Проголодавшись, Атанагор Порфирогенет отложил свой археологический молоток, отставил старинный грецкий горшок, от которого старательно отколупывал слой за слоем и, верный девизу «Sit tibi terra levis»[19], вошел в палатку. Он собирался пообедать.

Потом, для удобства читателя, он заполнил анкету, которую мы приводим здесь полностью, хотя и в напечатанном виде:

Высота: 1 м 65 см

Весомость: от силы 69 кг

Головной волосяной покров: с проседью

Нательный волосяной покров: слабо выражен

Возраст: неопределенный

Форма лица: вытянутая

Форма носа: непогрешимо прямая

Форма ушей: университетский тип в виде амфорной ручки

Вид снаружи: небрежный; карманы топорщатся и вечно набиты всякой дрянью, так что за словом далеко лезть не надо

Особые приметы: ничего примечательного

Привычки: оседлые от переезда до переезда.

Заполнив анкету, Атанагор порвал ее. Он не испытывал в ней ни малейшей нужды, ибо с юношеских лет предавался излюбленному сократовскому упражнению, которое, выражаясь примитивно, можно обозначить так: γνϖθι σεαυτον[20].

Палатка Ата[21] была сделана из большого куска ткани особого раскроя и снабжена в нескольких удачно выбранных местах специальными отверстиями. Зиждилась она на крепких и надежных опорах (цилиндрической формы, выточенных из базукового дерева).

Над первым полотнищем — настолько высоко, насколько следовало, — было натянуто второе. Держалось оно посредством веревок и металлических кольев, пришпиливавших ткань к земле, что позволяло избежать неприятных звуков, производимых ветром. Блестящим исполнением этой замысловатой конструкции Атанагор был обязан Мартену Жирдье, своему ближайшему помощнику. У посетителей, которых здесь никогда не устанут ждать, замечательное сооружение может вызвать целую гамму эмоций — в зависимости от остроты и широты их перцептивных возможностей, — а также оставить простор для дальнейших переживаний. Палатка занимала площадь в шесть квадратных метров (с лишним, ибо приехала она из Америки, а англо-саксы, как известно, мерят в дюймах и футах то, что нормальные люди измеряют метрами; по этому поводу Атанагор любил говаривать: пора бы им уже перестать финтить с футами и сделать метр мэтром измерений). Кроме того, вокруг палатки еще оставалось достаточно свободного места.

Мартен Жирдье находился по соседству и был занят тем, что выпрямлял у своей лупы оправу, искореженную слишком сильным увеличением. Бросив все, он последовал за патроном в палатку. Мартен тоже заполнил анкету, но разорвал ее слишком быстро, так что нам не удалось в нее заглянуть. Впрочем, мы еще подкараулим его в каком-нибудь углу. А сейчас и так сразу видать, что волосы у него черные.

— Несите обед, Мартен, — спокойно сказал археолог. Он поддерживал в своем лагере железную дисциплину[22].

— Слушаюсь, учитель, — ответил Мартен без суетных притязаний на оригинальность.

Он поставил поднос на стол и сел напротив Атанагора. Сотрапезники звонко стукнулись пятизубчатыми вилками, дружно вонзив их в коробку прессованного рагу, которую загодя открыл чернокожий слуга по имени Дюпон.

А чернокожий слуга по имени Дюпон хлопотал меж тем на кухне, готовя к ужину новую банку консервов. Для этого надо было отварить волокнистое мясо мумии в большой кастрюле, добавив все церемониальные приправы; огонь при этом следует старательно поддерживать в состоянии горения с помощью тайных побегов дикого винограда. Пока мясо варится, приготовьте припой; наполните жестяную форму пищей, сваренной в большой кастрюле, слив предварительно всю воду в морскую раковину; приварите крышку к банке и вы получите великолепные консервы для вашего ужина.

