<p>Агата Кристи</p> <p>Вышедший из моря</p>

Мистер Саттертуэйт чувствовал, что стареет. И не мудрено, ибо в глазах многих он уже давно был стар. Юноши при его упоминании небрежно переспрашивали: «Кто, Саттертуэйт? Да ему уже должно быть, лет сто. Во всяком случае, никак не меньше восьмидесяти». Даже добрейшая из девушек могла снисходительно обронить: «Бедный мистер Саттертуэйт! Он такой старенький… Думаю, ему уже под шестьдесят!» А обиднее всего, что на самом-то деле ему было шестьдесят девять.

Сам он, впрочем, стариком себя не считал. Шестьдесят девять лет — не старость, а, напротив, прекрасная пора, когда перед человеком еще открыты широчайшие возможности и только-только начинает сказываться приобретенный за годы жизни опыт… Однако ощущение старости — это совсем иное. Это усталость, которая постепенно овладевает сердцем, так что хочется с тоскою спросить себя: да кто же я, в конце концов? Ссохшийся старичок, не наживший за свой век ни жены, ни детей — ничего, кроме коллекции, которая в этот момент кажется почему-то не такой уж и ценной? И никому нет дела, жив я или умер…

Тут мистер Саттертуэйт счел за лучшее прервать свои размышления как бесплодные и никуда не ведущие. Уж кому-кому, а ему было лучше всех известно, что, будь у него жена, он ее давным-давно уже мог возненавидеть, что дети явились бы постоянным источником тревог и волнений и что любые посягательства на его время и внимание были бы ему крайне неприятны.

«Комфорт и покой, — твердо сказал себе мистер Саттертуэйт. — Только комфорт и покой!.. Вот все, что мне нужно».

Эта мысль напомнила ему о полученном утром письме. Он вынул его из кармана и перечитал еще раз, смакуя каждое слово. Во-первых, письмо было от герцогини, а мистер Саттертуэйт очень любил получать письма от герцогинь. Данное послание, правда, начиналось с просьбы об изрядном денежном пожертвовании в чью-то пользу и без этой надобности вообще вряд ли было бы написано, не сама просьба облекалась в выражения столь изысканные, что мистер Саттертуэйт готов был забыть, что послужило поводом для обращения к нему.

«Итак, Вы покинули нашу Ривьеру, — писала герцогиня. — Как-то Вам живется на этом Вашем загадочном острове? Надеюсь, все не так дорого, как здесь? У нас тут цены подскочили просто до неприличия — Коннотти совсем совесть потерял. Так что, видно, с того года и я на Ривьеру больше не ездок. Не исключено, что если Вы представите благосклонный отзыв, то я тоже проведу следующий сезон на Вашем островке. Конечно, пять дней на корабле — не шутка, но зато я буду абсолютно спокойна: раз уж Вы что-то рекомендуете, значит, это действительно здорово! Ах, Саттертуэйт, Саттертуэйт, этак Вы скоро превратитесь в изнеженного господина, который печется лишь о соответственных удобствах!.. Спасти Вас от этой участи может разве только одно — Ваш безмерный интерес к делам ближних…»

Мистер Саттертуэйт сложил письмо и живо представил себе герцогиню с ее обычной скупостью и внезапными приступами неуемной щедрости, с ее колким языком и всплесками бьющей через край энергии…

Энергия — вот чего всем нынче так недостает! Он вынул из кармана еще один конверт, из Германии, — от молодой певицы, которой он кое-чем помог.

Письмо ее было полно изъявлений самой искренней признательности.

«Дорогой мистер Саттертуэйт, как мне Вас благодарить? Я просто боюсь поверить, что уже через несколько дней мне предстоит петь Изольду».

Как жаль, что Ольге придется дебютировать в «Тристане и Изольде»! Она славная, старательная девочка, и голос у нее прекрасный, но у нее совсем нет темперамента, нет страсти. «Оставьте нас! Все ступайте прочь! Так желаю я! Я Изольда!..» Нет, в ней этого нет! Той силы, несгибаемой воли, которая слышится в мощном финальном «Ich Isolde!».[1]

Что ж, во всяком случае, хоть кому-то он помог! Жизнь на острове нагоняла на него тоску. Ах, зачем он покинул Ривьеру — такую знакомую и родную, где он и сам был всем как родной! Здесь же до него никому нет дела… Им даже невдомек, что перед ними тот самый мистер Саттертуэйт — друг графинь и герцогинь, покровитель писателей и певиц. На острове ему не встретилось ни одной мало-мальски значительной фигуры ни из высшего общества, ни из мира искусства. Все здесь расценивали друг друга исключительно по тому, кто какой сезон проводит на острове — седьмой, четырнадцатый или двадцать первый.

Глубоко вздохнув, мистер Саттертуэйт вышел из отеля и свернул в сторону голубеющей внизу бесформенной бухточки. Из-за заборов на дорогу с обеих сторон лезли алые ветки цветущей бугенвиллеи,[2] и мистер Саттертуэйт шел между ними, как сквозь строй. Рядом с этим нахальным великолепием сам он казался себе бесконечно старым и седым как лунь.

— Я стар, — бормотал он. — Я стар, и я устал…

Наконец, к облегчению мистера Саттертуэйта, бугенвиллеи кончились. До моря было уже недалеко. Уличный пес, остановившись на солнышке посреди проезжей части, сладко зевнул, потянулся, сел и начал сосредоточенно чесаться. Вдоволь начесавшись, он встал и обозрел окрестность в надежде увидеть что-нибудь интересненькое.

Под забором была свалена куча мусора — к ней, в радостном предвкушении, он и направился. Так и есть, собачий нюх не подвел: вонь от свалки превосходила все ожидания. Он еще раз с вожделением принюхался — после чего, подчиняясь непреодолимому порыву, повалился на спину и стал остервенело кататься по зловонной куче. Да, решительно нынче утром он попал в собачий рай!.. В конце концов, это занятие его утомило, он встал и снова лениво побрел на середину дороги. Вдруг из-за угла без всякого предупреждения на полной скорости вырулил обшарпанный автомобиль, сбил собаку и, не замедляя хода, промчался мимо.

Пес поднялся на ноги, постоял так с минуту, с немым укором глядя на мистера Саттертуэйта, — и упал. Мистер Саттертуэйт подошел, нагнулся: пес был мертв. Размышляя о том, как жестока и печальна бывает жизнь, мистер Саттертуэйт проследовал дальше. Как странно — в собачьих глазах застыл немой упрек! «О мир! — читалось в них. — О добрый прекрасный мир, в который я так верил! За что ты меня так?..»

Мистер Саттертуэйт прошел мимо пальм и беспорядочно разбросанных белых домиков, мимо пляжа из застывшей черной лавы — отсюда когда-то унесло в море знаменитого английского пловца, да и сейчас тут ревел прибой, — мимо естественных каменных ванночек с морской водой, в которых старательно приседали дети и пожилые дамы, воображая при этом, что купаются, мимо всех них, по извилистой дороге, ведущей на вершину утеса. Там, над самым обрывом, одиноко стоял большой белый дом, очень удачно прозванный «La Paz».[3] Его зеленые выцветшие ставни всегда были наглухо заперты. Кипарисовая аллейка вела через заросший сад к открытой площадке на краю утеса, откуда так хорошо глядеть и глядеть вниз, в синюю морскую пучину…

Сюда и направлялся мистер Саттертуэйт. За время своего пребывания на острове он успел полюбить виллу «La Paz». В самом доме он не бывал — да там, по всей видимости, никто и не жил. Мануэль, садовник-испанец, торжественно приветствовал каждого входящего, поднося дамам букетик, мужчинам цветок в петлицу, и темное морщинистое лицо его освещалось улыбкой.

