опять спросила она.

Мужчина потер пальцем усики, которые были чуть темнее его седоватых волос.

— Разрешите мне осмотреть вашу сумку?

Дана пожала плечами и, сняв сумку с плеча, отдала ее незнакомцу. Он открыл сумку и ознакомился с содержимым.

— Ручную сумочку не покажете?

Она отдала ему и сумочку. Он вытащил оттуда ее билетный ярлык, удостоверение водителя. Затем очередь дошла и до недоеденного «сникерса».

— «Завтрак чемпионов», — с улыбкой заметила Дана.

В ответ мужчина вежливо улыбнулся и вышел из комнаты с ее ярлыком, удостоверением и пакетиком из оберточной бумаги, который подарил ей Уильям Уэллес. Дана увидела громоздившуюся до самого потолка камеру в углу. Не надо было звонить в полицию на Мауи. Лучше бы она подождала до возвращения в Штаты. Неужели новость о гибели Уэллеса могла распространиться так быстро, что владельцы ювелирной лавки успели сообщить полиции о визите женщины, интересовавшейся адресом Уэллеса?

Дверь напротив вновь приоткрылась, и вошел человек помоложе, в форме, сшитой из более качественной материи; в руках он нес ее удостоверение, ярлык и пакетики из оберточной бумаги. Вид у этого мужчины был более лощеный, а в повадках чувствовалась профессиональная выучка.

— Простите, что заставил вас ждать, мисс Хилл.

— Ничего, только я хотела бы поскорее отправиться домой. Полет был долгим, а скоро утро.

— Я постараюсь задержать вас не надолго. Я Дональд Холлас из Службы экономических преступлений.

Взяв стул, он сел напротив нее.

— Вы полетели на Мауи и в тот же день вернулись?

Она хмыкнула, несколько успокоившись.

— Так вот в чем, оказывается, загвоздка! Неужели вы заподозрили во мне наркокурьера, агент Холлас?

Когда он никак на это не отозвался, она ответила на поставленный вопрос:

— Да, я летала на Мауи.

— На один день?

— Да, на один день.

Он оторвал взгляд от своего блокнота.

— Зачем?

— По делу, — небрежно сказала она.

Холлас кивнул.

— Какого рода было это дело?

— Я адвокат, — сказала она, лихорадочно соображая, что бы такое сказать. — Кое-кто из клиентов моей фирмы имеет интересы на островах. Я изучала юридическое и налоговое состояние собственности на Гавайях, которую собирается приобрести один клиент.

Мужчина откинулся на спинку стула.

— На какую фирму вы работаете?

— «Стронг и Термонд». Разрешите? — Она потянулась к сумочке, вытащила и вручила мужчине визитку.

— А наименование фирмы с интересами на Гавайях?

— Этого я вам сказать не могу.

Изучавший ее визитку Холлас вскинул на нее глаза:

— Почему же?

— Это дело конфиденциальное. Мы бы не хотели, чтобы об этом узнали конкуренты.

— Вражеское окружение?

Дана улыбнулась.

— Именно.

— А чем занимается эта фирма, скажете?

— Нет.

Губы мужчины сморщила легкая улыбка.

— Это тоже конфиденциально?

Дана покачала головой:

— Просто я сама точно не знаю, чем они там занимаются. Это дочерняя компания дочерней компании, и я подозреваю, что истинного владельца установить не так-то просто. Документов там целая куча, а в чем состоит бизнес — понятия не имею. В нашей фирме я всего лишь имею долю, агент Холлас. А это значит, что занимаюсь я лишь черновой работой.

— И ваше дело на Мауи заняло всего один день?

— Уделить ему больше времени я не смогла. Впереди меня ждут бессонные ночи, телефонные переговоры и, если сделка состоится, новые поездки для ее окончательного завершения.

Холлас откинулся на спинку стула, постукивая пальцем по билетному ярлыку.

— И при этом вы купили билет только в один конец. Зачем же было делать так, если вы намеревались вернуться в тот же день?

Такой поворот Дана не предусмотрела, но она всегда отличалась самообладанием:

— Я не знала, сколько времени у меня это займет. Мне посчастливилось провернуть все, что от меня сейчас требовалось, за один день. Мой муж тоже адвокат, агент Холлас, и сейчас он в трехнедельной командировке в Чикаго. Как я уже сказала, вылететь мне пришлось неожиданно. А у нас трехлетняя дочка. Оставлять ее, когда и отца дома нет, я очень не люблю.

Холлас подвинул к ней через стол ее билетный ярлык.

— Моим ребятам четыре года и пять лет. Я знаю, каково это.

Он поднял подаренный ей Уильямом Уэллесом пакетик, открыл, поднес к носу.

— Это чай, агент Холлас.

Холлас потряс пакетик, вытащил оттуда щепотку сухих листочков.

— Верно. Чай. — Встав, он протянул ей пакетик. — Простите, что задержал вас. Благодарю за сотрудничество.

Дана взяла пакетик и сунула его в сумочку.

— Значит, мне можно идти? — спросила она, стараясь, чтобы вопрос этот прозвучал легко и как бы между прочим.

Холлас кивнул.

— Да, вы можете идти. — Он потянулся к недоеденному «сникерсу». — А это я выброшу.

— Нет! — вскричала Дана и тут же поправилась: — Я с обеда ничего не ела и боюсь, что найти, где бы поесть среди ночи, не так-то просто.

— Ладно. — И Холлас вернул ей «сникерс».

Выйдя от него, Дана чуть было не бросилась бежать, но поборола в себе это желание. Несмотря на все усилия, ей не удавалось отделаться от параноидальной подозрительности: ведь теперь она была уверена, что за ней следят. Служащий, тащивший через терминал мусорную урну, при виде ее отвел глаза. Носильщик на своей тележке, проезжая мимо, ощерился и кивнул ей. Человек возле телефона-автомата проводил ее взглядом, а затем отвернулся и сказал что-то в трубку. В середине коридора она заметила табличку дамского туалета. Задыхаясь, чувствуя головокружение, она поспешила завернуть в облицованное голубым кафелем помещение, где, как безумная, сразу же ринулась в кабинку и заперлась. Там она прислонилась к стене, отдуваясь, ожидая, когда уляжется сердцебиение. Вентилятор на потолке овевал ее потоками холодного воздуха. Она открыла молнию на сумке и, порывшись в ней, вытащила недоеденный «сникерс». Она ковыряла его ногтем, пока не почувствовала вдавленную в орешки и карамель серьгу. Бах.

Дана испуганно вздрогнула. Бах.

Грохот шел справа — кто-то по очереди распахивал дверцы кабинок, хлопая ими. Бах.

Она села на стульчак и уперлась ногами в дверцу. Бах.

Дверь соседней кабинки хлопнула, и Дана почувствовала, как тянут ее дверцу. Задвижка задребезжала. Стало трудно дышать.

— Занято!

Что-то заскрипело, и под дверцей появилось желтое мусорное ведро.

Это просто уборщик. Секунду выждав, она открыла задвижку и поспешила к выходу. Вслед ей посыпались извинения уборщика.

Она прошла через терминал к идущему вниз эскалатору и стала спускаться, оглядываясь. Внизу уже ждал поезд вагонеток, везший пассажиров на выдачу багажа и к парковочному гаражу. Дверцы вагонеток были открыты. Она кинулась с эскалатора и успела в вагонетку в последний момент, когда раздвижные стеклянные дверцы уже закрывались. Мужчина справа от нее сделал то же самое — в последний момент протиснулся в соседнюю дверцу; в руке у него был чемоданчик. Мужчина стоял, держась за поручень. На первой остановке в поезд никто не вошел, мужчина продолжал ехать дальше. Когда поезд двинулся, Дана встала поближе к дверце. Как только поезд остановился, она быстро сошла и, следуя указателю, двинулась к выдаче багажа. Оглянувшись, она увидела мужчину. Он шел, катя за собой багаж. Вновь поднявшись по эскалатору, она преодолела еще один лестничный пролет, ведший к крытой галерее, протянувшейся через дорогу к парковочному гаражу. Мужчина вслед за ней тоже поднялся по эскалатору — она увидела вначале его голову, потом туловище. В гараже она заплатила за парковку в одном из автоматов. Мужчина шел по галерее. Она взяла квитанцию и направилась к лифту, всматриваясь в светящуюся панель шести лифтов, а краешком глаза продолжая следить за мужчиной, оплачивающим парковку. Она услышала, как хлопнула дверца машины, а потом звук двигателя и скрип шин по гладкому парковочному покрытию. Зазвенел колокольчик прибывшего левого лифта. Мужчина наклонился к автомату, доставая из него квитанцию. Дверцы лифта, задрожав, открылись. Никто не вышел из кабины. Дана ступила в лифт и нажала кнопку третьего этажа. Когда дверцы лифта не закрылись, Дана вновь и вновь стала жать на кнопку и уже шагнула к выходу, но, к ее облегчению, дверцы сомкнулись.

И в ту же секунду между прорезиненных створок протиснулась рука.

Кабинка не открывалась, поначалу створки сопротивлялись, не поддаваясь протиснутой руке. Затем они все же раздвинулись, и дверца открылась. Человек, ехавший с ней в поезде, улыбнулся робкой улыбкой, входя в кабинку.

— Простите. Что-то я сегодня все время опаздываю, — сказал он, когда дверцы закрылись. Он потянул вниз узел галстука и расстегнул верхнюю пуговицу рубашки.

Дана поглядела на светящееся табло. Мужчина не нажал кнопку нужного этажа.

— Холодновато, — сказал он, повернувшись к ней. — А я-то думал, с зимой покончено. Видно, придется еще пару месяцев потерпеть.

Она кивнула, жалея, что в сумочке у нее нет газового баллончика, но после терактов одиннадцатого сентября пронести в ручной клади баллончик было бы невозможно, учитывая принимаемые во всех аэропортах усиленные меры безопасности. Лифт остановился на третьем этаже. Когда дверцы открылись, мужчина взглянул на светящийся номер на табло. Затем он отступил, пропуская Дану вперед. Она вышла и на секунду замешкалась, внезапно забыв номер своего ряда на парковке. Потом вспомнила, что записала номер на ярлыке билета. Вытащив из сумочки ярлык, она прошла к ряду, обозначенному буквой «Е». Позади себя она услышала скрип колесиков по покрытию — это катил свой багаж незнакомец, — звук напоминал урчание двигателя. Она шла по проходу, звук становился глуше, и вместе с ним ослабевала ее тревога. Приблизившись к своему «эксплореру», она пошарила в сумочке, ища пульт, и нажала кнопку автоматического раскрытия дверцы. Подойдя вплотную, она потянула на себя ручку. Дверца не раскрылась. Она вторично нажала на кнопку. Безрезультатно. Дверца никак не открывалась. Новое нажатие. И опять ничего. Озадаченная, она отперла дверцу вручную и распахнула ее. Сигнала сирены не последовало. Быстро оглянувшись через плечо и никого не заметив, она плюхнулась на водительское место, захлопнула дверцу, бросила рядом с собой дорожную сумку и заперла ее, потом, откинувшись на кожаную спинку, закрыла глаза, внушая себе, что надо расслабиться. Сейчас она поедет к матери и оттуда позвонит Логану. Переведя дух, она выпрямилась, вставила ключ в зажигание и повернула его.

Двигатель заскулил, как побитая собака. И тут же замолк.

Она нажала на педаль газа, попробовала еще раз. Двигатель отозвался жалобным стоном. Она жала и жала на газ, все время мысленно слыша голос отца, учившего ее: Не заливай двигатель. Не заливай.

Она все вертела ключ зажигания, стараясь оживить машину. И всякий раз безрезультатно.

Слышалось лишь щелканье севшего аккумулятора.

— Нет, черт тебя возьми!

Треснув в сердцах по баранке, она откинулась на спинку кресла и возле своего окна увидела того незнакомца.

Незнакомец поднял руки, словно сдаваясь. Лицо его выражало смущение. Дана порылась в бардачке и вынула газовый баллончик.

— Простите, — через стекло заговорил незнакомец, — я вовсе не собирался вновь вас пугать. Просто услышал, что у вас машина не заводится.

Дана старалась выглядеть спокойной, но горький привкус во рту подсказывал ей, что ее вот-вот вырвет прямо на пол машины.

— Похоже, у вас сел аккумулятор. У меня прикуриватель есть. Хотите, я помогу его зарядить?

Дана обежала взглядом парковку, желто-оранжевую от света прожекторов. Никого кругом. При ней в сумочке был ее мобильник, но Дана знала, что в этот ранний час дорожная служба быстро не приедет. Можно позвонить в полицию и сказать… Что сказать? Что какой-то мужчина предложил помочь ей завести машину?

Он стоял, терпеливо ожидая ее ответа. У него были усталые красные глаза.

Он пытается помочь. Это все твое сумасшедшее воображение. События этого дня сказались на твоих нервах. Аккумулятор сел. А он просто хочет оказать тебе любезность.

Вполне вероятно. Сжимая в руке баллончик, она открыла дверцу.

— Понимаю вашу настороженность. — Сунув руку в карман, мужчина вытащил бумажник и из него визитную карточку. — Меня зовут Фред Джеффрис, и я прокурор, только не вменяйте мне это в вину. — Он улыбнулся. — Вот моя визитка.

Дана знала эту юридическую контору — крупная фирма, занимавшаяся вопросами страхования и расположенная в самом центре города. Кое с кем там она была даже знакома. Она хотела засмеяться, но не получилось.

— Мне так неприятно, что я все пугаю и пугаю вас, — продолжал сокрушаться Джеффрис.

— Это просто от неожиданности, — сказала она. — У меня сегодня что-то нервы разыгрались.

— Удивляться не приходится. — Он снял пиджак, отчего стало заметно брюшко. Вид у него был более чем мирный. — У меня самого жена и две дочки, подростки, и я их все время ругаю за беспечность. В наше время надо быть крайне осторожным — не знаешь, кому и верить. — Он покачал головой и закатил глаза: — Господи, ну теперь я уж вас и вовсе напугал!

— Нет. Наоборот, я успокоилась.

Он переключился на машину.

— Так разрешите, я попробую? Судя по звуку, у вас сел аккумулятор.

Дана отступила, давая возможность Джеффрису протиснуться в пространство между дверцей и стоявшей впритык соседней машиной. С заметным усилием подняв ногу в кабину и ухватившись за руль, Джеффрис подтянулся и, сев на водительское место, скользнул на самый краешек, чтобы ноги его касались педалей.

— Я пыталась не заливать двигатель, — сказала Дана, стараясь произвести впечатление опытного водителя.

Но он лишь махнул рукой:

— Сейчас с инжекторами и управляемым впрыском это не важно. Даже и на педаль газа нажимать не надо. — Он повернул ключ. Устройство щелкнуло. — Ясно. Это аккумулятор. — Он повернул ключ в обратную сторону и откинулся на спинку, скрестив руки и изучая приборную доску. — Вот в чем дело.

Дана сунула голову в салон машины, и Джеффрис отодвинулся.

— Вы оставили включенными фары.

Дана почувствовала себя полной идиоткой.

— Все уши прожужжали, чтобы ехали с зажженными фарами. — Она покачала головой. — А я так спешила утром — опаздывала в аэропорт.

— Да, дело обычное. — Джеффрис сполз с сиденья. — Вообще-то это добрый знак. Значит, аккумулятор в порядке. Просто сел. Но если зарядить, он будет работать. У меня есть зарядные провода. А Дорожная служба в такое время будет ехать целую вечность. Мне это все знакомо. Попадал в подобные передряги. Так помочь вам с аккумулятором? — Он ткнул пальцем: — Моя машина вот здесь стоит, совсем недалеко от вашей, в этом же ряду.

— Я буду вам очень признательна.

Он оглядел бампер ее машины.

— Вам повезло. Перед машиной есть свободное пространство. Разрешите, я пригоню свою машину, и мы быстренько вытащим вас отсюда.

Сунув руку в машину и вынув оттуда дорожную сумку, Дана достала мобильник, внезапно озаботившись, не звонил ли Грант. Она глядела, как спешил по проходу удаляющийся Джеффрис, потом он скрылся из виду, нырнув в свою машину. Секунду спустя послышался гул запускаемого двигателя и со стоянки задом выкатился и двинулся к ней синий БМВ. Линда оставила ей три сообщения. В одном из них говорилось, что Марвин Крокет требует, чтобы она ему позвонила. Джеффрис подъехал и встал впереди «эксплорера». Дана направляла его, делая знаки рукой, пока бампер его машины не очутился в нескольких дюймах от бетонной, высотой по пояс, перегородки, отделявшей их ряд от прочих. Джеффрис лихо выпрыгнул из машины, видимо, совершенно войдя во вкус своей роли галантного рыцаря, облаченного в сверкающие доспехи милосердия. Мотор БМВ он оставил включенным и отсалютовал Дане рукой — дескать, все идет отлично. Потом он открыл багажник и появился уже с прикуривателем.

— Думаете, провода дотянутся? — усомнилась Дана, слушая последнее сообщение. Мама заверяла ее, что Молли она забрала. Звонка от Гранта не было. Дана подумала, не стоит ли опять позвонить к нему в номер — просто чтобы попортить ему нервы.

Джеффрис протиснулся в небольшой зазор между бетонной перегородкой и бетонной же колонкой гаража.

— Сейчас все получится. К счастью, аккумуляторы у нас с вами на одной и той же стороне, — сказал он, словно врач, рассуждающий о местоположении почек пациента.

Дана щелкнула крышкой мобильника и сунула его в дорожную сумку. Без сомнения, роль доброго самаритянина Джеффрису была привычна.

— Честное слово, не знаю, как благодарить вас!

От изъявлений благодарности Джеффрис отмахнулся. Встав возле капота ее машины, он засучил рукава рубашки.

— Рычаг должен быть слева под приборной доской. — И он указал пальцем, где именно ей следует искать.

Дана сунулась в машину и, потянув на себя рычаг, услышала, как открылся капот.

— Надеюсь, вы не откажетесь пообедать со мной, — сказала она, вынырнув из машины. — Вы так любезны.

— Всегда рад принять подобное приглашение, но предупреждаю, что платить буду я. Общество такой приятной дамы, да еще после столь напряженного дня, — это само по себе огромное удовольствие. — Джеффрис открыл капот «эксплорера» и секунду-другую изучал аккумулятор. — У вас фонарика не найдется?

— Боюсь, что нет.

Он приподнялся на цыпочки.

— Вообще-то говоря, устройства эти все весьма схожи. Красные провода — положительный заряд, черные — отрицательный. — Он все разглядывал аккумулятор. — Хм… Похоже, здесь еще какой-то провод имеется. Таких я не встречал.

— Дело осложняется?

Джеффрис покачал головой:

— Не думаю. Наверное, это заземление. В этих новомодных машинах чего только не наворочено — сам черт ногу сломит: электропакеты, бытовые компьютеры, кондиционеры; патронники, свечи зажигания — и то найти не просто. Вам проводку проверить надо, а сам аккумулятор у вас, по-видимому, в порядке, выглядит как новенький. Сейчас мы вас отсюда эвакуируем! — Он прицепил провода зажигания к обеим батареям и потер себе руки. — Вам придется, наверное, сесть в мою машину — немножко разогреть мотор. Сильно газовать не надо — так, чуть-чуть.

Бетонная перегородка сковывала движения. Дана пролезла в зазор и встала с другой стороны. Джеффрис сел на место водителя и показал ей через ветровое стекло два скрещенных пальца. Аккумулятор ожил, двигатель взвыл, но не завелся. Джеффрис выключил зажигание и высунул голову в окошко.

— Ладно. Разогрейте ее чуть-чуть, — сказал он, указывая на БМВ.

Дана кивнула и зашла за бетонную колонку, в то время как Джеффрис повернул ключ зажигания. Она услышала, как взвыл, наращивая обороты, двигатель, и машина с оглушительным ревом взлетела на воздух.

Она лежала на спине, устремив взгляд в крышу машины. Над ней склонилась женщина, что-то говоря ей. Голозу словно раскололи пополам. Дана попыталась встать, но женщина твердой рукой прижала ее к носилкам, надавив на грудь. Дана чувствовала прикосновение чего-то постороннего, накрывавшего ей рот и нос, и хотела снять это. Женщина перехватила ее руку.

— Вы в карете «скорой помощи». Мы везем вас в больницу. Болит где-нибудь? А грудь? Дышать не трудно?

Дана поняла, что на ней маска. Она чувствовала прохладное дуновение кислорода. Хотя она и слышала женщину, смысла слов мозг не усваивал. Потом возникли обрывки воспоминаний: рев двигателя и сильный толчок, будто ее подхватило гигантской волной. Ее толкнуло вперед, пронесло и с силой бросило на бетонный пол.

— Бетонная перегородка и колонка значительно ослабили удар, — сказала женщина. Подняв руку, Дана ощупала забинтованный лоб. — Но голову вы расшибли основательно. К сожалению, туфель ваших так и не нашли.

Дана поглядела на ноги. Она была необута, и ступни ее покрывала марля. А клетки мозга продолжали проецировать картины. Она вспомнила, как лежала ничком на полу, прижавшись щекой к холодному бетону, а сверху сыпались металлические обломки и осколки стекла, ее оглушали какие-то звонки, громкие свистки, воющие сирены, и вся эта какофония звуков гулко отдавалась от стен гаража. Сирены, сирены…

Фельдшерица оттянула Дане нижние веки и посветила в глаза чем-то очень ярким.

— Я проверяю реакцию зрачков. — Свет ослеплял Дану. — Предметы расплываются?

У нее затекла и болела шея. Вспомнился мужчина, добрый самаритянин.

— Мужчина в машине… — сквозь маску пробормотала она.

Фельдшерица покачала головой.

— Дышать трудно? Есть неприятные ощущения в груди?

Дана опустила голову на подушки.

— Мужчина в машине… — опять выговорила она, хотя кислородная маска и мешала ей произносить слова.

— Постарайтесь расслабиться, вот и все, — сказала женщина.

Из глаз Даны полились слезы, но им не давала катиться плотно прилегающая маска. Машина замедлила ход, повернула. Через заднее стекло Дана разглядела вывеску отделения «скорой помощи» районной больницы в Бьюрине. Машина въехала под козырек входа и встала. Задние дверцы открылись, и два санитара вытащили носилки с ней под металлически-серое небо. Дана вдруг поняла, что при ней нет сумки.

— Сумка! Где моя сумка? — в панике вскрикнула она.

Фельдшерица пошарила в машине и протянула ей сумку.

— Вот она. Никуда не делась, никто ее у вас не отнял. Вы держали ее мертвой хваткой, когда мы прибыли.

Майкл Логан торопливо, едва не переходя на бег, шел по коридору. В коротком телефонном разговоре Дана успела лишь сказать, что произошел взрыв и что она находится в больнице. Сообщать матери она не велела. Он приедет? По ее голосу Логан почувствовал, что Дана хочет сказать ему еще что-то, но не по телефону. Через две минуты после того, как он повесил трубку, он уже был в джинсах и фуфайке и бросал свою кожаную куртку в «остин-хили».

Он дважды постучал в дверь ее палаты, прежде чем войти, и, увидев Дану, сразу почувствовал облегчение. Она сидела в кровати с бинтами на лбу. Хотя вид у нее и был измученный, а на лице — ссадины и синяки, состояние ее оказалось лучше, чем он воображал по дороге в больницу. Сестра мерила ей температуру и давление. Увидев Логана, Дана улыбнулась. Логан облегченно перевел дух. Он отвернулся, чтобы не мешать процедурам. Когда сестра вышла, он приблизился к кровати. Как только он это сделал, Дана сказала:

— Мне нужно, чтобы вы вытащили меня отсюда.

Логан покачал головой:

— Я говорил с персоналом. Медики собираются продержать вас здесь по крайней мере до утра. Проверить, нет ли сотрясения мозга или внутреннего кровоизлияния.

Откинув простыню, она спустила ноги с кровати. Щиколотки ее были тоже перебинтованы.

— Я не могу оставаться здесь до утра. Мне надо уехать сейчас же, Майк. Мне надо домой, к Молли и маме.

Он положил руку ей на плечо:

— Успокойтесь, Дана. Я послал наряд полиции к дому, как вы и просили. А теперь расскажите, что произошло.

Она покачала головой:

— Кто-то подорвал мою машину, Майк.

— Это я знаю, — сказал он. — По дороге сюда я позвонил в полицию Бьюрина и переговорил с детективом, которому поручено это дело.

Детектив сообщил ему, что они прибыли на место с полной боевой выкладкой, заподозрив, что взрыв мог быть делом рук террористов, и, судя по первым результатам, было задействовано радиоуправляемое устройство, сработавшее, когда завелся стартер. «Кто бы тут ни был замешан, — сказал детектив, — это работа профессионала, и парень знал, что делал». Следователи собирались побеседовать с Даной.

— Значит, вы и сами понимаете, что должны помочь мне отсюда убраться.

— Вы знаете, кто это сделал?

— Помогите мне уехать, — сказала она. — Нам надо многое обсудить.

Судя по тону, каким это было сказано, уехать ей действительно требовалось немедленно, так как в больнице она не чувствовала себя в безопасности.

— Я могу установить полицейский пост возле вашей двери, Дана.

Она встала с кровати и направилась в ванную. При этом ее больничный халат распахнулся, и она вынуждена была, дотянувшись до разреза на спине, запахнуть его опять. Она достала из шкафчика сумку и вытряхнула ее содержимое на столик в ванной.

— Подойдите-ка, — сказала она.

Она стояла возле раковины, держа в руке недоеденный «сникерс». Батончик выглядел подтаявшим. Сняв с него остатки обертки, она подставила под кран липкую массу. Когда вода смыла слои шоколада и карамели, Логан увидел серьгу. Дана взглянула на него:

— Увезите меня отсюда Майк. Это важно. Важнее, чем можно себе представить. Я вам все расскажу, но сначала я хочу, чтобы мы уехали в одно место.

— Какое место?

Она покачала головой:

— Увидите.

Логан кивнул:

— Ладно. Попробую что-нибудь сделать, — сказал он и вышел из палаты.

Через двадцать минут Логан подвел «остин-хили» к тротуару и выскочил, чтобы открыть переднюю дверцу рядом с водителем. Медсестра стояла рядом с Даной, сидящей в каталке под темнеющим пасмурным небом, где по всем признакам собирался сильный дождь. Каталка явилась маленькой уступкой больничному распорядку. А Логану пришлось дать расписку в том, что он забирает Дану вопреки возражениям врачей.

Морщась от боли, Дана влезла в машину и скорчилась на переднем сиденье. Ее одежда была порвана и испачкана. Сестра вручила Логану пакетик с болеутоляющим из больничной аптеки. Он обогнул машину, сел в кресло водителя и включил двигатель.

— Который час? — спросила Дана: ее часы встали.

— Девять с лишним.

Дана вынула мобильник.

— Мне надо позвонить матери, попросить подержать у себя Молли. Наверняка она так и сделала.

— Куда едем? — осведомился Логан.

— В Монтлейк.

— Можно узнать, почему?

— Мне надо кое-что вам показать. Не езжайте туда прямо. Покружите немного.

Логан решил не задавать лишних вопросов. Убийство Маршалла Коула доказало ему, что не все обстоит так просто, как кажется. Не стоило подвергать сомнению, что она знает, что делает. Он покружил немного и поехал в объезд, хоть и не заметил признаков слежки. Въехав в Монтлейк, он двинулся дальше, следуя ее указаниям — свернул вправо, на Интерлейк, и дальше по мосту с односторонним движением.

— Слева будет дом в колониальном стиле, последний перед дендрарием. Там спуск, — сказала она.

Он поехал по круто уходящей вниз подъездной аллее к дому с темно-зелеными ставнями.

— Теперь сверните за дом. Припаркуйтесь под навесом. С улицы машины не будет видно, и сзади есть выход.

Логан проехал под белой решеткой навеса и дальше, к заднему двору. Машину он поставил возле отдельно стоявшего гаража. В отличие от дома, гараж нуждался в свежей покраске. Одно стекло в двери было выбито. Дана не без труда вылезла из машины, не дожидаясь помощи Логана. Она морщилась от боли и потирала рукой бока. Логан обошел машину.

— Как вы?

Она вздохнула, опять поморщилась и прошла к деревянной калитке. Подождала, пока Логан просунет руку и откроет задвижку. Задний двор оказался зеленой лужайкой, окаймленной со всех сторон кизиловыми деревьями и кленами. За изгородью усадьбы начинался городской дендрарий, осенявший дом и служивший ему зеленым фоном. В углу двора виднелась вышка с нагревательным баком. Логан проследовал за Даной к боковому входу. Если беспорядок в доме и удивил ее, Дана не подала виду. Припомнив их краткий разговор в больнице, Логан понял, что беспорядка она ожидала и была к нему готова. Поездку же она затеяла для него. Вслед за Даной Логан переходил из комнаты в комнату, осматривая ее владения — разбросанные книги, картины, выпотрошенные подушки. Дана сохраняла хладнокровие. Они поднялись наверх. В комнате, которая, как он понял, была ее спальней, она подошла к окну и стала глядеть в заросли кленов и кизила, чьи ветви словно обнимали комнату.

— Мне так нравилось сидеть здесь с Молли и глядеть в окно, — сказала она. Он обратил внимание на прошедшее время, которое она употребила. — Было похоже, что я опять вернулась в детство и сижу в шалаше на дереве, понимаете? У вас в детстве был шалаш на дереве, Майк?

Он ответил не сразу, и она повернулась и взглянула на него.

— Нет. В детстве не было, — сказал он. Она опять отвернулась к окну.

— Мы с Джеймсом попросили отца помочь нам построить такой шалаш. А он вместо этого нанял подрядчика. В шалаше был люк и веревочная лестница. Такого шалаша ни у кого по соседству не было. Отец никогда не скупился на расходы. Я любила забираться туда, сидеть и думать. Как и сейчас люблю.

— Вы хорошо себя чувствуете? — спросил он. Она кивнула, продолжая глядеть в окно.

— Я выяснила, почему убили брата. — Он ждал. Она повернулась к нему. — Это ревность, — хрипло сказала она и перевернула серьгу у себя на ладони. — На задней стороне дужки виден знак. Это инициалы художника. Личное клеймо. Такое бывает только у выдающихся ювелиров. — Шагнув к ней, Логан увидел значок, похожий, как ему показалось, на переплетение двух букв «W». — Имя художника Уильям Уэллес. Он с Мауи.

— Так вы туда летали?

— Серьга эта уникальная. Я подумала, не сохранилось ли у него записей, по которым можно было бы узнать, для кого изготовлена вещь.

— И записи сохранились?

— Нет, — сказала она и подняла на него взгляд. — Они не понадобились. Он ее вспомнил.

Элизабет Мейерс сидела в низком кресле в углу своей кухни. Кухонь в доме было три, но эта была ближайшей к жилым комнатам наверху. Хотя и этой кухней пользовались редко. Муж предпочитал есть либо в ресторане, либо непосредственно за письменным столом. И хотя холодильник всегда ломился от продуктов, Элизабет редко его открывала — не было нужды, для всего такого существовал штат прислуги. Когда у нее возникало желание что-нибудь съесть или выпить, она это высказывала, и желание воплощалось в жизнь. Она говорила: «Хочется кока-колы» — и кто-нибудь из обслуживающего персонала ставил перед ней стакан. «Нет, лучше шипучки с мускатным маслом» — и стакан заменялся на другой. «Сандвич с тунцом и бифштекс». Желаемое возникало незамедлительно. Прислуга была постоянно под рукой.

Кутаясь в мохнатый халат, она потягивала ромашковый чай. Чернокожая Кармен Дюпри, худая как жердь, с пышной копной седоватых волос, напевая что-то, чистила зеленое яблоко. Элизабет помнила, что Дюпри продержалась в семье Мейерсов чуть ли не тридцать лет благодаря своему умению печь яблочный пирог, без которого ее свекор Роберт Мейерс Третий не представлял себе жизни. Как рассказывала Дюпри, а рассказывала она это частенько, ее пирог занял первое место на окружной ярмарке в тот год, когда Роберт Мейерс колесил по штату, добывая себе «черные голоса» в предвыборной гонке на пост губернатора. Мейерс был почетным судьей конкурса и настоял на том, чтобы сняться с победительницей. Дюпри не упустила шанса. Она знала, что главное для Мейерса — это фото с бедной чернокожей, потомком черных невольников, но так же хорошо она знала, что стоит ему отведать ее пирога — и он будет у нее на крючке, как и все его отведавшие, в особенности мужчины, — как и в сексе, навсегда около себя не удержишь, но возвращаться за этим вновь и вновь они будут.

Роберт Мейерс ничем не отличался от других. Он начал выспрашивать рецепт, предлагал за него деньги. Но Кармен же не дура, она молчала, как герой под пыткой. Когда Мейерса избрали губернатором, он вновь отыскал ее, на этот раз поманив возможностью работы на губернатора. И на этот раз все это делалось для рекламы, и Дюпри послужила чем-то вроде декорации. Наплевать. Дюпри признавалась, как приятно ей было воображать, что сказали бы мать и бабушка, знай они, что работает она в одной из богатейших семей Вашингтона. А потом, рассказывая, Дюпри хмыкала и отвечала на собственный вопрос: «Правда, может, большой дом только работы прибавляет — убирать приходится дольше. Вот и все».

Дюпри сунула в рот ломтик яблока и, прикрыв глаза, продегустировала его. Видимо, одобрив ломтик, она продолжила работу, нарезая яблоко тонкими, как бритвенное лезвие, лепестками и укладывая их в центр второго из приготовленных пирогов. Первый пирог уже стоял в одной из трех духовок. Счищая кожуру со следующего яблока, она сказала Элизабет:

— Жаль, конечно, выбрасывать шкурку. Ведь в ней — вся польза. Но иногда шкурка горчит, а потом она забивает вкус корицы, а корица, — и Дюпри бросила взгляд куда-то поверх головы Элизабет, — это самый смак, без нее яблочный пирог совсем не то!

Элизабет улыбнулась.

Дюпри уложила последние яблочные лепестки в горку на середине пирога и отложила в сторону нож. Покосившись на настенные часы, она промокнула потный лоб тыльной стороной ладони и, пройдя к духовкам, включила свет, чтобы через стекло взглянуть на пирог. Затем осторожным движением, словно боясь разбудить спящего, открыла дверцу.

— Золотисто-коричневый. Больше румяниться не надо, не то корочка отвалится, — тихонько пробормотала она.

Вооружившись двумя хваталками, она плавным движением вытащила пирог из печи.

Густой сладковатый аромат теста, над которым колдовали поколения матушек Дюпри, наполнил комнату, неся с собой запах ванили, корицы и печеных яблок. Дюпри поставила пирог на кухонный стол и улыбнулась ему, новорожденному младенцу. Пирог был воплощением совершенства и изысканности. Верх покрывала безукоризненно четкая решетка из теста. В квадратные просветы струили аромат яблоки.

— Хотите кусочек пирога, миссис Мейерс? Ему остыть немного требуется, но это быстро.

Элизабет подняла взгляд от чашки. Сколько она ни упрашивала Дюпри называть ее Элизабет, та наотрез отказывалась. Муж Элизабет поставил прислуге условие — обращаясь к хозяевам, имен не употреблять, и весь штат это условие соблюдал.

— Нет, спасибо, Кармен. Хотя пахнет он бесподобно.

— Вам надо набираться сил, миссис Мейерс. — Дюпри склонилась над пирогом. — Ведь год вам и мистеру Мейерсу предстоит нелегкий. Очень нелегкий.

— Верно подмечено, Кармен.

Элизабет выронила чашку, и та разбилась на кафельном полу, расплескав содержимое.

Роберт Мейерс стоял на пороге, стягивая на себе полы шелкового халата. Дюпри неспешно прошла в кладовку, принесла оттуда метлу, совок и щетку и подмела фарфоровые осколки.

— Не порежьтесь теперь, миссис Мейерс. Подожмите-ка лучше ноги.

— Я все время говорю миссис Мейерс, что ей следует лучше питаться, но она, похоже, не хочет меня слушать. — Мейерс прошаркал по белым кафельным плиткам пола своими шлепанцами, осторожно обходя лужу. — Обычно одного моего слова бывает достаточно, чтобы наэлектризовать толпу, но вот заставить собственную жену есть как следует я, оказывается, не в состоянии. Ну что вы на это скажете, Дюпри?

Белым полотенцем Дюпри вытерла капли чая, брызнувшего на кресло.

— Я в этом не разбираюсь, мистер Мейерс. Сама я никогда недостатком аппетита не страдала, да и мужчины мои — тоже.

— Надо думать, с вашим-то кулинарным мастерством. — Мейерс прошел к креслу, в котором сидела его жена, и погладил ее по голове. — Я проснулся и увидел, что тебя нет. Я заволновался. Что, опять не спится?

Элизабет кивнула.

— Возможно, это из-за чая. Кофеин бодрит и не дает тебе уснуть. Тебе перед сном лучше пить теплое молоко. Правда, Кармен?

— В ромашковом чае нет ни капли кофеина, мистер Мейерс, а в бессоннице я тоже не разбираюсь. — Дюпри выжала в раковину полотенце и сполоснула его под горячим краном. — Сплю всегда как сурок, хоть каждый вечер и пью свою чашку чая, а то и несколько. Чай успокаивает тело.

Мейерс все гладил жену по голове.

— Если не душу, — тихонько добавила Дюпри.

— Что вы сказали? — спросил, повернувшись в ее сторону, Мейерс.

— Ничего особенного, мистер Мейерс. Так, бормочу себе под нос невесть что, сама с собой разговариваю, привычка у меня такая.

Мейерс перешел к кухонному столу и, отломив от пирога кусочек корочки, надкусил.

— Так что же вы, дамы, обсуждаете в столь поздний час?

Дюпри еще раз выполоскала полотенце, выжала его и пошла довершить уборку — протереть кухонный стол и пол в кухне.

— Да так, это все бабий треп, мистер Мейерс, мужчинам это неинтересно.

Оторвавшись от пирога, Мейерс облокотился на мраморный стол, держа руки в карманах халата.

— Наоборот, очень интересно, Кармен. Мне в этом чудится что-то таинственное и волнующее.

Дюпри мотнула головой. Стоя к нему спиной, она вытирала стол.

— Ничего таинственного и волнующего тут нет. Болтали о том о сем.

— Хм… Ну, думаю, Кармен, я съем кусочек, если миссис Мейерс не хочет ко мне присоединиться. По-вашему, он достаточно остыл, как вам кажется?

— Да надо бы дать ему остыть чуток еще.

— Ну, все равно: я съем кусочек сейчас, пока я еще на ногах. Отрежьте мне пирога, хорошо?