Дюпон был сыном ремесленников, всю жизнь работавших не разгибая спины. Однажды он порешил обоих родителей, чтобы дать им возможность разогнуть наконец спину и отдохнуть от трудов праведных. Скромно прячась от назойливых почитателей, он повел уединенный образ жизни, всей душой предался Богу и надеялся на прижизненную канонизацию Папой римским по примеру отца Фуко[23], благословившего миссионерство в Сахаре. Обычно Дюпон ходил выпятив грудь колесом; сейчас он сидел скрючившись перед огнем, пытаясь поддерживать его шаткое равновесие ворохом щепок. Ловкими ударами кривого ножа он накалывал лоснящихся от влаги каракатиц и, выпустив чернила в кормушку для свиней, топил их в кипящей минералогической воде. Ведро с водой было сделано из плотно подогнанных пластин тюльпанового дерева с красной сердцевиной. Очутившись в кипятке, каракатицы окрашивались в великолепный цвет индиго. Огонь отражался в дрожащей поверхности воды и отбрасывал на кухонный потолок блики, напоминавшие индийскую коноплю; только запах ее сильно походил на аромат лосьона «Патрель», который можно найти у каждого приличного парижского парикмахера, в том числе, конечно, у Андре и Гюстава.

Тень Дюпона металась по кухне резкими угловатыми скачками. Он ждал, пока Атанагор и Мартен закончат трапезу, чтобы убрать со стола.

Тем временем Мартен в форме диалога докладывал своему патрону о событиях текущего дня.

— Что нового? — спросил Атанагор.

— Ничего, если вы хотите знать про саркофаг, — ответил Мартен.

— Какой саркофаг? — спросил Атанагор.

— То-то и оно, что никакой. Нет саркофага, — сказал Мартен.

— Но рыть продолжают?

— Продолжают. По всем направлениям.

— Как только сможем, выберем одно направление.

— Говорят, в наших краях появился человек, — сказал Мартен.

— Чем он занимается?

— Он приехал на 975-м автобусе. Его зовут Амадис Дюдю.

— Ага, — вздохнул Атанагор, — им все же удалось подцепить пассажира.

— Он уже устроился, — сообщил Мартен. — Выбил себе письменный стол и строчит письма.

— У кого выбил?

— А кто его знает! Во всяком случае, работает не покладая рук.

— Любопытно.

— Вы про саркофаг?

— Слушайте, Мартен, неужели вы думаете, что мы каждый день будем находить по саркофагу?

— Но ведь мы ни одного еще не нашли...

— Это лишний раз доказывает, что встречаются они нечасто.

Мартен досадливо тряхнул головой.

— Место — дрянь. Пустая затея, — сказал он.

— Мы только начали, — заметил на это Атанагор. — Вы уж больно торопитесь.

— Простите, учитель, — сказал Мартен.

— Ничего страшного. За это вы мне напишете к вечеру двести строчек.

— Что именно, учитель?

— Переведите мне на греческий какое-нибудь леттристское стихотворение Изидора Изу[24]. Выберите, какое подлиннее.

Мартен отпихнул стул и вышел. Сидеть придется часов до семи вечера, не меньше... Это в такую-то жару...

Закончив обед, Атанагор покинул палатку и снова взялся за молоток: ему предстояло отбить лишние слои с внутренней поверхности грецкого горшка. Атанагору хотелось закончить побыстрее: личность вышеназванного Амадиса Дюдю сильно заинтересовала археолога.

Горшок представлял собой высокую посудину из грубой глины; на дне его был изображен глаз, который наполовину скрывали позднейшие известковые и кремнистые наслоения. Аккуратными ударами молотка Атанагор сбил каменные образования, высвободив радужку и зрачок. Обозначился красивый голубой глаз, несколько суровый, с изящно загнутыми ресницами. Атанагор старался смотреть в другую сторону, чтобы уклониться от настойчивого вопроса, сквозившего во взгляде керамического соглядатая. Закончив расчистку, археолог наполнил горшок песком, дабы не видеть больше глаза, перевернул его вверх дном и несколькими ударами молотка разбил на мелкие кусочки. Затем он собрал осколки. Теперь горшок занимал мало места и без труда мог поместиться в один из стандартных ящиков, в которых археолог хранил свою коллекцию. Именно такой ящичек Атанагор извлек из кармана.