Иногда, глядя на дом, мистер Саттертуэйт размышлял о том, кому бы он мог принадлежать. Чаще всего он рисовал в своем воображении испанскую танцовщицу, которая некогда очаровывала мир своей красотой, а теперь уединилась здесь, чтобы никто не мог видеть ее увядания.

Он почти зримо представлял, как в сумерках она выходит из дома и спускается в сад. Несколько раз он даже порывался расспросить Мануэля, но сдерживался, предпочитая остаться при собственных фантазиях.

Перекинувшись с Мануэлем несколькими фразами, мистер Саттертуэйт милостиво принял от него оранжевый бутон розы и по кипарисовой аллее направился к морю. Странные ощущения возникали у него здесь — над обрывом, на самом краю бездны. Вспоминались сцены из «Тристана и Изольды»: томительное ожидание Тристана и Курвенала[4] из начала третьего акта, потом Изольда, спешащая с корабля, и Тристан, умирающий у нее на руках. Нет-нет! Ольга славная девочка, но из нее никогда не получится настоящая Изольда — Изольда из Корнуолла, умевшая по-королевски любить — и ненавидеть. Мистер Саттертуэйт поежился. Ему было зябко, он чувствовал себя старым и одиноким. Что дала ему жизнь? Да ничего! Меньше, чем тому безродному псу…

Неожиданно его размышления были прерваны. Шагов он не слышал, но краткое «А, черт!» — донесшееся со стороны кипарисовой аллеи, недвусмысленно указывало на присутствие постороннего.

Обернувшись, он увидел перед собой молодого человека, глядевшего на него с явной досадой. Мистер Саттертуэйт узнал в нем англичанина, который вчера поселился в отеле и сразу чем-то привлек его внимание. Мистер Саттертуэйт мысленно назвал его молодым человеком — поскольку тот был моложе большинства проживающих в отеле стариков, — однако на самом деле ему, вероятно, давно уже перевалило за сорок и где-то не слишком далеко маячил полувековой рубеж. И все же определение «молодой человек» очень ему шло — мистер Саттертуэйт ревниво относился к таким тонкостям. Как у иных собак до самой собачьей старости проглядывает щенячья повадка, так и в незнакомце до сих пор сквозило что-то юношеское, незрелое.

«Вот человек, который так и не повзрослел по-настоящему», — подумал мистер Саттертуэйт.

Впрочем, внешне незнакомец ничуть не напоминал сказочного Питера Пэна.[5] Напротив, это был холеный, раздобревший мужчина, который, по всей видимости, знал толк в удовольствиях и ни в чем себе не отказывал. У него были круглые карие глаза, светлые седеющие волосы, небольшие усики и красноватое лицо.

Чего мистер Саттертуэйт решительно не мог понять, так это что привело его сюда, на остров. Глядя на этого человека, легко было представить, как он, к примеру, скачет верхом на лошади, охотится, или играет в поло, гольф или теннис, или волочится за хорошенькими женщинами. Но охотиться на острове негде, играть, кроме «гольф-крокета», не во что, а единственная женщина, к которой хоть в какой-то мере применим эпитет «хорошенькая», — стареющая мисс Бэба Киндерсли. Будь он художником, можно бы еще заподозрить, что его привлекли местные красоты, однако мистеру Саттертуэйту с первого взгляда было понятно, что перед ним никакой не художник, а самый заурядный обыватель.

Пока мистер Саттертуэйт таким образом недоумевал, до незнакомца, видимо, дошло, что его краткое восклицание с точки зрения хорошего тона не совсем безупречно, и он поспешил загладить неловкость.

— Прошу прощения!.. Это я от неожиданности. Не думал тут кого-нибудь встретить! — И обезоруживающе улыбнулся.

Улыбка у него была хорошая, открытая и дружелюбная.

— Да, место здесь уединенное, — согласился мистер Саттертуэйт и вежливо подвинулся на край скамьи. Молодой человек принял молчаливое приглашение и сел.

— Уединенное? Вот уж не сказал бы! — возразил он. — Все время такое чувство, что тут кто-то есть.

В голосе незнакомца слышалось скрытая досада. «Интересно, с чего бы? — подумал мистер Саттертуэйт. — Он ведь явно человек дружелюбный, зачем же ищет уединения? Может, у него тут свидание? Не похоже!..» Мистер Саттертуэйт еще раз незаметно окинул собеседника проницательным взглядом. Совсем недавно он уже где-то видел точно такое же выражение, такое же немое и горькое изумление в глазах…

— Вы, стало быть, уже поднимались сюда? — сказал мистер Саттертуэйт, просто чтобы что-нибудь сказать.

— Да. Вчера после ужина.

— Вот как? А я думал, что по вечерам ворота заперты. Молодой человек ответил не сразу и довольно, угрюмо:

— Я перелез через забор.

На этот раз мистер Саттертуэйт взглянул на своего собеседника очень внимательно. Будучи по натуре человеком дотошным, он прекрасно помнил, что тот приехал лишь вчера во второй половине дня, а значит, до темноты не имел времени даже разглядеть виллу на дальнем утесе, в отеле же он ни с кем не разговаривал. И однако, как только стемнело, он направился прямо в «La Paz». Почему? Мистер Саттертуэйт невольно покосился на дом с зелеными ставнями, но дом, как всегда, был нем, а ставни закрыты. Нет, разгадка, видно, не там.

— И что, тут действительно кто-то был? Молодой человек кивнул.

— Да, был один человек, вероятно, из другого отеля… На нем был маскарадный костюм.

— Костюм? Какой костюм?

— По-моему, это был костюм Арлекина.

— Что?! — вскинулся вдруг мистер Саттертуэйт. Собеседник устремил на него удивленный взгляд.

— А что такого? В отелях ведь часто устраивают маскарады.

— Да, конечно, — сказал мистер Саттертуэйт. — Да, конечно, конечно!..

Он перевел дыхание и добавил:

— Простите мне мое волнение. Скажите, вам известно, что такое катализ?

Молодой человек уставился на него в недоумении.

— Первый раз слышу. А что это такое?

— «Химическая реакция, зависящая от присутствия некоего вещества, называемого катализатором, которое само по себе в реакцию не вступает и не изменяется», — без запинки процитировал мистер Саттертуэйт.

— А-а, — неопределенно протянул молодой человек.

— У меня есть один друг — его фамилия Кин, мистер Кин. Так вот это самый настоящий катализатор. Где бы он ни появлялся, там непременно что-то начинает происходить, делаются самые неожиданные открытия и разоблачения… Но сам он при этом ни в чем участия не принимает. И я чувствую, что именно его вы встретили здесь вчера вечером.

— Во всяком случае, он престранный субъект, этот ваш друг. Он меня просто напугал! Представьте: кругом никого, и вдруг, откуда ни возьмись, — человек. Будто из моря вышел.

Взгляд мистера Саттертуэйта невольно скользнул к обрыву.

— Да нет, это, конечно, чепуха — просто у меня возникло такое ощущение, поправился молодой человек. — Я же понимаю, что на самом деле по этой отвесной стене и муха не проползет. — Он заглянул вниз. — Если отсюда нечаянно сорваться — все, конец.