Оставив на столе полотенце, Дюпри вытерла руки о повязанный вокруг пояса голубой передник. Она прошла к другому столу и вытащила из деревянной стойки острый девятидюймовый нож. Мейерс не посторонился, продолжая стоять где стоял. Стоя с ножом в руках, Дюпри взглянула на него.

— Простите меня, мистер Мейерс, но если вы собираетесь есть пирог, то позвольте мне его разрезать.

Мейерс сделал несколько шагов влево, пропустив Дюпри к пирогу. Она медленно взрезала верхнюю корочку, стараясь не попортить всю решетку, а с ней и внешний вид пирога. Когда она занесла руку, чтобы сделать второй надрез, Мейерс перехватил ее кисть.

Элизабет подняла на них удивленные глаза.

— Дайте мужчине кусок побольше, Кармен! — Мейерс потянул Дюпри за руку, отведя ее руку вправо. — Нехорошо лишать его того, к чему он привык!

Внимание Дюпри оставалось прикованным к пирогу. Она терпеливо выжидала, пока Мейерс отпустит ее кисть. Высвободившись наконец, она подняла на него взгляд.

— Моя мать говорила, что мужчина всегда должен получать по заслугам. Только так, и никак иначе, — сказала она и, опустив взгляд и нож одновременно, отрезала ему ровно такой кусок, какой намеревалась.

— Он хотел сделать подарок своей молодой жене, — сказала Дана. Логан сидел на краешке кровати, терпеливо ожидая, когда она расскажет ему то, что знала. Она маялась, с трудом подбирая слова, пока наконец не выговорила: — Это был богатый бизнесмен из семьи, известной в Сиэтле. — Она опять стала глядеть в окно, вспоминая, как спокойно сидел тогда Уэллес, понурившись, как дремлющий в кресле старик.

Она подошла к нему. «Вы ведь помните ее, верно?»

«Да, — сказал он, отвечая, как и раньше, лишь на заданный вопрос. — Я ее помню».

Дана вернулась на свое место, села, хотя сердце ее готово было выскочить из груди: «Вы скажете мне, как ее звали, Уильям?»

Казалось, прошли минуты, пока Уэллес поднял глаза, встретившись с ней взглядом. «Элизабет Мейерс», — произнес он наконец.

Она чуть было не ахнула, но сил хватило лишь на вдох — тело сопротивлялось, было трудно дышать. В конце концов она недоверчиво спросила: «Жена Роберта Мейерса? Сенатора Мейерса?»

Уэллес слегка передернул плечами: «Вот уж не знаю…» «Но вы сказали…»

«Я помню, что я сказал, мисс Хилл. Кем он стал теперь, меня не касается. — Он ритмично раскачивался в своем кресле, поглаживая спину Леонардо. — Он хотел сделать сюрприз. Но, как я и сказал, я не создаю украшений без того, чтобы видеть человека, который будет их носить или будет владеть ими. Поначалу он этого не понял, да я и не рассчитывал, что поймет. Но потом он смилостивился, согласившись. Я провел с ней несколько часов. Очаровательная женщина, как и вы, но очень и очень невеселая. В конце концов придуманный мной узор ему очень понравился. Он решил, что танзанит оттеняет синеву ее глаз».

Дана отвернулась от окна в спальне и взглянула на Логана.

— Шесть лет назад человек, заплативший за эти серьги, стал сенатором. А на той неделе он объявил, что баллотируется в президенты. — Она произнесла это бесстрастно. Когда Логан не сразу отозвался, она выговорила и имя: — Уильям Уэллес изготовил эти серьги для Элизабет, жены Роберта Мейерса.

— Дана… — упавшим голосом произнес Логан.

— В течение всего полета домой я крутила это в мозгу, Майк. Это объясняет смерть Лоренса Кинга. Объясняет, почему ему понадобилось лезть в дом к человеку, избавившемуся от всех ценностей. Объясняет, зачем Дэниел Холмс, или как там его звали на самом деле, явился в дом моего брата и зачем он рыскал в его хижине. Ищут эту серьгу. Знают, что она потеряна. За женщиной, видимо, пристально следили.

— Но, может быть, это не единственная пара, Дана. Разве невозможна копия?

Дана возразила:

— Только не с этим знаком на оборотной стороне. Вещи с инициалами Уильяма Уэллеса копий не имеют. И эти серьги уникальны. Лоренсу Кингу и Маршаллу Коулу, по всей вероятности, было поручено раздобыть эту серьгу в доме у брата.

— И вы считаете, что их послал туда Роберт Мейерс?

— Считаю, что заказ в конечном счете исходит от него.

— Но, может быть, их послала жена?

Дана покачала головой:

— Нет, это Мейерс.

— Это чертовски смелое предположение, Дана.

— Найдите Маршалла Коула и расспросите его.

Логан помедлил:

— Он мертв, Дана. Мы нашли его труп в туалете на автозаправочной станции в Якиме.

Раздосадованная, она даже зажмурилась.

— В Якиме?

— Видимо, он направлялся в Айдахо, где осталась его родня.

Она решительно открыла глаза:

— Все совпадает, Майк. Мы оба видим, что все совпадает.

Логан потер подбородок.

— Это объясняет некоторые вещи, Дана, но чтобы предположить, будто Роберт Мейерс убил вашего брата за то, что тот был любовником его жены, надо опираться на доказательства более весомые, чем одна серьга.

— Я понимаю, — сказала она упавшим голосом.

Логан взъерошил волосы.

— Давайте пробежимся по всему этому с самого начала. Расскажите мне, что было на Мауи.

Дана согласилась, потому что понимала чувства Логана и сознавала, что убедить его могут лишь реальные факты, их непреложность. Она стала рассказывать — неспешно, подробно. Нарисовала картину своего путешествия, описала усилия, которые понадобились, чтобы разыскать Уильяма Уэллеса, воспроизвела их беседу. Это было ей нетрудно. Их встречу и разговор она мысленно проигрывала не один раз.

— Он сказал, что синий камень — это цвет ее глаз и отражает их красоту, а бриллиант под ним — это слеза. Сказал, что слез таких она пролила много и много их еще предстоит ей пролить.

— О чем же все эти слезы?

— Точно не знаю, — призналась Дана, а затем добавила: — Но Уэллес сказал, что надо заглянуть внутрь себя, чтобы понять значение этой вещи. — Отвернувшись, она устремила взгляд в окно, избегая смотреть на Логана, а потом смущенно сказала: — Я несчастна в браке, Майк. И я не вчера это поняла. Просто я не хотела в этом признаваться самой себе. А теперь выбора у меня нет. — Она взглянула на него. — Муж изменяет мне. И возможно, уже давно. Я пролила не одну слезу по этому поводу, и слез, наверное, будет еще немало.

Логан секунду молчал, а она не мешала ему усвоить сказанное.

— И вы думаете, что и Элизабет Мейерс несчастна в браке, почему он и сделал серьгу именно такой?

— Подозреваю, что да.

Логан задумчиво потер щетину на подбородке — словам Даны он верил, но все же был озадачен.

— Откуда этот Уэллес мог знать все про вас? Вы ему что-то сказали?

— Нет.

— Тогда откуда же?

— Не знаю, — сказала она. — Это надо было видеть. Видеть этого человека, чтобы убедиться самому. Он знал. Каким-то образом знал.

Логан откашлялся.

— Если предположить, что вы правы, Дана, почему тогда Мейерс не выяснил отношения с женой, не потребовал от нее прекратить свидания с вашим братом? Не запер ее в четырех стенах, в конце концов? Со всеми охранниками, которые работают на него, такое было бы нетрудно сделать.

— Почему? — На обратном пути она думала и над этим тоже. — Почему Джек Кеннеди спал с Мэрилин Монро в Белом доме? Почему Билл Клинтон тайком крался из своего губернаторского особняка в Арканзасе, оставляя в супружеской постели свою спящую жену? Зачем он рисковал, занимаясь сексом в Овальном кабинете? Зачем понадобилось Ричарду Никсону, с таким отрывом лидировавшему в предвыборной гонке, организовывать прослушку в штабе демократов?

Она замолчала, давая ему возможность над всем этим поразмыслить. А могла бы задать еще немало подобных вопросов, спросив, к примеру, почему служащие компании Энрона и Артура Андерсона, да и десятков компаний по всему миру, делают то, что они делают.

— Люди, облеченные властью, считают себя всемогущими, Майк. Они думают, что недосягаемы, что действующие в обществе законы на них не распространяются, потому что обычно это так и есть. Они творят, что хотят, Майк, ведь никто не говорил им, что есть вещи, для них невозможные. Может быть, именно это и собирался рассказать мне брат. Может быть, Элизабет Мейерс и была тем осложнением, которое он хотел обсудить со мной.

— Но рисковать, убивая вашего брата…

— Если б стало известно, что у его жены роман, рухнул бы не только его брак, это было бы крушением всей его жизни, Майк. В прах разлетелся бы образ, который он и его политические консультанты так заботливо создавали, вознося его на самый верх карьеры — туда, куда он так стремился попасть. «Возвращение в Камелот» — всего лишь выдумки, Майк. На самом деле это карточный домик — и стоит вытащить из него эту карту, как все рушится. И он это знает.

Логан мерил шагами комнату, переключив теперь мысли на убийцу-полицейского.

— А тот парень на Мауи даст показания? Узнает серьгу, скажет, для кого он ее делал?

Дана покачала головой. Из уголка ее глаза выкатилась и поползла по щеке слеза. Вслед ей полились и другие.

— Покупая билет, я воспользовалась кредиткой, Майк. Вы были правы. Рассуждая логически, я следующая на очереди. Кто-то приехал вслед за мной на остров и убил его. — Представить себе, что Уэллеса убили, ей было невероятно горько. Хороший, добрый человек. Слишком хороший для этого мира, вот он и создал свой собственный.

Глубоко вздохнув, Логан потер затылок.

— Да, дело непростое, — заметил он, оставляя невысказанным то, о чем оба они думали. Если Дана права, то владелицу серьги могли бы назвать лишь двое. Один из них мертв, вторая же вряд ли посмеет.

Брайен Гриффин испуганно встал из-за стола, когда Дана вошла в его кабинет на пятом этаже здания Юридической школы при университете Сиэтла. Выражение лица и первый же заданный им вопрос доказывали, что, несмотря на то что Дана переоделась и приняла теплый душ, вид у нее оставался неважный.

— Дана. Что случилось?

Но и явная участливость Гриффина не могла помочь ей описать свое самочувствие. Хотя, наверное, попасть под грузовик все-таки хуже. Жжение от раны на лбу превратилось в тупую пульсирующую боль, которую не смогли утихомирить даже две таблетки аспирина. Кружилась голова, подташнивало. Сделать глубокий вдох было невозможно — так сильно кололо в боку.

В кабинет из коридора вошел Логан, и Дана представила его:

— Мой коллега Майк Логан. Я попросила его подвезти меня.

— Давайте я вам место освобожу, чтобы вы тоже могли присесть, — сказал Гриффин, переключив внимание на Логана и суетливо снимая кипу бумаг со второго из двух стоявших возле двери стульев.

Логан замахал руками:

— Не беспокойтесь. Я лучше постою.

Гриффин закрыл за ними дверь, отчего тесный кабинет стал казаться еще теснее. Он был раза в два меньше ее кабинета в «Стронг и Термонд». Дана ни разу не была у брата на службе. Ей представлялись внушительные академические апартаменты — отделанные темным деревом залы, дорогие люстры. Но Юридическая школа оказалась новостройкой — каркасным сооружением из стали и красного кирпича с большим количеством стекла, заливающего здание естественным дневным светом. Внутри все было современным: светлое дерево, коридоры с ковровым покрытием и световыми люками на потолке. Письменный стол Гриффина имел форму подковы, со всех сторон теснимой высоченными, до потолка, полками, уставленными юридической литературой и разного рода безделушками. На традиционной для адвокатских контор стене с дипломами и профессиональными наградами висели и две фотографии рыжеволосой женщины — по всей вероятности, как решила Дана, его жены.

— Что случилось? — Гриффин попятился, пропуская Дану к стулу.

— Я попала в автомобильную аварию.

Гриффин зашел за письменный стол, и Логан тоже сел. Окна кабинета, выходившие во двор, были у Гриффина за спиной.

— Ты не пострадала?

— Машина вдребезги, а я ничего. — Дана покосилась на Логана, чувствуя необходимость получше объяснить его присутствие. — Доктора посоветовали мне несколько дней не садиться за руль. Медикаменты могли повлиять на реакцию. Но ты ведь знаешь, Брайен, что я трудоголик. И потом, мне надо нарабатывать часы.

Гриффин недоверчиво покачал головой:

— Господи боже, когда это произошло?

— Вчера, — коротко, избегая вдаваться в детали, ответила Дана. — Ей-богу, выгляжу я, наверное, хуже, чем себя чувствую. И вообще, во всем виновата я сама.

— Но Молли с тобой в машине не было?

— Нет, слава богу. Я была одна.

— Да и тебе только этого не хватало. — Гриффин покачал головой. — Особенно теперь. Могу я чем-нибудь помочь?

Единственным человеком, знавшим брата лучше, чем она, как подозревала Дана, был Брайен Гриффин. Она сама испытала, что такое проводить десять-двенадцать часов с товарищами по работе. Спустя какое-то время с некоторыми из них возникает близость чуть ли не семейная. Она догадывалась, что Гриффин провел наедине с братом времени уж никак не меньше. Кабинет брата находился в том же коридоре через три двери.

Сообщение это поместили в первых же строках муниципальных новостей. Дана обратила внимание на заметку, потому что там была упомянута Юридическая школа, а все, связанное с Джеймсом, было теперь ей особенно интересно. Тон заметки был самый нейтральный. Дана и думать бы о ней позабыла, если б на обратном пути с Гавайев не задалась вопросом: каким образом Джеймс мог познакомиться с женой сенатора? Ей посчастливилось отрыть заметку в Интернете, и она скопировала ее для Логана.

Гриффин вытащил из кармана красный платок и протер им стекла очков.

— Ты, наверное, наследственные дела хотела со мной обсудить?

— Честно говоря, Брайен, я надеялась, что ты мне в другом поможешь. Я собиралась позвонить. Прости, что явилась без предупреждения.

— Ничего страшного. Так в чем дело?

— Наша фирма организует семинар женщин-юристов у нас в Сиэтле, и я среди устроителей, — сказала она со всей возможной убедительностью. — И мне вспомнилась заметка в газете, промелькнувшая недавно, что здесь у вас, в Юридической школе, выступала Элизабет Мейерс.

Гриффин кивнул:

— Да, для школы это было заметным событием. Ведь она не так часто появляется на публике.

— Это-то меня как раз и заинтриговало. Мне стало интересно, как это вы вдруг залучили ее к себе?

Зазвонил телефон. Логан вытащил прицепленный к поясу мобильник и встал.

— Я выйду. — И, ответив, он вышел в коридор, прикрыв за собой дверь.

Дана повернулась к Гриффину. На лице его играла улыбка, и у Даны явилась мысль, не спросит ли он ее сейчас, что она желает выведать на самом деле. Дана попробовала оттянуть этот вопрос, в свою очередь спросив его:

— Я что-то не так поняла или упустила?

— Прости, я просто… — Гриффин хохотнул, продолжая протирать платком стекла очков, потом надел очки, аккуратно заправив за уши тонкие дужки. — Просто, когда я думаю о Джеймсе, я всегда представляю рядом с ним тебя, Дана. Как-то забывается, что не всякий же раз ты была при нем и с нами. Ты ее не помнишь, да?

— Кого — ее?

— Элизабет Мейерс. Элизабет Адамс.

Дана покачала головой. Названная фамилия ничего не пробудила в ее памяти.

— На первом курсе она была нашей с Джеймсом соседкой по общежитию.

В университете Дана и Джеймс жили порознь, решив, что для близнецов достаточно учиться в одном заведении. Когда она услышала слова Гриффина, память ее принялась отшелушивать год за годом, пока перед ее мысленным взором не возникла золотоволосая девушка с лучистыми синими глазами и белозубой улыбкой, стоящая в их кухне.

— Помнишь, на первом курсе Джеймс привел ее к вам в дом на День благодарения? Пригласил ее и ее напарницу по общежитию. Неужели не помнишь?

Так как через неделю после начала каникул должны были состояться экзамены, некоторые иногородние студенты не смогли уехать домой и проводили праздники с друзьями.

— Сейчас она немного по-другому выглядит — волосы темнее, и с носом своим она что-то сделала. Непонятно зачем, — добавил Гриффин. — Как непонятно, почему она не снимает темных очков. Чтобы не так выделяться, что ли…

Элизабет Адамс была высокой, длинноногой, с тонкой талией. В их кухню она вошла уверенно, с достоинством и тут же осведомилась, не надо ли чем помочь с ужином, немедленно расположив к себе Кейти Хилл. Между ними завязался долгий оживленный разговор, во время которого Джеймсу оставалось лишь сидеть на табуретке возле кухонного стола и пускать слюнки в ожидании ужина. За ужином Дана не без задней мысли села между Элизабет и братом, но мать велела ей пересесть.

Гриффин откинулся на спинку стула, вертя между большим и указательным пальцами и раскручивая канцелярскую скрепку.

— Она жила прямо напротив нас, через коридор. Я все время донимал твоего брата, подзуживал — слабо, дескать, пригласить ее на свидание, а он отказывался, говорил, что не хочет портить их дружеские отношения. Думаю, это был простой страх, что если дело не выгорит, как он потом до самого конца года будет смотреть ей в глаза, встречаясь в коридоре? В общем, побаивался он ее, да и все мы ее побаивались, черт возьми. Наверное, он внушил себе, что лучше быть ее приятелем, чем незадачливым кавалером. — Гриффин перестал раскручивать скрепку и поднял глаза к фотографиям на стене. — Сам я женился на своей подружке еще по колледжу и теперь задним числом думаю, что в этом его соображении была доля истины. К тому времени, как Джеймс все-таки набрался храбрости пригласить ее на свидание, Элизабет стала очень популярна. Каждый парень в комнате или хвастал знакомством с ней, или мечтал об этом знакомстве, не исключая и Роберта Мейерса. — Гриффин опустил на стол скрепку. — Ну, по крайней мере, девушку у твоего брата отбил не какой-нибудь там забулдыга из общежития. Не каждый может похвастаться, что не поделил девушку с будущим кандидатом в президенты!

Дана чуть язык не проглотила, но так как надо было что-то сказать, она лишь пробормотала:

— Да уж, не каждый…

— Ну а после того как на авансцену выступил Мейерс, Элизабет пропала с нашего горизонта и до самого конца года мы ее не видели. Потом разнесся слух, что она бросила университет и подалась с Мейерсом в Гарвард и что через год они поженились. Так ли это, никто из нас в точности не знал до самого их возвращения в Сиэтл.

— Как же вышло, что она выступила здесь, у вас?

— Это был курс лекций для девушек-юристов. Мы с Джеймсом были в организационном комитете. На одном из заседаний Джеймс взглянул на меня через стол и спросил: «А что, если пригласить Элизабет Адамс?» Я решил, что он шутит, но все присутствующие идею эту одобрили. Они заставили его сделать то, на что он целых двадцать лет не мог решиться.

— Так это Джеймс пригласил ее?

Гриффин кивнул.

— Он по-прежнему трусил и позвонил ее секретарю. Но Элизабет оказалась на высоте: сама перезвонила ему, дала личное согласие. — Гриффин подался вперед и оперся локтями о стол. — Мне приходилось читать в газетах нелицеприятные отзывы о ней: дескать, держится слишком холодно и высокомерно, но с нами высокомерной она не была. — Дана ее такой тоже не помнила. — С нами она была прежней старушкой Элизабет, — продолжал свой рассказ Гриффин. — Выступление ее было кратким и очень по делу. Держалась она спокойно и дружелюбно. У меня сложилось впечатление, что в этот день она осталась собой довольна.

Дана глядела поверх головы Гриффина на фотографию на стене. Она узнала на ней брата в толпе выпускников — празднично одетых юношей и девушек, снятых на фоне кирпичных стен и шпилей университета штата Вашингтон. Когда она перевела взгляд обратно на Гриффина, тот слегка прищурился, и она поняла, что выдуманный ею предлог для вторжения в его глазах шит белыми нитками и что он, вероятно, помнит их недавний разговор у пруда после похорон Джеймса.

— Зачем ты меня расспрашиваешь обо всем этом, Дана?

Дверь кабинета распахнулась, в нее просунулась голова Логана:

— Ну, мне пора. Вы все уладили?

Обрадовавшись неожиданной возможности прервать разговор, Дана встала. Она пожала Гриффину руку, затем легонько обняла его за плечи:

— Спасибо за помощь, Брайен!

— Если я могу еще в чем-то помочь, Дана…

Она покачала головой:

— Я хочу сама справиться, Брайен. Так будет лучше, — сказала она, рассчитывая, что тон ее голоса успокоит его тревогу. — А насчет имущественных дел и наследства я тебе позвоню.

Логан ждал снаружи, возле дверей кабинета. Она вышла, за ней вышел и Гриффин.

— Дана? — Она обернулась. — Все будет в порядке?

Она кивнула:

— Да, Брайен. Я постараюсь, чтобы это было так.

Логан помог ей одолеть три пролета вниз, поддерживая под локоть, чтобы не так чувствовалась боль, которую, как он знал, испытывала Дана оттого, что он вел ее слишком торопливо. Когда они выходили из стеклянных дверей вестибюля, боль в боку так скрутила ее, что ей показалось, будто ребро, сместившись, давит на легкое. Ей стало трудно дышать, и во дворе она даже вынуждена была остановиться.

— Куда мы так летим? Логан выпустил ее локоть.

— Простите, — сказал он. — Кто-то позвонил в отделение. Сказал, что располагает информацией насчет обстоятельств гибели Лоренса Кинга. Он хочет побеседовать со мной один на один.

Опустился легкий туман, и повеявший ветерок прикрыл прядями ее щеки.

— Кто он такой?

— Фамилии не сказал.

— А в чем дело, сказал? Сказал, что именно ему известно?

— Нет. — Логан опять взял ее под руку, помогая перейти Двенадцатую стрит перед «Старбакс», возле которого он поставил машину. — Сказал только, что узнал об убийстве из газеты и хочет сообщить кое-что детективу, ведущему это дело.

Она остановилась, и он открыл дверцу машины.

— Будьте осторожны, Майк.

Он кивнул, показывая, что разделяет ее тревогу, и жестом пригласил ее сесть с его помощью в машину.

— Он предложил встретиться в ресторане в центре города — в людном месте. Не хочется заставлять его ждать. Говорил он как-то странно.

— Это была она, — сказала Дана, поднимая на него глаза. — Это точно была Элизабет Адамс.

— Я слышал ваш разговор из коридора, — кивнув, сказал он. — Но я также знаю, что мы не имеем ни единого свидетеля, который может это подтвердить, без чего мы ни на шаг не продвинемся. Поэтому-то мне так важна эта встреча — парень может нам очень пригодиться. — Он захлопнул дверцу и, торопливо обогнув машину, сел на водительское место.

— Так где вы с ним встречаетесь?

— В рыбном ресторане Маккормика на Четвертой авеню. Он обещал к полудню подъехать туда. — Логан взглянул на часы. — А мне еще вас надо к матери завезти.

Что выливалось в поездку по мосту на восточную сторону озера и возвращение потом обратно в Сиэтл. На все это ушло бы не меньше получаса.

— Я поеду с вами, — сказала Дана.

Логан покачал головой:

— Тот парень желает говорить со мной с глазу на глаз.

— В таком случае я подожду в машине. Не хочу, чтобы мама увидела меня такой, как сейчас, Майк.

Он все не соглашался, хотя и сочувствовал ее желанию не показываться матери в таком состоянии.

— Не знаю, сколько времени это займет, а вам надо отдохнуть. Похоже, вы плохо себя чувствуете и стараетесь это скрыть. — Он помолчал, словно прикидывая возможные варианты. — Ладно, продержитесь еще немного, постараюсь долго вас не мучить.

Он нажал на акселератор. «Остин-хили» рванул по Двенадцатой стрит, откуда вылетел на трассу 1-90, направляясь на восток, к мосту. Двигатель гудел теперь негромко и ровно.

— Вы не туда едете! — заволновалась она. — Центр же в другой стороне!

— А мы не в центр едем, — сказал он. — Я везу вас к себе домой. Там вы сможете отдохнуть.

Майк Логан объяснил ей, что дом его находится на самой вершине горы Пума в Иссакве, не избегшей массовой застройки, когда кварталы жилых домов, особняки и новые торговые центры начали распространяться все дальше к востоку от Сиэтла. Но на горе, однако, местами еще сохранился первоначальный парк с густой зеленью и старыми деревьями. Там даже можно было встретить, правда все реже, рысь, пуму и медведя-гризли. На вершине горы на участках, арендуемых властями, возвышались и радиотрансляционные башни — к ним вели немощеные или мощенные гравием и упирающиеся в ворота дороги. «Остин-хили» кружил, поднимаясь вверх по одной из таких дорог мимо башен, и Дана следила взглядом за дорогой, пока перед ней внезапно не вырос трехэтажный дом из тесаной сосны, такой же естественный, как и гигантские деревья вокруг. Дорога огибала зады усадьбы, когда же Логан подрулил к фасаду, Дана просто оторопела. Дом был словно вписан в рощу кизила и можжевельника. Он походил на собор, чьи витражи вздымаются к скату крыши. Как и у Уильяма Уэллеса, дом сливался с окружающим лесистым пейзажем. Три пня во дворе были выдолблены в середине и превращены в кашпо для керамических ваз, откуда свешивались цветы и вьющиеся растения.

Дана вылезла из машины под аккомпанемент целой симфонии звуков — перезвона колоколов и курантов, колокольчиков, подвешенных на ветвях деревьев, — все это начинало кружиться и звенеть от малейшего ветерка.

— Это вы все сами придумали? — спросила она.

Логан кивнул:

— И построил тоже.

Она перевела взгляд на дом, потом опять поглядела на него.

— Это построили вы? — Вопрос прозвучал недоверчивее, чем она намеревалась.

Он пожал плечами.

— Без ложной скромности могу так сказать. — Он направился к передней двери. — Только должен предупредить, что внутри работы еще не закончены.

— Невероятно… Кто же это проектировал?

— Моя жена. — Перейдя деревянный мостик через ручей, Логан поднялся на веранду. Он отпер переднюю дверь, и Дана очутилась в холле со сланцевым полом и каменной стеной; по стене струился водопад, струи которого падали в бассейн с водяными лилиями, водорослями и рыбками. Из холла шли ступеньки вниз — в гостиную с камином из необработанной скальной породы, тянувшимся вверх до самого потолочного ската. В пол уходили древесные стволы, смыкавшиеся наверху с балками потолочных перекрытий, образовывавших второй ярус — с нишами и помостами. В огромные окна внутрь жилища проникала природа, и казалось, что ты и не покидал ее.

Вот он, шалаш на дереве, подумала Дана, вспомнив, что сказала Логану у себя дома.

Вероятно, имея в виду тот же их разговор, Логан заметил:

— Сара любила природу. Любила карабкаться куда-нибудь в горы, взбираться на деревья — в общем, лезть вверх. Она говорила, что, глядя сверху, обретаешь иную перспективу. — Логан помог Дане снять пальто и повесил его в шкаф возле входной двери.

— Невозможно представить себе, как можно было придумать такое, — сказала Дана.

— Частично это было по желанию, а частично — по необходимости, — пояснил он, возвращаясь в комнату. — Земля принадлежала еще прадеду, ею владело не одно поколение этой семьи. Штат пытался вынудить Сару продать ее, но Сара отказывалась. Она не сомневалась, что власти не постесняются тут же перепродать участок за хорошую цену. Власти стали мучить нас различными ограничениями и запретами на строительство, которое якобы нарушит заповедность территории. Думаю, они не сомневались, что мы не сможем построить ничего, что отвечало бы выставленным условиям, плюнем и продадим землю. — Логан улыбнулся. — Но они не знали моей жены.

— Чем же она занимается? — спросила Дана, смущенно припоминая, что раньше Логан сказал, что не женат.

— Училась она на архитектора, а по натуре была настоящим художником. — Он обвел рукой стены. — Эти картины — тоже ее работы.

На стенах были развешаны абстрактные полотна. Дана подошла к одному из них.

— Она и живописью занималась?

— До самого последнего дня.

Оторвавшись от картины, Дана поглядела на него.

— Сара умерла пять лет назад.

— Простите. — Теперь картины показались ей значительнее и интереснее, и, задавшись вопросом о времени их создания и не додумав свою догадку до конца, она спросила:

— Выходит, она не успела?..

— Пожить здесь? — докончил за нее Логан. — Нет. Не успела. Я начал строительство уже после ее смерти и за пять прошедших лет успел сделать лишь вот это. Времени закончить все мне не хватило, но я обязательно закончу. Это занимало мои мысли, отвлекало меня, помогало забыться, когда я в этом нуждался. Теперь же это помогает мне помнить.

— Не могу поверить, что вы все это сделали. Это поразительно.

— Для некоторых самых сложных работ я нанимал людей. Сложнее всего было поднимать сюда тяжелое оборудование, — сказал он, стараясь, чтобы слова его не звучали хвастовством. — Приходилось использовать допотопные методы строительства и воздвигать леса.

— Это впечатляет.

— Можно сказать, что мной двигала любовь, и потому я придавал значение каждой мельчайшей детали и делал все очень тщательно. К тому же я очень боялся древесного жучка. Вот почему все это длилось дольше, чем должно было бы. Но я чувствовал свою обязанность перед Сарой создать нечто превосходное. Ведь это был последний из ее замыслов. — Он взглянул на часы и, похоже, засуетился. — Кухня на втором ярусе. Берите все, что найдете в холодильнике и ящиках. Боюсь, найдете вы немного, — сказал он и вышел.

— Не беспокойтесь. — Дана взяла в руки стоявшую на приставном столике фотографию. Майк Логан, сидя на корточках, обнимал женщину в каталке; голову женщина криво склонила набок, рот ее был полуоткрыт, руки и ноги скрючены.

— Это Сара, — сказал, входя в комнату, Логан.

Дана поставила фотографию на место.

— Простите. Я не должна была…

Он мотнул головой.

— Я пригласил вас к себе, Дана, а фотография стоит так, чтобы ее видели. Сара умерла от осложнений, вызванных мышечной дистрофией. — Он опять взглянул на часы. — Вы уверены, что все у вас будет здесь в порядке?

— Конечно. Я прекрасно проведу здесь время. Поезжайте. И не спешите.

— Я вам позвоню попозже. И пошлю сюда патрульную машину. — Он поднялся по ступенькам к входной двери. — Наверху, во второй нише справа, — комната для гостей. Только будьте осторожны на мостках. У меня не было времени все как следует приладить. Некоторые еле держатся. Ходить там можно, только прыгать и трясти их нельзя.

— Не думаю, что я займусь тут прыжками, Майк.

Он улыбнулся.

— Полотенца — под умывальником в ванной, если захотите принять душ.

— Это соблазнительно, но больше меня интересует компьютер с доступом в Интернет.

— Мой кабинет наверху. — Он ткнул пальцем в сторону западной ниши. — Оттуда вид — лучший во всем доме. Там вы увидите стол с откидной крышкой и Интернет с дистанционным пультом. Но все-таки лучше отдохните, вы уже целую неделю крутитесь как белка в колесе.

— У меня впереди еще много времени для отдыха, Майк.

Он сдержанно кивнул.

— Попозже я позвоню. — Она проводила его к двери. — Вы ведь не ляжете сразу, правда? — В ответ она лишь улыбнулась. — Заприте за мной дверь.

— Все будет в порядке, Майк. Да и кто меня здесь разыщет?

Рыбный ресторан и бар Маккормика на углу Четвертой авеню и Коламбия-стрит в центре Сиэтла были весьма популярны. Расположенные рядом с окружным судом и новенькой ратушей, они разместились в здании, где раньше был отель «Окленд». Построенное еще в 1897 году красно-кирпичное здание и снаружи и внутри сохранило явные следы стиля «fin de siecle».[1] Убранство ресторана включало отделанные деревянными панелями кабинеты, позолоту и бронзовые инкрустации на потолке, затейливые лампы, белый плиточный пол и темно-зеленые приспущенные шторы на окнах, выходящих на улицу. Логан объявил метрдотелю, что у него назначена встреча в баре, и тот указал ему наверх и вправо, где, если подняться на три пролета лестницы, попадаешь в бары — обычный, а если угодно, устричный. Логан сел в уголке обычного с тем, чтобы наблюдать входивших. Висевший над ним на стене календарь вел отсчет дней, остававшихся до дня святого Патрика. Отклонив предложенное ему барменом меню, он заказал колу и вперился в экран телевизора, вделанного в стену несколько выше огромного чучела лосося.

Просидев так несколько минут, Логан почувствовал, как кто-то тронул его за плечо. Мужчина, стоявший у него за спиной, был коренаст и тучен, той комплекции, которая приобретается избыточной пищей и выпивкой. Складки подбородка выпирали из воротничка, свисая чуть ли не до узла галстука.

— Вы Логан?

Логан не видел, чтобы мужчина входил в дверь, из чего заключил, что появился тот из боковой двери, из устричного бара. Голова мужчины казалась огромной даже по сравнению с его внушительным животом. Пучеглазый, с приплюснутым носом и залысинами на лбу, он походил на обряженного в костюм борова.

— Да, — сказал Логан.

Мужчина сделал жест, приглашая его пройти в ресторан.

— У меня там сзади кабинет.

Логан проследовал за мужчиной через зал ресторана, переполненный, так как время было обеденное. Официанты в длинных белых фартуках и черных галстуках, ловко увертываясь, чтобы не толкать друг друга, разносили блюда кальмаров и устриц. Логан вдыхал аромат растопленного масла с чесноком. Он почувствовал, как у него потекли слюнки. Мужчина поднялся на три ступеньки и оттуда шмыгнул в кабинет. Там, взяв в руки стакан — судя по цвету, с шотландским виски, — он сделал из него большой глоток. В стакане звякнули кубики льда — руки у мужчины тряслись. Логан повесил куртку на крюк возле кабинета и сел напротив мужчины, наблюдая, как тот проводит гребешком по воображаемым волосам на лбу, приглаживая немногие сохранившиеся пряди. Лоб его блестел от пота. Логану не хотелось торопить его, но он подозревал, что разговор не начнется, пока он сам не начнет.

— Вы оставили сообщение, что, возможно, знали Лоренса Кинга.

Мужчина покачал головой.

— Нет. — Он опять отпил из стакана, прикончив его содержимое и оставив в стакане один лед. — То есть фамилию эту я узнал только из газет. — И, помолчав, добавил: — Но я, возможно, знаю, кто был его убийца… может быть… не наверняка…

Логан терпеливо кивнул.

— Почему бы вам не рассказать, что именно вы знаете?

Мужчина наклонился через стол и втянул голову в плечи.

— Только это между нами. Информация строго конфиденциальна. Без ссылки на источники. Понимаете? Я работаю в правительственном учреждении, в суде.

— Понимаю, — сказал Логан, не давая, однако, никаких обещаний.

Мужчина откинулся в кресле, лицо его пылало.

— Я женатый человек. У меня три дочери. Я читаю Евангелие в приходской церкви… а в школе у девочек я состою в попечительском совете. — Он так и сыпал своими чинами. — Меня в это нельзя впутывать. И показания там всякие я давать не могу.

Но и тут Логан не сдался. Он подозревал, что понял, каким образом мужчина пересекся с Лоренсом Кингом.

— Просто расскажите то, что вы знаете. Для начала.

Мужчина, казалось, собрался с духом:

— Ну, я, хм… там оказался.

— Оказался где? — спросил Логан, чтобы собеседник высказался определенно.

— В мотеле «Изумрудный».

Логан кивнул.

— Вы были там не один.

Мужчина кивнул.

— Видите ли, у меня в семье… дело в том, что жена моя не хочет… ну, вы понимаете… — Он понурился, сморщив нос.

— Ваша жена не всегда вас удовлетворяет?

Мужчина тяжело вздохнул.

— Да нет. Если бы! Мы вообще прекратили с ней все сексуальные отношения. Она говорит, что это у нее наследственное, что мать у нее была такая же. Она панически боится микробов и всякой заразы… А я прослышал, что в баре возле автострады можно снять женщину. И пойти с ней в мотель.

— И вы так и сделали в тот вечер, когда был убит Кинг.

Мужчина опять наклонился через стол и прошептал:

— Я был в соседнем с ним номере.

— Хорошо, мистер… — Логан помедлил, желая, чтобы пауза эта оказалась случайной. Он выжидал, прежде чем спросить у мужчины его фамилию, не желая его пугать, но тот все равно испуганно вытаращил глаза.

— Вам нужна моя фамилия?

— Мне было бы удобнее с вами общаться.

Мужчина попеременно то покусывал, то облизывал нижнюю губу — так нервно наблюдают, как исчезает на чужой тарелке последний кусок еды. Мужчина назвал свою фамилию, назвал даже как бы виновато:

— Зовите меня Джек. Джек Руби.

Логан хмыкнул.

— Нарочно не придумаешь.

Мужчина предостерегающе поднял руку и закатил глаза.

— Честное слово, ничего я не придумывал. Меня так зовут. И попрошу без шуток. Уж сколько мне пришлось их выслушать по этому поводу! Если б за каждый раз, когда меня спрашивали, не в родстве ли я с тем самым Джеком Руби, мне бы платили по десятицентовику, я бы сейчас был богачом!

Помня, что тот самый Джек Руби, человек, убивший Ли Харви Освальда, был гангстером, Логан сомневался, что сидящий напротив него мужчина мог находиться в ним в каком бы то ни было родстве.

— Хорошо, Джек, обещаю, что шуток не будет.

Логан протянул руку над столом, и мужчина вяло пожал ее.

— Только расскажите мне, что вы видели и слышали.

— Ладно. — Руби перевел дух, как бы приготавливаясь к тяжелому испытанию. — Как я и сказал, я был в соседнем номере и кое-что слышал.

— Расскажите, что именно слышали.

— Слышал не так уж много. Я хочу сказать… — Он опять наклонился через стол и покраснел. — Мне нравилось слушать их, помогало сосредоточиться, знаете ли…

— Нам всем помощь не мешает, — сказал Логан, чтобы ободрить смутившегося собеседника.

Руби потеребил седоватые усики, щеточка их на его широком лице казалась слишком узкой. А Логану вдруг пришло в голову, не хватит ли его удар прямо здесь, в кабинете.