Покончив с горшком, он распрямился и зашагал в том направлении, где, по его мнению, находился Амадис Дюдю. Если последний проявит к Атанагору расположение, значит, он заслуживает внимания. Безошибочное чутье, которому Атанагор всегда доверял, и теперь привело его к нужному месту. Амадис Дюдю сидел за письменным столом и звонил по телефону. Под левым его локтем, поверх отощавшей папки с писчей бумагой, лежал опившийся бювар со следами интенсивной работы; рядом высилась стопка готовых к отправке писем; в мусорной корзине доживала свой век уже прочитанная корреспонденция.

— Вы не знаете, где здесь можно пообедать? — спросил Дюдю Атанагора, заслонив трубку рукой.

— Вы слишком рьяно работаете, — сказал археолог. — Под таким солнцем голова скоро варить перестанет.

— Ну что вы, прелестное место, — заверил его Амадис. — И столько всего надо сделать.

— А где вы нашли письменный стол?

— Письменный стол найти нетрудно. Я без стола не могу работать.

— Вы вправду приехали на 975-м?

Должно быть, собеседник Дюдю потерял терпение, потому что трубка принялась извиваться. Недобро улыбнувшись, Амадис выхватил из пенала булавку и воткнул ее в одну из черных дырочек. Трубка перестала корчиться, и Дюдю смог положить ее на рычаг.

— Так что вы говорили? — спросил Амадис.

— Я говорил: вы действительно приехали на 975-м?

— Да, это очень удобно. Я каждый день на нем езжу.

— Я вас никогда здесь раньше не видел.

— Я не всегда езжу именно на этом 975-м. И потом, как я уже сказал, здесь очень много дел. Попутный вопрос: не подскажете ли вы, где можно пообедать?

— Возможно, здесь есть какой-нибудь ресторан, — предположил Атанагор. — Откровенно говоря, со дня моего приезда я ни разу об этом не задумывался. Еду я привез с собой. И потом, всегда можно наудить рыбы в Гиглионе.

— Вы давно здесь?

— Пять лет, — сказал археолог.

— Значит, вы хорошо знаете эти края?

— Неплохо. Правда, я больше работаю под землей. Там, знаете ли, такие силурийско-девонские складки и всякие чудеса. Еще мне нравятся некоторые участки плейстоцена. Я нашел там город — Глюр назывался.

— Никогда не слышал, — сказал Амадис. — А что сверху?

— Это надо спросить у Мартена. Он мой фактотум.

— Он педераст? — спросил Амадис.

— Педераст, — ответил Атанагор. — Но он любит Дюпона.

— Меня это не касается. Тем хуже для Дюпона.

— Вы заставите его страдать, — сказал Атанагор, — и он бросит мне готовить.

— Ну и что, ведь есть же ресторан.

— Вы в этом уверены?

— Идите за мной, — сказал Дюдю. — Я приведу вас куда надо.

Он поднялся, задвинул стул. В желтом песке мебель крепко стояла на своих ногах.

— Хорошо, что песок. Чистенько, — заметил Амадис. — Мне здесь нравится. А что, ветра у вас никогда не бывает?

— Никогда, — ответил археолог.

— Пошли спустимся по этой дюне. Там за ней ресторан.

Из песка торчала длинная жесткая трава зеленого цвета. Ее глянцевые стебли отбрасывали узкие тени. Подошвы путников касались земли совсем бесшумно и оставляли круглые, конусообразные следы.

— Я становлюсь совсем другим человеком, — сказал Амадис. — Тут воздух целебный.

— Нет тут никакого воздуха, — ответил Атанагор.

— Это значительно упрощает дело. До приезда сюда у меня бывали приступы неуверенности в себе.

— Насколько я понимаю, приступы кончились, — сказал Атанагор. — Сколько вам лет?

— Точную цифру я назвать не могу, — признался Дюдю. — Первые свои годы я не помню, а повторять за другими то, во что сам не очень верю, просто не хочу. Во всяком случае, я еще молод.

— Я бы дал вам двадцать восемь, — сказал Атанагор.

— Благодарю, но на что они мне? Отдайте кому-нибудь еще, кому это доставит удовольствие.

— Что ж, пусть так, — сказал Атанагор, обидевшись.

Дюна резко спускалась вниз, а за ней, заслоняя охристый горизонт, уже высилась другая. По ее склонам, образуя ущелья и перевалы, горбились маленькие холмики, через которые без тени сомнения напористо шагал Амадис.