— Для убийства место самое подходящее, — любезно заметил мистер Саттертуэйт.

Молодой человек, видимо, не сразу сообразил, о чем речь, а потом взглянул на собеседника и несколько расплывчато пробормотал:

— Ну конечно, конечно.

Он сидел, постукивая тростью о землю и хмурясь. Внезапно мистер Саттертуэйт вспомнил, кого он ему напоминает. Это немое изумление во взгляде… Так смотрел пес, которого сбила машина! В собачьих глазах и в глазах молодого человека читался один и тот же жалобный вопрос, один и тот же упрек: «О мир, в который я так верил! За что ты меня так?»

Впрочем, подумал мистер Саттертуэйт, это не единственное сходство между ними. Оба, кажется, вели одинаково приятное и беспечное существование, оба радостно отдавались жизненным удовольствиям и не обременяли себя лишними вопросами. Оба жили сегодняшним днем, и весь мир для них был источником плотских наслаждений — будь то море, небо, солнце или мусорная куча. И что же? Собаку сбила машина. А что произошло с молодым человеком?

В этот момент предмет философических раздумий мистера Саттертуэйта заговорил — правда, заговорил скорее сам с собой, нежели с собеседником.

— Вопрос: для чего все это? — горестно сказал он. Знакомые слова. У мистера Саттертуэйта они всегда вызывали улыбку, так как невольно выдавали присущий человечеству эгоизм: люди склонны считать, что всякое жизненное явление задумано специально для того, чтобы либо ублажить, либо огорчить лично их. Он ничего не ответил, и незнакомец, улыбаясь чуть сконфуженно, сказал:

— Говорят, что каждый мужчина должен в своей жизни построить дом, посадить дерево и вырастить сына. — И, помолчав, добавил:

— По-моему, я как-то в детстве закопал в землю желудь.

Мистер Саттертуэйт слегка насторожился. Молодой человек пробудил его любопытство, тот самый непроходящий интерес к делам ближних, в коем уличила его герцогиня. Это было нетрудно. Надо сказать, что в характере мистера Саттертуэйта имелась одна чисто женская черта: он умел слушать, а также умел в нужный момент вставить нужное слово. А потому не прошло и нескольких минут, как он уже выслушивал историю незнакомца.

Жизнь Энтони Косдена — так звали молодого человека — складывалась примерно таким образом, как мистер Саттертуэйт и предполагал. Правда, рассказчик из него был неважный, но мистер Саттертуэйт был из тех слушателей, которые легко восполняют пробелы в повествовании. Выходило, что прожил молодой человек жизнь ничем не примечательную: имел небольшой доход, состоял какое-то время на военной службе, переиграл во все игры и перепробовал все развлечения, какие только возможно; было у него множество друзей и немало женщин. Как известно, такого рода жизнь постепенно может вытравить из человека как мысли, так и чувства. Растительное существование, одним словом. «Что ж, — подумал с высоты своего опыта мистер Саттертуэйт. — Хорошего, конечно, мало, но бывает и хуже. Много, много хуже…» Судьба баловала Энтони Косдена. Иногда, правда, он ее поругивал, но скорее для проформы, а не всерьез. И вдруг…

Наконец-то он добрался до главного и хотя очень сбивчиво и неохотно, но выложил все. Как-то он почувствовал недомогание — так, ничего особенного. Встретился со своим врачом, тот уговорил его сходить на Харли-стрит и вот гром среди ясного неба. Поначалу от него пытались скрыть правду, советовали вести спокойный, размеренный образ жизни, но уже понятно было, что все это ерунда и что ему попросту морочат голову. Приговор был предельно прост и суров: шесть месяцев. Шесть месяцев — вот сколько ему осталось жить.

И круглые карие глаза снова растерянно заморгали. Да, это был страшный удар: И главное — совершенно непонятно, что делать дальше.

Мистер Саттертуэйт понимающе кивал.

Довольно трудно было сразу собраться с мыслями, продолжал Энтони Косден. Как распорядиться оставшимся временем? Не очень-то весело сидеть и дожидаться, когда тебя придут обмывать. Чувствовал он себя пока вполне сносно — пока! Ухудшение, как ему объяснили, должно наступить позже. Какая бессмыслица ждать смерти, когда ни капельки не хочется умирать! Естественно, лучше всего было бы продолжать жить как жил. Вот только что-то не получается…

Тут мистер Саттертуэйт деликатно вмешался: может быть, есть какая-нибудь женщина, которая?..

Да нет, куда там! Вообще-то женщин у него достаточно, да все не те. Его друзья и подруги — все люди очень жизнерадостные, покойников не любят. У него и у самого не было желания устраивать из последних месяцев своей жизни похоронную процессию. Словом, ситуация складывалась одинаково неприятная для всех, и в конце концов он решил уехать за границу.

— Но почему сюда, на острова? — Мистер Саттертуэйт никак не мог уловить какую-то деталь, какую-то важную подробность, ускользающую от него, но присутствие которой он ощущал всем своим существом. — Вы, вероятно, бывали здесь прежде?

— Да, — неохотно признался Энтони Косден. — Я был тут когда-то давным-давно, в молодости.

Взгляд его, словно против его воли, скользнул через плечо назад — туда, где за деревьями белел дом.

— Мне вспомнилось это место, — отвернувшись снова в сторону моря, — сказал он. — Один шаг — и вечность!

— И за этим вы вчера и приходили сюда, — невозмутимо произнес мистер Саттертуэйт.

Энтони Косден бросил на него полный смятения взгляд.

— Ну, знаете ли, это уж… — начал было он.

— Вчера вам помешало присутствие какого-то человека, сегодня — мое. Итак, вам уже дважды спасали жизнь.

— Можете считать как вам угодно, но — черт побери! — это моя жизнь, и я волен распорядиться ею, как захочу!

— Расхожая фраза, — констатировал мистер Саттертуэйт.

— Впрочем, я вас вполне понимаю, — милостиво согласился Энтони Косден. Естественно, вам хочется меня отговорить. Я и сам на вашем месте попытался бы любого отговорить, любого, будь я хоть тысячу раз уверен, что он прав… А вы ведь понимаете, что я прав! Уйти быстро, без лишней тягомотины, честнее, чем еще полгода мучиться и обременять своим присутствием окружающих. К, тому же у меня нет ни одного близкого мне человека.

— А если бы был? — перебил мистер Саттертуэйт. Косден глубоко вздохнул.

— Не знаю. Но и тогда, наверное, так было бы лучше. Хотя что об этом говорить, раз нет ни одной живой души… — И он умолк, недоговорив.

Мистер Саттертуэйт взглянул на него с любопытством. Неисправимый романтик, он снова и снова пытался выяснить, нет ли у Энтони Косдена любимой женщины. Нет, твердо повторил тот. Впрочем, сетовать не на что. Он, в общем, прожил неплохую жизнь, жаль, конечно, что она так быстро кончилась, — но что поделаешь! Во всяком случае, у него было все, чего только можно пожелать. Кроме сына. А хорошо бы иметь сына! Приятно сознавать, что после тебя останется жить твой сын. И все-таки, повторял он, он прожил неплохую жизнь.

Тут терпение мистера Саттертуэйта лопнуло. Он заявил, что, пребывая на личиночной стадии развития, человек вообще не вправе судить о жизни. Поскольку выражение «личиночная стадия» его собеседнику явно ничего не говорило, он пояснил:

— Вы ведь еще даже не начали жить! Вы только в самом начале жизни…

Косден рассмеялся.