— Верно. Помощь. Так вот, был я вот с этой женщиной и… слушал, а потом парень из соседнего номера стал стучать нам в стенку и орать, чтоб потише вели себя. Женщина сказала, чтоб я не обращал внимания, а делал свое дело, и даже нарочно стала стонать погромче, а я уже не мог сосредоточиться… не мог, и все тут… а потом, потом я услышал вроде как ссору.

— Вы расслышали, о чем шла речь, почему они ссорились?

— Я слышал только одного… один голос. Он требовал еще денег. Говорил, что ему нужно пятнадцать тысяч долларов. Это я помню. А потом он сказал… сказал, что убивать уговора не было.

Логан постарался ничем не выказать своего волнения.

— Вы это слышали? Точно слышали?

Руби поднял руку, словно давая клятву в суде.

— Такое я не смог бы выдумать, детектив Логан. И мне тут же захотелось убраться оттуда поскорее, но женщина эта, понимаете ли, не пускала, говорила, чтоб продолжал, потому что она… вот-вот, ну, вы понимаете… и тут я услышал два хлопка — ну, словно шутихи хлопнули — бам, бам!

Голос Руби взвился вверх, перекрывая шум голосов в ресторанном зале. Он тут же опомнился и сник в своем кресле — если б Руби мог исчезнуть, впечатавшись в обивку, Логан не сомневался, что он бы это сделал.

— Я не знал, что мне, черт возьми, делать — такое началось, и все одновременно: женщина лягалась, вопила, чтобы я слезал немедленно. Потом раздался третий хлопок — словно целили прямо в стенку. Кажется, я здорово струхнул, потому что следующее, что могу вспомнить, — это как я стою на площадке галереи в носках и штаны у меня спущены, а я стараюсь застегнуть молнию на ширинке. И тут появляется он.

— Лоренс Кинг?

Руби оторвал взгляд от стола.

— Нет. Не Кинг… Тот парень… Стоит себе, а я гляжу на него — прямо ему в глаза гляжу.

Логан подался вперед.

— Кому вы глядите в глаза, Джек?

Руби поднял взгляд.

— Тому парню, — уже раздраженнее сказал он. — Убийце. То есть я думаю, что это и был убийца. В руке он держал пистолет.

Логан почувствовал, как у него зачастил пульс.

— Вы помните, как он выглядел, Джек? Можете его описать?

Руби откинулся назад и передернулся всем телом, словно его пробрал озноб. Он вытер зеленой салфеткой испарину на лбу.

— Да. Описать могу. Такое не забывается. Был вечер, но он был в темных очках. Это мне запомнилось. Очки с боковинами.

— Что еще вам запомнилось, Джек, помимо очков?

— Он был коротко стрижен. Не ежик, но коротко.

— Цвет волос?

— Блондин. Пепельный блондин.

— Фигуру описать можете?

— Рост футов шесть, ну, может, на дюйм больше или меньше. Крепкий. Коренастый. В общем, в хорошей физической форме, по-моему. Куртка на нем была такая броская — коричневой кожи, с воротником, и он поглядел на меня. Я что сказать хочу — вот он глядит прямо на меня, а я думаю, все, крышка, убьет, как пить дать, потому что я ведь прямо в глаза ему взглянул. — Руби опять наклонился над столом и голосом тихим и сдавленным, словно ему не хватало воздуха, проговорил: — Но знаете, что он вдруг делает? Улыбается. — Руби изумленно вытаращил глаза. — Можете поверить? Парень этот улыбается… потом прикладывает палец к губам, будто хочет сказать: пусть это будет нашим маленьким секретом, поворачивается и уходит. Нет, представляете? Как ни в чем не бывало поворачивается и уходит.

Джек Руби, судя по всему, чудом избежал пули. Но как это было ни печально, к поимке Логаном преступника такое везение никак не приближало и вся полученная информация была совершенно бесполезной.

— Вы счастливчик, Джек.

Руби поднял руку, словно давая клятву все на той же невидимой Библии.

— Не говорите! Я даже подумал, может, имя мое отвратило беду, как знак какой, что ли, — парень совсем уж собрался изрешетить меня и уже взвел курок, как настоящий Джек Руби сделал в свое время. Но всемилостивый Господь в тот вечер хранил меня. Иисус всемогущий заставил его повернуться и уйти, велев мне тем самым тоже уйти и больше не грешить. И больше я не грешил, инспектор Логан. Я дал клятву и очистился на веки вечные. Все. Баста. И с тех пор — ни разу. Ведь это и вправду был знак. Знак Божий. Я верю, что Господь спас меня и повелел всегда поступать как должно. Вот потому я здесь — чтобы поступить как должно. Ведь сейчас я поступаю как должно, не правда ли?

— Вы поступаете как должно, Джек. Но почему вы явились с этим только сейчас, а не когда все это произошло? — спросил Логан.

Руби откинулся в кресле и секунду-другую блуждал взглядом по столу, прежде чем вновь устремить взгляд на Логана.

— Ну, это потому, что испугался я очень, как уже было сказано, из-за семьи и всего такого прочего, но потом… потом я опять его увидел.

Дана начала с самых свежих сообщений и стала двигаться вспять, используя различные сочетания слов, включающие такие, как «Мейерс», «сенатор» и «Элизабет Адамс». Искать газетные заметки и сообщения в архивах «Пост интеллидженсер» и «Сиэтл таймс» труда не составляло — пара эта была излюбленной темой журналистов, а после того как Мейерс объявил, что собирается принять участие в президентской гонке, газетчики вообще словно с цепи сорвались. Казалось, читателям только того и надо было, что узнавать новые подробности из жизни красивой пары. Местные и федеральные газеты напечатали в связи с этим целый ряд статей, освещающих широкий спектр вопросов — начиная от смелых взглядов Мейерса касательно внутренней экономики и внешней политики США и кончая гастрономическими пристрастиями его и его жены. К статье, посвященной убранству и цветовой гамме дома Мейерсов — огромной усадьбы «Горная» стоимостью 18 миллионов, — прилагались образцы обоев и использованных красок.

Смуглая красота Элизабет Мейерс представляла яркий контраст благообразной ординарности ее мужа, похожего на преуспевающего инструктора по плаванию на шикарном пляже. Газеты писали о ее застенчивости, сдержанной скромности, непубличности, что также контрастировало с харизматическим обаянием мужа. Ничего удивительного, что и внешность ее, и поведение заставляли вспомнить молодую Жаклин Кеннеди, а то, что Элизабет было всего тридцать пять лет, лишь увеличивало сходство. Дана понимала, что тема «возвращения в Камелот» применительно к начавшейся президентской кампании Мейерса возникла в прессе не столько благодаря самому сенатору, сколько из-за впечатления, производимого его женой.

Дана и сама толком не понимала, что именно надеется она отыскать в прессе, но ее продолжали интриговать слова Уильяма Уэллеса — то, как он описывал Элизабет Мейерс. Она подозревала, что где-то в этих газетных столбцах может таиться ключ к раскрытию преступления, ниточка, ухватившись за которую можно будет выйти на след убийцы ее брата. В служебном блокноте она делала записи, стараясь найти какую-нибудь связь, сквозную тему, но пока что ничего подобного не обнаруживала. В субботу вечером чета Мейерсов начинала сбор средств на избирательную кампанию на благотворительном, 5 тысяч долларов за прибор, ужине в отеле «Фермонт Олимпик» в центре Сиэтла, несмотря на то что всю неделю они были страшно заняты. Сенатор выступал в Калифорнии, в Орегоне, в Аризоне, а вернувшись в Сиэтл, открывал стадион своего имени, где будут тренироваться молодые спортсмены. И на каждом мероприятии рядом с ним неотлучно была его жена.

Раздался звонок в дверь. Он мало отличался от перезвона колокольчиков на ветру. Дана вспомнила, что Логан послал патрульного следить за домом. Она прошла по висячему мостику, который затрясся, как пол в ее офисе, когда по коридору шел Марвин Крокет, и по винтовой лестнице спустилась к входной двери. Струи водопада падали в бассейн, и она увидела, как махнул хвостом красно-оранжевый карп. Она открыла дверь, и красота нетронутой природы мгновенно сменилась чем-то совершенно иным — хмурым и безобразным.

Джек Руби так сильно потел в своей синей хлопковой рубашке, что даже графин ледяной воды на столике не мог принести ему прохладу и облегчение. Воротник стал влажным, под мышками образовались круги, и, как на подтекающем кране, на лбу его выступили крупные капли, которые он то и дело промокал платком. Логан подозревал, что толстяка придется завернуть во что-нибудь холодное и мокрое, как делают с выбросившимися на сушу китами, предотвращая потерю влаги животным.

Но потел Руби не от жары — комната в отремонтированном здании полицейского отделения в Сиэтле имела кондиционер. Просто мужчина сильно нервничал. Руби хотел поступить как должно, но не хотел, чтобы о поступке этом кому-нибудь стало известно. Похоже, он убедил себя или же желал убедить, что ему удастся исповедаться в грехах и покинуть кабинет ресторана, как он покидал исповедальню, совершенно очистившись, получив прощение и возможность продолжать жизнь уже безгрешную, после того как открыл свое имя разве что Богу. А вместо этого ему пришлось сидеть на жестком стуле с авторучкой в руке, ерзая и потея.

Логан мерил шагами правый от Руби угол, ожидая, пока двое полицейских в форме не выяснят наконец, куда что втыкать, подключая кассетный видеоплеер к телевизору. Пока что они оживленно спорили, к чему относятся надписи «ввод» и «вывод» — к проводу кассетника или же телевизора. Слушая краем уха эту затянувшуюся дискуссию, Логан в то же время пытался успокоить Руби, занимая его болтовней, но из собеседника трудно было и слово вытянуть с тех пор, как, покинув кабинет ресторана, они сели в машину. В какой-то степени Логан жалел Руби. Он не считал его лицемером, как, возможно, посчитали бы некоторые. Он видел в нем на 95 процентов богобоязненного семьянина и лишь на 5 — грешника. Но именно из-за этих 5 процентов люди обычно и попадают в беду. Они поддаются слабостям или же просто делают какие-нибудь глупости. Эти 5 процентов заставили Руби связаться с проституткой и отправиться с ней в мотель «Изумрудный», что могло бы и вовсе его погубить. К сожалению, в ходе первой беседы, не давшей, впрочем, Логану ничего существенного, на что он мог опереться в расследовании, выяснилось, что пощадить Руби, избавив его от дальнейших мучений, он не может, так как появление Руби явилось для него неожиданной удачей, на что так часто уповают следователи. В глазах Логана Руби оказался в нужном месте в нужное время, став для него даром Небес, чью милость Руби сейчас, судя по всему, подвергал сомнению.

Полицейский в форме, постучав в дверь, передал Логану три видеокассеты.

— Это вечерние новости на главных каналах за прошедшие три дня. Не знаю, что там, но Джаколетти сказал, что помнит сюжет, о котором этот парень толкует, — он считает, что это было в программе дня два назад. Сказал, что всегда смотрит Си-би-эс, потому что у них комментаторы лучше, и припоминает, что этот сюжет промелькнул в аккурат перед спортивными новостями.

Логан отыскал кассету с пометкой «Си-би-эс».

— Чудно. Теперь все, что мне требуется, — это человек, чей ай-кью позволит подключить эту проклятую штуковину.

Дана хотела было убежать, но поборола в себе это инстинктивное желание. Бежать было невозможно — ребра отзывались сильной болью на каждое физическое усилие, едва давая ей возможность просто дышать. Человек, стоявший на веранде, поймает ее еще прежде, чем она успеет вбежать в гостиную. И если она побежит, он догадается, что Дана поняла его уловку и за Дэниела Холмса его больше не принимает. К тому же Логан говорил, что в Лоренса Кинга стрелял отличный стрелок. Наверное, он не даст ей добежать до лестницы. Единственное, что ей оставалось, — это сохранять спокойствие, помня, что нужно ему от нее всего одно — серьга. Он не убьет ее, пока не получит требуемое. И в этом для Даны — шанс на спасение.

— Мисс Хилл, я детектив Дэниел Холмс, мы виделись с вами в субботу в доме вашего брата в Грин-Лейк.

Она постаралась улыбнуться.

— Детектив Холмс. Конечно же. Простите. От неожиданности я вас не сразу узнала.

Он показал пальцем на ее забинтованный лоб:

— Вы, кажется, ранены?

— Просто шишку себе набила. Несчастный случай.

— Печально слышать.

— Чем могу быть вам полезна, детектив Холмс?

— Детектив Логан попросил меня заехать и узнать, все ли у вас в порядке.

Дана различила за его спиной темно-синюю машину американского производства.

— Да, он предупреждал, что скоро сюда прибудет полиция. Спасибо, все прекрасно. Не стоило беспокоиться.

— Никакого беспокойства. Мой дом — в этом направлении. Я сам предложил Майку заехать и захватить вас.

— Захватить? — Она старалась не выдать своей настороженности.

— Майк просил меня подвезти вас на машине.

— Мне он велел ждать здесь.

Мужчина пожал плечами.

— Видимо, планы изменились. — Он взглянул на небо. — Вам может понадобиться пальто. Погода меняется. Передавали, что надвигается гроза.

По небу, как пролитые чернила, расползались тучи. Дана отступила от двери и хотела ее закрыть.

— Хорошо. Я только пальто…

Мужчина ступил в дверь.

— В чудном местечке Майк обосновался. Есть на что посмотреть. — Он глядел на Дану, и глаза у него были темные и пустые. Улыбающееся лицо казалось маской или тыквой с прорезями для глаз и рта. — Да, еще детектив Логан сказал, чтоб захватили какую-то серьгу. Сказал, что вы поймете, о чем речь.

Логан, держа дистанционный пульт, прокручивал вперед сюжет о пожаре в Йеллоустонском национальном парке. Джек Руби сидел на краешке стула, походя на сердечника, наблюдающего, как на стол подают отбивные, — ему и хочется вгрызться в мясо и страшно, как это скажется на его сердце. Кассета крутилась, судорожные движения комментаторов напоминали движения актеров в старых кинороликах.

Наконец Руби выговорил:

— Вы понимаете, какой это все конфуз для меня. Такие вещи привлекают обычно всеобщее внимание, а у меня же три дочки…

— Следите за экраном, Джек. — Логан сделал жест в сторону телевизора, когда Руби отвел от него глаза, в который раз начав свой жалостливый монолог. — Я сделаю все, чтобы защитить вашу репутацию и репутацию вашей семьи.

— Меня и из попечительского совета, как пить дать, попрут, и в церковь мне путь будет заказан.

— Думайте лучше о хорошем, Джек. — Руби взглянул на него взглядом бассета — отвислые щеки, грустные глаза. — Ведь вы сейчас легко могли бы быть покойником. А если и не сейчас, то в следующий раз. Проститутки — народ не самый надежный, а мотель этот имеет дурную славу. — Руби поморщился словно от боли. В этот момент чудесное избавление от смерти его не утешало. Во время рекламной паузы Логан передал пульт в руки Руби: — Если увидите что-то знакомое, остановите. Мне надо позвонить.

— Вы думаете, что этот парень действительно мог работать на сенатора Мейерса?

Логан потянул на себя дверь, одновременно снимая пристегнутый к ремню мобильник.

— Вы уверены, что видели именно его?

Руби кивнул.

— Уверен. Я же говорю: такое лицо не забудешь до конца дней своих.

Логан кивнул, указывая на видео:

— Значит, дадите мне знать. — И он повернулся, чтобы уйти, на ходу набирая свой домашний номер.

— Вот! — вскрикнул Руби. Его толстые пальцы неуклюже тыкали в кнопки пульта, но кассета продолжала прокручиваться. — Черт! Не могу остановить!

Логан выхватил у него пульт и нажал кнопку «play». Движения комментатора замедлились до нормальной скорости, утратив свою карикатурность.

— Прокрутите назад, — сказал Руби, не сводя глаз с экрана.

Логан нажал кнопку, и они вдвоем принялись смотреть, как пятится вверх по лестнице и обратно в здание Роберт Мейерс. Затем на экране появились кадры телестудии. Логан нажал кнопку «play», и Мейерс вновь прошествовал вниз по ступеням, за ним следовала жена. Оператор дал крупный план. Мейерс махал обеими руками над головой, приветствуя группу своих ярых сторонников, держащих плакаты: «Мейерса в президенты!»

— Вот здесь, — прошептал Руби. Он соскользнул на самый краешек, перенеся туда всю тяжесть тела, так что задние ножки стула приподнялись над линолеумом. — Нет, еще нет. — Так ждет рыболов, когда рыба наконец клюнет, ухватив наживку. — Вот! — Руби подался всем телом вперед. Стул выскользнул из-под него, и он плавно, словно скатываясь с горки, плюхнулся на пол, сильно ударившись одной из ягодиц. Он качнулся и, перекатившись, встал на колени. — Это он! — Он тыкал пальцем в стекло экрана. — Тот самый парень!

Дана поднялась по лестнице обратно в кухню.

— Разрешите, я только сумочку возьму, — сказала она. — Я мигом.

Сумочка осталась на недоделанном рабочем столе, фанера которого была покрыта водонепроницаемой пленкой и металлической сеткой с мелкими ячейками и металлической окантовкой, на дюйм возвышающейся над плоскостью стола. Здесь же Логан оставил и свои инструменты: ножницы для резки жести, ручную ножовку и молоток, набор отверток, стеклорез для кафельной плитки и небольшой ломик.

Звуки в доме раздавались гулко, как под сводами собора, и Дана слышала шаги мужчины внизу. Она крикнула: «Вот она, — и схватила сумочку. — Я только на секунду в ванную».

Зазвонил стоявший на кухонном столе телефон. Когда Дана ответила, Логан, даже не поздоровавшись, закричал в трубку:

— Мы накрыли его! Думаю, что мы его накрыли!

— Простите, нет. Он еще не вернулся. — Несмотря на обуревавшее ею волнение, Дана старалась говорить спокойно, ровным голосом.

— Что? Дана? Человек, с которым я встречался, дает показания. Он находился в мотеле в тот вечер, когда убили Лоренса Кинга! Он может опознать убийцу!

— Нет, но я с удовольствием передам ему. — Она бросила взгляд себе через плечо.

Логан замолчал, но лишь на секунду.

— Дана? Вы в порядке? Что… Что случилось? Что случилось, Дана?

— Да? Я думаю, вернется он очень скоро.

— Там кто-то есть? — сказал он.

— Конечно.

— Это тот человек, который приходил в дом вашего брата?

— Да.

— Полиция прибыла? — быстро спросил он.

— Нет. Я приятельница детектива Логана.

Теперь в его голосе она различила панические нотки.

— Вы можете пройти в мою спальню? Там в тумбочке есть пистолет. Вам остается только снять его с предохранителя.

— Возможно, но это, по всей вероятности, будет затруднительно. Однако здесь оказался детектив Холмс. Он отвезет меня на встречу с Майком. И я могла бы передать… — Но прежде чем она докончила фразу, послышался щелчок. Связь прервалась.

— Сопротивляйтесь сколько сможете. Не садитесь с ним в машину! Слышите, Дана?

Логан покосился на телефон. Разговор прервался. Черт! Он кинулся обратно в комнату, где ожидал его Руби, чтобы поставить подпись под показаниями. Логан схватил со спинки стула свою куртку.

— Можете быть свободны, Джек.

— Но…

Логан шел по коридору, то и дело переходя на бег, при виде его люди расступались. Слегка замедлив свой бег на внутренней лестнице, которая вела в подземный гараж, он нажал кнопку дозвона.

— Кэрол! — крикнул он в трубку. — Где патрульная машина, которую ты послала к моему дому? Почему нет? Ведь было же сказано! — Логан протиснулся в тяжелую железную дверь гаража. — Тогда хватай кого-нибудь из местных полицейских в Иссакве, хватай пожарных. Говори, что у тебя несчастный случай. Сгодится любая машина — пожарная, «скорая помощь». — Он на секунду замолчал, слушая ее вопрос. — К моему дому! Шли их к моему дому!

Дана кинула сумочку в холодильник — единственное, что пришло ей в голову, чтобы ее спрятать, — и, оглядев кухню, вдруг непонятно почему вспомнила что-то совершенно неуместное и несвоевременное: мысленно она увидела Уильяма Уэллеса, спокойно сидящего в своей качалке, увидела, как он бережно трогает и вертит в загрубевших пальцах крохотную серьгу.

«Зачем же вообще вы это сделали? — спросила Дана. — Зачем воплощать в произведении страдания и печаль?»

«Потому что, не воплоти я их, я был бы слеп, как и другие. Видеть окружающий мир и людей в нем значит прозревать не только добро, но и зло. Трудно разглядеть красоту, не видя безобразия. И не почувствуешь радости, не зная, что такое боль. Не умеющий плакать не умеет и смеяться. Не различающий добра не различит и зла».

«Но ведь причина не только в этом, правда? — сказала тогда Дана. — Стена, ограда, которую вы упомянули. Это ведь чтобы уберечь ее, да?»

«Так вы в это верите?»

Она открыла холодильник, достала из сумочки серьгу и сунула ее в лифчик. Потом, пошарив в сумочке, она нащупала цилиндр баллончика и запихнула его под прокладку другой чашечки. Захлопнув холодильник, она вернулась на лестницу и свесилась через перила. Никаких следов мужчины. Она щелкнула выключателем, гася свет. Темные тучи и молнии вдали делали освещение сумрачным. Каждое ее движение отдавалось эхом под сводами потолка. Мужчина будет слышать каждый ее шаг. Ей надо проникнуть в спальню Логана, но находится она в другой стороне дома, за тремя мостками. Но даже и раздобыв пистолет, она не сможет им воспользоваться — ведь она никогда из него не стреляла. Она понятия не имеет, о каком таком «предохранителе» говорил Логан. А кроме того, если этот мужчина подслушивал их разговор, он знает и куда она направляется.

Она ступила на висячий мостик, соединявший кухню с кабинетом, ощутила вибрацию и вновь поразилась, явственно увидев перед собой все тот же неизменный образ. Она закрыла глаза, чтобы видение стало ярче. Затем открыла их, чтобы окинуть взглядом лежавшие на столе инструменты.

Добраться до дома было нелегко, учитывая мост через озеро и, как обычно днем, забитую транспортом трассу 1-90; все это не давало Логану возможности проехать, пока он не свернул у горы Пума. Он крутил руль одной рукой, то выныривая из потока машин, то опять вливаясь в него. Свободной рукой он жал кнопку дозвона, то и дело спрашивая Кэрол, не выехала ли полиция и что слышно с пожарными.

— Пожарная машина в пути. А полиции нет.

— Как это «нет»? Как это, черт возьми?

— В Иссакве вооруженный налетчик захватил аптеку, Логан, и угрожает убить тридцать заложников. Все команды спасателей и квалифицированных медиков либо брошены туда, либо вот-вот будут брошены.

Он защелкнул крышку мобильника и кинул его на сиденье рядом с водительским. Стрелка спидометра металась туда-сюда, как и дворники на лобовом стекле: он то тормозил, то опять увеличивал скорость. Когда он стрелой летел по туннелю

Мерсер-Айленда, на уровне глаз на него неслись желтые огни и все это казалось сценой из научно-фантастического фильма. Машина вынырнула из туннеля, и Логан вздохнул с облегчением, хотя ехать ему еще оставалось минут пятнадцать.

Дана старалась дышать ровнее. Волнами накатывала тошнота. Прислушиваясь к звукам внизу, она еще раз провернула в голове свой план. Чердачные помещения располагались по кругу. Мужчина мог возникнуть либо с одной стороны, либо с другой, она же хотела ограничить эту возможность лишь одной стороной — той, где винтовая лестница.

Взяв в руки пульт стереоплеера, она пошла по мостику обратно. Восьмифутовый мостик держался на пружинных зажимах, обхватывающих металлические костыли, подобно тому как это делают клеммы робота. Дана направила пульт на плеер, стоявший у Логана в кабинете, и нажала кнопку. Передняя стенка плеера ожила, расцветившись сполохами красок. По всему дому из динамиков грянули гитары — звук был оглушительный, точно выстрелили в металлический барабан. Дитя 80-х годов, Логан, как и многие его сверстники, был фанатом группы «АС/ДС», и именно ее диск был вставлен в плеер. Когда по дому разнесся хриплый визг солиста, Дана уронила пульт в раковину. Потом, собравшись с духом, она начала спускаться по винтовой лестнице. Мужчина вынырнул из мрака у основания лестницы. Дана повернулась, метнувшись было обратно вверх, но травмы, оказавшиеся болезненнее, чем она рассчитывала, заставили ее ограничиться неуклюжим карабканьем, причем ребра ее отзывались болью на каждое резкое движение. Лестница под ней задрожала — мужчина взбирался быстро. На верхней ступеньке она почувствовала, как его рука сжала ее щиколотку. Ухватившись за перила, она лягнула его другой ногой и ухитрилась высвободиться. Неверными шагами она добралась до недоконченного стола и упала на него. Металлический кант врезался в травмированную грудную клетку, и от сильной боли она не удержалась на ногах, упав на колени.

И в ту же секунду мужчина набросился на нее. Швырнув ее на стену, он оседлал ее, схватив одной рукой за горло и перекрывая доступ воздуха. Все вокруг поплыло. Предметы завертелись. Он склонился к ней, крича в самое ухо из-за грохота плеера:

— Где серьга?

— У меня ее нет, — процедила она сквозь зубы. Боль скорее взбесила, чем испугала ее. — Ее забрал Логан.

Вытаращенные глаза мужчины показывали, что такой возможности он не учел. Рывком он поставил ее на ноги и прижал дуло пистолета к ее забинтованному лбу:

— Серьгу, мисс Хилл, не то вам сейчас крышка!

Включив понижающую передачу, на смешной скорости, Логан кружил на поворотах дороги, вившейся вокруг горы Пума. Вершину горы затянули тучи. Они тоже вились, закручиваясь воронкой, окутывая мраком небо и лесистые склоны. А потом тучи разверзлись ливнем, подул сильный ветер. Логан одолевал витки дороги, шины судорожно пытались удержаться на покрытии и не поддаться центробежной силе. На соседнем сиденье зазвонил телефон. Логан потянулся к нему, открыл.

— Кэрол? Подождите минуточку!

Он опять включил понижающую передачу, сворачивая на гравиевую дорогу. Задние колеса завертелись, разбрасывая гравий, машина чуть было не потеряла управление. Логан выровнял машину, нажал на газ, и машина рванула вперед, объезжая тупик, но тут перед ветровым стеклом выросли красные хвостовые огни огромной и мерцающей, как бьющееся сердце, пожарной машины. Логан изо всех сил нажал на тормоз, и машина встала в нескольких дюймах от пожарного грузовика.

— Пожарная машина не может проехать по этой дороге! — прокричала в трубку Кэрол. — Она не может маневрировать! Они говорят, что им развернуться негде!

Мужчина притиснул ее к холодильнику. Боль, как электрическим разрядом, пронзала тело. Одной рукой он мертвой хваткой сжимал ее горло, другой — приставлял к ее лбу дуло пистолета.

— Отдайте серьгу, мисс Хилл, тогда вы можете остаться в живых!

В сводчатые окна били струи дождя, тяжелые капли ударяли в стекло с той же яростной силой, с какой гитарные звуки — из динамиков.

— Я уже сказала, что серьга у Логана, — сквозь стиснутые зубы буркнула Дана.

Он вмял ее щеку в холодильник, сильнее надавив дулом пистолета. Она почувствовала, как пистолет уперся ей в зубы.

— Тогда и в живых оставлять вас незачем!

Он оттянул курок.

Она вскрикнула — страх пересилил доводы рассудка:

— Она спрятана. Мужчина наклонился к ней:

— Где спрятана?

Дана упиралась, не поддаваясь. Пошарив позади себя, он положил на стол пистолет и взял ножницы для резки жести. Потом он схватил ее руку, оттянув ее указательный палец, заставил разжать ладонь и вонзил острие ножниц в костяшку пальцев. Кожа лопнула, по тыльной стороне руки полилась кровь. Она почувствовала прикосновение ножниц к кости.

— Нет! — вскричала она. — Нет!

Логан швырнул мобильник на сиденье и, выскочив из машины, заскользил по глине, пробираясь к водителю пожарной машины; вспрыгнув на подножку, он стал потрясать своим полицейским знаком и, перекрикивая шум дождя и вой ветра, приказывать водителю двигаться.

Водитель лишь мотал головой, крича в свой черед:

— Не могу! Последний поворот никак осилить не можем! Уже десять минут бьемся — все без толку. Сюда машину поменьше надо, но под такой грозой никакая в гору не поднимется. Дорога все равно будет мокрой. Я такой черной тучи в жизни на этой горе не видал.

Логан такую тучу здесь видел, правда всего однажды — грозу она принесла тогда нешуточную. Он в сердцах стукнул по кузову пожарной машины. Узкая дорога не давала «остин-хили» возможности проехать, равно как и отступить, а ждать, пока неповоротливая пожарная машина сползет с горы, значило потерять слишком много драгоценного времени. Дождь лил как из ведра, окатывая Логана с ног до головы. Он взглянул на крутизну, прорезаемую дорогой. Навскидку до вершины надо преодолеть футов пятнадцать — двадцать пять скользкой кручи. В такую погоду это все равно что лезть на ледяную гору в одних носках. Над головой с треском сверкнула молния. Возможно, именно это подсказало Логану некую идею, а может быть, и не это — он не понял, но так или иначе идея у него возникла.

— Насколько высоко можно выдвинуть эти задние лестницы? — спросил он.

— Давайте серьгу, мисс Хилл, или я буду так резать вам каждый сустав по очереди.

По ее запястью струилась кровь.

— Хорошо. Хорошо.

— Где она?

Дана опустила глаза, глядя на свою блузку, пуговицы с которой были сорваны. Мужчина выпустил ее руку и выронил ножницы. Когда он потянулся к ее груди, она прикрыла ее руками и возмущенно воскликнула:

— Не прикасайтесь ко мне! Не смейте даже и мечтать об этом!

Но он с силой прижал ее к своему телу.

— А я мечтал! — Дыхание его было тяжелым, затхлым. — Так мечтал! Ведь мне нравится бороться, побеждать в драке! — Высунув язык, он лизнул ее щеку. Потом отстранился. — Достань-ка!

Дана пылала гневом и болью. Она сунула руку в лифчик. В уши назойливо лезла музыка из стереоплеера.

— Вот!

Она нажала на клапан газового баллончика, направив струю газа прямо в глаза мужчины. Тот отпрянул, чертыхаясь, щупая свое лицо. Дана толкнула его, и он потерял равновесие, упав на стол. От боли в боку ей было трудно двигаться. Она повернулась и, ступив на помост, пошла по нему, хватаясь за поручни, как за костыли; каждый шаг отдавался мучительной болью. Все, что она могла, — это медленно переставлять ноги. Перебравшись на противоположный конец мостка, она едва не рухнула, прижимаясь к стенке, глядя назад, на пройденный путь. От грозовых туч в окнах было черно, но в темноте она разглядела, что мужчина поднялся и трет глаза. Потом он пошел вперед неверными шагами, вытянув руки перед собой, почти на ощупь двигаясь к мостку.

«Давай! — мысленно твердила Дана. — Шагай вперед, сукин ты сын!»

Логан стоял на третьей перекладине лестницы. Выдвинувший лестницу пожарный постарался максимально приблизить ее к горе, но из-за неровности склона верхушка лестницы отстояла от гребня фута на четыре или пять. Логан делал знаки придвинуть лестницу плотнее. Но пожарный жестами показывал ему, что приблизить ее он не может. Логан посмотрел вниз. Нижний край лестницы врезался в породу и царапал глину. Высота, на которую его подняли, была предельной.

Он сделал глубокий вдох и, ухватившись обеими руками за верхнюю перекладину, осторожно поднялся на самый верх, постоял там секунду, проверяя, твердо ли держится на ногах, как готовящийся к прыжку пловец. Затем он прыгнул на склон. Приземлившись почти возле самого гребня, он ухватился руками за какие-то корни, чтобы не скатиться вниз, роя ногами землю в поисках опоры. Это вызвало легкий обвал — камушки и комья глины посыпались с горы на крышу пожарной машины.

Логан подтянулся на самый гребень, встал с колен на ноги и припустил через лужайку к окружавшей дом рощице. Несмотря на хорошую физическую форму и тренированность, он задыхался. Он старался дышать ровнее, но волнение заставляло его бежать неумеренно быстро. Он задевал сучья, подлезал под кроны деревьев и обегал стволы, пытаясь удержаться на ногах и не упасть. Из рощицы он выпрыгнул метрах в двадцати от переднего входа. Внутри было темно — ни одной зажженной лампочки. Бушевавшая гроза скрадывала звуки, и казалось, что колокольчики раскачиваются в полной тишине.

Загораживаясь рукой от дождя и приставив ее козырьком к глазам, он различил внутри, за темными стеклами, тень человеческой фигуры — кто-то стоял на мостках.

Мужчина ступил на мостки, цепляясь одной рукой за перила, другой продолжая тереть глаза.

«Давай, — шептала Дана. Она пыталась побороть волнами накатывающую на нее тошнотворную боль. — Давай же!»

Мужчина сделал еще несколько нетвердых шагов и остановился. Он оглянулся назад, и на краткий миг Дане почудилось, что он готов повернуть обратно. Но, секунду помедлив, он пошел вперед. На полпути он вновь остановился и поднес руку к виску, словно пораженный внезапной мыслью или же приступом головной боли. Он накренился вправо и свесил голову через перила. Образ, стоявший у нее перед глазами, был совершенно четок, как и тот, что увидела она в кухне Майка Логана, и так же ярок, как и первое впечатление от неоконченной скульптуры на столе у Уильяма Уэллеса.

Человек на мостке схватился обеими руками за перила, словно почувствовал внезапное головокружение, когда ноги вдруг ослабевают и пол начинает колебаться. Он в замешательстве мотнул головой, но ноги все равно не слушались, отказываясь двигаться. Он взглянул вперед, туда, где на другом конце мостка сидела Дана. В темноте она увидела, как сверкнули его глаза — теперь они не казались темными безднами, мертвенными, как заброшенные штольни. Они пробудились к жизни, отразив красные и оранжевые отблески невидимого пламени. Он навел на нее пистолет. Собрав остатки сил, Дана подняла ломик и втиснула его конец между зажимом и металлическим костылем, на который крепился помост.

Мужчина зашатался, теряя равновесие, как будто помост под ним внезапно качнулся, уходя из-под ног. Он выронил пистолет. За окнами с треском ударила молния, осветив все вокруг синей вспышкой. В такт гитарам и барабанам грянул гром.

Ломик висел, покачиваясь на деревянной балке, и Дана чувствовала, как в руках ее убывает сила. Мужчина устремился вперед, еще секунда — и он преодолеет мостик. Дана наклонилась и, дрожа всем телом, из последних сил надавила на ломик. Тот наконец поддался, послышался треск — с таким звуком обламывается сук на дереве, — металлические зубья раздвинулись, ослабив хватку.

— Туда тебе и дорога! — пробормотала Дана.

Логан распахнул дверь, громко зовя Дану — грохот музыки, громовые раскаты и треск молний заглушали его голос. Перепрыгивая через ступеньки, он взбежал по винтовой лестнице, увидел кровь на полу в кухне и ступил к краю бывшего мостка, на месте которого теперь зияла расщелина глубиной 25 футов. На другом ее краю сидела, скорчившись у стены и не отвечая на зов, Дана. Он бросился туда в обход, по другим мосткам, чувствуя, как они подрагивают под его тяжестью. Выключив стерео, он склонился к ней:

— Дана, ты в порядке? Дана, ты меня слышишь?

Она глядела непонимающим взглядом и была очень холодной на ощупь. Опасаясь, что она вот-вот потеряет сознание, он стянул покрывало с кровати в своей спальне, укутал в него Дану и снес вниз по лестнице. Уложив ее на диван в гостиной, он стал зажигать камин. Потом бросился обратно в кухню, приготовил ей чашку чая, согрев воду в микроволновке и все это время заново переживая момент, когда, вбежав в дом, он увидел, что мостик сейчас рухнет. Стоявший на нем человек ухнул вниз, как будто под ногами у него открылся люк, полетел ногами вперед, угодив прямо на стеклянный столик, мгновенно разлетевшийся тысячью осколков с грохотом, подобным удару грома. Еще живой, человек поднялся на осколки, окровавленный, расцарапанный; он глядел, словно в последний раз моля о пощаде. Мостик над ним висел криво, один конец его провис. Логан с ужасом следил, как под своей тяжестью он накреняется все ниже, вылезая из зажима, пока не обрушился с чудовищной силой на голову мужчины, придавив его свинцовой тяжестью.

Звонок микроволновки отвлек Логана от этого зрелища, он вынул кружку, бросил в кипяток пакетик чая и проделал путь обратно вниз по лестнице. Сев возле Даны на диван, он поднес к ее губам чашку. Она стала пить маленькими глотками, а после ее повело набок — она склонила голову ему на плечо, и они замерли так в молчании, слушая, как бушует гроза.

На овале подъездной аллеи перед домом Логана стояли полицейская машина и «лендровер» Кэрол Нучителли. Гроза прошла, темные тучи рассеялись, превратившись в пасмурную пелену с редкими заплатками небесной синевы. Стоя в передней двери, Логан слушал пение птиц и звон колокольчиков. Из-за происшествия в аптеке Бартелла он так и не смог вызвать наряды местных полицейских или пожарные расчеты. Это же помешало примчаться сюда и репортерам, за что он был им чрезвычайно благодарен. Сейчас он закруглял беседу с Нучителли и еще одним детективом из Северного округа. Последнего звали Джеймс Фик, в свое время он был форвардом в команде университета Орегона и все еще сохранял былую спортивную выправку.

— Что сообщали по радио? А газетчики уже успели пронюхать? — спросил Логан у Фика.

— Пока сообщений нет, — покачал головой Фик. — Все заняты случаем у Бартелла. Уже три часа ведется прямой репортаж. Все журналисты либо там, либо корпят на своих рабочих местах, выискивая информацию о налетчике и заложниках. Ты же никому не интересен, Логан.

Логан кивнул.

— Я попрошу тебя оттянуть все елико возможно. Не хочу, чтобы газеты трезвонили о том, что здесь произошло. Если репортеры начнут донимать расспросами, скажешь им, что был небольшой пожар и что пожарные не смогли проехать из-за плохой дороги. Но гроза загасила огонь. Такое возможно?

Фик кивнул. Тело мужчины с пистолетом было уже уложено в мешок и отнесено на заднее сиденье «лендровера» Нучителли.

— Подержи труп в холодильнике, Нуч, пока я не разберусь, что к чему. Если кто-нибудь, кто бы то ни был, запомни, проявит интерес и позвонит, играй в молчанку. Я еще не выяснил, как далеко это все простирается.