— Далековато от моей палатки, — заметил Ата.

— Ничего страшного. Обратно пойдете по следам, — сказал Дюдю.

— А если мы сейчас идем не туда?

— Значит, заблудитесь на обратном пути, вот и все.

— Что-то мне это не нравится.

— Не бойтесь. Я знаю куда идти. Вон, смотрите вперед.

За высокой дюной Атанагор заметил итальянский ресторан, владельцем которого значился Жозеф Баррицоне[25] — друзья называли его просто Пиппо. Красные шторы весело сверкали на фоне деревянных лакированных стен. Заметим для порядка, что лак был белым, а фундамент сложен из светлого кирпича. Перед домом и на окнах, в покрытых глазурью глиняных горшках, круглый год цвели гепатроли.

— Я думаю, там недурно, — сказал Амадис. — Должно быть, у них и комнаты есть. Надо будет перенести туда письменный стол.

— Вы намерены у нас остаться? — спросил Ата.

— Мы будем строить здесь железную дорогу. Я уже написал письмо на фирму. Эта мысль пришла мне в голову нынче утром.

— Но ведь здесь никто никуда не ездит, — сказал Атанагор.

— А вы считаете, что для железной дороги непременно нужны пассажиры?

— Да в общем нет, наверно... — растерянно проговорил археолог.

— Нет пассажиров — и не надо, — сказал Амадис. — Дольше прослужит. Значит, в расчетах по эксплуатации можно опустить статью об амортизации материала. Представляете?

— Но ведь это будет исключительно бумажная работа.

— Что вы смыслите в делах? — отрезал Амадис.

— Ничего, — сказал Атанагор. — Я археолог.

— Тогда пошли обедать.

— Я уже обедал.

— В вашем возрасте, — назидательно заметил Дюдю, — можно обедать и дважды.

Они подошли к стеклянным дверям ресторана. Сквозь стену первого этажа, которая с фасада тоже была сплошь из стекла, виднелись ряды чистых столиков и белых кожаных стульев.

Амадис толкнул створку, и на двери судорожно задергался колокольчик. Справа за длинной стойкой восседал Жозеф Баррицоне (или просто Пиппо) и читал газетные заголовки. На нем был новехонький белый пиджак и черные брюки. Ворот рубашки Пиппо оставлял расстегнутым — как-никак стояла жара.

— Вы быть стригаре ла барба в этот утро? — спросил он, обращаясь к Амадису.

— Было стригаре, — ответил тот, хорошо понимавший ниццианское наречие, хотя и не знавший тамошней орфографии.

— Бене! — констатировал Пиппо. — Тогда обед?

— Си, давайте обед. Что у вас есть?

— Все, что только есть найти на этой тэрра и в дипломатический ресторанте, — отвечал Пиппо с сильнейшим итальянским акцентом.

— Суп есть? Минестроне, — сказал Амадис.

— Есть минестроне. Есть еще спагетти а-ла-болоньезе.

— Аванти! — провозгласил Атанагор, чтобы не менять тона беседы.

Пиппо исчез в дверях кухни, а Амадис выбрал столик у окна и сел.

— Я бы хотел встретиться с вашим фактотумом, — сказал он. — Или с вашим поваром. Как вам будет угодно.

— Ну, это вы еще успеете.

— Не уверен. У меня работы невпроворот. Сюда скоро понаедет тьма народу.

— Прелестно! — сказал Атанагор. — Вот заживем! И рауты будут?

— Что вы называете раутами?

— Это такое светское собрание, — пояснил археолог.

— О чем вы говорите! Какие рауты! — осадил его Дюдю. — На них просто не останется времени.

— Эка жалость! — вздохнул Атанагор. Он был разочарован. Сняв очки, он поплевал на стекла и принялся их протирать.