— Но послушайте, у меня в волосах уже седина. Мне сорок…

— Это не имеет ровно никакого значения, — оборвал его мистер Саттертуэйт. — Жизнь — это комплекс физического и духовного опыта. Мне, к примеру, шестьдесят девять лет — но за эти свои шестьдесят девять я успел испытать все. Лично ли, понаслышке ли — но я познал все, что только выпадает на долю человека. Вы же похожи на ребенка, который рассуждает о временах года, а сам не видел ничего, кроме снега и льда. Ни весеннего цветения, ни летней истомы, ни листопада — ничего не видел и даже не догадывается, что на свете бывает такое великолепие. И вы хотите лишить себя последней возможности узнать все это!

— Вы, верно, забыли, что мне осталось всего шесть месяцев, — суховато заметил Энтони Косден.

— Время, равно как и все прочее, — категория относительная, — возразил мистер Саттертуэйт. — Эти шесть месяцев могли бы стать самыми длинными и наполненными в вашей жизни.

Но Косден, похоже, остался при своем мнении.

— На моем месте вы поступили бы так же, — сказал он. Мистер Саттертуэйт покачал головой.

— Нет, — просто сказал он. — Во-первых, у меня не хватило бы духа. На это нужно мужество, а я не храбрец по натуре. Ну, а во-вторых…

— Что — во-вторых?

— Я для этого слишком любопытен. Мне всегда интересно знать, что будет завтра.

Косден неожиданно рассмеялся и встал.

— Не знаю, сэр, как это вам удалось меня так разговорить!.. Впрочем, не важно. Я, кажется, наболтал лишнего?.. Забудьте.

— И завтра, когда разнесется весть о несчастном случае, мне, вероятно, следует молчать? Чтобы, не дай Бог, кто-нибудь не заподозрил самоубийство?

— Это как вам будет угодно. Но хорошо уже, что вы понимаете: меня вам не остановить.

— Милый юноша, — невозмутимо произнес мистер Саттертуэйт. — Не могу же я к вам прилипнуть, как пресловутый банный лист. Рано или поздно вы все равно от меня отлипнете и выполните свое намерение. Надеюсь, что сегодня вы этого не сделаете… Вы же не захотите, чтобы меня обвинили в том, что я столкнул вас с обрыва?

— Разумеется, — усмехнулся Косден. — Если вы непременно желаете здесь остаться…

— Да, я остаюсь, — твердо сказал мистер Саттертуэйт. Косден добродушно рассмеялся.

— Ничего не поделаешь, видно, на сегодня мне придется свой план отменить. В таком случае, я возвращаюсь в отель. Всего хорошего! Возможно, еще увидимся. И мистер Саттертуэйт остался сидеть на скамейке.

— Та-ак, — задумчиво пробормотал он. — Что же дальше? А ведь что-то будет дальше…

Он встал со скамейки и подошел к самому обрыву, глядя на волны, танцующие далеко внизу. Но сегодня это зрелище его почему-то не вдохновляло, он отвернулся и не спеша вошел в кипарисовую аллею. Оказавшись снова в саду, перед молчаливым, словно уснувшим домом с запертыми ставнями, он в который уже раз принялся гадать, кто же в нем жил и что происходило за этими безмолвными стенами. Поддавшись внезапному порыву, он поднялся по стертым ступенькам крыльца и потянул на себя одну из высоких, от пола до потолка, ставен с облупившейся зеленой краской.

Ставня, к его удивлению, подалась. Тогда, секунду поколебавшись, он рывком отворил ее — и отступил, смущенно ахнув. Сквозь стеклянную дверь на него смотрела женщина. Она была вся в черном, и на голове — черная кружевная мантилья.[6]

Отчаянно путаясь в словах, мистер Саттертуэйт заговорил по-итальянски вперемежку с немецким — второпях ему показалось, что это будет ближе всего к испанскому. Ему невыносимо стыдно, сбивчиво объяснил он. Он просит у синьоры прощения. Затем, поскольку женщина не произнесла ни слова, он спешно ретировался.

Он просеменил уже полпути до ворот, когда сзади послышалось резкое, как выстрел:

— Вернитесь!

Окрик прозвучал по-английски и был похож на команду собаке — столько в нем было властности. Мистер Саттертуэйт тотчас же послушно развернулся и засеменил обратно, причем ему даже в голову не пришло оскорбиться или обидеться: он подчинился чисто по-собачьи. Женщина все так же неподвижно стояла в дверном проеме и невозмутимо оглядывала его с головы до ног.

— Англичанин, — сказала она. — Так я и думала. Мистер Саттертуэйт снова пустился извиняться.

— Знай я, что вы тоже англичанка, я объяснился бы более членораздельно, сказал он. — Приношу искренние извинения за мою непростительную выходку. Мне нечем ее оправдать, кроме как излишним любопытством. Просто очень захотелось хоть краем глаза увидеть, каков этот замечательный дом изнутри.

Она вдруг рассмеялась низким грудным смехом и сказала:

— Что ж, раз так захотелось — входите!

Женщина отступила в сторону, и мистер Саттертуэйт, ощущая приятное волнение, шагнул в комнату. Внутри было темно, поскольку ставни были закрыты, но гость успел рассмотреть довольно скудную обстановку и на всем толстый слой пыли.

— Не сюда, — сказала она. — Эта комната нежилая. Она вышла в коридор и отвела его в комнату на противоположной стороне дома. Отсюда был вид на море, в окна светило солнце. Мебель, как и в первой комнате, была простенькая, зато кругом лежали ковры, некогда, видимо, очень дорогие, стояла огромная ширма из испанской кожи и в вазах — живые цветы.

— Выпьете со мной чаю? — спросила хозяйка. — Не беспокойтесь, — тут же добавила она, — чай у меня хороший, и заварят его как следует.

Выглянув в коридор, она крикнула что-то по-испански, потом вернулась и седа на диван лицом к гостю. Мистеру Саттертуэйту впервые представилась возможность ее рассмотреть.

Прежде всего, рядом с нею он опять почувствовал себя сухоньким и седеньким старичком, еще старее, чем на самом деле. Хозяйка была женщина высокая, черноволосая, очень смуглая и красивая — хотя, вероятно, уже не первой молодости. Казалось, солнце в ее присутствии светило вдвое ярче. Постепенно по всему телу мистера Саттертуэйта разлилось приятное тепло, будто он грел свои морщинистые руки над огнем. «Видно, в ней столько жизни, что хватает и на тех, кто рядом», — подумал он.

Он вспомнил ее давешний властный окрик и пожалел, что Ольга, его протеже, не обладает хоть малой толикой этой внутренней силы. «Вот из кого получилась бы великолепная Изольда, — подумал он. — Впрочем, у нее, может статься, ни голоса, ни слуха. Какая все-таки несправедливая штука — жизнь!» Пожалуй, мистер Саттертуэйт все-таки побаивался хозяйки. Он вообще недолюбливал сильных и властных женщин.

В свою очередь, она, подперев руками подбородок, тоже изучала гостя. По завершении осмотра она кивнула, словно сделала на его счет все необходимые выводы.

— Хорошо, что вы зашли, — заключила она. — Мне как раз хотелось с кем-нибудь поговорить. Вам, ведь, кажется, не привыкать?