Нучителли пожала плечами:

— Ну, отчего он умер, по крайней мере, ясно. А кто он такой?

— Доверься мне, Нуч. На этот раз и впрямь лучше имен не называть. — Она улыбнулась, и он добавил: — Твою любезность я не забуду.

— Можешь пригласить меня на ужин, — с прежней улыбкой сказала она.

Застигнутый врасплох таким предложением, Логан не сразу нашелся с ответом.

Нучителли взглянула поверх его головы, туда, где на диване сидела Дана, все еще укутанная.

— Вечная история! — сказала Нучителли и покачала головой. — А надо делать вид, что все в порядке.

Она повернулась и пошла к машине.

Логан закрыл за ней дверь и вернулся в дом. Стоя на верхней из ступенек, ведущих в гостиную, и держа руки в карманах, он глядел, как Дана изучает свой забинтованный палец.

— Как палец?

Она подняла глаза:

— Хорошо.

— А остальное?

— Лучше.

— Еще чаю хочешь?

Она покачала головой. Потом поглядела на фотографию в рамке.

— После того как вы поженились, когда это выяснилось?

Логан спустился вниз.

— Дистрофия мышц? Мы знали это еще с колледжа. Роман наш начался в школе. А диагноз был поставлен, когда Саре было восемнадцать. У нее это, по-видимому, наследственное — дистрофией мышц страдали некоторые ее родственники по материнской линии. Счастье еще, что до восемнадцати это не проявилось.

— Ты знал о болезни и все же женился на ней?

Вопрос прозвучал неожиданно, но Логан был готов к нему. Ему уже и раньше задавали этот вопрос. Даже его родители были против их брака. Говорили, что он потратит лучшие годы жизни, вынося горшки за инвалидом. Он сел в кресло напротив Даны, опершись руками о бедро.

— Я любил ее.

— Но ты знал, что она станет калекой, что она обречена.

Он пожал плечами:

— Это не влияло на мои чувства. Я влюбился в нее не из-за ее внешности, хотя прекраснее ее не было в мире женщины. Я влюбился в нее, потому что только она вызывала во мне такие чувства. И когда болезнь приковала ее к креслу, это не изменилось. Она осталась по-прежнему прекрасна, и чувства мои остались неизменными.

Дана подняла взгляд к мосткам наверху:

— Ты знал, что она не сможет здесь жить, в доме с этими мостками и лестницами. Наверное, и она это знала.

Он кивнул:

— Наверняка знала.

Она скинула с себя покрывало. Блузка ее была порвана, джинсы все в крови.

— Мне не во что переодеться.

— Вы с Сарой примерно одного размера. В шкафу в спальне осталось кое-что из одежды. — Дана замотала головой. — Пожалуйста. Одежда лежит там уже пять лет. Сара была очень щедрой. Она не разрешила бы тебе остаться в такой блузке. А иголка с ниткой тут не помогут. — И он направился вверх по лестнице. — Боюсь, что это будут джинсы и свободная рубашка. Сара не была большой модницей.

Дана улыбнулась.

— Думаю, мы бы нашли общий язык, твоя жена и я, — сказала она.

Он приостановился и бросил на нее взгляд:

— Думаю, что ты права.

Огромные, от пола до потолка, пуленепробиваемые окна в кабинете Роберта Мейерса открывали панорамный вид на грифельно-серые воды залива Пьюджет. Паром, направлявшийся из Сиэтла в Викторию в Британской Колумбии, скользил подобно водомерке мимо Бейнбридж-Айленд, оставляя позади себя след в форме буквы «U», пролагая свой путь среди белых треугольничков сновавших туда-сюда парусных яхт. Грузовое судно вдали с громоздившимися на нем разноцветными, высотой с трехэтажный дом контейнерами тащило свой груз в порт. Горизонт окаймляла горная цепь Олимпик с остатками снега на вершинах.

Сиэтл больше не был потайной жемчужиной, найденной некогда прадедом Мейерса. К неудовольствию коренных обитателей, которое они и не думали скрывать, американцы открыли для себя Изумрудный город. Вайерхозер, Боинг и Макдональд Дуглас продолжали играть видную роль в местном и общенациональном масштабе, символизируя результаты трудолюбия, упорства и долголетнего следования традициям. Но общественную жизнь все больше определяли Интернет,

Майкрософт, миллиардные состояния Билла Гейтса и Пола Аллена и всеобщее увлечение высокими технологиями; возможность в одночасье стать миллионером проникала в сознание людей, развивая в них дух предпринимательства и ощущение, что все возможно и достижимо; ощущение это преобразило город, подобно тому как золотая лихорадка 40-х годов XIX века преобразила Калифорнию, не просто населив город искателями удачи, но и развив строительную индустрию и насадив в нем массу компаний, связанных со строительством. Те, кто приезжал на Тихоокеанский Запад, обуреваемый желанием мгновенно разбогатеть, оседали там, строились в расчете на приличное и доступное жилье, создавая здоровый стиль жизни на природе.

Интернет, сотовые телефоны и мейлы объединили нацию, сделав мир еще теснее. Местожительство человека перестало быть определяющим фактором для возможности выиграть общенациональные выборы. Мысль, что президентом США может стать выходец из окраинного и удаленного от политических схваток штата, уже не казалась несбыточной иллюзией. Клинтон был родом из Арканзаса, Джимми Картер — из Джорджии. Оба штата не могли обеспечить лавину избирательных бюллетеней. Роберт Мейерс чуял, что приспело время для того, чтобы президентом стал житель Северо-Запада. Пробывший в президентах два срока республиканец Чарльз Монро не имел больших заслуг за все восемь лет президентства, и представить кандидатуру, способную всколыхнуть общественное мнение или даже вызвать к себе сколько-нибудь заметный интерес, республиканцы не могли. Демократы также тасовали старые надоевшие карты. Они заклинали Мейерса дождаться своей очереди, предлагая, чтобы подсластить пилюлю, престижные должности и руководящее положение в сенате. Они намекали ему, что он слишком молод и неопытен. Говорили, что проигрыш подпортит его перспективу в последующих избирательных кампаниях, но все это не могло поколебать Мейерса. Проигрывать он не собирался. Он отвечал, что Америке вновь требуется дерзость и предприимчивость, что результаты предварительных опросов, цифры которых лежали у него перед глазами на рабочем столе, убеждают в его правоте. С недели, прошедшей с его самовыдвижения, число демократов, собирающихся голосовать за него, выросло, достигнув 38 процентов. Он был уверен, что по мере того как избирательная кампания будет наращивать обороты, цифра эта возрастет еще больше.

Уверенность никогда ему не изменяла. Это тоже было качеством, воспитанным в нем его отцом. Унаследовав от него родовое гнездо, Мейерс тут же пристроил к нему здание из стали и бетона, украшенное 70-футовой облицованной песчаником колоннадой, которое теперь газетчики называли «Нашим Западным крылом». Здание включало в себя его кабинет, кабинеты помощников и секретарей, конференц-зал на пятьдесят мест, театральный и кинозал и зал для приемов с банкетным залом, вмещающим 400 человек. Личные апартаменты его и жены были снабжены мониторами и находились на постоянном контроле охраны, размещавшейся в цокольном этаже и насчитывающей целый штат сотрудников — бывших военнослужащих разведывательных или военно-морских частей. Таким образом, к секретной службе они были уже привычны и могли без особого труда перейти к выполнению сходных функций после избрания его президентом.

Одетый по-домашнему в кашемировый свитер, джинсы и дешевые мокасины, Мейерс сидел за письменным столом ручной работы, сделанным из строевого леса, груз которого вез некогда корабль, потерпевший крушение в арктических водах. Корабль этот столетие спустя после крушения обнаружили китобои и попытались его поднять, однако безрезультатно, но лес все же спасти и использовать удалось. Письменный стол и другие предметы меблировки в кабинете Мейерса были сделаны из этого дерева. Мейерс поднял глаза от текста речи, которую собирался произнести перед своими сторонниками в субботу в отеле «Фермонт Олимпик», и, поглядев на каминные часы, потянулся к телефону и нажал заранее заданную кнопку:

— Что, мистер Бутер еще не приезжал?

Начальник смены ответил, что Питер Бутер еще не доложил о прибытии и что попытки дозвониться ему на сотовый оказались безрезультатными. Так вот пропадать неизвестно где было не похоже на Бутера.

— Пошлите кого-нибудь к нему домой. А когда он прибудет, пусть немедленно доложит мне.

Мейерс закончил разговор и вернулся к своей речи, но быстро обнаружил, что читает и перечитывает лишь первую строчку.

Она приняла горячий душ, и от воды и пара боль несколько приутихла. К тому же она согласилась принять таблетку болеутоляющего. Выйдя из душа, она вновь оглядела в зеркало все свои шишки, синяки, царапины и кровоподтеки. Картина была неприглядной. Она похожа на боксера-профессионала, выдержавшего пятнадцать раундов жесткого поединка.

Дана осторожно влезла в одежду, которой снабдил ее Логан. Сара Логан была дюйма на два выше ее и, возможно, на несколько футов тяжелее, пока не исхудала и не ослабела от болезни. Лишние дюймы одежды помогли ей без особых мук облечь в нее все свои бинты и болячки. С трудом нагнувшись, она закатала обшлага брюк, натянула носки и надела теннисные туфли.

Теперь, когда висячий мостик рухнул, ей пришлось добираться в кухню с другой стороны, обходя дом по периметру. В кухне Логан, стоя к ней спиной, резал на деревянной дощечке фрукты для салата, который собирался подать на стол вместе с сандвичами с индейкой. Здесь же стояло молоко в стакане.

— Голодна ты или нет, из больницы тебя отпустили под мою ответственность и на мое попечение, и тебе надо…

Дана отводила волосы с лица и завязывала их в конский хвост, когда вдруг осознала, что Логан внезапно замолчал и глядит на нее.

— Прости, — сказала она, вдруг почувствовав, как ей неловко в этой одежде. — Наверное, лучше бы я надела что-нибудь другое.

— Нет. Нет. Все в порядке. — Логан положил нож и вытер руки белым полотенцем. — Просто я давно не видел на ком-то этой одежды. Пора ее использовать. Я собирался пожертвовать ее благотворительной организации. Есть хочешь? — Он кончил резать яблоко и смахнул ломтики в миску, где уже лежали дольки апельсина и нарезанный банан.

Дана прошла в кухню.

— Умираю с голоду.

— Чудно. Садись. Накормлю чем бог послал.

Она села к столу из сосновых досок, где вместе с тарелками и приборами стояли миска салата и стакан молока и лежали сандвичи. Сам он стоя откусил от второго сандвича.

— Звать его Питер Бутер. Служил в морской пехоте, так что выяснить подробности его биографии особого труда не составило. Сорок один год, не женат и женат никогда не был. Родился и вырос здесь, на Северо-Западе. С Мейерсом знаком с детских лет.

Дана перестала жевать.

— В морские пехотинцы подался, когда его вышибли из колледжа, после того как одна студентка обвинила его в изнасиловании. Потом она отказалась от обвинений, и дело замяли. Жертва была несовершеннолетней, так что процесс был закрытым.

Бутер участвовал в операциях «Буря в пустыне» и «Охота на лис» и в американском десанте в Югославии. Демобилизовавшись, он вернулся в Сиэтл и некоторое время служил в полиции, но не осилил обучения. Мейерс взял его к себе в охрану. Мужик, с которым я встречался у Маккормика, оказался в мотеле в вечер убийства Лоренса Кинга. Типичный пример невезения — оказаться в неположенном месте в неположенное время, занимаясь неположенным делом. Бутера он, однако, успел разглядеть хорошо, так что, думаю, он его вряд ли забудет. Через несколько дней, смотря вечером телевизор, он едва не получил инфаркт, когда увидел Бутера в толпе рядом с Мейерсом. Можно даже сказать, что именно это пробудило в нем совесть. Бутера он признал по передаче.

Дана покачала головой:

— И что нам это дает? Бутер-то мертв.

— Да, но у нас имеется человек, готовый присягнуть, что Кинга убил именно Бутер, а последний тесно связан с Робертом Мейерсом. Что пошатнет уют маленького мирка Мейерса.

— Я вовсе не хочу, чтобы пошатнулся его мирок, Логан. Такое наказание было бы недостаточным. Я хочу, чтобы его судили как убийцу моего брата.

Рука Логана опустила сандвич на стол.

— Я располагаю адресом Бутера, его квартира в Беллтауне. Мне еще неизвестна в точности вся суть этого дела, Дана, но, учитывая связь Бутера с Мейерсом, я склоняюсь к мысли, что действовал он в одиночку, а не в составе некой группы изменивших своему ремеслу охранников. Но в точности я этого не знаю. Я попросил судебного эксперта не разглашать новость о смерти Бутера. Это позволит нам выиграть время, прежде чем Мейерс успеет напасть на след Бутера.

— Разве для этого не требуется судебное распоряжение, детектив?

Логан пожал плечами:

— Для такого распоряжения нужна куча бумажек, после чего судья, недовольный тем, что его растолкали и подняли с постели, скорее всего, объявит мне, что для получения такого решения у меня нет достаточных оснований. — Он опять куснул свой сандвич. — В общем, сначала нам надо просто взглянуть. Как ты насчет того, чтобы проехаться туда?

— Мне идея эта не очень нравится, но если ждать, пока это мне понравится, квартира к нашему приезду будет вычищена, как и произошло с хижиной в Рослине.

— Этого-то я и боюсь.

Квартира Питера Бутера помещалась в охраняемом доме на Второй стрит района Беллтаун. Расположенный к северу от финансового центра Сиэтла Беллтаун за предыдущие пять лет был основательно расчищен и улучшен. Застройщики соорудили здесь шикарные кондоминиумы с видом на залив Пьюджет, жилые кварталы и первоклассные рестораны. Однако все эти новшества не в силах были уничтожить следы того, что некогда делало Беллтаун опасным районом. Остались кое-какие мелкие винные лавочки и бары. Остались бродяги, так как либеральное законодательство округа не преследовало наркодилеров и людей без определенного места жительства. В белом, облицованном плиткой вестибюле с растениями в кадках и хрустальными люстрами, за своей конторкой сидел охранник. Логана и Дану охранник переадресовал к управляющему — худому, до времени поседевшему мужчине, встретившему их на пороге своей квартиры одетым в лиловую фуфайку университета Вашингтон, пижамные брюки и шлепанцы.

— Никаких неприятностей он мне не доставлял, — говорил с легким акцентом жителя Луизианы управляющий, ведя их по освещенному канделябрами коридору. — Он что, в неприятную историю вляпался?

Логан незаметно сделал знак Дане.

— О нем сестра беспокоится. Уже несколько дней, как от него нет никаких известий. Мы только на его квартиру хотели взглянуть.

Они вошли в лифт, и управляющий повернулся к Дане со словами:

— Надеюсь, что с ним все будет в порядке.

— Сколько здесь стоит квартиру арендовать? — спросил Логан.

— Начиная от тысячи двухсот и выше в зависимости от вида. Квартиры на верхних этажах с окнами на запад идут по две тысячи четыреста.

Они поднялись на двенадцатый этаж и прошли к второй слева квартире. Управляющий открыл ее запасным ключом, и они очутились в чистейшем мраморном холле, а затем и в гостиной с белым ковром и минимумом мебели. В комнате стояли лишь диван с твердой спинкой и стол. Никаких картин на стенах, никаких безделушек на каминной полке. Встроенные книжные полки также были пусты. Телевизора, стереосистемы — ничего этого не было. В смежной с гостиной столовой над местом, предназначенным для обеденного стола, висела позолоченная люстра. Своей привлекательностью квартира была обязана прежде всего виду. Раздвижные стеклянные двери вели на балкон, откуда открывался вид на залив Эллиот и огни Бейнбридж и Вэшн-Айленд.

Логан повернулся к управляющему:

— Сколько, говорите, он уже здесь прожил?

Тот, по-видимому, был также немало озадачен скудной меблировкой квартиры.

— Он подписал договор об аренде примерно год назад. Наверное, не любит обременять себя вещами. — Эти слова управляющий адресовал Дане.

В кухне они обнаружили безукоризненно чистые столы и пустые ящики дубовых шкафов. Логан не стал тратить здесь время — он прошел дальше по коридору, мимо находившейся слева двери в ванную. Коридор упирался в накрепко запертую дверь.

Когда Логан попросил управляющего ключ от двери, тот замотал головой:

— Он, наверное, сам замок врезал.

Логан отступил на несколько шагов, оперся задом в противоположную стену и, подняв ногу, изо всей силы пнул дверь. После трех таких пинков дверь не выдержала.

— Заставьте его это оплатить, — посоветовал он управляющему.

— Да уж, придется, — сказал управляющий.

Комната выглядела как командный пункт или штаб главнокомандующего. На раздвижных столах в ряд стояли мониторы и клавиатуры компьютеров. Под столами располагались компьютерные провода и дисководы, принтеры, факсы, по меньшей мере две бумагорезальные машины, машины для ламинирования и прочее оборудование, назначение которого Логан даже не мог определить. Он повернулся к Дане:

— Вот и объяснение, откуда у детектива Дэна Холмса все его документы и смазанный телефонный номер.

Все стены были обвешаны картами и фотографиями, исчерканными красным фломастером. На столе громоздились телефонные аппараты и куча водительских удостоверений, кредитных карточек и паспортов — каждый документ снабжен фотографией Бутера, но имена владельцев разные.

Управляющий присвистнул.

Логан вывел его за дверь и повел к входной двери.

— Об этом вам надо помалкивать. Идет расследование.

— Вы думаете, он занимался чем-то противозаконным?

— Я думаю, что он находился на правительственной службе.

— Вы имеете в виду ЦРУ или что-то в этом роде?

— Не знаю. — Логан надеялся, что, припугнув управляющего, он заставит его молчать. — Но я посоветовал бы вам, рассказывая об этом, соблюдать предельную осторожность. А лучше вообще никому ничего не рассказывать. Это может поставить под угрозу жизнь этого человека.

Управляющий вскинул вверх руки:

— Нет проблем! Мне и самому неохота впутываться в такие дела.

— Я запру дверь, когда мы кончим, и оставлю вам ключ.

Закрыв входную дверь, Логан вернулся в спальню. Дана просматривала кипу картонных папок на столе, читая напечатанные на них фамилии и пролистывая содержимое. Фамилии на папках были узнаваемы — служащие высокого ранга и руководители крупных американских компаний. Внутри содержалась секретная информация — как об этих служащих, так и о финансовых делах компаний.

— Думаю, теперь понятно, почему Мейерс был так неизменно удачлив во всех своих финансовых делах, — заметила Дана.

Логан покачал головой:

— Ничего не оставлять на волю случая, так ведь? Дж. Эдгар Гувер мог бы им гордиться.

Дана все ворошила папки, и вдруг ее пробрала дрожь:

— Логан!

Логан заглянул ей через плечо. Внутри папки было несколько фотографий Даны — перед витриной ювелира, на парковке в аэропорту, у себя дома в Монтлейке и в стеклянных дверях вестибюля фирмы «Стронг и Термонд» в центре Сиэтла. Когда она увидела себя с Молли, которую она забирает из детского сада, сердце ее сжалось.

— Господи, он знает все: мой домашний адрес, где я работаю, мои телефонные номера, номера банковских счетов… и где живет моя мать. — Она пролистала папку и вытащила еще один листок. — Это часы работы детского сада. Господи, а вот и доверенность — разрешение ему забрать девочку!

Логан успокоил ее.

— Теперь он не воспользуется этим, Дана. Девочке ничто не угрожает.

— Ну а если он не один?

— Мы заберем эту папку с собой.

Наклонившись, он порылся в других папках, лежавших в коробках на полу и приготовленных на вынос по первому требованию.

— Странно. — Он взял в руки одну папку. — К чему бы здесь оказаться Роберту Мейерсу?

Дана взглянула.

— Но здесь пусто, — сказала она, открыв папку. Потом она забрала папку и углубилась в нее.

В отличие от остальных, эта папка пожелтела от времени. Надпись, сделанная чернилами от руки, выцвела. Когда Дана сравнила ее с такой же выполненной от руки надписью со своей фамилией, она заметила, что почерк на папках тоже разный. Она сравнила надпись с другими — результат был тот же.

— Это другая папка. — Она передала папку Логану, показав ему и другую. — Это почерк Бутера. А это — нет.

Логан взял в руки обе папки и внимательно рассмотрел их.

— Так откуда же у Бутера эта папка?

— И что в ней было?

Они еще порылись в папках, но ничего, что связывало бы Питера Бутера с Маршаллом Коулом, Лоренсом Кингом или же Джеймсом, не обнаружили. Дана осмотрела доску для памятных записок, висевшую на стене над столом. Там были вывешены клочки бумаги и газетные заметки. Внимание Даны привлекла одна написанная от руки записка — там значились адрес в Редмонде, штат Вашингтон, и фамилия над ним. Доктор Фрэнк Пилгрим. Несомненно, она уже где-то видела эту фамилию, но где, вспомнить не могла.

— Пошли, — сказал Логан. — Мы можем связать Бутера и убийство Кинга. А этого достаточно, чтобы я сумел добыть ордер на обыск и еще раз вернуться сюда. Я задействую прокурора и получу ордер уже к утру. Тогда эксперты соберут здесь вещдоки, которые мы сможем поподробнее изучить у меня в кабинете.

— Здесь должно быть что-то. Что-то, чего мы не заметили.

— Возможно, взглянув свежим взглядом, мы это и обнаружим. День был довольно-таки утомительный.

Они спустились на лифте и направились по коридору к квартире управляющего. При приближении к ней Логан услышал доносившиеся оттуда голоса. Дверь была открыта. Удержав рукой Дану, Логан осторожно заглянул за дверной косяк. Управляющий разговаривал с двумя мужчинами в пиджаках.

— Да минут двадцать назад, — говорил управляющий.

Логан схватил Дану за руку, подтолкнув ее дальше по коридору к металлической двери с табличкой «Выход», быстро открыл дверь, и они сбежали вниз по лестнице.

Сидя в кресле рядом с водителем, Дана все вертела в уме фамилию на записке, которая была прикреплена к доске в квартире Бутера. Она силилась представить себе лицо, стоящее за этой фамилией, но лица не возникало. Тогда она попробовала восстановить последовательность своих действий в последнее время — с которым из них могла быть связана эта фамилия? Опять-таки безрезультатно.

— Ты посетила раковый центр, — сказал Логан. — Возможно, это не мое дело, но я прочитал надпись над входом в здание на одной из фотографий. К концу жизни Сары я слишком много времени проводил в приемных докторов, чтобы теперь не обращать внимания на такого рода вещи.

— У меня рак, — сказала Дана.

Логан повернулся к ней:

— Прости. И серьезный?

Она улыбнулась его словам:

— Разве бывает несерьезный рак?

— Я имел в виду…

— Ничего, все в порядке. — Она помедлила секунду, внезапно осознав, что еще ни с кем не говорила на эту тему. — Я обнаружила уплотнение в груди. Опухоль злокачественная. Мне придется лечь на операцию. После того как они это вырежут, они смогут уточнить диагноз.

— И это все совпало — убийство Джеймса и это?

— Да, недели две я как в аду нахожусь. — Она взглянула на часы. — Мне надо домой, к дочке, Майк. Хоть что-то должно напомнить, что в мире есть и добро.

На подъездной аллее, где припарковался Логан, его фары осветили стоявший там на видном месте черный с белым патрульный автомобиль. Он заглушил мотор, вылез и, открыв пассажирскую дверцу, предложил Дане руку. Даже с его помощью вылезла из машины она с трудом. Боль превратилась в тягостное оцепенение — словно все ее суставы схватило морозом. Припомнился Железный Дровосек из сказки «Волшебник из страны Оз», периодически нуждавшийся в смазке. Поморщившись, она согнула ногу в колене, вытащила ее из машины и ступила на землю. Тучи, весь день то и дело проливавшиеся дождем, сейчас рассеялись, серая пелена ушла, и ночное небо было безоблачным — темно-синим и звездным. По дороге к дому ее родителей они с Логаном обсуждали возможность действия — возможностей было немного.

— Я мог бы просто поехать к нему домой и постучать в дверь, — сказал Логан, продолжая беседу. — Так сказать, подразнить зверя в его логове.

Она покачала головой:

— Такого, как Роберт Мейерс, этим не подразнишь. Раньше, чем ты успеешь стукнуть в дверь, он потребует санкции прокурора. Связывая Бутера с Кингом и Коулом, мы не можем связать Мейерса с серьгой. У нас нет даже доказательств, что серьга эта принадлежит Элизабет Мейерс. По крайней мере, доказательств, которые могли бы фигурировать в суде. И роман Элизабет Мейерс с Джеймсом мы также не можем доказать, а значит, мы не можем говорить и о мотиве. Все доказательства — косвенные. А это нас сильно не продвинет, Майк. Бесполезно обвинять убитого, — сказала она, имея в виду Бутера. — Мне нужен Мейерс. И ключевая фигура тут — его жена. Надо найти способ выйти на нее.

— Это нелегко, Дана. Если наши предположения верны, Мейерс будет держать ее под замком и строгим контролем. А потом, даже если нам удастся убедить ее, что Мейерс убил твоего брата, нет оснований считать, что она захочет впутываться в это дело, в особенности теперь, когда Джеймса нет в живых.

Дана зябко поежилась, обхватив себя руками.

— Значит, надо изобрести какой-то другой путь.

— Если путь будет косвенно касаться его жены, это может быть опасно, Дана.

— Знаю, — сказала она. — Спасибо. — Они постояли в неловком молчании. Затем Дана повернулась и пошла вперед, к дому.

Когда Дана закрыла за собой дверь в крытую ковром гостиную, ее мать шагнула к ней. На синей кожаной кушетке сидела и пила чай женщина-полицейский. Перед ней на столике орехового дерева стоял серебряный поднос с датскими сдобными печеньями и чайник.

— Господи, Дана, — проговорила мать. Она еще не видела Дану в ее теперешнем состоянии. Сначала катастрофа с автомобилем, потом эта история с Питером Бутером. — Ты ранена? Что с тобой?

— Все в порядке, мама. Выгляжу я хуже, чем чувствую себя. — Дана обвела глазами комнату. — Что Молли, уже в постели?

Мать кивнула:

— Только что уснула. Что происходит, Дана? Почему здесь полиция?

— Присядем, мама. Прости, что я не приехала раньше, чтобы объяснить тебе все.

— Это как-то связано с твоим братом, да? С его смертью?

Дана глубоко вздохнула:

— Думаю, что да, мама.

Мать поднесла руку ко рту — жест, который, как по опыту знала Дана, предшествовал слезам. Она подошла к матери, взяла ее руки в свои.

— Все уладится, мама. Я займусь этим сама. Прости, что напугала тебя и что не нашла времени все тебе объяснить. Я не могла сделать это по телефону, но могу сделать это сейчас. Нам надо поговорить, мама… о многом поговорить.

Они стояли смущенные, потому что тон, каким это было сказано, предвещал разговор нелегкий и не только касающийся гибели Джеймса. Обе женщины знали, что разговор этот давно назрел. А молчание образовало между ними брешь, отдалявшую их друг от друга, и брешь эта все расширялась. Настало время ее уничтожить, заполнить. В семействе Хиллов существовали предметы необсуждаемые, их игнорировали, тщательно скрывали, вышучивали — во всяком случае, не говорили о них вслух.

— Можем мы сесть и поговорить?

Женщина-полицейский встала и вышла из гостиной.

— Мне надо позвонить. Можно воспользоваться телефоном в кухне?

— Там настенный аппарат, — сказала Кейти Хилл, двинувшись было в кухню.

— Я найду.

Кейти Хилл опять повернулась к Дане и, замявшись на секунду, прошла через гостиную к пристроенной к ней застекленной веранде. Обставленная белой плетеной мебелью веранда утопала в зелени — азалиях, тюльпанах и папоротниках в горшках. В центре комнаты сидел в клетке на своей перекладине Кикер — бело-розовый попугай-какаду. Когда они вошли, птица издала недовольный пронзительный крик. Кейти Хилл взяла пакетик с семенами подсолнуха и фисташками и насыпала корм в стоявшее в клетке пластмассовое корытце, чтобы успокоить попугая. Тот слетел с перекладины на край корытца и принялся щелкать семечки, разбрасывая шелуху через прутья вокруг клетки и осыпая ею паркетный пол.

Мать села в плетеное кресло. На столике под конусом света настольной лампы лежало вышивание. Игла была воткнута в материю под углом 45 градусов. Рядом, поверх любовного романа, лежали очки. Дана тяжело опустилась на подушки кресла. От этого движения сильно кольнуло в боку, и она поморщилась.

Мать тут же привстала:

— Тебе больно. Давай я позову Джека Портера!

Дана предостерегающе подняла руку:

— Я прекрасно себя чувствую, мама.

Мать опять откинулась на спинку кресла. Наступило продолжительное молчание. Потом мать взглянула мимо нее за окно в сумеречный сад:

— Я любила сидеть на веранде, глядя, как вы с Джеймсом играете там на деревьях. Помнишь, как отец построил вам с Джеймсом шалаш?

— Он заказал его, мама. Не построил.

Большим пальцем Кейти Хилл потерла старческое пятно, выступившее на тыльной стороне ее правой руки.

— Вы несколько раз там даже засыпали.

Дана покачала головой:

— Почти засыпали. Но всякий раз, когда темнело, мы пользовались любым предлогом, чтобы спуститься и со всех ног ринуться к дому. — Она засмеялась. — Последний отрезок пути через лужайку к задней двери семилетнему ребенку казался особенно страшным. — Она взглянула на мать долгим взглядом. — Но ты всегда оказывалась дома, ждала нас с чашками горячего шоколада и печеньем. Ты всегда была рядом, мама. — Она сглотнула подступившие слезы.

Мать взяла вышивание и принялась за работу, выполняя первые стежки еще неясного узора.

— Отец хотел видеть свою дочь кисейной барышней. А ты была сорванцом.

— Долго ты знала об отце, мама? — У Даны были годы, чтобы обдумать, как подвести разговор к этому вопросу. Но она так и не придумала, с чего начать. Сейчас она задала вопрос в лоб.

Иголка замерла. Взгляд матери сосредоточился на другом пятне — на паркете. Лицо ее покрыли хмурые морщины. Она закусила нижнюю губу — еще одна из ее привычек. Кикер перестал лущить семечки и издал резкий крик.

— Я выросла, мама, и о папе мне известно.

— Знаю. Ты выросла, и выросла красавицей, Дана. — Мать помолчала, и во время этой паузы игла опять начала сновать туда-сюда.

— С самого начала. Я знала все с самого начала.

— Но почему?

Мать вздохнула и пожала плечами:

— Думаю, что после моей операции он потерял ко мне интерес как к женщине.

Дана почувствовала, что в ней закипают слезы. Со временем и сопоставив запомнившиеся факты, то, что происходило в те годы, пока длился отцовский роман и когда именно это происходило, она начала подозревать, что все это было как-то связано с операцией, которую перенесла мать, но услышать сейчас это из ее собственных уст оказалось мучительно.

— Он сам это тебе сказал?

Мать покачала головой:

— Нет, ничего подобного он не говорил. Он же не был мерзавцем, Дана, но… женщины чувствуют такие вещи. — Она покрутила обручальное кольцо на пальце. — Раньше он любовался мной. Любил глядеть, когда я раздевалась. Говорил, что у меня роскошная фигура. А после операции… — Она покачала головой. — Мне не хочется, чтобы ты плохо думала об отце, Дана.

— Он умер, мама. А потом, я и без того плохо о нем думаю.

— Дана…

— Как я к нему отношусь, меня больше не волнует. Отца нет. И Джеймса тоже. Ты — это все, что у меня осталось. На всем свете. Нас осталось только трое — ты, я и Молли. — Она заплакала. — Грант изменяет мне. — Дана закусила нижнюю губу, чувствуя, как ее охватывает волна горечи и гнева. — Почему ты даже слова ему не сказала, мама? Почему спускала ему все, позволяла так с тобой обращаться? — И спрашивая так, она понимала, что спрашивает и себя тоже.

Когда мать заговорила, в словах ее теперь было больше прямоты и твердости — ведь обращала она их дочери, а не себе самой:

— Наверное, поначалу я обвиняла во всем себя. Я стала калекой, у меня сняли грудь. На теле у меня был шрам. Разве может он чувствовать ко мне влечение? Да и другие мужчины тоже? Мне казалось, что я перестала быть женщиной. Долгое время я мучилась жалостью к себе.

Дана мотнула головой:

— Но, мама…

— И наверное, ты понимаешь, почему я вела себя так, а не иначе.

— Ради меня и Джеймса, — сказала Дана, думая о Молли и о том, почему она сама так долго терпела поведение Гранта.

— Я вела себя так ради того, чтобы у тебя и твоего брата был отец, который каждый вечер приходит домой, который любит вас. Я хотела, чтобы у вас была семья. Чтобы в школе вас не считали детьми разведенных родителей.

Эти слова причиняли боль. К такому ответу Дана не была готова. Легче считать, что мать просто проявляла слабость, соглашаясь терпеть неверность мужа. Слабость, которую она подозревала в матери, она ненавидела всей душой, потому что слабость эта ее пугала. Она боялась, что в подобной слабости можно упрекнуть и ее. Ее брак с Грантом исчерпал себя. С некоторых пор она это знала точно, но не находила в себе мужества уйти и сама понимала свою слабость. Считать эту слабость наследственной, унаследованной от матери чертой было легче, чем признать ее своим личным недостатком.

— Ну а как же ты сама, мама? — Вопрос этот опоздал на тридцать лет и был бессмысленным.

Мать пожала плечами:

— А что я могла сделать? У меня не было ни образования, ни специальности. Ни в том, ни в другом я не нуждалась. Я была докторской дочкой, вышедшей замуж за обеспеченного человека, мечтавшего заботиться обо мне. Твой отец не желал, чтобы я работала. В то время работать замужней женщине считалось неприличным. Получалось, что муж не может ее обеспечить. Мне полагалось вести дом, готовить обеды, воспитывать тебя и Джеймса и проявлять живейший интерес ко всем делам мужа и званым обедам с его важными клиентами. Для этого я, по крайней мере, годилась.

— Но ты могла бы заняться чем-нибудь, мама. — Это прозвучало упреком, хотя Дана и не собиралась упрекать мать. — Ты ведь способна на куда как большее.

— И чем бы я занялась? Развестись и потом опять сесть за парту? Как бы я тогда стала воспитывать тебя и твоего брата? Твой отец был юрист. Нет, на такое я не решилась. И у меня был рак. Кто мог ручаться за мое будущее? А если бы болезнь вернулась? Испытывала ли я страх? Да, конечно. Чувствовала ли одиночество, покинутость? Ясное дело. Но у меня была ты, был Джеймс. У меня были вы оба, и это было самое главное. Я чувствовала обязанность и решимость держаться до последнего, из последних сил. Вы не должны были страдать — это я знала твердо. И не должны были оказаться в моем положении. Когда твой отец пытался отговорить тебя стать юристом, я, наоборот, уговаривала поступать на юридический.

Слезы полились у Даны, когда она вспомнила, как ободряла ее мать, как говорила ей всегда о необходимости образования, карьеры. Кейти Хилл подалась вперед через стол и сжала руки Даны:

— Ты не должна повторить мою жизнь, Дана. Ты не я. Ты сильная. Ты хорошо образована, ты подымаешься по служебной лестнице. Не мирись с плохим мужем, неудачным браком. И ты, и Молли достойны лучшего.

— У меня рак, мама. — Она произнесла эти слова с трудом, словно вырвав их из своего тела.

— О, Дана… — Кейти Хилл встала и, подойдя к краю стола, притянула к себе дочь, прижала к груди и стала гладить по голове, как делала в детстве. Кикер продолжал кричать, щелкая семечки и выковыривая из них мякоть. Вынув из брючного кармана носовой платок, мать протянула его Дане. Ту всегда удивляло, почему мать не расстается с носовым платком. Теперь это перестало ее удивлять. Кейти Хилл пролила слишком много слез. Дана думала о Уильяме Уэллесе. Об Элизабет Мейерс. У них много общего. У всех у них много общего.

— Мне страшно, мама. Мне страшно за Молли, если что-то случится со мной.

— Разумеется, тебе страшно. Это судьба всех хороших матерей — бояться за своих детей. Ничего не случится, Дана, ни с тобой, ни с Молли. Я этого не допущу. И твой брат этого не допускал также. Иначе зачем бы, по-твоему, он передал тебе все состояние?

Дана отпрянула:

— Что передал?

— Разве Брайен не сообщил это тебе?

Поговорить с Брайеном Гриффином по возвращении она не успела.

— Нет. Я с ним не виделась.

— Джеймс оставил все свое состояние тебе и Молли. Он хотел, чтобы ты тоже, как и он, могла начать жизнь заново и поступать как хочется. Я тоже этого хочу. У твоего отца, конечно, были недостатки, но в одном ему не откажешь — он был талантливый делец и добытчик, а я очень расчетливо инвестировала то, что он мне оставил. Я могу еще при жизни передать тебе деньги. И ты будешь обеспечена.

Дана откинулась в кресле.

— Ты инвестировала деньги?

Мать улыбнулась.

— Я, может, и не семи пядей во лбу, но я всегда очень заботилась о своих детях и о маленькой девочке, что спит наверху. Ради них я пошла бы на все. На все.

Дана перевела дух. Откинувшись на спинку кресла, она вытерла мокрые щеки. Потом набрала побольше воздуха:

— События разворачиваются, мама, и в события эти впутаны некоторые очень влиятельные лица.

Мать сжала ее руки:

— Все, чем я могу помочь, я сделаю, Дана. Но сначала поднимись наверх, прими теплую ванну, отдохни. Тебе так досталось. Ты измучена.

Дана встала, обняла мать, поцеловала ее в щеку. Направляясь к лестнице, она все еще утирала слезы. На столе в холле лежала почта, сверху был конверт с приглашением. Дана взяла его, прочитала и почувствовала, как ее охватило волнение.

Субботним вечером фасад отеля «Фермонт Олимпик» на пересечении Четвертой и Юниверсити-стрит был залит яркими огнями. Построенное в 1924 году здание, считавшееся одним из красивейших отелей в Сиэтле, сохранило кое-что из своего первоначального облика, сочетавшего желтый кирпич с гранитом и терракотовой отделкой, что придавало ему вид не то южного особняка, не то итальянского палаццо. У тротуара под стрельчатыми окнами и белой колоннадой фасада из длинной череды роскошных лимузинов вылезали мужчины в элегантных смокингах и женщины в вечерних платьях. По окаймленному кустами самшита, карликовыми кленами и папоротником овалу подъездной аллеи они шли к главному подъезду. Ключи от машины они вручали молодым людям в ливреях и цилиндрах.