Первым, как всегда, явился привратник. Заседание Правления было назначено на половину одиннадцатого. В обязанности привратника входило: отпереть зал, расставить пепельницы по соседству с папками для бумаг, разложить порнографические открытки, побрызгать там-сям дезинфицирующим раствором (потому что многие советники страдали изнурительными и очень заразными заболеваниями), расставить стулья так, чтобы спинки образовывали две идеально параллельные линии по обе стороны овального стола. Еще едва только рассвело; но привратник хромал и вынужден был рассчитывать время с большим запасом. Одет он был в старый щеголеватый костюм из саржи темно-зеленого цвета. На шее сверкала позолоченная цепь с гравированной табличкой, на которой, возникни такое желание, можно было прочесть его имя. Передвигался привратник скачками, и его парализованная конечность описывала в воздухе восьмерку при каждом подскоке.

Вооружившись кривым ключом, он переместился в дальний угол соседней с залом комнаты, где располагался шкаф, хранивший массу ценных вещей. Привратник очень торопился и совершал размашистые прыжки. Из-за панели шкафа выглянули полки с кокетливыми фестонами из розовой бумаги, которую в незапамятные времена расписывал сам Леонардо да Винчи. Благопристойной горкой высились пепельницы; такой порядок был не обязателен, но желателен, ибо соответствовал наложившему на все отпечаток духу строгости. Порнографические фотографии с натурщицами во всех видах (некоторые изображения даже раскрашены) были аккуратно разложены по специальным конвертам. Привратник достаточно хорошо изучил вкусы всех членов Правления. В стороне лежал ничем не примечательный конвертик с открытками, которым отдавал предпочтение он сам. Улыбнувшись одними уголками глаз, привратник потянулся расстегнуть ширинку, но, нащупав грустно поникший механизм, потемнел лицом и еще сильнее сморщился. Он вспомнил, что его день пока не настал и что ничего серьезного в ближайшие двое суток у себя в штанах он не найдет. Конечно, в его возрасте и это не плохо, но он живо помнил те времена, когда мог предаваться любимому занятию аж два раза в неделю. Приятные воспоминания вернули ему бодрое расположение духа, и в слипшихся уголках его рта размером не более куриного сфинктера обозначилось подобие улыбки, а в тусклых глазах замелькал гаденький серый огонек.

Привратник взял из шкафа шесть пепельниц и погрузил их на японский поднос со стеклянным дном — он всегда пользовался им в подобных случаях. Потом, ориентируясь по перечню, пришпиленному в глубине шкафа, начал старательно подбирать открытки из расчета четыре штуки для каждого члена Правления. Он вспомнил, не проверяя по бумажке, что президент Правления отдавал предпочтение циклическим группам с двойным контактом: следствие углубленного изучения химии. Привратник с восхищением посмотрел на верхнюю фотографию — прямо-таки акробатический трюк. Не мешкая более, он заговорщически покивал головой и рассортировал открытки для остальных заседателей.

Барон Урсус де Жан-Полено[26] ехал в автомобиле к месту заседания.

Трое заседателей явились одновременно к десяти пятнадцати; привратник почтительно их приветствовал. У всех троих были легкие портфели из свиной кожи, чуть тронутые патиной, костюмы с двубортным пиджаком и жилетом «фантези», правда, однотонным и подобранным в цвет костюма, а также шляпы «болеро». Разговаривали заседатели очень серьезно, употребляя исключительно твердые и решительные интонации, высоко задирая подбородки и жестикулируя правой рукой, свободной от держания портфеля. Не предвосхищая дальнейших событий, мы можем сразу отметить, что два портфеля из трех открывались при помощи застежки «молния», занимавшей три грани портфеля, в то время как четвертая образовывала стык двух створок. Третий портфель был с ручкой и обыкновенной застежкой, что заставляло его владельца, заливаясь краской стыда, напоминать каждые три минуты о том, что сегодня же он непременно купит новый, точно такой, как предыдущие два. И только в силу этих заверений хозяева портфелей на молнии продолжали обмениваться со своим собеседником авторитетными интонациями.

Ожидалось прибытие еще двух членов Правления, считая барона Урсуса де Жан-Полена, который ехал в автомобиле к месту заседания.