— К чему — не привыкать?

— Не притворяйтесь, вы отлично поняли, к чему. К тому, что все изливают перед вами душу.

— Что ж, пожалуй… — сказал мистер Саттертуэйт.

— Вам можно сказать все, — не обращая на его слова никакого внимания, продолжала она. — Вы ведь и сами в душе чуть-чуть женщина и понимаете, как мы думаем, как чувствуем и почему ведем себя порой так нелепо.

Она помолчала. Рослая молодая испанка с улыбкой подала чай — действительно очень хороший, китайский, как с удовольствием отметил мистер Саттертуэйт.

— Так вы здесь живете? — отпив глоточек, поинтересовался он.

— Да.

— Но, видимо, не всегда? Дом ведь по большей части пустует — во всяком случае, так мне объяснили.

— Да нет, я почти все время здесь, просто об этом мало кто догадывается. Я живу только в задних комнатах.

— И давно вы здесь хозяйка?

— Хозяйка уже двадцать два года, а до этого жила здесь еще год.

— Срок немалый, — изрек мистер Саттертуэйт (довольно банальное, как ему самому показалось, замечание).

— Какой срок? Год — или двадцать два года?

— Смотря как их прожить, — чувствуя, что разговор может стать интересным, отвечал мистер Саттертуэйт.

— Вот именно, смотря как, — кивнула она. — Это оказались два совершенно разных времени, никак между собой не связанных. Я даже сейчас не могу сказать, который из них длиннее, а который короче.

С минуту она молча размышляла, потом улыбнулась:

— Я уже очень, очень давно ни с кем не разговаривала. Не стану перед вами извиняться: вы сами сюда пришли, сами захотели приподнять покров… Вы ведь всегда так поступаете, верно? Приоткрываете ставни, заглядываете внутрь и видите людей такими, каковы они есть, без прикрас — если, конечно, они не возражают… А впрочем, хотя бы и возражали! От вас им все равно не скрыться: вы тогда начнете строить догадки — и наверняка доберетесь до сути.

Мистера Саттертуэйта вдруг потянуло на откровенность.

— Мне шестьдесят девять лет, — сказал он. — Но все, что я знаю о жизни, я узнал из вторых рук. Иногда очень горько это сознавать. Но зато мне известно очень многое.

Она задумчиво кивнула.

— Понимаю. Странная штука жизнь! Не представляю, как это — быть всегда только зрителем.

В ее тоне сквозило искреннее недоумение. Мистер Саттертуэйт улыбнулся.

— Вам трудно это представить, потому что ваше место — в самом центре сцены. Вы созданы, чтобы быть примадонной!

— Ах, полно, что вы такое говорите?!

— Но ведь это так! С вами всегда что-то случалось — и всегда будет случаться. Думаю, что в вашей жизни была самая что ни на есть настоящая трагедия… Или я ошибаюсь?

Она сощурилась и пристально посмотрела на него.

— Поживете несколько дней на острове — вам непременно расскажут об одном англичанине, который утонул у подножия этого самого утеса. Расскажут, как он был молод, красив и силен и как его молодая жена смотрела со скалы вниз и видела его гибель.

— Да, мне уже говорили.

— Это был мой муж. Вилла принадлежала ему. Он привез меня сюда восемнадцатилетней девчонкой, а через год волны оттащили его на черные скалы, проволокли по острым камням и изувечили до смерти!..

Мистер Саттертуэйт ахнул. Женщина подалась вперед, не сводя горящих глаз с его лица.

— Трагедия, вы говорите? Попробуйте-ка придумать трагедию ужаснее: молодая жена — всего год как замужем — стоит и беспомощно наблюдает за тем, как ее муж борется за свою жизнь, — и гибнет так… чудовищно.

— Да, это страшно. — Мистер Саттертуэйт был поражен до глубины души. — Я согласен, страшнее действительно ничего не придумаешь.

Запрокинув голову, хозяйка внезапно расхохоталась.

— Ошибаетесь, — сказала она. — Бывает и пострашнее. Это когда молодая жена стоит и смотрит вниз с надеждой — хоть бы он утонул!

— Боже правый! — воскликнул мистер Саттертуэйт. — Не может быть, чтобы вы…

— Не может быть? Может! Именно так и было. Я стояла на коленях на самом краю утеса и молилась, молилась… Слуги-испанцы думали, что я молюсь за его спасение. Как бы не так! Я молила Бога, чтобы он избавил меня от греховных мыслей. Я повторяла без конца: «Господи, помоги мне не желать ему смерти! Господи, помоги мне не желать ему смерти!..» Но Он не помог… Все равно во мне горела одна-единственная надежда… И она сбылась.

Она немного помолчала, потом тихо, уже совсем другим голосом, продолжала:

— Ужасно, да? Всю жизнь буду это помнить. Я была так счастлива, когда узнала, что он мертв и не сможет больше издеваться надо мной!

— Бедная девочка, — вымолвил мистер Саттертуэйт, глубоко потрясенный.

— Наверное, я была еще слишком молода. Будь я постарше, возможно, вся та… мерзость, которую мне пришлось испытать с ним, не была бы для меня таким ужасным испытанием. Понимаете, ведь ни один человек не знал, каков он на самом деле. При первом знакомстве он настолько покорил меня своим обаянием, что, когда предложил мне выйти за него замуж, я была счастлива и горда. Все, однако, вышло не так, как я мечтала. С самого начала он принялся надо мной издеваться. Все ему было не так — хотя, поверьте мне, я из кожи лезла, стараясь ему угодить. А потом он пристрастился меня мучить… запугивать — это он любил больше всего. Каких только гадостей он не выдумывал — не хочу даже вспоминать! В его жестокости было что-то патологическое… Наверное, он все-таки был не совсем нормальный. Да, скорее всего именно так! А я была целиком в его власти. Мучить меня сделалось его любимым занятием. — Ее глаза расширились и потемнели. — Но страшнее всего для меня была смерть моего ребенка. Я ждала ребенка, а он издевался и издевался надо мной… Это из-за него мой малыш родился мертвым!.. Я тогда и сама чуть не умерла — и все же не умерла… А жаль!..

Мистер Саттертуэйт выдавил из себя что-то невнятное.

— А потом — я уже говорила — пришло избавление. Знаете, как это вышло? Приезжие девицы из отеля стали его подначивать. Местные, правда, пытались отговорить, говорили, что нырять в таком месте — чистое безумие, но он разве станет кого слушать? Ему так хотелось покрасоваться!.. И вот — я смотрела, как он тонул, — и ликовала… Господи, как мог ты такое допустить?

Мистер Саттертуэйт протянул свою сухонькую ладошку, чтобы взять ее за руку, — и она вцепилась в его руку, словно ребенок. Печать прожитых лет словно бы спала с ее лица — и теперь он видел ее милой девятнадцатилетней девушкой.

— Первое время я не могла поверить в свое счастье: дом мой, я могу в нем жить, и никто уже не посмеет надо мной издеваться. Я ведь была сирота, близких у меня не осталось. Как я, где я — никого не интересовало. Что ж, тем меньше проблем! Я осталась жить в этом доме и впервые почувствовала себя здесь как в раю. Поверьте, никогда с тех пор я не была так счастлива и никогда уже не буду. Какое блаженство — проснуться утром и знать, что жизнь прекрасна! Ни боли, ни отчаяния, ни ужаса перед тем, что он еще может сделать. Да, это был настоящий рай…

И она надолго умолкла.