Дана наблюдала это зрелище с заднего сиденья такси, медленно прокладывающего себе путь к входу. За предшествующие два дня она поправилась настолько, что уже не нуждалась в болеутоляющих — боль в суставах и мускулах за это время превратилась лишь в легкое онемение. Косметика помогла скрыть кровоподтеки на лице, а длинные белые перчатки — царапины и порезы на руках и предплечьях. Мать завила и уложила ей волосы, а платье Дана выбрала белое с глубоким декольте, украшенным бриллиантовым колье. С колье свисала большая синяя серьга с бриллиантовой капелькой.

Ожидая, когда такси остановится, Дана вытащила мобильник и вновь набрала номер Майкла Логана. Поначалу, когда она позвонила ему, чтобы сообщить, что у нее имеется возможность пробиться к Элизабет Мейерс, Логану идея эта не понравилась, но она сумела переломить его протесты, уверив, что идея хорошая и все равно выбирать им пока что не приходится.

— Ты сам сказал, что только двое могли бы опознать серьгу, но один из них мертв. Значит, нам остается только Элизабет Мейерс, — говорила она ему.

Но Логан сохранял скептицизм.

— Это в случае, если тебе удастся к ней приблизиться так, чтобы завязать разговор, в случае, если она еще захочет с тобой разговаривать.

— Разговор обязательно состоится. Я туда не ради шампанского и закусок еду.

— Разреши мне тебя сопровождать.

— Ничего дурного не произойдет, Майк. Это общественное мероприятие. А потом, там будут мои знакомые — друзья моей матери, друзья отца. Если я появлюсь с тобой, это вызовет вопросы. Мне надо приехать туда одной. Я найду способ оказаться с ней рядом так, чтобы не вызвать у нее тревоги. А это я могу проделать, только если буду одна.

В такси Дана размышляла над тем, что рассказал ей Логан о жене и доме, который спроектировала Сара. Возможно ли, чтоб страдающая от неизлечимой болезни женщина предвидела, что у ее мужа появится другая возлюбленная? Возможно ли, чтобы Сара Логан так сильно любила мужа, что догадывалась даже и о том, что женщина, которая будет с ним после ее кончины, должна любить шалаши? Неделю назад такое предположение Дану лишь рассмешило бы. Теперь же она не была столь уверена, что подобное невозможно.

Один из стоявших у входа молодых людей распахнул дверцу ее машины и предложил ей руку. Дана вылезла и, поднимаясь на крыльцо к дверям, прошла между двух бронзовых статуй — настороженно поднявших лапу гепардов у входа, моментально ощутив исходивший от здания мощный импульс энергии. В толпе слышался гул предвкушения. Дана протянула строгому мужчине во фраке свое приглашение — белое, с выгравированной надписью, адресованное ее матери. За ворот мужчины уходил проводок рации. Он знаком велел Дане положить сумочку на ленту транспортера — для просвечивания, как это делают в аэропортах, — а самой пройти через рамку металлоискателя. Дане приходилось читать, что еще недавно подвергнуться подобной процедуре считалось оскорбительным, но сейчас в кругах столичного бомонда это было признано не столько неудобством, сколько знаком престижа. Престижность мероприятия измерялась количеством охраны и уровнем проверки, обеспечивающей надежность. Ужин в ознаменование начала президентской кампании Роберта Мейерса, видимо, имел самую высокую степень престижности.

Лифт переносил приглашенных в вестибюль со стенами из резного дуба, мраморными полами и вечнозелеными растениями в кадках — убранство этого помещения заставляло вспомнить романы Ф. Скотта Фицджеральда. Лестницы по обеим сторонам зала вели наверх, на балкон, откуда гости могли наблюдать за прибывающими. Дана свернула к чугунной лестнице в Испанский зал. Она вдруг испытала желание обернуться, так как ее преследовало чувство, что кто-то следит за ней, но она поборола в себе это желание, избегая всего, что обратило бы на нее внимание. На верхней площадке лестницы возле зеркальных дверей зала она почувствовала чью-то руку на своем плече. Сердце у нее упало, она вздрогнула.

— Дана!

Перед ней стоял Гарри Блок, бывший партнер отца, за левую руку его держалась женщина значительно его моложе. Дана решила, что это миссис Гарри Блок. Именно Блок, щедрый спонсор Демократической партии, прислал приглашение на этот прием Кейти Хилл. Видимо, тот факт, что после скандальных обстоятельств смерти своего партнера он не поддерживал с его вдовой никаких отношений, не помешал ему заплатить за нее пожертвование в пять тысяч долларов на проведение кампании.

Дана тут же оправилась и расцвела улыбкой:

— Мистер Блок, как поживаете?

— Никаких «мистеров Блоков», зовите меня Гарри. — Он зыркнул на ее декольте, остановившись взглядом на синем камне. — Выглядите прелестно, — сказал он, словно обращаясь непосредственно к ее декольте. — Я не считал вас заядлой демократкой и был крайне рад, когда ваша матушка позвонила мне сказать, что вы собираетесь присутствовать на вечере. Я так долго с ней не общался. — Блок замолчал. Выражение его лица изменилось. — Меня очень опечалила весть о Джеймсе и еще больше, что я не смог присутствовать на похоронах. Передайте Кейти мои самые искренние соболезнования. Дело с расследованием движется?

— Пока не очень, — сказала она и помахала в воздухе приглашением. — Спасибо вам за это. Я знаю, что была включена в список в последнюю минуту. С вашей стороны это большая любезность.

— Всегда рад оказать вам услугу. — Краем глаза Блок высмотрел кого-то в толпе. — Ну, попозже мы с вами еще потолкуем, — сказал он, напоследок вновь бросив взгляд на ее декольте.

Дана увидела, что она достигла главного входа в зал, и разглядела тянущуюся людскую цепочку, похожую на цепочку поздравителей на свадебной церемонии. Цепочка шла туда, где стоял Роберт Мейерс.

Дана приостановилась. Этого она не ожидала. Она надеялась покружить в толпе, пока не улучит момент побеседовать с глазу на глаз с Элизабет Адамс. Но Мейерс, по всей вероятности, не хотел упускать возможности придать приему оттенок личной встречи, доверительности — пожать руку каждому, поблагодарить, позволить присутствующим ощутить важность их вклада в проведение президентской кампании. Если он услышит фамилию Даны, поймет, что она находится здесь, он еще пристальнее начнет следить за женой, где она и с кем разговаривает. Дана подумала даже под благовидным предлогом выбиться из цепочки, но тут же велела себе успокоиться. Выйдя из цепочки, она еще больше привлечет к себе внимание.

Шедшая перед ней пара сделала шаг вперед и вручила свою карточку с приглашением человеку, стоявшему по правую руку от Роберта Мейерса. Человек этот взглянул на карточку и, ловко повернувшись к Мейерсу, шепнул ему на ухо фамилию. Мейерс в тот же миг любезно приветствовал пару. Он пожал обоим руки, забрав их в свои привычным ему радушным жестом, тепло улыбнулся и, глядя прямо в глаза подошедшим, поблагодарил их за то, что пришли. И тут же, высвободив правую руку, быстро положил ее на плечо мужчины, легонько подталкивая его вперед, представляя пару стоявшей рядом с ним жене.

На Элизабет Адамс было белое с блестками платье, составлявшее разительный контраст яркому цвету ее волос, утянутых назад под заколку и обнажавших мочки ушей, в каждой из которых сверкали серьги с каплевидным бриллиантом.

И опять у Даны сильно заколотилось сердце.

— Мисс? — Мужчина протянул руку за карточкой с приглашением.

Она вручила ему приглашение, и он повернулся, чтобы шепнуть Мейерсу ее фамилию. Мейерс не переменился в лице, но в заученных, как у робота, движениях его словно бы наметилась легкая заминка — еле видимый сбой механизма. Затем он повернулся к ней.

Подняв левую руку в перчатке, Дана стянула на себе концы накидки, прикрывая висевшую в вырезе декольте серьгу, и подала правую руку сенатору.

Мейерс любезно и с изяществом одарил ее рукопожатием.

— Здравствуйте, мисс Хилл. Благодарю вас за вашу поддержку и за то, что вы удостоили меня посещением в этот вечер.

Дана улыбнулась, хотя прикосновение руки Мейерса вызвало у нее отвращение.

— Для меня находиться здесь высокая честь и огромное удовольствие, сенатор Мейерс.

Пара перед ней на секунду замешкалась. Элизабет Адамс чему-то засмеялась — смех был громкий, звучный, горловой. Мейерс покосился в сторону, слева от Даны.

— Скажите только, как случилось, что такая красивая женщина приехала одна, без сопровождения?

Дана опять улыбнулась:

— Боюсь, что виною тут грипп.

— Прискорбно слышать, и тем более я вам благодарен, что приехали. Надеюсь, что вечер доставит вам удовольствие и что он ознаменует собой начало больших перемен.

Высвободив правую руку, Мейерс повернулся к Элизабет Адамс. Когда он представлял ей Дану, она все еще смеялась. Улыбка ее не погасла, и в глазах, когда муж назвал фамилию Даны, не отразилось узнавания.

Дана прикидывала, что могло произойти. Может быть, Уильям Уэллес каким-то образом ошибся? Нет. Ведь они подослали к нему убийцу. Значит, он делал серьги для Мейерса. Когда Мейерс отвернулся, приветствуя следующую пару, Дана опустила левую руку, приоткрывая висевшую в декольте серьгу.

— Привет, Элизабет! — Такое неофициальное приветствие попало в точку.

— Добрый вечер. Разве я…

Дана легонько тронула висевшую в декольте серьгу.

— Такая прелесть — эти серьги…

Взгляд Адамс скользнул мимо Даны, переметнувшись к ее затылку. Улыбка исчезла, сменившись неопределенным оскалом.

— Замечательным художником был этот Уильям Уэллес. Я так понимаю, что серьги эти — единственные в своем роде.

Лицо Адамс вытянулось и застыло. Боковым зрением Дана уловила взмах правой руки Роберта Мейерса — знак, что он окончил приветствовать следовавшую за ней пару и сейчас препроводит ее к жене. Дана повернулась.

— Джеймс — это мой брат, — тихо сказала она и отошла дальше в череде гостей.

Одетые во фраки мужчины и женщины — оркестранты городского симфонического оркестра — играли на подиуме, освещенные мягким светом люстр, и звуки музыки мешались с гулом голосов и обрывками разговоров. Белоснежные столы и кресла — белые с золотом — расставлены вокруг паркетной площадки для танцев. Над площадкой натянута усыпанная конфетти сетка с укрепленными на ней черными и белыми воздушными шарами — в нужный момент шары эти должны были взвиться вверх. Мужчины и женщины в белых куртках скользили между гостей, разнося подносы, уставленные бокалами с шампанским и блюдами различных закусок. Хрустальные люстры струили мягкий свет, не затмевая горящих на столиках свечей. Зал был переполнен, каждое место в нем стоило пять тысяч долларов — очередное пожертвование, призванное подтолкнуть демократов в их усилиях продвинуть своего кандидата в президенты. Перед всеми на возвышении располагался изысканно украшенный стол сенатора, его супруги и немногих избранных гостей. Безукоризненную элегантность нарушала лишь трибуна с микрофоном.

Дана бродила в толпе, узнавая лица, знакомые ей по газетам, журналам, мелькавшие на теле- и киноэкранах. Она прихлебывала шампанское в уголке возле вазы с папоротниками неподалеку от череды гостей, откуда ей хорошо была видна Элизабет Адамс. Адамс, казалось, было не по себе, она напоминала танцовщицу, нетвердо знающую последовательность движений. Улыбка на ее лице больше не выглядела лучезарной — в ней чувствовалась натянутость, неуверенность. Взгляд ее блуждал, она словно искала кого-то в толпе. От Роберта Мейерса, по-видимому, не укрылось состояние жены. В паузе между представляемыми он, повернув голову, шепнул что-то ей на ухо.

Адамс кивнула, коротко, еле заметно, после чего стала выполнять положенное с большим усердием. Но ненадолго.

Дана продолжала обдумывать ситуацию. По изумленному выражению лица Элизабет Адамс, когда Дана упомянула имя Уильяма Уэллеса и показала ей серьгу, можно было понять, что она не подозревала о пропаже. А это означало, что одна из серег на ней — подделка. Каким-то образом Роберт Мейерс узнал, что жена оставила серьги в доме Джеймса Хилл а, и Бутер послал туда Кинга и Коула забрать их, но те не сумели выполнить задание. Мейерсу пришлось срочно заказать дубликат, чтобы скрыть пропажу парной серьги до того, как Бутер отыщет оригинал. Все было устроено так, чтобы уничтожить малейшие сомнения в том, что смерть Джеймса Хилла могла явиться чем-то иным, нежели злодейским поступком грабителей, неожиданно застигнутых на месте преступления.

Прошло еще полчаса, и текущая к Мейерсам череда гостей расступилась, двери зала закрылись. Оркестр замолк. Двое мужчин в средневековых костюмах — красно-белых юбках, черных чулках и шляпах с плюмажем — выступили вперед и затрубили в фанфары. Подали ужин. Дана отыскала предназначенное ей место за столом № 29. Гарри Блок не подкачал. Ее стол оказался в центре зала неподалеку от возвышения с почетными гостями. Столы были рассчитаны на десять мест, и Дана была без спутника, но из-за ее стола, где уже сидели все приглашенные, поднялся красивый загорелый мужчина и, подвинув ей стул, представился Леонардом Бердини, режиссером-документалистом программы «Нэшнл джеогрэфик».

Когда все расселись, дирижер поднял палочку, и оркестр заиграл мелодию, очень похожую на президентский марш. Все встали в едином порыве, разразившись аплодисментами, двери вновь распахнулись, и появились Роберт и Элизабет Мейерс, улыбающиеся и машущие руками, — так новобрачные приветствуют собравшихся за свадебным столом. Аплодисменты продолжались еще долго после того, как почетные гости заняли свои места в середине стоявшего на возвышении стола, усиливаясь всякий раз, когда очередной деятель жестами пытался утихомирить толпу. Наконец под восторженный рев собравшихся на трибуну поднялся Роберт Мейерс.

— Ужин наш, кажется, простынет, — сказал он, — хотя тепло, с каким вы меня встретили, и греет мне сердце.

Толпа успокоилась, и на трибуне Мейерса сменил один из почетных гостей, провозгласив тост, вылившийся в настоящую речь. Затем трапезу благословил священник, и в гул голосов вплелись звяканье приборов и звон бокалов. Во время ужина взгляд Бердини то и дело опускался в вырез на груди Даны, словно он осматривал натуру будущего своего фильма. Он рассказывал Дане о последней своей экспедиции в Южную Америку и съемках в Бразилии. Дана слушала его с вежливым интересом, однако внимание ее было приковано к Элизабет Адамс. Та, сидя за главным столом, совершенно отчетливо вела себя так же, как Дана: вежливо слушала сидевшего по левую руку от нее видного деятеля, но то и дело окидывала беспокойным взглядом гостевые столы.

На ужин подавали лососину и филе-миньон с картофелем и горошком. Когда официанты убрали грязную посуду и принесли шоколадный мусс, тот же деятель, что открывал вечер, встав, громко провозгласил здравицу в честь «нового кандидата в президенты США от Демократической партии Роберта Мейерса».

Все опять вскочили и бурно зааплодировали, а Мейерс шагнул к трибуне, жмурясь в лучах юпитеров. Он поднял руки, и аплодисменты усилились. Он бросил взгляд на сидевших за столом почетных гостей, смущенно улыбнулся, дескать, «ну что тут будешь делать», и пожал плечами. Прошла еще минута, люди мало-помалу успокоились и вернулись на свои места.

— Судя по вашей реакции, ужин вам пошел на пользу. Я так и знал.

Толпа засмеялась.

— В этот вечер мы вместе делаем первый шаг к тому, как все мы надеемся, что призвано стать четырехлетием больших перемен.

Толпа опять встала и стояла на протяжении всех тридцати пяти минут, пока длилась речь Мейерса. Дана не очень вслушивалась в то, что он говорил, продолжая неотрывно наблюдать за Элизабет Адамс. Кончив речь, Мейерс сошел с трибуны и, взяв жену за руку, повел ее к танцевальной площадке. Оркестр заиграл вальс. Через несколько минут к Мейерсам присоединились другие пары. Когда музыка смолкла, Дана, совершенно забыв о продолжавшем что-то говорить Бердини, заметила, что Мейерс направляется к большой группе людей. Ему было не до танцев. Мейерс не хотел упускать возможности пообщаться с как можно большим количеством гостей. Вскоре поток приветствующих его поклонников вклинился между Мейерсом и его женой, разделив их. Дане представился шанс, возможно, единственный.

Она подошла к кружку гостей, группировавшихся вокруг Элизабет Адамс, и протиснулась в первый ряд. Очутившись там, она поймала взгляд Адамс — та вежливо завершила разговор с кем-то и шагнула к Дане, быстро, но не раньше, чем окинула взглядом зал, видимо, проверяя местонахождение мужа.

— Дана, — тихо произнесла она.

— Вы меня помните?

— Конечно.

— Мы встречались лишь однажды, в День благодарения, много лет назад. Неужто у вас такая хорошая память, Элизабет? — Женщина глядела на нее и молчала. — Мне было бы лестно считать, что вы запомнили меня с того единственного вечера, но думаю, что обе мы знаем — это не так.

Адамс опустила взгляд к серьге на шее Даны и бессознательно потрогала себя за ухо.

— Я нашла ее в доме брата под его кроватью, — понизив голос, сказала Дана. — А остальное рассказал мне Уильям Уэллес. Потом его убили.

Дана следила, как воспримет все это Адамс — гибель Джеймса, знакомство Даны с Уильямом Уэллесом, то, что одна из ее серег очутилась у Даны. Полной неожиданностью для нее это быть не могло — то, что смерть Джеймса Хилла не случайна, Адамс должна была, по меньшей мере, заподозрить. Однако непонимающий ее взгляд доказывал, что она либо не догадывалась о такой возможности, либо отгоняла ее от себя.

— Господи, — еле слышно шепнула она.

— Вот ты где.

Голова Адамс дернулась, как на шарнире. Возле жены стоял Роберт Мейерс.

Такси высадило ее возле главного входа в Коламбия-сентер — черный небоскреб, очертания которого прорезали панораму Сиэтла, как в трех тысячах миль от него на Восточном побережье панораму прорезает памятник Вашингтону. Дана прошла через просторный мраморный вестибюль с многочисленными лифтами и лестницами, как сетью опутывавшими все восемьдесят этажей здания, и поднялась на лифте на самый верхний этаж. Выйдя, она очутилась в частном клубе, в правлении которого состоял ее брат.

Черный мраморный пол и стены освещал мягкий голубоватый свет, к которому Дане надо было привыкнуть. Трое чернокожих мужчин, подсвеченные желтыми прожекторами, бережно сжимали в объятиях инструменты, как обнимают возлюбленных перед долгой разлукой. Саксофонист играл сентиментальное соло, и две хорошо одетые пары, приникнув друг к другу, раскачивались под музыку на крошечном танцевальном пятачке. На расставленных по кругу столиках горели свечи, а из каждого обзорного окна открывался широкий вид сверху на Сиэтл и залив Пьюджет, протянувшийся от Маячного мыса на севере до протоки Дьюуомиш на юге.

Он стоял возле барной стойки со стаканом в руке. Выражение его лица, когда он увидел ее, выражение крайнего облегчения, сказало ей о том, что он волновался и глаз не спускал с двери. Майкл Логан глубоко вздохнул, потом улыбнулся — улыбка эта показалась ей застенчивой — и сделал несколько шагов навстречу ей, ступив на танцевальную площадку. Они неловко помедлили, как парочка, решающая, танцевать или нет. Логан подвел ее к незанятому столику возле западной стены, пододвинул ей стул и сел напротив спиной к открывавшемуся из окна виду. Появилась официантка. Логан вопросительно взглянул на Дану.

— Виски и воду. Виски со льдом, — сказала она.

Логан кивнул.

— Два виски.

С минуту они не нарушали молчания, предпочитая лишь глядеть на мерцающий огонек на разделявшем их пространстве стола. Затем Логан спросил:

— Ну, как ты себя чувствуешь?

Дана улыбнулась. Из всех вопросов, которые ей мог задать детектив Логан — удалось ли ей поговорить с Элизабет Адамс, признала ли та серьгу, — из всего, что было так важно, Логан спросил самое важное: как она себя чувствует.

— Прекрасно. Спасибо, что спросил.

Логан откинулся в кресле, внимательно, пристально глядя на нее, словно на портрет, выставленный в музее, или на статуэтку в витрине.

— Что случилось? — спросила она, смущенно догадываясь о причине такого внимания.

— Не знаю. Ничего, наверное. Просто… ты очень красивая, если позволишь сказать тебе такое.

— Позволю. — Она улыбнулась. — И еще раз спасибо.

— Так как же все прошло?

Она глубоко вздохнула:

— Как у Золушки на балу.

— Ты говорила с ней?

— Очень коротко.

— И…

Взгляд Даны был устремлен вниз, к огонькам паромов, движущихся по заливу Элиот в направлении Бремертона и Вэшн-Айленд. Потом она поглядела на него.

— Она вспомнила меня. Несмотря на необычность обстановки и то, что я была так наряжена и напомажена, она меня узнала. И не думаю, что этим я обязана одному-единственному ужину двадцать лет назад в День благодарения.

— Что она сказала?

— Ей не пришлось говорить. Я все прочитала в ее глазах. И позже вечером я ее нашла.

— Ты ее спросила о серьге?

Дана кивнула.

— Она признала и серьгу, и то, что ей известна фамилия Уэллеса. Кажется, она разволновалась.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что на ней были две такие серьги, Майк.

Логан секунду подумал:

— Должно быть, Мейерс заказал копию.

— Наверно. Судя по ее реакции. Кажется, она так и не обнаружила пропажи. Но как это могло быть: он знает, а ей ничего не известно?

Логан покачал головой:

— Непонятно. Хотя сомневаюсь, что есть что-то, что было бы скрыто от него. Если он заподозрил ее измену, то, вероятно, организовал слежку. Бутер мог обратить внимание на то, что из дома твоего брата она вышла без серег, и позднее это подтвердил. Что и могло послужить побудительной причиной проникнуть в дом твоего брата.

— А почему Бутер не сделал этого сам?

— Слишком рискованно. Если б что-то не заладилось, событие тут же связали бы с Мейерсом. Кинг и Коул необходимы были в качестве буфера.

Официантка поставила на черный кафель стола их напитки на подставках. Последовавшие за тем полчаса Дана детально пересказывала Логану, как все происходило — в цепочке гостей, тянувшейся к Мейерсу, и позднее, во время их разговора. Рассказала она и о том, как в середине этого разговора внезапно невесть откуда перед ними очутился Роберт Мейерс, и Дана ухитрилась ретироваться и скрыться в толпе так же мгновенно, как появился он.

— Все это потребовало от тебя немалой смелости.

Она отмахнулась от комплимента:

— А что еще нам оставалось? Выбрали то, что посчитали лучшим.

— Вот почему я и говорю о смелости. Нет, я серьезно, Дана. Бывает, оказываешься в рискованной ситуации неожиданно и действуешь по наитию. Если повезет и тебя не убьют, после говорят, что ты герой. Но на то, что проделала ты, потребовалось куда больше мужества, потому что у тебя было время все обдумать и оценить опасность, но ты все-таки решилась.

— Мой брат погиб, Майк. Роберт Мейерс убил его. Смириться с этим я не могу и не стану.

— Знаю. Я просто хочу, чтобы ты поняла, что можешь гордиться собой. Большинство женщин… да, господи, и мужчин тоже, — тут же поправился он, — на твоем месте давным-давно сложили бы лапки и сдались. Твой брат гордился бы тобой.

— Это похоже на поздравительную речь побежденного кандидата, Майк.

Откинувшись на спинку кресла, он глядел в окно.

— Майк?

Логан повернулся к ней:

— Не хочу огорошить тебя ушатом благоразумия, Дана, но я не уверен, что произошедшее сколько-нибудь приблизило нас к тому, чтоб схватить Мейерса за руку. Помнишь историю про башмаки Оджея Симпсона? Он отрицал, что имеет пару башмаков точь-в-точь как те, что оставили отпечаток в луже крови его жены на тротуаре. Потом находят фотографии, где он снят в таких же башмаках, и все считают: всё! Уличили! А оказывается, вовсе не всё — улика недостаточная!

Дана сцепила руки на столе:

— Но теперь она знает, Майк. Знает, что случилось с Джеймсом. Знает, что собой представляет ее муж. От нас не зависит, сделает ли она из этого выводы или не сделает. И оба мы, когда ввязались в это дело, уже это знали. Но мы должны были предоставить ей шанс. Остальное — за ней. Если она этим шансом не воспользуется — что ж… Я юрист, Майк. У нас имеется серьга, имеются погибший охранник Мейерса и большое количество косвенных улик. Ни один прокурор не возьмется обвинить его.

— Что же ты собираешься делать?

Дана склонилась над столом.

— Давай дадим ей немного времени, — сказала она, вспомнив теплый взгляд Элизабет Адамс и ее мягкий голос. — Брат любил ее. Если он ее любил, значит, в ней должно быть что-то хорошее. И надо думать, она тоже его любила. А теперь она знает.

Они сидели молча. Дана наблюдала за молодыми парами, кружащимися по паркету. Беспокойство ее сменилось теплом от выпитого алкоголя; и ее охватило уже давно не испытываемое ею желание. Ей захотелось обнять кого-то, захотелось, чтобы ее обняли. Захотелось любить и быть любимой. Когда Логан потянулся за своим стаканом, она позволила накидке соскользнуть с ее плеч, наклонилась и коснулась его руки. Логан не поднял головы, продолжая глядеть на огонек свечи.

Она убрала руку и откинулась назад, кутаясь в накидку.

— Прости. Я не должна была.

Логан покачал головой и поднял на нее глаза:

— Твой муж звонил.

— Грант? — недоуменно спросила она.

— Он звонил твоей матери. Я волновался и позвонил ей узнать, не было ли звонка от тебя. Грант дома. Он ждет тебя. Твоя мама хотела предупредить, чтобы ты не удивлялась.

Руки у нее дрожали. Она уронила заколку-зажим для волос, и та скатилась с орехового туалетного столика и затерялась в ворсе ковра. Элизабет Мейерс положила на столик рядом с первой серьгой вторую и повернулась к затянутым шторами окнам своей туалетной комнаты. В ясные дни эту узкую комнату обычно заливал солнечный свет, и она, наблюдая яхты в заливе Пьюджет и как скользят они по свинцово-серым водам, часами грезила о свободе. Но сейчас, поздно вечером, шторы были задернуты и комната из-за этого казалась меньше.

Она отвернулась от окон и рассеянно потерла мочки ушей, глядя в старинное овальное зеркало-псише. Отраженная в нем женщина показалась ей незнакомой. Цвет волос ее был темнее натурального их цвета, и волосы казались почти черными. Хотя она и любила носить их распущенными, она редко позволяла себе это, стягивая их и убирая от лица заколкой-зажимом. Ее синие, некогда лучистые глаза потускнели. Нос и скулы подверглись вмешательству пластического хирурга, хотя ей они нравились и в исконном своем виде, такими, какими создал их Господь. Оставаясь одна, она позволяла себе не держать спину, слегка сутуля свои широкие, крепкие от плавания в океане возле Ла-Гойя в Калифорнии, плечи, и тогда грудь ее словно вдавливалась под тяжестью какого-то груза. Из уголка ее глаза выкатилась и поползла по щеке слеза; слеза упала на столик рядом с лежавшими на нем серьгами.

Она опустила взгляд, устремив его на столик. Как и ее глаза, синие камни в серьгах больше не искрились светом. Она вспомнила, что Уильям Уэллес объяснял ей про радужный свет драгоценных камней — дескать, это свет ненастоящий, иллюзия, вызванная преломлением лучей. Настоящий же свет, как говорил Уэллес, исходит изнутри. «Без него же, — говорил Уэллес, — даже такие прекрасные камни, как эти, выглядели бы стекляшками». Тогда ей казалось, что она его поняла. Но это было не так. Поняла она его лишь сейчас.

Она вскинула голову и вздрогнула, испугавшись неожиданно появившейся в зеркале мужской фигуры.

— Ты, должно быть, задумалась, — сказал Роберт Мейерс. — Прости, что потревожил. Ты хорошо себя чувствуешь?

— Просто устала, — прошептала она.

Он прошел мимо нее к двойным дверям в спальню. В спальню был и другой вход, но он часто проходил туда через ее туалетную. Мейерс включил газовую горелку, и в камине взметнулось пламя. Он оглядел компакт-диски, аккуратно сложенные в ящике резного, ручной работы шкафа, некогда принадлежавшего Джону Кеннеди. Шкаф этот он приобрел на аукционе Сотби.

— Почти два миллиона долларов. — Он вытащил из гнезда один из дисков, открыл футляр, вставил диск в плеер. В грохот барабанов и металлических тарелок вплелись скрипки, флейты и трубы. Она не узнала произведения. Нечто первобытно-популистское. В партийном духе. — По самому первоначальному подсчету. Весьма недурно — за один-то вечер! — Он увеличил громкость и прикрыл резные, ручной работы двери. — Неплохо для начала. Кампания развивается в нужном направлении. Еще несколько таких вечеров, и мне сам черт не брат!

Он встал, вписав свой затылок в висевший на полосатой сине-серой стене ее портрет в раме. Не считая этого ее изображения в полный рост, все в комнате — и цвета, и темная викторианская мебель — было подчеркнуто мужским, мужественным. Мейерс скинул смокинг и бережно повесил его на плечики. Прислуга возьмет его, почистит, погладит. Он стянул с шеи галстук-бабочку, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и распахнул ворот.

Встав из-за туалетного столика, она прошла в спальню — теперь ее с мужем разделяла лишь кровать с пологом. Глубоко внутри у нее гнездилась печаль, но теперь к этому чувству примешивалось другое. Внутри бушевал гнев. Он нарастал, давая ей силу, которой она не ощущала в себе долгие годы.

— Ты это сделал? — спросила она.

Мейерс помедлил, прежде чем снять черные ониксовые запонки и расстегнуть рубашку. Он аккуратно сложил запонки в их углубления в шкатулке красного дерева.

— Мне показалось, что ты сегодня была рассеяна, не в духе. Так не годится.

Она ненавидела себя. Ненавидела ту, в кого превратилась.

— Ты это сделал? — опять спросила она.

Рука Мейерса на секунду замерла. Потом он скинул с себя рубашку. Его плечевые мускулы с отчетливыми полосками сухожилий слегка подрагивали.

— Если мы на это нацелились, то надо уже сейчас, как и впредь, выкладываться на полную катушку. Самыми трудными будут восточные штаты. Ричардсона там будут изображать как полную противоположность мне с моим северо-западным происхождением и воспитанием. Его представят истинным восточным джентльменом, не чета мне, ковбою с Запада. Но ничего. Ронни подобное не помешало, ведь правда?

Она вернулась в туалетную комнату и стала разглядывать серьги.

— Однако как оратор Ричардсон полный ноль. На трибуне держится точно деревянный. Надо будет ловить каждый случай схлестнуться с ним в споре.

Она повертела в руках одну серьгу. На задней стороне дужки виднелись две перевитые буквы «W». Сердце у нее забилось в такт грохочущим в плеере барабанам. Зажмурившись, она перевернула вторую серьгу.

— Наша несхожесть, разница в возрасте, в масти станет символом несхожести наших политических и экономических взглядов, наших программ.

Глаза ее расширились. Клейма на золотой дужке не было. Внутри у нее что-то оборвалось — так падает кабинка лифта. Ноги стали ватными, колени подогнулись. Ухватившись за край комода, она удержалась на ногах.

— Я стану воплощением молодости, буду всячески проповедовать ее энергию, жизненную силу, способность к переменам. Он по сравнению со мной будет выглядеть стариком, погрязшим в соображениях выгоды и преследующим…

Его голос гулко отдавался в ушах. Ей было трудно глотать, не терять равновесия. Комната шла кругом, и Элизабет казалось, что ее вот-вот вырвет. Но живот успокоился, кабинка лифта зацепилась за трос и, судорожно вздрогнув, встала. По груди, по всему телу прошла волна боли. Вены на руках, благодаря бесчисленным теннисным тренировкам в юные годы все еще крепких и красивых, вздулись под кожей. В груди закипела ненависть; стремясь вырваться наружу, она, как рвота, жгла ей глотку. Давний привычный ей страх рассеялся. Его вытеснила неукротимая ненависть.

— Сволочь! — Она грохнула кулаком по столу.

Он стоял в дверях, на боку у него болтались спущенные подтяжки.

— Крайне важно, чтобы ты участвовала в кампании, Элизабет, — сказал он ровным, без малейших признаков эмоций голосом. — Конечно, я мог бы выиграть и без этого, но американский избиратель очень тебе симпатизирует. Итоги опросов показывают, что ты можешь стать самой популярной Первой леди со времен Жаклин Кеннеди, но, конечно, оба мы знаем, что сравнения неизбежны, не так ли?

— Ты убил его!

Он поджал губы. Взгляд его стал жестким. Он вернулся в спальню и, сев на кровать, скинул ботинки и черные носки.

Она последовала за ним. Процедила сквозь стиснутые зубы:

— Хочу услышать это от тебя. Скажи это.

Он медленно поднялся:

— Не пытай меня.

Она сделала к нему шаг, другой, четко произнося:

— Я… хочу… чтобы ты…

— Не пытай меня! — Он резко повернулся и бросился на нее; так атакует змея — внезапно, без предупреждения. Его рука стиснула ей лицо, смяла рот.

— Не имей такой привычки! — Он оттолкнул ее так сильно, что она чуть не полетела на ковер. Затылком она больно ударилась о стену. Перед глазами заплясали радужные точки. Он ухватил ее за щеку, едва не свернув ей шею. Склонился к самому ее уху. Она ощутила на шее его дыхание. Изо рта его вырывались капельки слюны. — Что я делаю, тебя не касается! И не пытай меня! Не задавай вопросов. Ответов ты не дождешься. Давать советы, высказывать мнения — все это не для тебя. Делай, что велю, и точка!

Она повернулась к нему. Глаза его были широко раскрыты, как у вспугнутой лошади. Губы исказило звериное рычание.

— Так ты хочешь знать? Хочешь, чтоб я сказал?

Она хотела глотнуть, но его рука, задрав ей подбородок, сжала шею. Она испугалась, что он сломает ей челюсть. Ей уже случалось видеть его таким — когда из всех его пор, казалось, сочится гнев и пахнет от него чем-то первобытным, нечеловеческим. Его голос охрип, превратившись в глухое ворчание зверя. Сколько раз ее преследовал страх, что придет день, когда злоба его достигнет предела и он не сможет сдерживать силу своих ударов. Целый штат прислуги кругом никак не умерял ни его злобного нрава, ни тяжести его кулаков. Все, чему он научился, — это лишь понижать голос, включать на полную мощность проигрыватель и не бить ее голой рукой. Хитроумнее скрывать свою истинную сущность.

— Хочешь узнать о своем любовнике? О том, что с ним сталось? — Его сотрясал смех. — Он умер. В его доме были грабители. Он пришел и застал их. И они забили его до смерти, как утверждали газеты.

Он провел рукой по ее подбородку. Оторвал от стены и, вдвинув колено ей между ног, притиснулся к ней. Промежность его вздыбилась эрекцией.

— Говорят, череп ему раскроили на куски. И он чувствовал каждый удар. — Пальцы его скользнули по ее горлу, шее к вырезу на платье. — Каждый из тринадцати ударов! — шепнул он. Рука его проникла в вырез платья, она мяла ее кожу. Нажатием колена он заставил ее приподняться на носки, неловко вытянуть шею. Она тихонько заскулила, ненавидя себя за эту слабость.

— Ты думала, что я так легко уступлю тебя, Элизабет? Думала, я позволю унижать меня после всего, что я для тебя сделал? Вот она, твоя благодарность, да? — Приоткрыв рот, он покрывал ее шею и грудь теплыми влажными поцелуями. Он касался ее тела языком — так хищный зверь слизывает соль со шкуры своей жертвы. Она чувствовала его эрекцию.

— Я стану самым могущественным человеком в мире, Элизабет. Мне все будет подвластно и доступно. Неужели ты думала, что я позволю тебе этому помешать? Позволю, чтоб жена моя стала гулящей девкой? Вот кто ты есть на самом деле — гулящая девка! Тебе мало было секса, да? Мало того, что было в собственной твоей спальне? — Во внезапном приступе ярости он рванул с нее белое вечернее платье и наотмашь ударил ее по щеке. От удара такой силы она отлетела в сторону, опрокинув лампу на ночном столике. Ухватив ее за плечи, он опять ударил ее, так что она упала на кровать. Не дав ей даже вскрикнуть, он вцепился свободной рукой ей в горло и, втиснув колено ей между ног, раздвинул их и рванул ремень на брюках.

— Так из-за этого ты вздумала мне изменять, предавать меня? Из-за секса, да? Ну, так тут поправить все проще простого!

Она зажмурилась.

— Открой глаза! — прорычал он, и его рука сильнее сжала ее горло, перекрыв доступ воздуха. — Я хочу, чтобы ты видела: мне это раз плюнуть! — Он с силой подмял ее под себя. Она почувствовала, как его руки рвут на ней трусы, почувствовала прикосновение его голого тела. Губами, языком он тискал и мял ее груди. Его зубы вцепились ей в сосок. Ее пронзило острой болью, но рука, сжимавшая ей горло, не давала ей кричать. Кусая ее плечи и шею, он протиснулся в нее, грубый, жестокий. Ей стало опять нестерпимо больно. Он подтащил ее к краю кровати и встал, нависнув над ней. Каждый его толчок был все больней, все яростней. Голову он запрокинул — так звери воют на луну. Потом он склонил к ней голову, изогнувшись под странным углом, взглянул на нее сверху вниз взглядом кобры, извивающейся перед смертельным укусом. Глаза его были темными и непроницаемыми. Она задыхалась. Легкие саднило. Предметы расплывались перед глазами, окруженные радужной каемкой, вереницами черных точек.

Неумолимый ритм его движений все нарастал, сливаясь с первобытным громом барабанов. Из горла его вырывались странные звуки, похожие на журчание воды в водостоке или хрип больного эмфиземой, вдыхающего кислород через маску. В его глазах отражались отблески огня в камине, плясали оранжевые, алые и желтые сполохи. Высунув язык, он прошипел что-то. Радужные каемки вокруг предметов стали шире, черные точки слились воедино, превратившись в мутную темную массу. Потом все померкло, и в темноте слышалось лишь гулкое эхо его стонов, сначала сдавленных и тихих, а потом становившихся все громче и громче, пока они не утонули в грохоте барабанов.