— А потом? — напомнил наконец мистер Саттертуэйт.

— Наверное, человек никогда не бывает счастлив тем, что имеет. Поначалу мне довольно было одной моей свободы. Но постепенно я начала чувствовать себя как-то… одиноко. Меня не оставляла мысль о моем умершем ребенке. Ах, если бы он был жив! В своих грезах я видела в нем то ребенка, то… игрушку. Мне постоянно не хватало чего-то или кого-то, с кем можно было бы поиграть. Я знаю, это звучит глупо и по-детски, но это было так.

— Понимаю, — без тени усмешки произнес мистер Саттертуэйт.

— Как все случилось дальше, трудно объяснить. Просто случилось — и все. В отеле тогда остановился один молодой англичанин. Как-то по ошибке он забрел в мой сад. На мне в тот момент была мантилья, и он принял меня за испанку. Мне это показалось забавным, и я решила его разыграть. Испанского он почти не знал, едва мог объясниться. Я сказала ему, что хозяйка виллы, английская леди, сейчас в отъезде и что она немного научила говорить меня по-английски. В подтверждение я заговорила на ломаном английском. Это было так забавно и так весело, что даже и сейчас смешно вспоминать. Он принялся со мною заигрывать. Мы решили притвориться, что вилла — это наш с ним дом, мы только что поженились и собираемся здесь жить. Я предложила ему приоткрыть одну из дверных ставен — как раз ту, через которую вы вошли.

Ставня оказалась незаперта, и мы прокрались внутрь. В комнате было пыльно и не убрано, но нам было очень хорошо. Мы делали вид, что мы у себя дома…

Внезапно она прервала рассказ и умоляюще посмотрела на мистера Саттертуэйта.

— Все это было так чудесно — как в сказке. И чудеснее всего знаете что? Что это была как бы игра.

Мистер Саттертуэйт кивнул. Он понимал ее, быть может, лучше, чем она понимала сама себя — одинокую испуганную девочку, твердившую себе, что все это просто игра, и ничего, — о чем бы пришлось жалеть, с ней случиться не может.

— Наверное, в нем не было ничего выдающегося. Парень как парень, искал приключений, как все, — но все равно с ним было легко и приятно. И мы продолжали нашу игру.

Она умолкла, снова посмотрела на мистера Саттертуэйта и повторила:

— Мы играли. Понимаете? Немного помолчав, она продолжила:

— На следующее утро он опять пришел. Я была у себя в спальне и смотрела на него в щель между ставнями. Ему и в голову не пришло, что я в доме. Ведь он думал, что я служанка и живу в деревне. Он стоял в саду и озирался. Накануне он уговаривал меня встретиться с ним еще раз, и я обещала, но на самом деле я и не думала к нему выходить.

У него был очень встревоженный вид. Наверное, он волновался, не случилось ли чего со мной. Мне было приятно, что он из-за меня волнуется. Вообще приятно было его видеть…

Она опять помолчала.

— На следующий день он уехал. Больше я его не встречала… А через девять месяцев у меня родился ребенок. Я была на седьмом небе от счастья: оказывается, можно иметь ребенка — и при этом над тобой никто не издевается и не унижает. Я даже жалела, что не спросила имя того молодого англичанина. Я бы назвала сына в его честь. А то ведь несправедливо, думала я: он подарил мне то, чего я желала больше всего на свете, а сам об этом даже не узнает… Хотя, конечно, я понимала, что, скорее всего, он отнесся бы к этому иначе — не так, как я — и что мысль о ребенке вряд ли бы его обрадовала. Я ведь для него была лишь мимолетным развлечением, не более.

— А что ребенок?

— О, это был чудный малыш! Я назвала его Джон… Жаль, что я не могу вам его показать. Ему сейчас двадцать, он учится на инженера. Я люблю его больше всего на свете! Я ему сказала, что его отец умер еще до его рождения.

Мистер Саттертуэйт пристально следил за хозяйкой. Любопытная история, но какая-то словно недосказанная. Всем существом он чувствовал, что должно быть продолжение.

— Двадцать лет — это много, — осторожно сказал он. — Вам не хотелось снова выйти замуж?

Она покачала головой. По загорелым щекам разлился медленный румянец.

— Вам что, хватало ребенка?

Она подняла глаза, и мистер Саттертуэйт с удивлением увидел, что взгляд ее полон нежности.

— Странные вещи происходят на свете, — задумчиво произнесла она. — Очень странные. Наверное, вы даже не поверите… Хотя нет, вы как раз можете поверить. Отца Джона я не любила — во всяком случае, двадцать лет назад. Думаю, я вообще тогда не понимала, что такое любовь. Я, конечно, рассчитывала, что ребенок будет похож на меня. Увы! Ничего от меня в нем не было. Он оказался вылитый отец. И вот — через ребенка — я узнала этого человека, через ребенка полюбила его. И теперь я люблю его и буду любить всегда. Вы скажете, что я просто фантазерка, — но нет! Я его на самом деле люблю. Появись он тут завтра — я сразу узнаю его, хоть мы и не виделись больше двадцати лет. Любовь к нему превратила меня в женщину. Я люблю его, как женщина любит мужчину. С этой любовью я прожила уже двадцать лет, с ней я и умру.

Внезапно она спросила, и в голосе ее слышался вызов:

— По-вашему, я сумасшедшая, что такое говорю?

— Ах, милая вы моя! — сказал мистер Саттертуэйт и снова взял ее за руку.

— Значит, вы меня понимаете?

— Думаю, что да. Но, мне кажется, вы чего-то недоговариваете. Ведь это еще не все? Она нахмурилась.

— Да, не все. А вы мастер угадывать! Я сразу поняла, что от вас ничего не скроешь. Но остального я вам рассказывать не стану — просто потому, что вам лучше этого не знать.

Он внимательно посмотрел ей в глаза, и она не отвела взгляда.

«Сейчас проверим, — сказал он себе. — Все нити в моих руках. Я в этом обязательно должен разобраться! Надо только все расставить по своим местам».

Помолчав, он медленно заговорил:

— Думаю, случилось непредвиденное. Ее веки чуть заметно дрогнули, и он понял, что находится на верном пути.

— Да, после стольких лет случилось что-то непредвиденное, — повторил он. Ему казалось, что он осторожно, ощупью пробирается по темным закоулкам ее души, где она пытается скрыть от него свою тайну. — Сын… Это связано с сыном! Ничто другое не взволновало бы вас так.

По тому, как она затаила дыхание, мистер Саттертуэйт догадался, что нащупал больное место. Он сознавал, что выполняет важную, хотя и не очень приятную миссию. Сидящая напротив женщина сопротивляется, противопоставляя ему свою непреклонную волю. — Ну что ж! Мистеру Саттертуэйту, при всей его кажущейся кротости, тоже упрямства не занимать. К тому же ему помогает святая уверенность человека, делающего нужное, важное дело. В его сознании промелькнула презрительная жалость к тем, кому по долгу службы приходится заниматься раскрытием преступлений. Как они выстраивают версии, как собирают улики, докапываясь до истины, как потом радостно потирают руки в предвкушении скорой разгадки… Ему же единственной подсказкой служит страстное стремление его хозяйки утаить истину: чем ближе он к этой истине подбирается, тем заметнее она нервничает.

— Вы говорите, мне лучше этого не знать? Мне — лучше? И вас это заботит? Надо сказать, вы довольно непоследовательны. Признайтесь, вас ведь не очень смущает, когда посторонний человек испытывает из-за вас некоторую неловкость? Стало быть, дело не только в этом. Может, узнав что-то лишнее, я стану невольным соучастником? Чего — не преступления ли? Но это абсурд! Мысль о преступлении с вами никоим образом не совместима… Разве что речь идет о преступлении особого рода — о преступлении против собственной жизни.

Веки ее дрогнули и опустились. Наклонясь к собеседнице, мистер Саттертуэйт поймал ее запястье.

— Так, значит, вы действительно задумали себя убить? Она тихонько вскрикнула.

— Господи! Как вы догадались?

— Но почему?! Разве вы устали от жизни? Чушь! Да какая усталость! Вы полны жизни, как никто другой!

Она встала и, отбросив непослушную темную прядь, подошла к окну.

— Хорошо, раз уж вы сами догадались, расскажу остальное. Не надо было вас впускать! Я сразу почувствовала, что вы необыкновенный человек… Да, вы правы, все дело в сыне. Он, конечно, ни о чем не догадывается, но в прошлый приезд он рассказывал мне историю одного своего приятеля, и вот что я поняла. Если он вдруг узнает, что он незаконнорожденный — это его убьет. Ведь он такой гордый! У него есть девушка. Не буду вдаваться в подробности, но скоро он приедет домой и захочет узнать все об отце — согласитесь, родители девушки имеют право знать, с кем хочет связать свою судьбу их дочь. Когда он услышит правду, они с ней наверняка расстанутся, он порвет со своими прежними друзьями, замкнется в одиночестве и в конце концов разрушит свою жизнь. О, я знаю, вы сейчас скажете, что нечего делать из этого такую трагедию и что он еще несмышленый юнец и мало что в жизни понимает. Но стоит ли разбираться во всем этом? Люди таковы, каковы они есть. Да, это убьет его… Но если, незадолго до его приезда, со мною произойдет несчастный случай, горе все спишет. Он, конечно, пересмотрит мои письма, ничего там не найдет и посетует, что я так мало успела ему рассказать. Зато он не узнает правды!.. Так будет лучше всего. За счастье надо платить, а мне в жизни выпало так много счастья! Да и цена, в общем-то, невелика — немного мужества, чтобы сделать последний шаг, потом, возможно, еще минута-другая страданий…

— Но, дитя мое!..

— Не спорьте со мной! — вскинулась она. — Мне не нужны ваши доводы. Моя жизнь — это моя жизнь. До сих пор она была важна для моего сына. Но теперь я ему уже не так нужна. У него будет жена… И его еще сильнее потянет к ней, если меня не будет. Жизнь моя бесполезна — зато смерть может принести пользу. Я имею право распорядиться своей жизнью как мне заблагорассудится.

— Вы уверены?

Суровость его тона несколько озадачила ее.

— Раз моя жизнь никому не нужна, — произнесла она, запнувшись, — а я точно знаю, что это так… Он снова ее перебил:

— Вы не можете этого знать!

— То есть?

— Слушайте. Приведу вам один пример. Человек приходит в некое место, решив покончить с собой. Но, по случайности, в этот же самый момент в этом самом месте находится другой человек. Самоубийца отказывается от своего плана и, таким образом, остается в живых. И вот один человек спас жизнь другому не потому, что был ему очень нужен или много для него значил, а просто потому, что физически присутствовал в нужный момент в нужном месте. И если вы сегодня решите свести счеты с жизнью, то, возможно, когда-нибудь, лет через пять или семь, кто-то другой погибнет или попадет в беду, потому что в тот момент вас не окажется на месте. Скажем, понесет чья-то лошадь — но, увидев вас на пути, свернет в сторону и не затопчет ребенка, играющего на обочине. Ребенок вырастет и станет великим музыкантом или найдет лекарство от рака… Впрочем, последнее не обязательно: он может просто прожить счастливую жизнь.

Женщина в изумлении смотрела на него.

— Странный вы человек. Говорите такие вещи… мне это и в голову не приходило.

— Вы говорите, что ваша жизнь принадлежит только вам, — продолжал мистер Саттертуэйт. — Но разве вы можете с уверенностью утверждать, что вам не отведена некая роль в самой великой пьесе самого великого драматурга? Возможно, вам предстоит появиться лишь под занавес в маленьком незначительном эпизоде, но от вашего выхода в конечном итоге может зависеть исход пьесы, потому что другой актер, не услышав вашей реплики, тоже не выйдет на сцену — и весь стройный замысел творца рухнет!.. Я допускаю, что вы — лично вы — и впрямь не интересны ни одному человеку на свете, но как лицо, появляющееся в нужный момент в нужном месте, вы можете сыграть очень важную роль.

Все еще не сводя с него глаз, она опустилась на свое прежнее место.

— Чего вы от меня хотите? — просто спросила она. Это была победа мистера Саттертуэйта. Теперь слово было за ним.

— Я хочу, чтобы вы пообещали мне хотя бы одно: не совершать ничего безрассудного в ближайшие двадцать четыре часа.

Некоторое время она ничего не говорила, потом ответила:

— Обещаю.

— Хочу попросить вас еще… кое о чем.

— Да?

— Не запирайте окно и будьте сегодня вечером в той комнате.

Она посмотрела на него озадаченно, но все же кивнула.

— Ну вот, а теперь мне пора! — Чувствуя, что напряжение спадает, мистер Саттертуэйт заторопился. — Благослови вас Господь, милая!

Он вышел из комнаты. Рослая испанка, подававшая им чай, проводила его по коридору до боковой двери и некоторое время с любопытством смотрела вслед.

Когда он вернулся в отель, уже начало темнеть. На террасе перед входом сидел лишь один человек — к нему-то и направился мистер Саттертуэйт. Он очень волновался, сердце его колотилось. Он сознавал, как много от него сейчас зависит. Один неверный шаг…

Однако он постарался как мог скрыть свое волнение и заговорил с Энтони Косденом тоном естественным и небрежным.

— Тепло сегодня, — заметил он. — Я, пока был на утесе, совсем забыл о времени.

— Так вы все это время были там?

Мистер Саттертуэйт кивнул. В эту минуту кто-то вошел в отель, и луч света, отразившись от вращающейся двери, на миг осветил лицо Косдена, полное страдания и бесконечного недоумения.

«Ему совсем плохо, — подумал мистер Саттертуэйт. — Мне на его месте было бы легче. Все-таки работа ума и воображения немало значит — она хоть отчасти смягчает боль. Но тупое, беспросветное, животное страдание — что может быть хуже!»

— После ужина я собираюсь на прогулку, — вдруг хрипло проговорил Косден. Вы… поняли? В третий раз должно повезти. Только, ради Бога, не вмешивайтесь! Я знаю, что вы желаете добра и всякое такое, но уж увольте! Все равно так будет лучше.

Мистер Саттертуэйт выпрямился.

— Я никогда не вмешиваюсь, — отчеканил он, сформулировав таким образом основной принцип и смысл своего существования.

— Я знаю, что вы думаете… — продолжал Косден, но мистер Саттертуэйт перебил его.

— Прошу меня извинить, но я имею основания в этом сомневаться, — сказал он. — Никто не может знать, что думает другой человек. Некоторые, правда, полагают, что знают, — но они почти всегда ошибаются.