На подъездной аллее стоял синий БМВ — единственный признак того, что Грант дома. Включаемый посредством таймера свет на веранде направлял вниз конус мягкого свечения, но во всех восьми окнах, что выходили на улицу, как и в четырех окнах верхнего этажа, было темно. Логан подвел «остин-хили» к обочине. Дана не сразу вылезла из машины. Она глядела на дом. Как это ни странно, при том, что дом принадлежал ей, она редко видела его с этой точки, потому что привыкла ставить машину дальше, под навесом в конце аллеи. Дом был выстроен в классическом стиле колониальной архитектуры, простом и потому столь удобном для подражания: белый дощатый прямоугольник фасада в два этажа с травянисто-зелеными ставнями и мансардными окнами — ничего лишнего, ни резных украшений, ни колонн. Они угрохали уйму денег на внутреннюю перестройку и убранство, перекрасили стены, заказали яркие гардины, перебрали паркет, но ощущения уюта у нее никогда здесь не возникало — аккуратный подновленный дом точно сошел с картинки в рекламном проспекте, холодный, чопорный, ни теплоты, ни задушевности от него не исходило.

Толкнув дверцу автомобиля, она вылезла, кутаясь в белую шалевую накидку, и подождала, пока вдали замерли звуки автомобильного мотора. Открыв переднюю калитку, она прошла по мощенной кирпичом дорожке между двух живых изгородей из самшита, поглядывая вверх на темные окна спальни. Хотя какой-то частью сознания она надеялась, что Грант уже спит, мысль о том, чтобы лечь в постель рядом с ним и провести так еще одну ночь, казалась ей невыносимой. Нет, ляжет она в комнате Молли. Вынув из сумочки ключ, она сделала глубокий вдох, отчего у нее заныло в боку, и толкнула входную дверь. Сквозь ставни в гостиную снаружи просачивался свет фонаря, оставлявший полосы на полу. Она придержала дверную ручку, чтобы не щелкнул замок, и осторожно прикрыла дверь. Сняв свои лодочки на высоких каблуках и держа их в руках, она стала подниматься по лестнице.

— Я здесь.

Она замерла на второй ступеньке. Голос показался ей чужим.

— Грант?

— Я в гостиной.

Спустившись с лестницы, она вгляделась в темноту.

— Грант?

— Я здесь.

Она нащупала выключатель под лампой на столике, щелкнула им. Зажегся неяркий свет. Он сидел в кресле с подголовником, глядя в незажженный камин. Пошевелился он, только чтобы отпить из стакана.

— Почему ты дома? И сидишь в темноте?

Он прикончил свой стакан и, потянувшись за бутылкой, стоявшей у ножки кресла, налил еще полстакана. Если он и обратил внимание на беспорядок в доме, он этого не выказал.

Дана села у окна. Пятнадцать футов пространства между ними оказались как бы буферной зоной для ведения неизбежных переговоров. Грант поднял на нее тусклые, налитые кровью глаза и задержал на ней взгляд, видимо, достаточно, чтобы заметить ее вечерний наряд.

— Где это ты была?

— Отмечали годовщину основания фирмы, как отмечаем каждый год. — Она имела основания надеяться, что он не вспомнит, что дату эту они отмечают в октябре, а вовсе не в апреле. На праздник этот он ходить терпеть не мог, не объясняя причины, о которой она догадывалась и без его объяснений. Он чувствовал свою ущербность по сравнению с ее коллегами-адвокатами. Она знала, что он не станет донимать ее вопросами, на которые не могла дать ему правдивый ответ. А лгать она больше не хотела — хватит, сыта по горло.

— Почему ты вернулся? Я думала, процесс затянется еще по крайней мере недели на две.

— Я сам так думал. — И выглядел он, и говорил так, будто был сильно простужен. Глаза у него были красные и воспаленные.

— Что случилось?

Он откашлялся и, помедлив немного, заговорил, словно обращаясь к камину:

— Мы изложили наши претензии, как и было условлено, представили свидетелей, те выступили один за другим; все шло без сучка без задоринки. — Речь его была нечеткой, как бы смазанной, но слова он находил без труда. — Прекрасно все шло. С их стороны почти никаких возражений не было. А когда они возражали, то делали это робко и неуверенно. Я думал, что они вот-вот признают свое поражение и пойдут с нами на мировую, мы получим искомые сто пятьдесят миллионов, и все будет кончено. — Подняв стакан, он налил себе еще.

— Ты не считаешь, что выпил уже достаточно?

— О нет! — Он засмеялся, но невесело, с горечью. — Это я только начал!

Дана поплотнее закуталась в накидку. Мускулы ног у нее подрагивали, и она не могла унять эту дрожь.

— Так что же случилось?

— После перерыва судья отпустил присяжных и объявил, что продолжим мы утром. Судя по тому, как это было сказано, я решил, что продолжение ожидается недолгое. — Он опять засмеялся и поднял глаза к висевшей над каминной полкой картине, изображавшей вздыбившихся, косящих испуганным глазом коней — то, что их так напугало, на самой картине отсутствовало, художник предоставил это воображению зрителей. — Помню, что я поглядел на Билла Нельсона и улыбнулся ему. Вечером за ужином мы только гадали, хочет ли судья в своей речи посоветовать уладить дело полюбовно или же предполагает защиту, но короткую. Мы уже считали денежки. — Он поперхнулся и, прочистив горло еще одним глотком, опять наполнил стакан.

— А наутро их защита выступила с ходатайством о вынесении немедленного решения. Я с трудом сдерживал улыбку, хотя и отдавал должное их смелости. И тут судья вдруг скажи… Он так сказал: «Я ждал этого». «Я ждал этого!»

Не обращая внимания на Дану, Грант уставился в камин.

— Такая смелость с их стороны была обусловлена одним — они оспорили все наши доводы, утверждая, что контракт юридически не правомерен, так как не учитывает окончания срока партнерства и, следовательно, компания Нельсона не имела оснований возбуждать дело и на что-то претендовать. — Он встал, споткнулся, но, устояв на ногах, поднял вверх палец, как поняла она, изображавший адвоката противоположной стороны. — «И более того, ваша честь, любая дальнейшая попытка претензий со стороны истца будет отклонена и пресечена как не учитывающая окончания срока партнерства». — Он повернулся и, взглянув наконец на нее, поднял стакан, как бы шутливо провозглашая тост. — Иными словами, твой благоверный потратил кучу времени, возбуждая юридически неправомочное дело от юридически несостоятельного лица. Но они выжидали. Все выяснилось еще за неделю до начала процесса, но им надо было опозорить меня перед клиентом, перед моим начальством, судьей, присяжными и перед самим Всевышним! — Последнее он выкрикнул, как баптистский проповедник, вещающий перед своей паствой на утренней службе; и тут же он разразился странным сдавленным смехом, перешедшим в рыдания.

Дана сидела, сцепив руки на коленях. Ей было жаль мужа, но при всем старании она не могла подавить в себе чувство удовлетворения, хотя и не могла не винить себя за это постыдное чувство. Она не желала испытывать удовольствие оттого, что Грант проиграл. Она знала, что ему больно, что, несмотря на теперешние их отношения, их связывают десять лет совместной жизни, их связывает и всегда будет связывать ребенок. И ведь когда-то она любила этого человека.

— Но разве это нельзя исправить? Нельзя переписать формулировки первоначальных претензий? Сослаться на то, что дело было начато еще до окончания срока партнерства?

Он засмеялся, переломившись в талии, словно в шуточном поклоне.

— О, в этом-то самая прелесть и заключается. Эта сволочь судья с огромным удовольствием отрезал мне все пути в своем вердикте. Он особо подчеркнул, что упущенное можно бы было исправить более тщательной и скрупулезной проработкой дела. Более усердным юристом. «Однако отсутствие усердия еще не повод ходатайствовать о переписывании прошения и новом рассмотрении», — сказал Грант, видимо, передразнивая голосом судью.

— Не может быть, чтобы он так сказал!

— И тем не менее сказал он именно так. Что едва ли не исключает возможность апелляции. Он даже сказал, что его отец некогда говорил… — Грант запнулся, словно припоминая точные слова: — «Высокомерие — старший брат невежества. Оно ведет его за собой, застя глаза и затмевая зрение».

— Господи! Так и сказал?

По щеке Гранта скатилась слеза.

— Бергман созвал совещание, готовя партнеров к неизбежному иску о возмещении ущерба. Компании Нельсона потребуется возместить утерянные сто пятьдесят миллионов долларов, а если это не заставит партнеров полезть в бутылку от злости, то я уж не знаю, что заставит.

— Страховкой это не покрыть.

— Конечно. — Он наклонил бутылку, чтобы вылить в стакан последнее. — Почему компания Нельсона и раззявит рот на долю каждого из партнеров. Как думаешь, понравится им, когда объявят, что им придется расстаться с накопленным состоянием, чтобы покрыть мой ляп? — И опять послышался не то смех, не то долгий стон. Успокоившись, он поднял на нее глаза и прикрыл рот рукой. — И все это шушуканье за спиной, ну, ты знаешь, что это за народ… — Он раскинул руки, держа в одной из них стакан, а в другой — бутылку. — Как тебе теперь твой муж? Ведь я безработный. Завтра в десять утра меня в дверях конторы встретит охранник. У меня будет двадцать минут на сборы, после чего мне придется покинуть помещение. Каждая бумажка или файл, которые я захочу взять с собой, будут просмотрены каким-нибудь стажером на предмет установления, принадлежит ли это мне или конторе. Я уже не имею доступа к своему компьютеру, а мой ноутбук конфискован. Можно считать, что я теперь как на необитаемом острове. Хотя какое это имеет значение? Все равно, после того как это напечатают в местной газете, ни одна юридическая фирма в Америке меня и на порог не пустит. — В голосе его слышалась холодная ярость. — Двадцать минут на сборы после девяти лет неустанного труда в поте лица! — Казалось, он теряет нить своих рассуждений. — Двадцать минут — и все, крышка!

— Такое с каждым могло произойти, — сказала она. — Наверное, компания Нельсона неверно информировала тебя об условиях партнерства.

Он швырнул в камин свой стакан, разбив его вдребезги.

— Так в этом же все дело, черт возьми! Существуют документальные, за моей подписью подтверждения правомерности иска, валидности всех его составляющих и моей неколебимой уверенности в благоприятном исходе дела. Нельсон не один раз выманивал у меня эту подпись, всячески соблазняя меня, суля впоследствии озолотить, сделать поверенным компании. Он заманил меня в ловушку, сделал меня подсадной уткой. Его компания так или иначе оказывалась в выигрыше. Будь решение в их пользу и завоюй они всеобщее благорасположение — и деньги были бы у Нельсона в кармане. Ну а если нет — есть на кого свалить вину. Юристы компании завтра же представят иск. Они уже набросали его. — Он сделал большой глоток из бутылки. — Прохвост проклятый! Все с самого начала было подстроено!

— Ты сделал все, что мог. — В ее словах сквозила безнадежность. — Ты работал как вол.

— Вздор! — Изо рта его брызнуло спиртное. — Как мог я делать все от меня зависящее? Да разве мыслимо работать как должно, даже просто сосредоточиться, когда тебе названивают каждую секунду — то Молли надо из сада забрать, то еще какие-нибудь идиотские просьбы!

Слова эти целили в самое ее сердце, они ударяли ее, били, точно тупым ножом, но особой боли она не чувствовала. Она притерпелась. За десять лет он ни разу не делил с ней свои успехи, зато теперь готов был взвалить на ее плечи вину за поражение. Он встал, пошатываясь, взмахнул рукой.

— Говорил я тебе, что мне требуется время! Говорил, что мои клиенты — не чета твоим, грошовым. Это ведь настоящая война, черт тебя дери! Джунгли — кто кого, чья сила, выдержка, чье упорство одержат верх. Но тебе все это недоступно, и всегда было недоступно! Ты не понимала!

— Я понимаю. — Она встала с кресла, потуже натянула на плечи накидку. — И понимаю больше, чем ты думаешь.

Он приблизился. Она почувствовала запах спиртного и пота.

— Да? Понимаешь? Ты это серьезно? Вот уж не думаю!

Она опустила взгляд. Не так представляла она себе их неизбежное объяснение, но время и место схватки сейчас выбрал он. Она подняла глаза и встретилась с ним взглядом.

— Возможно, времени у тебя было бы больше, если б ты не трахал свою секретаршу, Грант.

Он шарахнулся от нее, отпрянул назад так, будто эти слова в буквальном смысле сокрушили его. На лице его выразилось изумление. А потом он рассмеялся:

— Что? Я говорю тебе, что все для меня кончено, а ты в ответ бросаешь мне такой упрек? В этом ты вся, Дана! Ты никогда не умела меня поддержать!

Это не входило в ее намерения, она не хотела, не намеревалась бить под дых, лягать упавшего. Но схватку начал он, и оружие выбирал тоже он.

— Возможно, конец твоей карьеры и положила «Промышленная компания Нельсона», но личную свою жизнь, Грант, разрушил ты сам!

Он покачал головой, решительный, непримиримый.

— Ну хоть сейчас можешь меня поддержать? Подставить плечо хоть раз, а? Раз в жизни поддержать, черт возьми! Я тащил тебя на себе все годы учебы. Если б не я, не получить тебе образования и не занимать положения, какое ты занимаешь сейчас!

— Неправда! Давай-ка и это проясним, если уж на то пошло. Не ты тащил меня на себе все годы учебы, а я тебя тащила, а ты лишь делал вид, что все происходит наоборот. А положение свое я занимала бы так или иначе, с тобой или без тебя!

Он упер в нее палец.

— Я содержал тебя! Я купил этот дом и обставил его всем этим барахлом! — Он обвел рукой вокруг, взмахнув ею над каминной полкой и сбив на пол часы и две фарфоровые вазочки. Наплевать.

— Сколько это длится? — спросила она.

Он замотал головой и опять упер в нее палец.

— Ты ненормальная! Знаешь? Ты просто рехнулась, черт тебя дери, с ума спятила!

— Серьезно, Грант? Значит, я рехнулась, да? После десяти лет, прожитых со мной, ты даже не можешь заставить себя сказать мне правду? А может, ты считаешь меня дурой? Потому что я и впрямь была дурой, Грант! А может быть, ты и прав — я была ненормальной. Но теперь кончено — я выздоровела!

Он поставил на стол бутылку и на мгновение словно опомнился:

— Дана…

Она остановила его движением руки:

— Не надо. Не унижай меня ложью, Грант.

Он опустил голову, уставясь на красный персидский ковер. Потом плечи его заходили ходуном, затряслись, и он, рыдая, рухнул на колени, словно его сбило с ног порывом ледяного ветра. Ей смутно все еще хотелось прижать к себе его голову, утешить его, уверить, что все будет хорошо, наладится. Но она знала, что это неправда, что ничего не наладится. Он стал не тем, чем был раньше, и она тоже никогда не будет прежней. Смерть Джеймса все изменила. Эта смерть не ослабила ее, чего она так боялась. Наоборот — она придала ей силы, придала решимости изменить свою жизнь, начать строить ее так, как она того желает, по собственному усмотрению.

Она поднялась, чтобы выйти из комнаты. Грант поднял глаза с пола:

— Куда ты?

— Я буду у матери.

— Не оставляй меня, Дана! Пожалуйста, не оставляй! — Он умолял ее. — Ты мне нужна сегодня. Нужна!

В дверях она обернулась:

— Прости меня. Я хотела бы тебе помочь, Грант, но внутри у меня все выхолощено. Ты это сделал. Во мне ничего не осталось. Пусто. И пусто уже давно. Но я просто не понимала этого. Думала, что у всех так, что это ощущение пустоты внутри неизбежно. Что жизнь так устроена. Теперь я знаю, что ошибалась.

Идя через мраморный холл к выходу, она услышала крик:

— Ты дезертир, Дана! И это всегда в тебе было! Ты боялась взглянуть в лицо правде, бежала от трудностей!

Она оглянулась. Он стоял перед ней.

— Ты прав. Я была дезертиром. Но больше не буду. — И она распахнула дверь.

— Ты не можешь вот так просто взять и уйти! Не можешь бросить меня сейчас! Такого я не заслужил. Ты кое-чем мне обязана! Я заберу у тебя Молли! — Ей-богу, я заберу ее у тебя! — вскричал он, и эти слова пробили последнюю брешь в ее измученном, израненном сердце.

Она взяла со столика ключи, прикрыла за собой дверь и пошла по лужайке к его БМВ. Влажные травинки холодили пальцы босых ног, и она чувствовала легкость, какой не испытывала уже много лет.

Роберт Мейерс вышел из ванной, потуже подтягивая пояс белого банного халата. Он зачесал назад упавшие на лоб волосы, положил щетку на каминную, ручной резьбы полку и, взяв в руки бокал с широким горлышком, отпил из него напиток, согретый огнем камина, чье пламя отбрасывало зыбкие тени на стены погруженной в сумрак комнаты.

— Вода просто замечательная! — Он взъерошил волосы и осмотрел морщины на лице, взглянув в позолоченное стенное зеркало. — Тебе нужно принять душ или ванну. Это успокоит твои нервы.

Она сидела, прислонившись к изголовью, поджав под себя ноги, и, комкая, натягивала на себя к самому подбородку простыню и одеяло, как это делает ребенок, страшащийся неведомых чудовищ под кроватью. Тупая боль заглушала другую, пронизывающую боль между ног и в горле. У нее саднило губу, по ощущению губа вспухла. Но все ее чувства занимала та, тупая боль. Она рождалась где-то в глубине, в самом средоточии души, и растекалась по всему телу, как вода, уходившая сейчас из ванны, покидавшая ее медленно и неуклонно. Вот так же мучительно медленно и неуклонно будет покидать ее воля к жизни. И это сделал он. Она взглянула на колонку кровати, поддерживающую полог, прикидывая, выдержит ли колонка вес ее висящего тела, и решила, что вряд ли выдержит. Висевшая на потолке люстра дутого стекла была старой, да и штукатурка тоже наверняка упадет. Возможности достать оружие или какую-нибудь отраву у нее не было. Ножи — вещь ненадежная. Она была арестанткой, идолом и достопримечательностью разукрашенной клетки, выломать прутья в которой она не могла. Как не могла и избежать его слов или прикосновений. Этого он не допустил бы. Он будет продолжать насиловать ее и насильно выставлять на публику. Она требовалась ему как завершающий штрих картины, над которой он так долго и заботливо трудился, картины, которую американцам в отчаянной жажде путеводной звезды в жизни и чьей-нибудь сильной власти так необходимо было видеть перед собой — картины современного Камелота.

Мейерс присел на край кровати и заговорил с ней, как ребенок, обращающийся к родителю:

— Я позвонил в кухню и попросил, чтобы принесли что-нибудь перекусить, накрыли поздний ужин. Ты присоединишься?

Слова эти разнеслись гулким эхом, вдали от того угла, куда она забилась. Он потянулся к ней, отвел с ее лица упавшие пряди волос, потом наклонился к ней и нежно поцеловал в губы. Она поборола желание отстраниться, опасаясь, что этим вызовет новый взрыв. Гнев его обычно не стихал долго, иногда по нескольку дней, тлея подспудно, готовый вновь разгореться по малейшему поводу.

— Видишь, как я тебя люблю? Как горячо борюсь за тебя, стараюсь удержать? Я не допущу, чтобы кто-то или что-то встало между нами. Я слишком тебя люблю, чтобы такое допустить. Поступок твой ужасен, но я это преодолел. Теперь все может вновь быть как прежде, как я это планировал. Я тебя прощаю. Прощаю потому, что во мне достаточно силы и великодушия, чтобы это совершить. Я сознаю, что в твоем поступке отчасти виноват и я. Я предоставлял тебе слишком большую свободу. Теперь это требуется изменить. Подозреваю, что ты хотела, чтобы я поймал тебя, хотела привлечь к себе мое внимание, испытывала мою любовь. — Он встал и взял ее за руку. — Пойдем вниз и поужинаем.

Она не шелохнулась. Он глубоко вздохнул:

— Ладно. Принесу что-нибудь тебе. Ты должна поддерживать свои силы. А потом мы обсудим твой новый распорядок жизни. Я бы хотел теперь больше держать тебя под контролем. — Он улыбнулся. — Ведь ты к этому и стремилась, верно? — Он поцеловал ее в макушку. — Ясное дело, стремилась. — Он направился к двери, остановился. — От тебя нехорошо пахнет. Прими теплую ванну, принарядись. Побрызгайся духами, что я подарил тебе на день рождения, и… надень серьги. Мне нравится смотреть, как они искрятся, когда мы занимаемся сексом. Мы им займемся, как только я вернусь. — С этими словами он вышел, и тупая боль, достигнув предела, словно взорвалась у нее внутри.

На лестнице послышались шаги: ее мать спускалась по ступенькам — раздавалось знакомое поскрипывание дерева и мягкое шарканье обутых в тапочки ног, ступающих по мраморному полу. Дверь в кухню распахнулась, однако, если Кейти Хилл и удивилась, застав в кухне сидящую в темноте дочь, она ничего не сказала. Лишь на секунду задержалась возле Даны, чтобы тронуть ее за плечо и поцеловать в макушку. После этого она тут же отвернулась к чайнику на плите, взяла его, наполнила водой над раковиной. Дана вспомнила, что в одной из книг для родителей прочла как-то, что, раз став матерью, никогда не перестанешь ею быть, даже после того, как дети вырастают, и что дети тоже никогда не перестают быть детьми. Они покидают дом, отправляясь в школу, женятся или выходят замуж, обзаводятся собственной семьей, рожая детей, но, едва ступив под родительский кров, они возвращаются в детство, нуждаясь в том, чтобы их кормили, укрывали, утешали.

Кейти Хилл, зевнув, закрутила кран, поставила чайник на ближнюю конфорку. Тут же взметнулись, со всех сторон охватывая бока чайника, синие языки, пока Кейти не притушила пламя. Она достала из кухонного шкафа две кружки, поставила их на стол и порылась в контейнере, доставая из него два чайных пакетика. Дана чертила на столе воображаемые линии. Мать знала о звонке Гранта и, по всей вероятности, могла предположить, что между ними произошла неминуемая ссора. Но она молчала, и Дана понимала теперь причину ее молчания — мать не считала себя вправе вмешиваться и полагала, что не ее дело давать советы. Ее делом было утешать и выслушивать Дану, когда та чувствует необходимость поговорить с ней. Раньше Дана принимала за слабость то, что было одним из достоинств матери, — умение молчать.

Кейти Хилл отошла от кафельного рабочего стола и поставила на стол перед Даной тарелку с датским сдобным, обсыпанным сахаром печеньем. Она выдвинула кресло и надкусила печенье. Мать сохраняла женскую привлекательность и после того, как прибавила немного фунтов и перестала одеваться с той безукоризненной элегантностью, как одевалась, будучи женой известного адвоката. Но кожу ее не испортил возраст, а синие глаза не потускнели и были по-прежнему ясными, как и в молодые годы.

— Больше всего меня заботит Молли, — сказала Дана, продолжая чертить линии на столе. — Я не хочу причинить ей боль, мама. Не хочу, чтоб это сделал Грант.

— Ты не причинишь ей боли, Дана. Ты хорошая мать. Ты всегда будешь ставить во главу угла интересы Молли, не давая обиде на мужа выступить на первое место. Ты очень хорошая мать.

— Тогда откуда же это чувство несостоятельности?

Мать покачала головой:

— Быть хорошей женой и быть хорошей матерью, Дана, вовсе не одно и то же. Одно не исключает другого, но тождества тут нет. И ты вовсе не оказалась несостоятельной — ни в одном, ни в другом. Несостоятельным оказался твой брак по тем или иным причинам, в которых виновата не только ты одна. Успешный брак требует усилий с обеих сторон. Взвалить все только на свои плечи ты не можешь, как бы ни старалась. А ты ведь старалась, Дана. Но на способности твоей быть хорошей матерью это никак не отразилось. Ты отличная мать. И ты поступишь так, как будет лучше для тебя и для Молли. Ты не пойдешь на поводу собственных прихотей. Ты слишком любишь для этого дочь.

— Ты знаешь давно?

— О том, что Грант тебе не пара? С первого же дня нашего с ним знакомства.

— Правда?

— Думаю, по этой причине мы с Грантом и не слишком ладили. Любая мать считает, что ее дочь или сын достойны лучшего, и все же я всегда знала, что Грант тебе не пара. Он не любил тебя. Он любил тебя лишь в воображении. Ты вписывалась в его представления о том, какой должна быть его жизнь — красивый дом, красивый автомобиль, красивая мебель. Ты была частью этого фасада, частью антуража, который он себе придумал. Я также была частью подобного антуража.

— Почему же ты никогда мне ничего не говорила?

Мать пожала плечами:

— Разве ты стала бы слушать? Да и что скажешь — ведь замуж-то выходила не я. Мне оставалось лишь надеяться, что я ошибаюсь, надеяться на лучшее.

— Но ты знала, что он мне не подходит!

Мать вздохнула:

— Скажи я тебе тогда, что он мне не нравится, ты бы только сильнее устремилась к нему. Самое трудное для родителя — это позволить детям терпеть поражение. Раньше или позже дети вырастают, взрослеют, и надо дать им возможность делать собственный выбор, совершать собственные ошибки и страдать от их последствий, как ни трудно все это выносить! Когда ты сказала мне о своей беременности, меня охватила радость и глубокая жалость к тебе.

— Что я скажу Молли?

— Скажешь правду. Будь с ней искренна. Твой брак исчерпал себя. Ты найдешь верные слова. Их подскажет тебе инстинкт, инстинкт более сильный, чем желание наказать Гранта.

— Думаю, что он уже наказан.

— Я дам тебе лишь один совет. Он перестанет быть твоим мужем, но навсегда останется отцом Молли. Сколько бы раз он ни заставил ее в себе разочаровываться, она всегда будет его любить. Он предназначен ей в отцы, как она ему — в дочери. Не знаю только, понимает ли он это.

— Он говорит, что отберет ее у меня.

Мать тихонько засмеялась.

— Пусть. Через день она вернется домой.

Дана улыбнулась.

— Я знаю.

— Но заменить ей отца ты не можешь. Чайник на плите тихонько засвистел, как свистит паровоз, когда поезд мчится по спящему городу. Мать встала, опять поцеловала ее в макушку и затем обняла, прижала к себе и несколько секунд держала в объятиях, прежде чем подойти к плите, чтобы налить чаю.

И тут в тишину вторгся телефонный звонок.

Роберт Мейерс подобрал последние крошки яблочного пирога и отправил их в рот, запив холодным молоком.

— Лучше не бывает, — произнес он, ставя на стол пустой стакан.

Кармен Дюпри стояла в сверкающей чистотой металлических поверхностей кухне в накинутом поверх форменного платья черном пальто, в белых теннисных туфлях. Она собиралась уйти раньше, как раз когда позвонил Роберт Мейерс и сообщил, что хочет пирога. Пришлось задержаться. Мейерсу надо было и накрыть, и подать, а после вымыть все в кухне.

Мейерс откинулся на цветастую спинку кресла.

— Сегодня вы превзошли себя, Кармен.

Она улыбнулась, не разжимая губ, от всей души надеясь, что расслабленность его позы не означает, что он хочет продолжить беседу. После тридцати лет тяжелой работы артритные ноги Дюпри к концу дня начинали нестерпимо ныть. Доктор говорил, что тут ничего не поделаешь. Единственным желанием ее сейчас было очутиться дома и опустить ноги в горячую воду с растворенной в ней солью Эпсона.

Мейерс похлопал себя по животу.

— Придется увеличить количество физических упражнений. Толстый президент никому не нужен. — Дюпри взяла у него тарелку и стакан в надежде, что это послужит сигналом к окончанию ужина. То, что она не снимала пальто, таким сигналом, видимо, не являлось.

— Вы сегодня сама не своя, Кармен. Беспокойная. Что-то вас тревожит. Правда?

Дюпри отнесла тарелку и стакан на крохотный прилавок.

— Я просто устала, мистер Мейерс. День был долгий, а я ведь с годами не молодею. И мальчишки опять набедокурили. У них всегда так — если проказить, так вместе. С сыновьями хлопот не оберешься.

— Надо думать. — Мейерс встал, одернув на себе халат. — Но я мечтал бы, чтобы ваши долгие дни у меня продлились. Вы согласились бы работать у меня в Белом доме, Кармен?

Она улыбнулась.

— Нет, сэр. Не думаю, что согласилась бы. Мой дом здесь. Здесь мне хорошо.

Он засмеялся.

— Еще бы не хорошо! Вот вы и скрытничаете, храните секреты от меня!

Она уронила тарелку в раковину, но тарелка не разбилась. Она подняла ее, вымыла.

— У всякой женщины есть секреты, мистер Мейерс. Это дело обычное.

— Думаю, никакие китайские церемонии не заставили бы вас поделиться вашим фамильным рецептом яблочного пирога, правда?

Дюпри покачала головой:

— Нет, сэр. Этого бы я ни за что не сделала.

Мейерс шутливо погрозил ей пальцем:

— Вы ставите меня в безвыходное положение. Вы нашли путь к моему сердцу через желудок, превратили меня в наркомана, который не может жить без ваших яблочных пирогов, так же как не мог без них жить мой отец. Но я не отступлюсь. Я человек упрямый, я выведаю рецепт, определю все специи и все, что вы туда кладете. Без этого рецепта я в Белый дом не перееду!

Дюпри вытащила из переднего кармана пальто пару белых перчаток.

— Спокойной ночи, мистер Мейерс!

Он кивнул ей:

— Спокойной ночи, Кармен.

Ступив на главную лестницу, Мейерс остановился полюбоваться своим недавно законченным портретом. Он решил, что на портрете должен улыбаться, чтобы чувствовались его молодость и энергия. В наше время президентская должность помолодела, что отражает современные требования. Рабочий день президента теперь начинается рано и оканчивается поздно. Его-то это вполне устраивает. Чтобы выспаться, ему много времени не надо. Если удается поспать часа четыре без перерыва, ему этого хватает с лихвой. День у него напряженный, требующий постоянной концентрации и неослабного внимания. Вот почему все эти недавние эскапады Элизабет так его раздражали. Ведь знала же она, как напряженно он работает. И когда выходила за него, уже должна была это предвидеть. Он очень ясно дал ей тогда понять, что политика — это его призвание, его судьба.

На верхней площадке стоял охранник. Вид его напомнил Мейерсу, что Бутер еще не объявился. Нехорошо. Дана Хилл повела себя смело. Чересчур смело. Приехала на вечер, подошла к нему, пожала ему руку. Мейерс отдает должное ее смелости, хоть и не видит в этом поступке большого ума. Впрочем, может быть, это и неважно. Все равно Элизабет теперь знает правду, и никто не может с этим ничего поделать. Он хорошо все спланировал. Джеймс Хилл мертв, как мертвы и те двое, которых Бутер подослал в дом Хилла. Серьга осталась у Даны Хилл. Пусть. Может любоваться ею сколько влезет. И все-таки женщина эта его раздражает. Совершенно очевидно, что она занеслась — места своего не знает. В этом смысле Бутер задание провалил. Он должен был ее убить, но еще не поздно поставить на место эту Дану Хилл. Он в силах это сделать.

Мейерс шел по устланному ковром полу в холле, мечтая о том, каково было бы разгуливать по Белому дому в банном халате и тапочках. Он бы ни капельки не стеснялся. Ведь это был бы его дом, в конце концов. А дома можно, черт побери, гулять в чем вздумается. Он где-то читал, что Линдон Джонсон имел обыкновение проводить совещание со своей администрацией, сидя на унитазе. Газетчики и биографы утверждали, что в этом отражались дьявольское самомнение и гордыня Джонсона, которому требовалось всячески унижать подчиненных. Мейерс же считал иначе. У Джонсона попросту не было времени в течение дня всласть посидеть в сортире, а к тому же не лишне было продемонстрировать подчиненным, что они не чета президенту. Это помогало держать их в узде. По сходным причинам Мейерс настаивал, чтобы яблочный пирог, который ставили ему на стол каждый день, был свежим, только что из печи. Кто угодно может есть вчерашний пирог, только не будущий президент!

Сегодня вечером пирог Кармен особенно удался и был что надо. Волны тепла из ублаженного желудка распространялись по телу, перемещались, достигая промежности, сплетаясь с приятным предвкушением, мыслью, что Элизабет ждет его, ждет, благоухая цветочным ароматом, одетая в белый кружевной пеньюар, купленный для нее помощником Мейерса по его просьбе. Мейерс улыбнулся. Его жена по-прежнему очень красива. Он сделал правильный выбор. Ее всегда окружали поклонники, но заполучил ее он. Мейерс убыстрил шаг. Секс с нею по-прежнему оставался для него приятнейшей из обязанностей. В колледже он извинял ей ее молодость и живость, и все же уследить за ней, удерживать ее при себе бывало нелегко. Она то и дело позволяла себе испытывать его любовь и напрашивалась на наказания, чтобы вновь в этой любви увериться И вот теперь она в ней может не сомневаться. Она совершила ошибку, ошибку страшную, но он полностью ее простил. А что ему оставалось? Развод? В его теперешнем положении это исключалось.

Мейерс вошел в гостиную и направился к спальне. Свет из-под двери ложился полосами на ковер. Она не спала, ждала его, как он и просил. Он открыл дверь под негромкие звуки музыки. Настенные бра отбрасывали неяркие конусы света на постель. Как он и предпочитал. Но постель была пуста. Простыни скомканы посередине. Он прошел к двери в ванную, намереваясь постучать, но услышал медленное журчание воды. Жена любит наполнять ванну чуть ли не до плеч и даже потом не выключает ее — нежится в горячей воде иной раз чуть ли не по часу. Он взглянул на часы. Поздновато. Но он решил ее не тревожить. Хотел было позвать прислугу сменить постельное белье, но вместо этого сам натянул простыни и подоткнул их под раму кровати. Он взбил подушки и положил их в изголовье. Потом сел на диван возле окна, взял номер «Ньюсуик» и нацепил очки для чтения.

По прошествии десяти минут он отшвырнул журнал на столик, встал и окинул взглядом комнату. Он устал и чувствовал, что возбуждение его постепенно гаснет. Он взял аппарат, напрямую соединенный с помещением охранников.

— С кем я говорю?

— Это Гарт Шлемлейн, сенатор.

— Что, Питер Бутер еще не объявился?

— Нет, сенатор, пока что нет.

Мейерс потер подбородок. Прошло более двух суток, а от Бутера ни слуху ни духу. Бывало, что Бутер на некоторое время исчезал, но лишь для того, чтобы завершить то или иное дело. В данном случае, как думал Мейерс, причиной его отсутствия это быть не могло.

— Я просил наведаться к нему домой. Это выполнено?

— Да, сенатор. Управляющий сказал, что уже некоторое время Бутера он там не видел. Соседей у него почти нет.

Мейерс глубоко вздохнул.

— Еще он сказал, что в квартиру Бутера под вечер приезжала его сестра с детективом.

— Сестра?

— Да, сэр.

— Но у него… — Мейерс осекся.

— Сэр?

Внимание Мейерса переключилось на дверь в ванную комнату.

— Постарайтесь связаться с ним. И как только приедет, пусть докладывает мне. В любое время дня и ночи. — Он повесил трубку, подошел к двери в ванную и постучал: — Элизабет? — Ответа не было. Он приник ухом к двери. — Элизабет? — Слышалось лишь журчание воды. Он подергал дверную ручку. Дверь была заперта. — Элизабет?

Пройдя к шкафу, он потянулся за запасным ключом, но ключа не нащупал. Встав на цыпочки, он пошарил на верху шкафа. Ключа не было. Она его забрала. Он забарабанил в дверь.

— Элизабет!

Он почувствовал, что подошвы его войлочных тапочек намокли. Отступая от двери, увидел, что край ковра возле щели потемнел от сырости.

— Открой дверь, Элизабет! Открой!

Он отошел еще на несколько шагов и с силой надавил на дверь плечом. Но тяжелая дверь не поддалась. Он ударял по ней еще и еще, все больше распаляясь гневом, продолжая выкрикивать ее имя. Потом схватил с тумбочки телефон и крикнул:

— Кто-нибудь! Сюда! Немедленно!

Через считанные секунды дом пришел в движение. В спальню вбежали два охранника. Мейерс указал на дверь:

— Откройте-ка!

Охранники недоуменно озирались.

— Вы хотите туда…

— Откройте дверь, черт возьми!

Тот, что был покрепче, бросился к двери и дернул за ручку.

— Заперто, ты, кретин!

Охранник отступил и изо всех сил нажал плечом на дверь. Дверь даже не дрогнула. Опять отступив, мужчина качнулся назад, потом вперед и, вкладывая всю тяжесть тела в этот удар, постарался вышибить дверь ногой. На этот раз тяжелая дубовая дверь чуть дрогнула, но устояла. Второй такой же удар не принес успеха.

— Не получается.

— Тащи какой-нибудь инструмент! — крикнул Мейерс второму охраннику.

Прошло несколько минут, пока Мейерс метался по комнате, попеременно то барабаня в дверь, то выкликая имя жены; затем явились охранники, в руках одного из них была кувалда.

— Давай! — сказал Мейерс, когда тот было заколебался.

Охранник ударил кувалдой по ручке. Дверная рама треснула. Второй удар расщепил дерево. От третьего удара дверь проломилась внутрь, и спальня наполнилась горячим влажным паром. Мейерс оттолкнул охранников и, обмахиваясь, ринулся вперед. Зеркала в ванной запотели, по ним каплями стекала вода. В ванне никого не было, но вода, перелившись через край, покрывала кафельный пол на целый дюйм.

Мейерс бегом бросился в холл, за ним еле поспевали охранники. Возле закрытой двери кабинета Элизабет Адамс стоял третий охранник.

— Она просила не беспокоить…

Мейерс отпихнул его от двери и попробовал открыть ее. Заперта.

— Когда она вошла сюда? — спросил Мейерс.

— С полчаса назад, сэр.

Мейерс постучал:

— Элизабет, открой дверь!

Ответа не было.

Мейерс постучал в дверь сильнее и крикнул уже раздраженно:

— Да открой же, Элизабет, черт возьми!

И, отойдя, кивнул охраннику:

— Ломайте!

Охранник взмахнул кувалдой и взмахивал ею до тех пор, пока дверь не распахнулась. Как и ванная, комната была пуста. Мейерс резко обернулся к стоявшему возле двери охраннику:

— Куда она, черт возьми, делась?