— Ну, возможно, не берусь утверждать, — несколько стушевавшись, пробормотал Косден.

— Содержание наших мыслей принадлежит только нам, — продолжал его собеседник. — И никому не дано указывать, как и о чем нам думать… Но давайте поговорим о чем-нибудь более приятном. Например, о той старой вилле, что стоит на отшибе, вдали от всего света. Бог весть какие тайны кроются за ее сонным очарованием. Сегодня я даже не удержался и подергал одну из ставен…

— Да? — Косден поднял голову. — И она, конечно, оказалась заперта?

— Нет, открыта, — сказал мистер Саттертуэйт и добавил вполголоса:

— Третья с краю.

— Что? — воскликнул Косден. — Это же та самая…

Он умолк, но мистер Саттертуэйт успел заметить вспыхнувший в его глазах огонек. Вполне удовлетворенный, он встал и распрощался с собеседником.

Он все-таки немного волновался. Выражаясь театральным языком, он беспокоился, не переврал ли он текст — ведь в этой пьесе ему достались ключевые реплики.

Однако, мысленно проиграв все еще раз, он остался доволен. По дороге на утес Косден непременно захочет проверить, заперта ли ставня. Пройти мимо было бы выше человеческих сил. Раз уж воспоминания двадцатилетней давности привели его сюда, на далекий остров, то эти же воспоминания подтолкнут его к заветной ставне, и тогда… Что тогда?

«Завтра узнаю», — решил мистер Саттертуэйт и пошел переодеваться к ужину.

На другое утро около десяти часов мистер Саттертуэйт снова входил в ворота сада «La Paz». Улыбчивый Мануэль, пожелав ему доброго утра, вручил положенный бутон. Мистер Саттертуэйт заботливо вставил его в петлицу, после чего повернул к дому. Несколько минут он стоял, разглядывая белые стены, увитые лианой с оранжевыми цветами, зеленые облупившиеся ставни. Какая тишина!.. Может, ему все это просто померещилось?

Но в этот момент одна из ставен распахнулась, и в проеме появилась та, чья судьба занимала сейчас мистера Саттертуэйта больше всего, и направилась прямо к нему. Она шла легкой стремительной походкой, чуть покачивая бедрами, казалось даже, не шла, а летела, подхваченная радостной волной. Да она и сама была похожа на аллегорическую[7] фигуру радости, какие встречаются на фризах[8] старинных домов, — глаза ее сияли, щеки горели. Ни тени колебаний или сомнений. Она подошла к мистеру Саттертуэйту, положила руки ему на плечи и поцеловала, потом еще раз, и еще, и еще, и еще. Позже, при воспоминании об этом, ему представлялись крупные темно-красные розы с нежными бархатистыми лепестками. Горячий вихрь из лета, солнца и пения птиц. Жаркая радость и неведомое прежде ощущение силы.

— Я так счастлива! — сказала она. — Вы чудо! Откуда вы узнали? Как вы могли догадаться? Вы просто добрый волшебник из сказки!

От захлестнувшего ее счастья она какое-то время не могла говорить.

— Мы договорились сходить сегодня в консульство и зарегистрировать наш брак, — сказала она после недолгого молчания. — Когда Джон приедет, его отец будет здесь. Мы скажем, что много лет назад произошло недоразумение. Он не станет задавать лишних вопросов! О, я так счастлива, так счастлива, так счастлива!..

Действительно, счастье вздымалось в ней мощным приливом. Его горячая опьяняющая волна подхватила и мистера Саттертуэйта.

— Энтони узнал, что у него есть сын! Оказывается, это для него такое чудо! А ведь я думала, что ему будет все равно. — Она доверчиво заглянула мистеру Саттертуэйту в глаза. — Удивительно, как все прекрасно и счастливо закончилось, правда?

В эту минуту он ясно видел ее — маленькую девочку, верящую в сказки со счастливым концом, где «двое с тех пор жили долго и счастливо».

Он тихо сказал:

— Если вы наполните счастьем последние месяцы его жизни — это действительно будет прекрасно. Ее глаза расширились от удивления.

— Послушайте, — сказала она. — Вы что же, думаете, что я дам ему умереть? Теперь, когда он вернулся ко мне через столько лет? Да мало разве людей, от которых доктора давно отказались, а они до сих пор живы? Умереть?.. Ну нет, он не умрет!

Он взглянул на женщину, лучившуюся красотой, силой, энергией и неукротимым мужеством. Да, он тоже слышал, что доктора иногда ошибаются… Кто знает, какую роль в жизни Энтони Косдена может сыграть так называемый субъективный фактор?

— Так вы и правда думаете, что я дам ему умереть? — повторила она, снисходительно усмехнувшись.

— Нет, милая, — очень тихо сказал наконец мистер Саттертуэйт. — Нет, я почему-то так не думаю.

И он пошел по кипарисовой аллее к скамейке над обрывом и увидел там того, кого ожидал увидеть. Мистер Кин, улыбающийся, печальный и непостижимый, как всегда, поднялся ему навстречу.

— Ожидали меня? — поздоровавшись, спросил он.

— Ожидал, — ответил мистер Саттертуэйт. Они сели на скамейку.

— Судя по вашему виду, вам, кажется, опять выпала роль Провидения? — произнес наконец мистер Кин. Мистер Саттертуэйт укоризненно взглянул на него.

— Как будто вам не было известно все с самого начала!

— Ну вот, опять вы обвиняете меня во всеведении, — с улыбкой сказал мистер Кин.

— А если вы ничего не ведали, тогда почему были здесь позавчера вечером подкарауливали? — парировал мистер Саттертуэйт.

— Ах, вы об этом…

— Да, об этом.

— Я должен был выполнить одну… миссию…

— Что за миссию?

— Помните, вы как-то сами окрестили меня «заступником мертвых»?

— Мертвых? — несколько озадаченно повторил мистер Саттертуэйт. — Я не совсем вас понимаю.

Мистер Кин ткнул длинным тонким пальцем вниз — туда, где у подножия утеса бурлило море.

— Двадцать два года назад здесь утонул мужчина.

— Я знаю. Но я не вижу…

— А что, если этот мужчина все-таки любил свою молодую жену? Любовь способна превратить человека в ангела — или в дьявола… Она по-детски обожала его, но он никак не мог разбудить в ней женщину — и сходил из-за этого с ума. Он терзал ее, потому что любил. Так бывает — и вы не хуже меня это знаете.

— Да, — признал мистер Саттертуэйт, — я сталкивался с чем-то подобным, хотя очень, очень редко.

— Зато вы, наверное, сталкивались с таким явлением, как раскаяние, непреодолимое желание загладить свою вину, чего бы это ни стоило.

— Да, но смерть наступила слишком быстро…

— Смерть! — В голосе мистера Кина послышались явственные нотки презрения. — Но ведь вы верите в жизнь после смерти? Так можете ли поручиться, что те же самые страсти и желания, которые управляют людьми здесь, не движут ими и в той, другой жизни? И если желание очень, очень сильно — найдется и посредник, который поможет его осуществить.

Голос его стал постепенно затихать, словно удаляясь.

Мистер Саттертуэйт поежился и встал.

— Мне пора возвращаться в отель, — сказал он. — Если нам по пути.

Но мистер Кин покачал головой.

— Нет, — ответил он. — Я вернусь той же дорогой, какой пришел.

Взглянув через плечо, мистер Саттертуэйт успел увидеть, как его друг подходит к обрыву.