— Не могу по…

— Ты видел, как она выходила?

— Нет, сэр, дверь не открывалась.

— И ты не отлучался?

Охранник замотал головой:

— Нет, сэр. Я спросил миссис Мейерс, почему она так поздно не ложится. Она сказала, что не может уснуть. Сказала, что поработает попозже, и приказала ее не беспокоить. Велела мне охранять дверь снаружи.

Мейерс провел рукой по лицу и закрыл глаза.

— Тогда каким образом, черт возьми, могла она исчезнуть? Что она, фокусник, что ли?

Охранник не ответил.

— Отвечай! — взревел Мейерс. — Я тебя спрашиваю! Как она смогла отсюда выйти?

Он уставился в пустоту комнаты. Это был вопрос, интриговавший его на протяжении всего ее романа с Джеймсом Хиллом. Как она выбиралась из дома? Если верить Питеру Бутеру, выходило, что Элизабет отлучалась из усадьбы, когда Мейерс бывал в разъездах. Свидания ее с Джеймсом Хиллом происходили в его хижине в горах и раз-другой в его городском доме на Грин-Лейк. Однажды они даже останавливались в придорожной гостинице — точно парочка студентов, которым невтерпеж от бушующих в крови гормонов. Мейерс не сомневался, что, выйдя из дому, нацепив парик и переодевшись, его жена могла без труда слиться с толпой. Те, кто случайно узнал бы ее, решили бы, что их просто обмануло сходство. Однако каким образом Элизабет выходила из особняка — этого не мог понять и Бутер.

— Ведь есть и другой выход, — сказал охранник.

— Что? — Мейерс резко повернулся к нему.

— Из кабинета есть другой выход. — Охранник показал пальцем: — Здесь в стене есть потайная дверь, как раз под портретом миссис Мейерс.

Секунду Мейерс молча глядел на охранника. Не имевшее окон помещение первоначально предназначалось для слуг, чтобы те не тревожили хозяев, однако Элизабет устроила тут свой кабинет. Предпочтение, которое она оказала этой комнате перед другими, гораздо более удобными, всегда удивляло. Под ее портретом он обнаружил утопленную в красный обивочный шелк дверную ручку. Он нажал ее, и дверная панель, отодвинувшись, открыла ход на темноватую лесенку.

— Я думал, вы знаете, — сказал охранник.

— Конечно, знаю, — сквозь зубы прошипел Мейерс.

Но он не знал этого. Даже в детстве он не водил дружбы со слугами. По лесенке он спустился к двери и, открыв ее, очутился в буфетной при кухне. С противоположной стороны дверь скрывали полки с провизией. Мейерс вошел в кухню, где всего несколько минут назад ел яблочный пирог. Раздевалка и вход-выход в кухню для прислуги были справа от него.

— Звоните охране передних ворот. Мне надо знать, выезжала ли миссис Мейерс со двора. — Мейерс проговорил это сквозь стиснутые зубы, на одном дыхании. Ребячество. Что за несносное ребячество.

— Машина миссис Мейерс еще здесь, сенатор, — доложил охранник. — Двор никто не покидал, кроме горничной.

— Обыщите верхний этаж. Проверьте, нет ли миссис Мейерс в какой-либо из комнат.

Двое охранников опять поднялись наверх. Мейерс уже направился вон из кухни, но внезапно остановился. В раковине так и стояли его стакан с остатками молока и тарелка с крошками. Оставлять немытую посуду было не в привычках Кармен. Видно, она очень уж спешила. Он поковырял пальцами засохшие крошки и повернулся к потайной лесенке.

— Сволочь!

Она стояла в окне, глядя в сад, — темный силуэт на фоне заливавшего окно лунного света. Было в ее фигуре что-то призрачное. Густые черные волосы падали на спину, достигая лопаток, почти сливаясь с черной кожей длинной, в три четверти, куртки. Высокая, стройная фигура в темных джинсах и кожаных туфлях на плоской подошве.

Когда Дана вошла, темная тень у окна не обернулась.

— Джеймс любил этот вид, — сказала, словно обращаясь к окну, Элизабет Адамс. — Весной, когда цвели тюльпаны и расцветали вишни, он любил сидеть здесь вечерами, не зажигая лампы, и любоваться освещенными луной цветами. Мы сидели на диване, и минуты текли одна за другой. Даже когда время поджимало, мы не торопились. Он не давал мне почувствовать спешки. Говорил, что работа адвоката научила его считать время, но ценить его он научился сам.

Мебель и ковры еще не убраны, но коврики и африканские маски со стен исчезли. Без них комната выглядела пустой. Поле, оставшееся под паром.

Адамс обернулась. Луч света упал на мокрую щеку.

— Ваш брат умел ценить время, Дана. Умел наслаждаться жизнью.

Без украшений и роскошной одежды Адамс выглядела очень молодо, что было странно, учитывая ее почти сорокалетний возраст. Она ничем не отличалась от женщин, с которыми Дана сталкивалась в супермаркете или в детском саду, когда они забирали оттуда детей. Ей вспомнилось, как поразился Майкл Логан, услышав о романе Джеймса с Элизабет Адамс. Логан видел в ней жену миллиардера, жену сенатора, метившего в президенты. В его глазах она не была той восемнадцатилетней первокурсницей, в которую влюбился ее брат.

— Интересно, почему он решил поставить кушетку напротив этого окна. Насколько я знаю брата, он предпочел бы вид на стадион.

Адамс опустила голову и расплакалась.

— Простите. Это моя вина. — Голос ее упал. — Как и все, что случилось.

Дана подошла к ней, вновь ощутив их близость, — две женщины, некогда лишь мельком знавшие друг друга, но связанные теперь общим несчастьем и общей скорбью. Она обняла Адамс за плечи и не разжимала рук, давая ей выплакаться.

— Нет, в том, что произошло, вы не виноваты. Не вы это сделали.

Адамс слегка попятилась, вытерла глаза, стерла ладонями слезы со щек. Темное пятно под правым ее глазом Дана поначалу приняла за тушь, но сейчас заметила и безобразные синяки на шее. У нее распухла губа. Дана вспомнила слова о ней Уильяма

Уэллеса — он назвал ее заключенной. Теперь Дана поняла почему.

— Нет, я, — сказала Адамс. — Нельзя было это продолжать. Мне нельзя было подставлять Джеймса под удар. Я знала, что ничего хорошего из этого не выйдет. Знала, и все же… — Она всхлипнула.

Дана понимала, что их сближает и то, что обе они не могут целиком отдаться скорби по любимому человеку, но как бы сильно она ни любила Джеймса, любила она его как сестра. Для Адамс же он был другом сердца. Она имела право знать, как это все с ним произошло.

— Его нашли за кушеткой, — сказала она. — Оба его убийцы сейчас мертвы. Мы полагаем, что их нанял и подослал к Джеймсу охранник вашего мужа, и он же потом их убил.

— Питер Бутер. — Имя это в устах Адамс прозвучало как ругательство. — Он вырос с Робертом. Страшный человек. Бессовестный.

— Больше он никому не сможет причинить зла.

Адамс вздохнула словно с облегчением.

— В карманах одного из убийц была найдена большая сумма денег. Думаю, им заплатили за то, чтобы они проникли в дом, и снабдили каждого списком вещей, которые необходимо было оттуда вынести, причем первыми в списке, несомненно, значились серьги. Каким-то образом ваш муж прознал, что вы их там забыли. Когда Джеймс неожиданно застал их в доме, они, по-видимому, обронили одну серьгу, а поискать ее у них не было времени. Я нашла серьгу под кроватью.

Адамс покачала головой:

— Обычно я клала все украшения в сумочку, но в тот вечер… Это был наш последний вечер вместе. Даже поговорить вволю, даже раздеться у нас не было времени. Я положила серьги на подоконник возле его кровати за шторы. Уехала я уже ночью и не хотела его будить. Я была так взволнована, не думала ни о чем, кроме того, что больше его не увижу. Наверное, я считала, что положила серьги в сумочку, как делала это всегда. Но в следующий раз, когда они мне понадобились, на месте их не оказалось. Я была в панике, но потом нашла в сумочке обе серьги. Очевидно, Роберт подложил копию к той серьге, что была найдена. — Обеими руками Адамс стерла со щек льющиеся слезы. — Не знаю уж, как именно это стало ему известно, но мне всегда мало что удавалось от него скрыть. — Неверными шагами она прошла к простому креслу с мягкой обивкой. — Когда я услышала о том, что произошло, у меня сразу возникли подозрения, но я не хотела им верить… — Ей было трудно говорить. — Господи, как же это больно! Как невыносимо больно знать, что его больше нет, а я не могу даже с кем-то поделиться, поговорить об этом! Я хотела пойти на похороны, но не решилась. Я была в таком состоянии… так боялась…

Дана присела на черную кожаную кушетку.

— И как долго все у вас было так?

— Да разве когда-нибудь было у меня иначе? — с горестной насмешкой возразила Адамс. — Роберт всегда держал меня в подчинении. Когда тебе восемнадцать и ты вдали от дома, это нравится. Знать, что есть человек, который так о тебе заботится, было приятно, давало ощущение надежности, комфорта. Он не давал мне и пальцем пошевелить. Покупал мне одежду, говоря, что ему это нравится и его семья может себе это позволить. Он указывал мне, какими духами душиться, какую прическу носить, всё указывал. В восемнадцать лет это просто кружит голову — сознание, что тебя так любят! Я буду откровенна с вами, Дана, — его богатство также сыграло здесь свою роль. Он предусматривал все. Единственное, что мне приходилось делать самой, — это вставать по утрам. — Она покачала головой. — В первые же мои летние каникулы я не уехала домой, потому что Роберт сказал, что хочет, чтобы я была рядом. Он снял для меня квартиру возле университета, так что даже зарабатывать мне на нее не пришлось. Сказал, что у меня был очень напряженный семестр и мне надо отдыхать. И даже составил для меня расписание — режим дня. Он сказал, что это приучит меня к дисциплине.

Адамс улыбнулась своим воспоминаниям.

— Когда Джеймс навестил меня в это лето и увидел на стене расписание, он расхохотался. Спросил, не сошла ли я с ума. Я постеснялась сказать ему, что это расписание составил Роберт. Джеймс взял черный фломастер и написал через весь лист: «Уехала на рыбалку» и сказал, что мы отправляемся в Кингдом на бейсбольный матч, потому что я никогда не была на бейсбольном матче. — Она засмеялась. — Мне так понравилась эта идея. Я переоделась в бриджи и топ, надела сандалии. — Улыбка ее померкла. — Роберт ненавидел на мне такую одежду. Считал, что она делает меня вульгарной. — Она наклонилась вперед и сжала руки, словно борясь со спазмами в животе. — Мотор в машине Джеймса не заводился, и я помню, как боялась, что поездка не состоится, но Джеймс сказал, что на матч мы все равно отправимся, пускай пешком. Он сказал, что не видеть никогда бейсбольного матча вживую — это большое упущение. И в этом он тоже оказался прав. Я жевала что-то совершенно неподобающее, и Джеймс учил меня, как свистеть с пальцами во рту, и как подбадривать участников, и как выражать несогласие с арбитрами. А после матча мы закатились в один из местных баров и пили там пиво. — Она опять устремила взгляд за окно в сад. — На обратном пути мне все казалось, что я вернулась в детство и уезжаю с озера Тахо, потому что лето кончилось и надо уезжать. Понятно, что лето не могло длиться вечно, а все же жаль.

— И что было, когда вы вернулись домой? — спросила Дана, понимая, что будет и продолжение.

— В квартире меня ожидал Роберт. Это было первый раз, когда он меня ударил. — Кончиками пальцев она коснулась угла рта. — Он говорил, что искал меня весь день и весь вечер. Он размахивал перед моим носом расписанием, точно это была улика, и орал: «Это ты так пошутила, да? Так ты отблагодарила меня за то, что я стараюсь тебе помочь?» Кричал: какой толк в режиме, если его нарушать? Кричал, что я неблагодарная и не ценю всего, что он для меня делает.

Адамс повернулась к Дане:

— Я понимала, что он ведет себя ужасно, но все это казалось мне так дико, словно происходит не со мной. Он все твердил, как сильно меня любит, заклинал не портить наших отношений. Я не знала, как быть. Мои родители его обожали, вернее, обожали его таким, каким его видели. Я же не думала, что все так сложится. Считала, что он просто вспылил, дал волю чувствам. Две недели спустя он подарил мне кольцо и сделал предложение осенью выйти за него замуж и колледж закончить в Массачусетсе. Но колледж я так и не закончила.

Дана сидела, слушая шум холодильника. Журчала вода в трубах.

— Разве не каждая девушка мечтает о принце — выйти за него, и там начнется счастье? — вопросила Адамс. — Помню, как впервые начались разговоры о депрессии принцессы Дианы, о ее булимии. Я отказывалась верить. Разве такое бывает с принцессами? И как могло это продолжаться так долго? А что же ее родители? Ее подруги? Как могло случиться, что у такой известной женщины такая ужасная жизнь?

Адамс замолчала, и в комнате повисла тишина.

— Мы поступаем так по многим причинам, — сказала Дана. — Поступаем так по молодости, по наивности, думая, что все как-нибудь наладится, изменится к лучшему. Делаем это для родителей и для друзей. Потом — ради детей, потому что не хотим, чтобы те росли в неполной семье. Но в конце концов мы начинаем понимать, что ничего не наладится и не изменится. Что жить с вашим мужем — не вашим родителям и не друзьям и что страдают от такой жизни главным образом именно дети.

Адамс неловко поежилась.

— И изменить это можем только мы, Элизабет. Только мы способны переломить ситуацию. И вопрос заключается в том, готовы ли вы это сделать.

Кармен Дюпри жила в центральной части Сиэтла, в квартале, населенном по преимуществу чернокожими. Район был неспокойным, как и тот район в Балтиморе, где прошло ее детство. Жилось там нелегко. Обитатели района еле-еле сводили концы с концами. Хорошие люди — честные, жили себе скромно, в безвестности, потому что слава-то идет о ком? О бандитах да о наркодельцах. А простые люди, кто их знает-то? А все-таки и такие люди топчут эту землю, и Дюпри считала себя одной из них. Она работала не покладая рук. Это было у нее в крови. Ее мать полвека проработала служанкой, и бабка ее — тоже. Дюпри были потомками рабов и не стыдились этого. Убираться в домах у людей — работа честная. Ею и прокормиться можно, и приодеть четырех сынков. Но настоящим сокровищем, передаваемым в семействе Дюпри от матери к дочери, был рецепт яблочного пирога; рецепт этот хранило не одно поколение Дюпри, и шел он еще с плантаций Южной Каролины, где собирали хлопок предки Дюпри. Рецепт этот передавался из уст в уста вместе с прочей их семейной историей. Ингредиенты пирога никогда не записывались, не существовало ни единого клочка бумаги с записью рецепта. И рецепту этому, вероятно, предстояло уйти вместе с Кармен. Господь не подарил ей дочери, а сыновьям ее до рецепта и дела не было — им бы только поесть этого пирога, а чтобы печь — это уж не по их части. Жаль, конечно. Ведь это из-за него, из-за яблочного пирога смогла она устроиться на работу в один из самых богатых домов в штате Вашингтон. Ее наняли убирать в доме и печь яблочный пирог. Потом, когда родился Роберт Мейерс Третий, к ее обязанностям горничной прибавилась и обязанность нянчить его. Но ладить с мальчиком оказалось труднее, чем с его отцом. В нем были дурные задатки, какое-то тяготение ко злу. К тому же в семье его чересчур баловали, так что он думал, что ему все позволено, вот он и делал что хотел. Однажды Кармен его отшлепала, увидев, что он мучает кошку зажженными спичками. Родителям он наврал, сказал, что она все это выдумала, и был так убедителен, что родители предпочли ему поверить. У него был этот талант — врать на голубом глазу. Чистый политик, ничего не скажешь. Кармен было приказано впредь никогда больше не поднимать на него руку. Она охотно послала бы их к черту, но на ней было четверо мальцов, а мужа, который разделил бы с ней это бремя, тогда и след простыл. Она подавила в себе гордость и извинилась. С тех пор Роберт Мейерс уже творил что хотел.

Она припарковала свою «импалу» у обочины тротуара на тускло освещенной улице. Работать она вызвалась в вечерние часы, стараясь как можно реже сталкиваться с Мейерсом и занимаясь в основном уборкой и хлопотами по кухне. Тут-то она и сблизилась с Элизабет. Поздними вечерами бедняжка бродила по коридорам, точно призрак в замке, и большого ума не требовалось, чтобы понять, почему так происходит. Если женщина, вместо того чтобы лечь в постель с мужем, бродит по коридорам, значит, брак ее не из удачных. На сердце у нее было тяжело, и так же тяжела, видать, была рука ее мужа. Кармен частенько приносила ей в кабинет по вечерам кусочек пирога, а там, слово за слово, и завязалась дружба. Элизабет стала ей заместо дочери, которой не дал ей Господь. О чем только они не говорили с ней, как и положено матери с дочерью, — говорили о детях, о мужчинах, о сексе, о кулинарии. Не сразу, но Элизабет призналась ей, что муж ее побивает. Кармен эта тема была не чужда. Ее муженек тоже, было дело, как-то поднял на нее руку, правда, всего лишь однажды. Она разбудила его потом от мертвецкого сна, приставила к его горлу кухонный нож и дала ему ясно понять, что если он хочет отныне спать спокойно по ночам, пусть не смеет даже пальцем ее тронуть. Он и не тронул. И смылся.

Дюпри перешла улицу, освещенную редкими, то тут, то там, фонарями, многие из которых не горели уже с год, если не больше. Несмотря на поздний час, на бетонном пятачке напротив ее дома толклась стайка парней — юноши были возбуждены и разговаривали очень громко. Кармен уловила сладковатый душок марихуаны, но компания эта ее не тревожила. Она знала матерей этих юношей, и если б мальчишки стали ее задирать и вообще проявили бы к ней неуважение, она сумела бы их отбрить.

В первый же раз, когда Элизабет Мейерс обратилась к ней, Дюпри не стала колебаться. Не ее дело встревать, если молодая женщина выбрала, что ей делать и с кем. Единственное, что знала Кармен, — это то, что бедняжку это возвращает к жизни и, значит, риск оправдан. Каждому в жизни требуется хоть немного счастья. Ее мать говаривала, бывало, что жизнь пройдет — моргнуть не успеешь. А второй раз удача может и не улыбнуться. Кармен ли не знать этого.

Уже возле самого входа в свой дешевый стандартный коттедж Дюпри услышала приближающийся гул их автомобилей и визг шин. Она увидела, как за угол заворачивает и во весь дух мчится к бетонной площадке вереница машин. Молодых людей как ветром сдуло — они разлетелись в разные стороны, как вспугнутые птицы. Полицейские здесь были частыми гостями. Но люди, выскочившие из машин и бросившиеся через площадку к железной ограде, были одеты в штатское. Они не были полицейскими. Кармен ожидала их, оставаясь на месте. Она не дрогнула.

В окнах соседних домов зажигался свет. Полиция в этих местах была не в диковинку, как не в диковинку были шум и смятение, которые вызывал ее приезд. В окнах сейчас появятся люди, и каждый будет гадать, не его ли брату или мужу предстоит сейчас отправиться за решетку. Но на этот раз в окнах увидели, что белые полицейские взяли в кружок не чернокожего парня. На этот раз они увидели Кармен в окружении четырех белых мужчин в темных костюмах; мужчины направляли на Кармен оружие; мужчин этих Кармен отлично знала, но сейчас они кричали на нее, приказывая лечь на землю и показать, что у нее в руках.

— Знаете, джентльмены, — подбоченившись, сказала Кармен, — ложиться на холодную землю мне вовсе не по вкусу. А если вы желаете меня пристрелить, то, пожалуйста, — стреляйте, пусть видит Господь и все вокруг. А что до моей работы, то передайте мистеру Мейерсу, что я всегда-то его недолюбливала, и пусть убирается к дьяволу, разрази меня гром, если стану продолжать служить у него! Вот так. А свой проклятый пирог пусть сам себе печет!

— Я помню момент, когда увидела его тогда в юридической школе. — Элизабет сидела в кресле возле окна. — Даже вид его заставил меня улыбнуться, я почувствовала радость, равную которой не знала уже долгое время. Он был по-прежнему такой живой, жизнерадостный. После заседания я воспользовалась каким-то предлогом, чтобы позвонить ему. Как я говорила, я уже тогда чувствовала, что ничего хорошего из этого не выйдет, что это невозможно, но мне хотелось с ним говорить и говорить. Он никогда не отказывался от разговоров со мной, так что я имела основания думать, что его чувства сходны с моими. Десятиминутные разговоры растягивались на целый час. Потом они превратились в двухчасовые. Я стала волноваться, какими будут счета и что на счетах этих будет повторяться один и тот же номер. Уверена, что Роберт контролировал мои звонки.

Потом, во время одной из таких бесед, мы обсудили, как бы встретиться. Роберт находился тогда в столице, и я была уверена, что ему и в голову не придет заподозрить меня в подобном проступке. Его самомнение давало мне шанс.

— Но как вы могли выбраться из дома, чтобы вас не увидели? Я читала, что в доме действует надежная система охраны и муж ваш держит целый штат личных охранников.

— Первоначально я просила своего шофера отвезти меня в юридическую школу. Никто не знал, что там работает Джеймс. Я объявила, что езжу туда встретиться со старой подругой. Когда ссылаться на это было бы уже подозрительно, я стала запираться у себя в кабинете и по потайной лестнице спускаться в раздевалку для прислуги. Моя задушевная подруга вывозила меня из дома в своей машине под ворохом пальто. В машине я держала парик, солнечные очки и куртку. Кроме того, в моем распоряжении была и форменная одежда горничных. Утром подруга подвозила меня, и я возвращалась в дом.

Дана глядела на нее в полном изумлении. Адамс опять залилась слезами.

— Я вынуждена была скрываться, как вор, прятаться в машине, чтобы увидеться с ним. Оба мы знали, что это не может длиться вечно, но прекратить наши свидания для обоих было бы невыносимо, и я убаюкивала себя надеждой, что, может быть… как-нибудь… словом, не знаю. Это было наивно, но бывали дни, когда только эта надежда способна была заставить меня утром пробудиться и встать с постели. Джеймс давал мне надежду. Потом он сказал, что что-нибудь придумает.

— Как обнаружил все ваш муж?

— Когда стало очевидно, что Роберт будет баллотироваться в президенты, Бутер активизировался. Это было плохо. Я решила, что он что-то подозревает. И я сказала Джеймсу, что не смогу больше с ним видеться. Мы договорились встретиться в последний раз, чтобы проститься. В тот вечер я принарядилась для него, надела серьги. Мы устроили ужин при свечах, сидели вот здесь, возле окна, и потом до утра не разжимали объятий. Выходить из дома утром было для меня настоящей мукой. Но вы же понимаете, что ни он, ни я ничего не могли изменить. Как и я сейчас.

— Так почему же вы здесь, Элизабет? Зачем попросили меня о встрече?

Адамс взглянула на нее так, словно вопрос этот был для нее неожиданным или же ответ — слишком очевидным.

— Потому что считала, что вы заслуживаете объяснения. Что вы должны знать. Ведь вы же за этим явились в «Фермонт», не так ли? Потому что хотели знать, что произошло, да?

Дана покачала головой:

— Что произошло, я уже знала. А в отель я явилась, потому что нуждалась в вашей помощи.

Адамс казалась искренне озадаченной:

— В моей помощи?

— Я желаю отомстить вашему мужу за смерть брата, Элизабет.

Та тяжело вздохнула:

— Это невозможно. Поймать его с поличным вам не удастся. Никому еще не удавалось это сделать.

— Ошибаетесь. Поймать его с поличным я могу, и я это сделаю. Но с вашей помощью. Мне нужно, чтобы вы подтвердили во всеуслышание, что это ваши серьги, что серьга, которую я нашла в доме брата, принадлежит вам и что у вас с моим братом был роман. Это объяснит, зачем ему понадобилась смерть Джеймса. И это свяжет его с Бутером, застрелившим тех двоих, что убили Джеймса.

Адамс стиснула руки:

— Я не могу этого сделать, Дана.

Та придвинулась к ней еще ближе:

— Нет, можете, Элизабет! Вы можете это сделать — ради Джеймса и ради себя самой. В день своей гибели Джеймс позвонил мне и сказал, что у него затруднения, которые он хотел бы обсудить со мной. Он думал о том, как спасти вас, Элизабет. Мне наплевать на всесилие вашего мужа. Он убил Джеймса и должен за это ответить. Такова моя мотивация, а свою вы сформулируете сами.

— Не могу…

— В таком случае вы будете продолжать влачить жалкое существование и чувствовать себя глубоко несчастной!

Теперь Дана говорила на повышенных тонах.

— Я беременна, Дана…

Дана слегка отпрянула:

— Что?

Адамс отвернулась к окну, помолчала. Потом опять повернулась к Дане:

— Я беременна. Я думала, что это невозможно, но это так. Я не о себе сейчас думаю, Дана, но Роберт ни за что не оставит ребенка мне, а я ни за что не допущу, чтобы мой сын или моя дочь воспитывались у него. Этого я не сделаю.

Дана опустилась в кресло с ощущением полного краха. Голову заломило — надвигалась мигрень.

— Элизабет, вы думаете, что таким образом делаете хорошо вашему ребенку, но это не так. Я совершала эту же ошибку. Растить ребенка в доме, где постоянно ссорятся, где родители несчастливы в браке, не значит заботиться о нем. Это значит…

Она осеклась, пораженная внезапно озарившей ее догадкой.

— Вы не могли забеременеть?

— Мы много лет пытались. Ничего не вышло. Доктора не понимали, в чем дело.

— Какой у вас срок? Сколько месяцев?

— Около семи недель, — ответила Адамс. — Меня все время тошнило, но я считала, что это грипп… Что вы делаете?

Дана схватила свой мобильник.

— Просто вспомнила одну вещь, и мне надо срочно позвонить.

Клиника в Редмонде открывалась лишь в 8.30. Логан зря спешил. Они с Даной припарковались возле красного кирпичного двухэтажного здания и сидели, потягивая кофе. Дана высунула локоть из окошка и отдыхала, разглядывая картину неприглядного серого утра, сырого и туманного. Спала она плохо, но усталости не чувствовала. Из-за буйства адреналина в крови усидеть на месте в машине и просто ждать ей было трудно. Если она не ошиблась, они заполучили козырь, козырь беспроигрышный, достаточный, чтобы сокрушить Роберта Мейерса.

Логан встретился с Даной и Элизабет Адамс в доме Джеймса. Они поехали в родительский дом Хиллов на озере Вашингтон. Дана уступила Элизабет свою комнату, и хоть та уверяла, что не уснет, повела она себя, как усталый путник, наконец-то добравшийся до мягкой постели, — уснула через считанные минуты после того, как голова ее коснулась подушки. Логан добавил к охране еще двух полицейских в форме: один должен был дежурить у фасада дома, другой — с задней его стороны, и это при том, что внутри находились две женщины-полицейские.

Внимание Даны привлек звук автомобильного мотора — на парковочную площадку въехал и встал на свое привычное место возле стеклянной входной двери джип вишневого цвета. Это был добрый знак. Как добрым знаком была и табличка регистрации: Педиатр. Высокая длинноволосая женщина вылезла из машины, на секунду приостановилась, разглядывая машину Логана, затем отперла входную дверь в клинику и скрылась внутри. Дана вытащила из сумочки клочок бумаги и еще раз прочитала записанную там фамилию. Она не была уверена в своей памяти, но дома проверила фамилию по Интернету и для верности записала ее.

Через несколько минут к зданию подъехали еще две машины, и еще две женщины проделали то же, что и владелица вишневого джипа.

Дана вылезла из машины и, закинув на плечи рукава свитера, пошла к зданию; за ней последовал и Логан. Стеклянная дверь была все еще заперта. Логан постучал ключом по стеклу, издав металлическое позвякивание. Никто не отозвался. Он постучал опять, громче. Приехавшая на джипе женщина вышла в вестибюль, вид у нее был нетерпеливый, слегка раздраженный. Когда Логан показал ей через стекло свой жетон полицейского, она прищурилась, вглядываясь, потом нахмурилась и приоткрыла дверь, чтобы спросить:

— Чем могу быть полезна?

— Простите, что беспокоим вас до открытия. Я детектив Майкл Логан. Мы хотели бы задать вам несколько вопросов.

— О чем?

— О докторе Фрэнке Пилгриме.

Женщина недоуменно покачала головой:

— Не понимаю.

— Всего несколько вопросов, — сказал Логан, и женщина отступила от двери, по-прежнему недоумевая.

Дана прошла вслед за Логаном в приемную, где стояла низенькая мебель, а в углу примостился ящик с потертыми детскими игрушками.

— Я видела вашу регистрационную табличку, — сказала Дана. — Вы ведь здешний доктор, не правда ли?

— Да.

— А Фрэнка Пилгрима вы хорошо знали?

Женщина разразилась смехом. Нервным смехом.

— Надо думать! Это мой отец. Я доктор Эмили Пилгрим.

— Сочувствую вашему горю, — сказала Дана.

— Значит, вам известно, что он умер.

— Я прочла в газете некролог.

— Вы были знакомы с отцом?

— Нет. Нет. Не знакома, — сказала Дана.

— Тогда не понимаю. Что вам угодно? Это несколько странно.

— Простите за беспокойство. Не хочу бередить вашу рану. Но где именно находился ваш отец в момент смерти, доктор Пилгрим? — спросил Логан.

Эмили Пилгрим пожала плечами и чуть прикрыла веки — по привычке, решила Дана.

— Находился там же, где почти всегда находился по вечерам в последние сорок восемь лет. В своем служебном кабинете, разбирал бумаги.

— От чего умер ваш отец? — спросил Логан.

— От чего? От сердечного приступа.

— Как у него было со здоровьем, доктор Пилгрим? Известно ли вам о каких-нибудь его недугах?

— Отец? Нет. Недугов у него не было. Ему было семьдесят восемь лет, но на здоровье он не жаловался и в этом году, как и всегда, собирался участвовать в городском марафоне.

Логан улыбнулся.

— Такое сделало бы честь и молодому.

— Отец не допускал и мысли, что больше не может позволить себе того, что делал в молодости. Участием в марафоне он как бы доказывал всем свою правоту. Так что о каких недугах может идти речь? А почему вы интересуетесь?

— Значит, учитывая его хорошее здоровье, можно предположить, что смерть его явилась для вас неожиданностью?

Доктор Пилгрим слегка передернула плечами.

— Да, конечно, это было для нас неожиданным, но все-таки ему было семьдесят восемь лет. Здоровье здоровьем, но слабое сердце не всегда дает о себе знать.

— Понятно. Это ведь педиатрическая клиника?

— Да.

— И отец ваш был педиатр?

— Целых сорок восемь лет.

— Он вышел на пенсию?

— Нет. — Эмили Пилгрим опять прикрыла веки. — Восемь лет назад я выкупила у него клинику в надежде, что он уйдет на покой, но он отказался. Было решено, что он проработает еще года два, а потом уйдет, чтобы они с матерью могли… — К горлу ее подступили слезы, и Дана протянула ей бумажную салфетку из коробки на столе. Эмили Пилгрим смахнула слезу со щеки и вытерла нос.

— Вы были с отцом в тот вечер, когда он умер? — спросила Дана.

Пилгрим покачала головой, комкая салфетку.

— Почему вы задаете мне все эти вопросы? Что вы выведываете?

Дана решила ответить ей, в свою очередь спросив напрямую:

— Ваш отец, как мы поняли из некролога, лечил Роберта Мейерса, не так ли?

Рука Эмили Пилгрим, державшая салфетку, застыла в воздухе. Она переводила взгляд с Даны на Логана.

— Не так уж много лет, но да, лечил, он всех детей Мейерса лечил, и Боба в том числе. И отца его он лечил также. — Она повернулась к столу, где лежали открытки с соболезнованием. Помедлив секунду, она выбрала одну открытку из вороха. — Он прислал нам написанную от руки открытку, когда отец умер. И позвонил моей матери. Она была очень растрогана.

— Надо думать, что его медицинская карта в клинике не сохранилась? — спросила Дана.

— Чья медицинская карта?

— Роберта Мейерса.

Эмили Пилгрим мотнула головой:

— Было бы логично так думать, но, как я и сказала, отец не очень-то охотно шел на перемены. Когда я купила клинику, я попыталась оборудовать ее по-современному, но он заупрямился вплоть до того, что потребовал оставить все его карты, в том числе и старые, в его кабинете. Мы компьютеризировали все, кроме его кабинета.

Эти слова воодушевили Дану, и она попыталась несколько умерить воинственность Пилгрим.

— Мой отец использовал свой компьютер лишь как тяжелое пресс-папье.

— Значит, карта эта все еще может находиться в кабинете вашего отца? — высказал предположение Логан.

Эмили Пилгрим пожала плечами:

— Да. Может быть, и так, но…

— А не могли бы мы это проверить? — спросила Дана.

Эмили Пилгрим качнулась на каблуках. Она покачала головой и закрыла глаза:

— Только по распоряжению властей.

— Мы не собираемся читать эту карту, — заверила ее Дана. — И не просим вас читать ее для нас. Нам просто надо знать, здесь ли она.

Эмили Пилгрим скрестила руки на груди.

— Могу я спросить, зачем вам это надо? Странно, ей-богу! Какова ваша цель?

— Доктор Пилгрим, — вежливо проговорила Дана, — наверняка вопросы наши кажутся вам странными и неожиданными, и мне очень жаль огорчать вас, заставляя вновь и вновь переживать смерть вашего отца. Я тоже совсем недавно потеряла брата. Но подробное объяснение оказалось бы очень долгим и запутанным. Прежде чем мы станем отнимать у вас время, не можете ли ответить, здесь карточка или нет?

Пилгрим глубоко вздохнула и прикрыла веки. Дана испугалась, что теперь она окончательно замкнется и откажется говорить с ними.

— Вы узнаете почерк вашего отца? — спросила Дана.

Пилгрим открыла глаза:

— Конечно, узнаю.

Дана вытащила из портфеля пустую картонную папку, ту, что они обнаружили на квартире Питера

Бутера. Она передала папку Пилгрим, и та вгляделась в выведенную потускневшими чернилами фамилию на ней, после чего открыла папку.

— Откуда это у вас?

— Узнаете? — спросила Дана.

— Это его почерк, там, наверху? — осведомился Логан.

— Да. Совершенно точно. — Она открыла папку. — Видите эти каракули на внутренней стороне? — Она указывала пальцем на какие-то выцветшие чернильные следы. — Это отец чертил. Он исчеркивал все своими каракулями. Ни одной бумажки, даже важной, нельзя было оставить возле телефона — обязательно всю ее исчертит. — Она покачала головой. — Что происходит? Где вы раздобыли карту и где остальное?

Дана кивнула.

— Проверьте, пожалуйста, сохранилась ли у вашего отца карта Роберта Мейерса?

— Так вот же она. По крайней мере, папка от нее!

— А проверить нельзя?

Судя по ее виду, Пилгрим начинала терять терпение.

— Мы ничего там не нарушим! — поспешила заверить ее Дана. — Только проверим.

Пилгрим еще на секунду задержала на них взгляд. Потом со вздохом сказала:

— Пойдемте.

Она повела их куда-то в задние помещения, по дороге занимая разговором:

— Отец практиковал здесь в течение сорока восьми лет. Его кабинет забит всяким хламом, как лавка старьевщика. А у меня не было ни времени, ни смелости попробовать разобраться тут и вычистить ненужное. Думаю, что и теперь я не скоро смогу приняться за это.

Эмили Пилгрим толкнула дверь в кабинет.

— Здесь вы и нашли отца? — входя, спросил Логан.

— Да, здесь, он лежал на полу. Мама позвонила и сказала, что отца до сих пор нет. — Пилгрим поглядела вниз, на синий с разводами ковер серийного производства, лежавший на полу. — Казалось, он хотел потянуться через стол к телефону, позвать на помощь, но потерял сознание.

Встав у стола к ним спиной, Логан поглядел через плечо на зеленый шкаф с картотекой и маленьким телевизором наверху.

— В котором часу вы его нашли?

— Мама позвонила мне около одиннадцати. С отцом она говорила до этого вечером, и он сказал, что едет домой. У них было так заведено. Перезваниваться ровно в десять. В десять тридцать отец приезжал домой. Когда он вовремя не приехал, она заволновалась. Дозвониться ему в кабинет она не смогла и позвонила мне.

— И вы нашли его здесь?

— Да.

— Долго он, по вашему мнению, здесь пролежал?

— Наверное, час. Или полтора.

— А что он делал здесь так поздно, в десять часов вечера? — спросил Логан.

— Но я же говорила: разбирал бумаги, смотрел игру по телевизору, если играл его любимый «Маринер».

— Так можно проверить карту?

Пройдя к картотеке, Эмили Пилгрим проглядывала буквы на белых табличках ящиков. Найдя ящик с бывшими пациентами на букву «М», она выдвинула его, собираясь пролистывать папки, но остановилась: одна из папок была чуть приподнята над рядом и поставлена немного косо, как это делал отец, отмечая вынутую. Эмили Пилгрим взглянула на папку, потом на ту, что была у нее в руке, потом выпрямилась, обернулась:

— Думаю, вам все-таки следует рассказать, что вас сюда привело.

Тридцать минут спустя Эмили Пилгрим сидела у себя в кабинете, опершись локтями на стол и сложив домиком сцепленные пальцы, точно на молитве. Позади нее на стене виднелись развешанные грамоты и фамильные фото. На этих фото отец ее был похож на постаревшего Берта Ланкастера — изящного вида джентльмен с водянисто-голубыми глазами и поредевшей седой шевелюрой.

— Так этот человек украл у отца карту? — спросила Пилгрим.

— Да.

Дана понимала, что они с Логаном сильно ее озадачили. Сейчас все сводилось к тому, поверит ли она им.

— Наверное, тело вашего отца вы не вскрывали, — предположил Логан.

Она покачала головой и пожала плечами:

— Не было причины. А теперь… Его же кремировали. Но зачем? Зачем кому-то понадобилась медицинская карта Роберта Мейерса? Зачем надо было убивать моего отца? Это бессмысленно. Не могу понять, зачем кому-то это все было нужно.

Отец всю свою жизнь посвятил здоровью детей. Врагов у него не было. Совершенно.

— Не думаю, что причина в вашем отце, доктор Пилгрим, — сказала Дана. — Думаю, она связана с тем, что хранилось в этой папке и что было известно вашему отцу. Так или иначе, это что-то уничтожено.

Эмили Пилгрим подняла взгляд и поглядела на них через стол.

— Простите меня, одну минуточку. — Она нажала кнопку двусторонней связи. — Ты не могла бы зайти ко мне, Мишель?

Через секунду в дверь постучали, и в кабинет просунулась голова маленькой брюнетки. Пилгрим представила женщину Дане и Логану. Эта сотрудница модернизировала компьютерную систему клиники и обновляла информацию.

— Ты уже ввела в систему все отцовские карты, Мишель?

— Простите меня, доктор Пилгрим, но я весь месяц была завалена счетами. Компьютер почему-то барахлил, и каждый счет приходилось проверять вручную. — Эмили Пилгрим досадливо потерла затылок. — Простите, доктор Пилгрим. Я могу продолжить работу сегодня же, прямо с утра.

Пилгрим перестала тереть затылок и подняла глаза.

— Продолжить?

Он вытянул сцепленные пальцы и сжал их так, что побелели кончики. Мейерс ждал в личном своем кабинете, и звучавший внутри голос все не умолкал. Эта чертова негритянка наотрез отказывалась сообщить, куда она увезла Элизабет, и какое бы наказание для нее ни придумывал Мейерс, он знал, что любое из них ни к чему не приведет. Ничего поделать с ней он не мог. У него были связаны руки. Кармен Дюпри послала его к черту. Вот вам и вся благодарность.

Он попал в переплет. Он принял все меры предосторожности, чтобы никто из обслуги, за исключением Питера Бутера, не узнал об измене Элизабет. Когда Элизабет исчезла, он сообщил охранникам, что у нее, очевидно, нервный срыв — видимо, напряженная общественная жизнь оказалась ей не по силам — и что он беспокоится, не захочет ли она что-нибудь с собой сделать. Он попросил срочно разыскать ее, но шума не поднимать — не дай бог, прознают официальные лица или пресса. Все это было сутки назад.

Он опять сцепил руки и стал крутить большими пальцами.

Она ослушалась. Намеренно выказала неповиновение. Унизила тебя.

Он закрыл глаза. Руки его тряслись. Чего он только не делал, на какие жертвы не шел, желая, чтобы она повзрослела! Разве он нарушал данное ей слово? Разве не учил всему, что нужно знать женщине? Не дал ей все, о чем только можно мечтать? Он вскочил, вдруг поняв, что не в силах усидеть на месте, и, сжав кулаки, стал бегать взад-вперед по комнате. Мало у него волнений? Мало обязанностей, ответственности? Ему надо эту чертову кампанию проводить, а вместо этого его охрана рыскает по городу, разыскивая его жену! Его собственную жену! Кукла чертова! Но будь он проклят, если отпустит ее на все четыре стороны! Будь он проклят, если позволит разбазарить, развеять в прах все, что он создал с таким трудом! Будь он проклят, если он уступит другому, позволив наслаждаться плодами его усилий!

Раздался стук в дверь. Мейерс перестал метаться по комнате. В кабинет вошел охранник:

— Она здесь, сенатор. Миссис Мейерс здесь.

Мейерс перевел дух.

— Где вы ее нашли? — Голос его дрожал.

— Не мы ее нашли. Она сама вернулась. Вошла через парадную дверь несколько минут назад.

Мейерс взглянул на портрет Элизабет над камином. Разумеется, вернулась. Куда же еще ей было идти? Что еще ей было делать? Послонялась, побродила без толку по городу, переночевала разок-другой в отеле, а потом поняла, что ей без него не обойтись. Пришлось вернуться. Он опасался самоубийства — последней ее попытки поступить ему наперекор, назло, но он знал, что этого она не сделает. Не сейчас же, когда она беременна.

— Пришлите ее сюда. — И отвернувшись от охранника, он направился к креслу.

— Сэр?

Он остановился, с досадой оглянулся.

— Я сказал, пришлите ее сюда!

Охранник кашлянул:

— Миссис Мейерс в вашем кабинете, сэр. Она сказала, что будет ждать вас там.

Мейерс вскинул голову, будто не расслышал. «Сказала, что будет ждать вас там». Тупая боль в висках словно взорвалась и охватила лоб, в глаза будто вонзили острые кинжалы.

— Пошел вон отсюда! — приказал он.

Когда дверь открылась, Элизабет Адамс не пошевельнулась. Пробили дедовские часы в углу, словно возвещая о прибытии Роберта Мейерса. Вид ее, сидящей в его кресле, заставил его остановиться в дверях. Его кресло. Ей было известно, что он поставил его у письменного стола как раз напротив двух других горчичного цвета кресел, разделенных стеклянным кофейным столиком. Именно так и такого рода кресла располагались в Овальном кабинете Джона Кеннеди. Он закрыл за собой дверь и спокойно подошел к камину из необработанного камня.

— Что мы должны обсудить с тобой, Элизабет, это ответную меру. — Он говорил, обращаясь к толстому зеркальному стеклу окна. — Мы должны решить, какова будет адекватная мера наказания. Я так понимаю, что ты меня испытываешь… Испытываешь мое терпение. Что так ты хочешь привлечь к себе мое внимание. Хочешь, чтобы я тебя наказал. — Он замолчал и повернулся к ней. — Так что же послужит тебе наказанием, Элизабет? Чего лишить тебя?

— Жизни, — негромко сказала она.

Он метнулся вперед, сбив с кофейного столика вазу с только что срезанными цветами, и обеими руками схватился за кресло. Его искаженное лицо придвинулось совсем близко к ее лицу, но голоса он не повысил, сказав почти шепотом:

— Не думай, что это не приходило мне в голову! Не думай, что именно это я не собирался сделать!

— Как сделал это с Джеймсом Хиллом.

Он улыбнулся.

— Да, как сделал это с Джеймсом Хиллом.

— Но разница в том, Роберт, что нельзя лишить жизни уже мертвую.

Он засмеялся сначала тихо, лишь дернулся в коротком смешке, но смех все нарастал, пока Мейерс не повалился в одно из кресел. Он схватился за голову, потер себе лицо.

— Ты что, сама не понимаешь, как это смешно? Как мелодраматично это прозвучало? Я должен тебя пожалеть, растрогаться, да? — Он опять встал и, оглядевшись, широким жестом обвел комнату. — Ты живешь в доме, роскошнее которого не придумаешь! В твоем распоряжении целый штат прислуги, которая только и ждет твоих приказаний!

— Ты выстроил тюрьму и нанял охранников следить за мной.

— Серьезно? Ты где только не побывала, изъездила чуть ли не весь мир, водила знакомство со знаменитостями, носила самую дорогую одежду, ела деликатесы из деликатесов! — Нависнув над ней, он тряс ручки ее кресла. — Разве не я дал тебе все, о чем ты могла только мечтать, и даже больше? Чего тебе было надо, Элизабет? Жить в Грин-Лейк, в этой развалюхе с видом на задворки? Кто стал моим соперником? Нищий профессор в занюханной юридической школе?

— Тебе никогда не стать таким, как Джеймс Хилл! — сказала она.

Его опять начал разбирать смех.

— Хватит, Элизабет! Пора прекратить эту нелепость, положить конец этому безумию!

— Рада, что и вы так считаете, сенатор!

Обернулся Мейерс не сразу. Взгляд его еще несколько секунд был прикован к жене. Медленно он отпустил кресло, выпрямился, губы его сморщились в еле заметной тонкой улыбке, словно он увидел что-то, крайне ему приятное.

— Так вот, оказывается, в чем дело! — все еще не оборачиваясь, сказал он жене и взмахнул рукой. — Вот чем объясняется эта таинственная настойчивость, желание непременно вызвать меня в этот кабинет и то, как нахально расселась ты здесь на моем месте! — Он повернулся, широко распахнул руки. — Добро пожаловать, мисс Хилл! Не помню, правда, чтоб я вас приглашал, но чувствуйте себя как дома! И пусть вас не смущает обстановка.

Дана стояла в двери, которая вела в ванную Мейерса.

— Меня не смущают ни обстановка, ни вы.

Мейерс шагнул к ней.

— Вот и хорошо. — Он опять распахнул руки. — Вот я, к вашим услугам, мисс Хилл. Если ваше появление здесь имеет какой-то знаковый смысл, то, должен признаться, я его не вижу.

— Неудивительно. Я и вообще сомневаюсь в вашем зрении, способности ясно различать вещи.

— И вы взяли на себя труд меня просветить, да? — Зайдя за письменный стол, Мейерс вытянул из-за него стул с высокой кожаной спинкой, сел и жестом предложил Дане тоже присесть:

— Прошу. Обязательно раскройте мне глаза на все, что от них сокрыто!

Дана выступила вперед:

— Вопрос не в том, убили вы моего брата или нет или даже каким образом вы это сделали. Сделали. Вопрос был в наличии доказательств, на основании которых вас можно было бы привлечь к суду. Как могла я провести связующую нить между сенатором, баллотирующимся в президенты США, и двумя жалкими воришками, убившими профессора юриспруденции из-за того, что тот застиг их на месте преступления? Некоторую зацепку, правда, давал тут Питер Бутер, но зацепку слабую. Она могла бы помочь, будь он жив, но и тогда сомневаюсь, чтобы он раскололся.

Мейерс кивнул:

— Да почиет он в мире. Он был верным служакой, бедняга!

Из кармана куртки Дана вытащила серьгу и, подняв ее повыше, поболтала ею в воздухе. Мейерс улыбнулся.

— А, да, конечно! Драгоценность. Мне частенько она вспоминалась, мисс Хилл, с той минуты, как я увидел ее так элегантно подвешенной у вас между грудей. Очень эротично, слышишь, Элизабет? Напомни мне купить тебе что-нибудь в этом роде. — Он опять переключил внимание на Дану: — Знаете, мисс Хилл, я размышлял над этой пропажей. О том, что Элизабет вышла утром из дома вашего брата без серег, мне сообщил мистер Бутер, и о том, что эти серьги могут явиться доказательством моей причастности к убийству вашего брата, тоже первым догадался он. И все же, когда Кинг и Коул не сумели раздобыть для меня обе серьги, я не обратил на это особого внимания. Я подумал, что серьгу они отнесли в ломбард и что там она и канет. Но потом вы отправляетесь на Гавайи к ювелиру, из-за чего я заключаю, что серьга находится у вас. Мне пришлось возместить потерю, заказав дубликат, правда не такой ценный.

Мейерс сунул руку в карман рубашки и вытащил оттуда парную серьгу.

— В серьгах плохо то, что если теряется одна, то и другая падает в цене. Серьги хороши в паре. А у вас лишь одна. — Он положил серьгу на настольный бювар и придвинул к нему свой стул. — Конечно, серьгой этой можно любоваться, но все-таки это уже не то, согласитесь!

Молниеносным движением Мейерс схватил со стола бронзовую статуэтку быка и ударил ею по синему камню и бриллиантам. Он бил по серьге вновь и вновь, пока не запыхался. Светлые волосы его разметались, он тяжело дышал. Он отшвырнул статуэтку, та пролетела через всю комнату, ударилась о книжную полку, с которой полетели на пол украшавшие ее расписные тарелочки.

— Бесполезно! — отдуваясь, проговорил он и тяжело глотнул воздух. Потом пригладил волосы и опять уселся на стул.

Шагнув вперед, Дана положила свою серьгу рядом с лежавшей на столе.

— Согласна. Одна серьга без ее пары доказательством не является. А мне было нужно доказательство несомненное, уничтожить или оспорить которое невозможно.

Из переднего кармана блузки она вынула сложенный листок бумаги. Под пристальным взглядом Мейерса она развернула листок.

— Одна из неприятных особенностей жизни публичных людей заключается в том, что к ним постоянно приковано внимание и живут они как под микроскопом. Публичный человек не может позволить себе то, чем сплошь и рядом занимаются люди безвестные. Самые незначительные его недуги и хвори и те в глазах общества разрастаются до невероятных размеров, приобретают общественный резонанс. — Она кинула листок на стол. — Детская болезнь, такая, например, как свинка, — это всего лишь детская болезнь. Однако осложнение этой болезни, влияющее на репродуктивную способность человека, сделавшее его бесплодным, так что зачатие ребенка в половозрелом возрасте для него невозможно, способно стать ценнейшей информацией и доказательством совершенно неопровержимым, ведь так?

Мейерс не сводил глаз с листка, потом он потянулся к нему, взял в руки.

— Для человека, метящего в президенты, это приобретает значение тем большее, коль скоро жена его оказывается беременной. Как подобное возможно, сенатор? И как будет реагировать человек, знающий, что он бесплоден, если он вдруг узнает, что жена его беременна от другого? Как он поступит? Он предпочел бы аборт, но в таком сценарии были бы недостатки, главнейший из которых — это опять-таки уже упомянутая мной публичность его жизни. Куда ей с этим обратиться? Как проделать все тихо, тайно, особенно теперь, когда началась предвыборная кампания и мужа ее то и дело сравнивают с Джоном Кеннеди? А если об этом прознают ортодоксы, то избирательную кампанию можно, считай, заканчивать. Да и станет ли она делать аборт? Как убедить ее в необходимости аборта? Она же понятия не имеет о том, что он бесплоден. Он вечно винил ее в том, что она не может забеременеть. Доктора уверяют, что она здорова, но он, разумеется, всегда говорил ей обратное. Поэтому, если он станет настаивать на аборте, она сразу заподозрит, что он знает, что ребенок не от него, что это не может быть его ребенок. Раскроется, что он знает о ее романе, почему ему и понадобился дубликат серьги. Если серег у нее окажется две, она не заподозрит, что оставила улику, чем взволновала его, породив мысль об убийстве ее любовника. Так что нет, аборт не годится.

Элизабет Адамс, все это время просидевшая как присяжная, слушающая заключительные судейские дебаты, встала, глядя мужу в лицо. Из-под блузки она вынула портативный магнитофон, чей провод соединялся с крошечным микрофоном, скрытым пуговицей ее кожаной куртки.

— Довольно, Роберт! Кончено!

— Сегодня же в заранее оговоренный час в каждое информационное агентство, в каждую газету, во все средства массовой информации по всей стране поступят переданные по факсу сообщения из Сиэтла, — сказала Дана. — Будут переданы два документа. Первое — это копия вашей медицинской карты, той самой, которую раздобыл для вас Питер Бутер, убив Фрэнка Пилгрима. Второй же — это анализ крови, ясно свидетельствующий, что ребенок, которого носит ваша жена, не от вас, а является сыном Джеймса Эндрю Хилла, убитого в своем доме в Грин-Лейк.

Дверь в кабинет отворилась. Вошел детектив Майкл Логан в сопровождении нескольких полицейских в форме.

— А после этого, — продолжала Дана, — полиция Сиэтла заявит, что вы обвиняетесь в заговоре с целью убийства, а также в серии убийств первой степени.

Мейерс встал из-за стола с простертой рукой и проговорил скорее умоляюще, чем с вызовом:

— Ведь я же ради тебя это делал, Элизабет! Неужели ты этого не понимаешь? Делал, потому что люблю тебя. Ведь это над тобой будут смеяться, тебя унижать! Твой сын будет незаконнорожденным! Подумай о том, какой шум поднимется в прессе! Подумай, как станут к тебе относиться!

— Мне все это уже знакомо, — сказала Адамс. — И не думаю, что относиться ко мне станут хуже, чем относился ты все эти годы.

Логан и полицейские приблизились к столу. В руках у них были наручники. Дана видела, как кровь отхлынула от лица Роберта Мейерса. Голубые глаза его потемнели.

— Элизабет! — вскрикнула она.

Но было поздно. Правая рука Мейерса быстрым движением обхватила шею жены, в то время как левой рукой он прижал к ее лбу дуло пистолета.

Логан и полицейские замерли на месте.

— Я не позволю тебе этого сделать, Элизабет! — прошипел Мейерс в самое ухо жены. — Мы предназначены друг для друга. Я не разрешу тебе так просто уйти. Ты ведь знаешь это, не так ли?

— Не надо, сенатор! — взмолился Логан. — Бросьте оружие и отпустите жену.

Мейерс уткнулся в волосы жены и потянул ее к выходу.

— Я так люблю запах твоих волос, их мягкость! Элизабет, мы созданы друг для друга. Нам на роду написано не разлучаться. Поэтому ты и вернулась ко мне сегодня вечером. Поэтому ты здесь. Чтобы остаться со мной. Навечно.

Дана бросила взгляд на Логана. Такого она не предвидела. Ей вспомнился Уильям Уэллес, и вместе с горечью ее охватило чувство вины за то, что, ослепленная жаждой справедливости, она была так безрассудна и безответственна, что навлекла на него гибель. Страшно было подумать, что и Элизабет Адамс ожидает та же участь.

— Я вернулась, — сказала Адамс голосом сдавленным, но сильным, — потому что хотела увидеть выражение твоего лица, когда я велю тебе убираться к дьяволу!

Она с силой надавила на его ногу и, вздернув подбородок, ударила его в переносицу. Мейерс попятился, из его носа хлынула кровь, но пистолета он не выпустил. Логан и полицейские навели на него оружие. Логан настойчиво все просил и просил его бросить пистолет. Мейерс, резко вывернув шею, так, что хрустнули позвонки, обернулся к ним, посмотрел, как будто впервые заметил их присутствие. Затем он улыбнулся, быстро поднял пистолет и нажал курок.

Новость о самоубийстве Роберта Мейерса была как гром среди ясного неба. Она поразила слушателей дневных новостей и мгновенно заняла первые полосы «Тайме» и «Пост интеллидженсер». Все телевизионные каналы прервали свои передачи. Это стало главной новостью на Си-эн-эн, Эм-эс-эм-би-си и других общенациональных новостных каналах.

Освещение этой темы было самым что ни на есть подробным, а внимание к ней самым пристальным. Но все казалось мало. Операторы и репортеры расположились лагерем возле запертых ворот усадьбы «Горная». Вертолеты телевизионщиков кружили над усадьбой в поисках эффектных кадров, пока полицейские вертолеты не установили свое дежурство при подлете к ней.

Вашингтонцы в изумленном молчании глядели на экраны. В центре города во всех ресторанах и барах от Пайк-Плейс-Маркет до Пайонир-сквер телевизоры были переключены на каналы, где обсуждалась эта тема. Хозяева не верили своим глазам и тихо роптали. Те, кто постарше, говорили, что такое они видели лишь в день убийства Джона Ф. Кеннеди. Более молодые сравнивали это с днем крушения шаттла «Коламбия» или днем 11 сентября, когда два самолета врезались в башни Всемирного торгового центра в Нью-Йорке, то есть с событиями, навсегда изменившими мир. Каждый точно запомнил, как это было, чем он или она были заняты, когда корреспондент новостей на Эй-би-си Билл Уэзерс, прервав передачу, вдруг появился на экране, чтобы сообщить нации, что кандидат в президенты Роберт Сэмюэл Мейерс мертв. Это короткое сообщение поразило аудиторию — люди буквально онемели возле телевизоров; уставившись в экран, они стали прикидывать так и эдак, что могло произойти на самом деле и каковы будут последствия.

Репортеры показали, как карета «скорой помощи» мчит Мейерса в больницу Нортвеста. Но это была лишь формальность. Как сообщили, Мейерс умер на месте. Вскрытие подтвердило одно-единственное пулевое ранение в голову, а несколько лет спустя, по специальному разрешению и согласно закону о свободе информации, были обнародованы снимки, запечатлевшие мрачные подробности этого вскрытия. Мертвый Мейерс был действительно очень похож на Джона Ф. Кеннеди.

Новость эта темной тучей нависла над Сиэтлом, воспринятая всеми одинаково, независимо от расы, цвета кожи, пола и общественного положения. Люди, которые при других обстоятельствах не сказали бы друг другу и слова, объединились для разговора на эту тему. Все были согласны в одном: что смерть эта — больше, чем просто смерть, что вместе с Робертом Мейерсом умерли надежды и мечты нового, молодого поколения. Люди ощутили пустоту, но, в отличие от гибели Джона Кеннеди, им не на кого было направить свой гнев. В этой ситуации у них не было Ли Харви Освальда, чтобы проклинать его. Они могли только изумляться и оторопело и недоверчиво спрашивать: почему? Этот вопрос поначалу звучал невнятным шепотом, к концу дня превратившимся в миллионный хор голосов. Допоздна возле ворот усадьбы толпились люди — каждый хотел узнать, что произошло. Но ничего не прояснялось. А не получая ясных ответов, люди начинали гадать и фантазировать, как это свойственно американцам, и вскоре поползли слухи, что в самоубийстве этом что-то нечисто и сообщается далеко не все.

В течение двух недель Элизабет Мейерс приходила в себя в полном уединении, ее было не видно и не слышно, и появилась она лишь на траурной церемонии и похоронах. Но в один прекрасный день она совершенно неожиданно вышла на лужайку перед своим домом, чтобы обратиться к журналистам. Одетая в черное, она поднялась на трибуну и встала перед многочисленными микрофонами. Она храбро призналась своим соотечественникам, что вводила их в заблуждение. Она рассказала о своих семейных неурядицах, рассказала, что Роберт Мейерс держал ее в полном подчинении, оскорблял и словесно, и физически, и что, несмотря на то что они ожидали первенца, она не так давно сообщила мужу, что хочет развестись. По ее словам, он впал в ипохондрию, повел себя неадекватно в такой степени, что ночью, за два дня до его самоубийства, она вынуждена была покинуть усадьбу. Но после того как он позвонил ей и умолил вернуться, чтобы встретиться и поговорить, она вернулась.

Прислуга Мейерсов и охранники подтвердили все эти подробности, говоря, что Мейерс находился в крайне возбужденном состоянии, вел себя странно, неадекватно. Они сообщили, что он поручал охранникам разыскать жену, требуя привезти ее к себе. Некоторые из обслуживающего персонала рассказали о том, что им и раньше случалось слышать горячие перепалки супругов, их ссоры. От всего этого, как речные потоки, ответвляющиеся от основного русла, во все стороны расползлись слухи, достигнув вскоре и Вашингтона, и Голливуда, где нашлось немало людей, пополнивших свое состояние теми или иными интерпретациями истории, произошедшей в мейерсовском особняке.

Элизабет Мейерс извинилась перед соотечественниками за фальшь того представления о ней, которое сложилось в общественном сознании нации, и сказала, что решилась открыть правду, потому что помнит о своем долге служить образцом, как этого неоднократно требовал от нее и муж. Она выразила надежду, что ее признание поможет женщинам, находящимся в сходной ситуации, найти в себе мужество что-то поменять в своей жизни, переломить ее.

К этой пресс-конференции общественность отнеслась неоднозначно: часть публики горячо одобряла Элизабет, другая же осуждала ее. Некоторые подвергали сомнению мотивы, заставившие ее исповедаться и тем облегчить душу, попутно очернив в памяти миллионов образ белокурого молодого сенатора с такой обаятельной улыбкой. Как и поклонники Кеннеди, оставшиеся верными своему кумиру и, вопреки всем историям о любовных похождениях президента, идее нового, кеннедиевского Камелота, они не хотели, чтобы их иллюзия разбилась о суровую реальность. Не желали они видеть трещины на постаменте, куда они возвели своего идола.

Но не к ним обращала свою речь Элизабет Адамс. Она предназначила ее женщинам, которых оскорбляли словесно и физически, и в их глазах она стала современной Жанной д'Арк. Во многом благодаря ей общество занялось проблемой, дотоле им игнорируемой, проблемой, которую крах Оджея Симпсона лишь обострил и которая составляла несчастье столь многих женщин, чья судьба была сходна с судьбой Элизабет Адамс и чья жизнь оказалась пуста и беспросветна.

Что же до желания возмездия и попыток отомстить за смерть Джеймса, которые предприняла Дана, то и она, и Адамс совместно решили, что любая огласка причастности Мейерса к этой смерти лишь окончательно испортит жизнь оставшимся в живых — главным образом Адамс и еще не рожденному ребенку Джеймса. Это было бы проявлением эгоизма, которое и сам Джеймс не одобрил бы.

Через день после своей пресс-конференции Элизабет Адамс покинула усадьбу. От прислуги особняка позже стало известно, что Адамс взяла с собой лишь маленький чемоданчик, а почти все свое имущество оставила. Одежду, косметику, жемчуга, бриллианты и прочие украшения она подарила поварихе, некой Кармен Дюпри. Мадам Мейерс вернулась в Южную Калифорнию и поселилась неподалеку от маленького приморского городка, в котором прошло ее детство. Она заклинала журналистов позволить ей растить ребенка вдали от шума и суеты.

Дана Хилл уезжала из усадьбы через задние ворота, притаившись в машине Майкла Логана. Она решила, что так будет лучше. Она направилась к матери, где провела несколько дней. Заваривая чай в кухне, она слушала по радио сообщение о том, как приземлился в аэропорту Ла-Джолла самолет, на котором летела Элизабет Адамс, и как ее встречала там многотысячная толпа. Так что шума и суеты, как решила Дана, эта женщина вряд ли избежит, если даже и не уготовано ей трагической кончины Жаклин Онассис или принцессы Дианы.

В первое же утро Дане предстояла неизбежная процедура чистки ее кабинета на службе. Пакуя коробки, она услышала, как затрясся пол в коридоре возле ее двери, но руки к телефону не протянула. Она безмятежно взирала на то, как распахнулась дверь и на пороге возникла фигура Марвина Крокета. Он ворвался к ней в кабинет, но ей было все равно. Лицо Крокета было багровым, губы кривила зловещая улыбка.

— Две недели отсутствовать и даже не позвонить? Хватит, терпение мое лопнуло! Меня поддержит…

Увлеченный собственной тирадой, Крокет, видимо, даже не заметил коробок и опустевших полок. Когда же он наконец понял, свидетелем чего является, основным чувством его, как это показалось Дане, стала досада, что его перехитрили, лишив удовольствия ее уволить. Он вытаращил глаза, улыбка исчезла с его лица.

— Чем это ты, черт возьми, занимаешься?

Дана сняла со стены и запихнула в коробку благодарность в рамочке.

— Ухожу.

— Увольняешься?

Дана улыбнулась.

— Ты всегда был сообразительным, Марвин. Ничто не может скрыться от тренированного глаза опытного юриста.

— Ты не можешь уволиться! Что ты будешь делать? Если ты считаешь, что я позволю тебе взять отсюда хоть клочок бумаги, хоть одного-единственного нашего клиента, то крепко подумай, прежде чем решиться на уход.

Дана повернулась к нему:

— Ты форменный осел, Марвин! Уже три года, как ты спишь и видишь меня уволить. А сейчас — что? Стараешься удержать? Неужели ты думаешь, что можешь чем-то меня напугать, если работать в этой конторе я больше вовсе и не желаю? — Она вышла из-за стола и направилась к нему. Он с опаской глядел на нее. Мужское самолюбие удерживало его ноги на месте, но торсом он подался назад, отстраняясь от нее. — У меня есть работа, Марвин, и работа хорошая — с приличным жалованьем, перспективами роста, гибким рабочим графиком. Они даже согласились с моим предложением оборудовать на предприятии детский сад для детей сотрудников. Я смогу отводить туда дочь и навещать ее среди дня, если будет охота.

— Ты бредишь, — издевательски протянул Крокет. — Таких мест не бывает в природе!

— Правда? Позвони-ка Дону Бернсайду и поинтересуйся у него, бывают такие места или же не бывают.

— Его Металлический концерн? И ты осмелилась туда обратиться?

— В этом не было нужды. Дон сам позвонил мне. Он пришел в восторг от моего выступления на презентации и, говоря по правде, положил на меня глаз. На следующей неделе я приступаю к работе в качестве юрисконсульта компании. Линду я беру с собой.

Челюсть Крокета отвисла чуть не до самой груди.

— Ты только посчитай преимущества, Марвин. Ты избавляешься от нас обеих, тем самым исполняется твоя заветная мечта. Никаких служебных бумаг и документов я с собой не беру. А кроме того, мне понадобится внештатный юрист — разбираться с тяжбами, контрактами и прочими делами. Не могу же я одна везти весь этот воз, обеспечивать законность сделок такой огромной компании! Пришли мне свое резюме, Марвин, а я подумаю. — И подмигнув ему, она опять заняла свое место за столом и взяла в руку нож для бумаги. — А теперь, с твоего позволения, — сказала она, вновь поднимая на него глаза, — мне надо довершить начатое — очистить кабинет, и я очень просила бы тебя без стука не входить!

Она обратила внимание на то, как легко застегивается блузка: продевать стеклянную бусинку в маленькую дырочку петли показалось ей проще простого. Она взглянула на свою поднятую руку — рука не дрожала. Не было даже малейшего подрагивания. Дане сделали повторную маммографию, на этот раз с введением тонкой проволочки, дабы точнее обозначить местонахождение опухоли. Завтра утром хирургу предстояло удалить злокачественное образование. Боль была адская, но Дана была совершенно спокойна.

Ее мать сидела в кресле напротив, держа на коленях Молли. Внешнее спокойствие давалось ей куда труднее. Когда она умолкала, переставая развлекать Молли книжкой, было заметно, что губы ее шевелятся в беззвучной молитве. Время от времени она взглядывала на Дану и улыбалась, но ни единым словом они не обменивались.

Дана до конца застегнула блузку, сунула ее за пояс синих джинсов и, сев рядом с матерью, взяла ее за руку. Им ничего не оставалось, кроме как ждать. Две недели потребовались Дане, чтобы преодолеть чувство, что Роберт Мейерс перехитрил ее, вероломно лишив удовольствия привлечь его к ответу за гибель брата. Она желала, чтобы он понес наказание, как понес бы его каждый рядовой американец, соверши он то, что совершил Мейерс. Как и процесс Марты Стюарт или суд над сотрудниками компании «Энрон», это доказало бы, что судебная система, созданная народом и для блага народа, и вправду действует неукоснительно, без оглядки на чины и звания. Но в этом ее желании был оттенок эгоизма. Она поняла это в тот страшный миг, когда ей показалось, что вот сейчас Мейерс убьет Элизабет Адамс.

Никакого анализа крови — ни Элизабет Адамс, ни плода — не производили. Дана блефовала тогда: опыт юриста подсказал ей, что одной этой угрозы вкупе с медицинской картой из его детства окажется достаточно, чтобы убедить Мейерса в доказанности его вины.

Дверь в приемную отворилась, и мать сжала ей руку. Вошедшая доктор Бриджет Нил держала в обеих руках по снимку и сосредоточенно их разглядывала. Не говоря ни слова, Нил подошла к рабочему столу в глубине комнаты, включила просмотровый аппарат и вставила в него снимки. Отойдя немного, она вперилась в снимки; не отрывая взгляда от экрана, она покусывала кончики пальцев; другой рукой она уперлась в бок. И Дана, и мать поднялись со своих мест. Мать усадила Молли на синий пластиковый стул, дав ей в руки «Ветчину с горошком» доктора Сисе.

Нил глубоко вздохнула и покачала головой.

Кейти Хилл, которая не могла больше сдерживаться, кинулась к ней с криком:

— Что? Очень плохо, да?

Доктор Нил повернулась к женщинам:

— Ее не могут найти.

— Не могут найти? — с тревогой спросила Кейти Хилл. — Как это?

Дана сжала ей руку.

— Успокойся, мама.

— Рентгенологи опухоль не нашли, — сказала Нил. — Я тоже ее не вижу.

Дане тут же вспомнилась дикая боль, когда грудь ее расплющили между двумя металлическими пластинами да еще вонзили туда проволоку.

— Только не говорите, что это надо проделать опять!

— Нет. — Нил отвернулась от экрана. — Технически снимки вполне качественные, сняты со всех ракурсов.

— Тогда почему же ее не могут найти? — спросила Дана.

Нил покачала головой:

— Потому что там опухоли больше нет.

— Как это — там нет? Что вы имеете в виду?

— Она исчезла. Совершенно исчезла. — Лицо Нил сморщила горестная гримаса. — Возможно, как я думаю, это была разновидность кисты, и когда ее проткнули, через некоторое время она стала уменьшаться, как бы съеживаясь, но…

И во время этой речи, в которой доктор Нил объясняла с медицинской точки зрения, что могло произойти с раковой опухолью молочной железы, в ушах Даны вдруг зазвучал другой голос, голос странного, похожего на гнома английского джентльмена. Она вновь почувствовала на своем плече руку Уильяма Уэллеса, услышала, как он шепнул в самое ее ухо, передавая ей пакетик с чаем: «Пейте, пока будет».

Дана прикончила пакетик сегодня утром. Они с матерью в последний раз выпили по чашке. Когда Уэллес сказал свою фразу, она подумала, что говорит он про чай, велев ей пить его, пока он не кончится, но теперь она поняла, что имел он в виду совсем другое.

А Нил между тем продолжала:

— Однако должна вам сказать, что никогда еще не сталкивалась с подобным феноменом. За пятнадцать лет практики я ни разу не видала, чтобы опухоль просто взяла и сама собой исчезла. А поставить неверный диагноз, приняв кисту за злокачественную опухоль, я ведь не могла… Знаете, Дана… Дана!

— Да?

— Я понимаю, как вы поражены, но объяснения этому найти не могу. Я очень смущена. Мне очень жаль.

Дана улыбнулась.

— Не жалейте. Вот я, например, вовсе не жалею.

— Мне очень досадно, что я заставила вас пройти через все это. Не понимаю, как такое могло произойти.

— В природе есть вещи необъяснимые, доктор Нил. Вот почему есть смысл и в наше время говорить о чудесах.

Нил покачала головой:

— При всем моем желании поверить вам, Дана, советую не слишком увлекаться такого рода теориями. Я уверена, что существует научное объяснение этого феномена, и я буду продолжать изучать вашу историю болезни и предыдущие снимки, а пока все-таки рекомендую вам в первый год делать маммографию каждые четыре месяца, а в дальнейшем — раз в полгода. Дана улыбнулась.

— Ну, значит, до встречи через четыре месяца.

И Дана пошла туда, где сидела Молли.

— «Ветчина с горошком», — сказала девочка, указав на книгу.

Дана подхватила девочку, стиснула ее в объятиях, затем обернулась к матери:

— Поедем домой, мама.

Едва выйдя из стеклянных дверей Онкологического центра Сиэтла, Дана тут же увидела знакомую спортивную машину, припаркованную у обочины под знаком, запрещающим парковку. Проделать такое безнаказанно мог только коп. Детектив Майкл Логан стоял, прислонившись к своему «остин-хили», и держал в руках огромный букет алых роз. Он улыбался во весь рот.

Кейти Хилл тут же потянулась за девочкой, взяла ее из рук Даны и поставила на землю.

— Иди.

— Ты уверена?

— Иди. Кармен присмотрит за ней.

Испросив на то согласия Элизабет Адамс, Кейти Хилл наняла в служанки Кармен Дюпри. Та наотрез отказалась покидать свой любимый Сиэтл и переезжать в Лос-Анджелес, ссылаясь на вредоносный тамошний смог, который, по ее словам, хоть кого сведет в могилу. А вот к жизни на озере, как сказала она, привыкнуть можно. Служить она подрядилась за стол и жилье. Дюпри пекла яблочные пироги, а к Молли относилась как к собственной дочери. Дане она сказала, что передаст девочке секрет своего пирога.

— Сегодня к вечеру мне надо будет принарядиться. Доктор Портер пригласил меня на симфонический концерт, — с улыбкой сказала Кейти Хилл.

Дана обняла мать, затем склонилась к дочке и поцеловала ее.

— Я потом приеду, милая. Нам с тобой надо будет помочь бабушке принарядиться. У нее сегодня важное свидание.

— Бабушки на свидания не ходят, — сказала Молли.

— А вот твоя ходит, — сказала Дана. — И не забудь покормить Фрейда и Леонардо. Каждому по банке, и не больше. Они слишком разжирели.

Девочка стояла, не выпуская бабушкиной руки. Дана еще раз обняла мать и направилась к машине. Когда она подошла, Логан не смог сдержать своей радости — лицо его так и расплылось в улыбке.

— Мой развод еще не завершен.

Логан вручил ей розы.

— Знаю.

— Грант постарается мне это осложнить.

— Знаю.

— У меня ребенок.

— Знаю.

Она рассмеялась.

— И чертовски много вещей!

Логан повернулся и распахнул перед ней дверцу машины.

Когда она уже наклонилась, чтобы сесть в нее, она услышала голос матери — та звала девочку. Дана обернулась и увидела бегущую к ним Молли. Крепкие ножки ребенка энергично топотали по тротуару, сзади бежала Кейти Хилл. Дана покосилась на Логана.

— Возьмем ее с собой, — предложил он.

— Ты уверен?

— Абсолютно. Какой девочке не захочется посидеть в шалаше на дереве?

Дана усадила Молли в «остин-хили», взяв ее себе на колени. Машина рванула с места, и девочка изумленно уставилась вверх на небо:

— Мы летим, мамочка! Совсем как птицы!

Дана засмеялась и крепче обняла дочь.

— Вы нарушаете закон, детектив!

— Почему это? — заносчиво спросил Логан.

— Нет детского сиденья. — Она кинула взгляд назад. — И отдохнуть негде.

Логан пожал плечами:

— Да я все собираюсь купить машину побольше. Поможешь мне выбрать машину, Молли?

Ребенок заулыбался.

— А мороженое мне можно?

Логан взглянул на часы.

— После обеда. Ты же не хочешь испортить себе аппетит.

Дана улыбнулась. Какая же он прелесть! Когда они въехали на мост трассы 1-90, девочка завизжала от восторга:

— Кораблики!

Дана с улыбкой взглянула на Логана.

— Для нее это радость.

— А для тебя? Ты-то радуешься?

Она кивнула:

— Больше, чем когда-либо за последнее время.

Они свернули к горе Кугар, дорога пошла вверх. Молли задрала голову, глядя на небо, частично прикрытое теперь кронами деревьев и свесившимися ветвями.

— Что это такое? — спросил Логан на последнем повороте к своему дому.

Дана вгляделась и увидела у входа в дом металлическую скульптуру — ту самую, что стояла возле жилища Уильяма Уэллеса. Логан припарковался, и они втроем, выйдя из машины, обошли скульптуру кругом.

— Ну так что же это, по-вашему? — спросил Логан.

Дана глядела на скульптуру, на то, как переплетаются, извиваясь, сливаясь воедино, металлические полосы и прутья, как перетекают друг в друга куски металла, как это было и в тот день на горе, что возвышалась на Мауи. Но с ответом ее опередила Молли:

— Это дельфины, мама.

И Дана увидела их. Двух взрослых дельфинов, чьи тела обвивали друг друга, а под ними третьего дельфина, детеныша.

— Да, верно, — сказала Дана. — Это так и есть.

Конец века (Фр.)