Один из ожидаемых, Агат Марион, вошел в здание в десять часов двадцать семь минут. Он остановился в дверях, обернулся и при свете, проникающем с улицы, стал внимательно разглядывать носок своего ботинка, который оцарапал ему какой-то бедолага. На лоснящейся коже остался рубец, а задравшийся треугольный лоскуток отбрасывал на ботинок тень неожиданной конфигурации, потому что ей приходилось считаться с формой предмета. Угнетающее зрелище. Агат Марион содрогнулся всем телом, но тут же движением плеч стряхнул с себя мурашки, которые забегали у него промеж лопаток. Он развернулся на сто восемьдесят градусов и продолжил поступательное движение, бросив на ходу «здрасьте» привратнику. Вскоре его первая нога перешагнула почти эфемерную границу зала заседаний. До установленного регламентом часа оставалась одна минута.

Барон Урсус де Жан-Полено следовал за ним на расстоянии трех метров.

Последний заседатель опаздывал, и заседание началось без него. Присутствующих было пятеро, плюс привратник, плюс тот, кто еще не пришел, но которого нельзя было не считать, — итак, всего семеро. Правда, если округлить... К сожалению, это невозможно, потому что для чисел меньше десяти есть только одна круглая цифра: ноль. А ноль это совсем не то, что семь.

— Господа, позвольте считать заседание открытым. Предоставляю слово докладчику, который гораздо лучше, нежели я сам, расскажет вам об успехах нашего предприятия со времени предыдущего заседания.

— Господа, напомню вам, что наше Общество, созданное по инициативе технического директора Амадиса Дюдю, имеет целью строительство и эксплуатацию железнодорожной магистрали в Экзопотамии.

— Я придерживаюсь на этот счет другого мнения.

— Да вовсе нет, постарайтесь вспомнить.

— Ах да! Я перепутал!

— Господа, со времени нашего последнего заседания мы получили от господина Дюдю ряд серьезных рассмотрений, которые техническое бюро нашего Общества досконально изучило. Теперь мы стоим перед необходимостью срочно отправить на помощь техническому директору опытный руководящий персонал и технических исполнителей.

— На прошлом заседании секретарю было поручено укомплектовать весь штат персонала. Сейчас он нам расскажет о результатах своей деятельности.

— Господа, я добился участия в нашем предприятии одного из самых видных специалистов в области железнодорожного строительства.

— Я придерживаюсь на этот счет другого мнения.

— Погодите, он совсем не об этом!

— Ах, да-да!

— Итак, я пригласил Корнелиуса Шмонта.

— Как, и все?

— К несчастью, Корнелиус Шмонт стал жертвой автомобильной аварии. И все же, благодаря неустанным поискам, за короткий период времени мне удалось заменить его другим блистательным инженером. Более того, убив одним выстрелом двух зайцев и одну утку, я нанял на работу еще одного талантливого инженера и хорошенькую секретаршу. Посмотрите внимательно на карточку № 4 в комплекте господина Агата Мариона. (Это ничего, что она немного истрепалась в процессе пользования.) Женский профиль в левом верхнем углу очень напоминает профиль вышеозначенной секретарши.

— Господа, передайте же карточку!

— Я придерживаюсь на этот счет другого мнения.

— Из-за ваших бесконечных замечаний мы теряем драгоценное время.

— Извините, я думал о другом.

— А где технические исполнители?

— Дело как будто пошло на лад.

— Господа, в тот же день я нанял на работу врача и студента-медика. Их присутствие будет просто необходимо, когда несчастные случаи на производстве достигнут настоящего размаха.

— Я придерживаюсь на этот счет другого мнения.

— А технические исполнители?

— В силу соглашения, подписанного на месте господином Дюдю, питание и расселение руководящего технического персонала берет на себя владелец ресторана Баррицоне.

— Господа, уже сейчас можно сказать, что секретарь добросовестно выполнил свою работу. Кроме того я имею вам сообщить, что один из моих племянников, Робер Гундос де Хватай, просто создан для того, чтобы взять на себя функции коммерческого директора. Я предлагаю дать ему возможность самому назначить себе оклад и самостоятельно подыскать секретаршу.

— Превосходно.

— Что касается технических исполнителей, я полагаю, им можно назначить обычную зарплату, добавив к ней подъемные.

— Я придерживаюсь на этот счет другого мнения.

— В этот раз он, пожалуй, прав.

— Что такое техник-специалист? Никаких тут особых талантов не надо. Применяй себе на практике то, что в тебя вдолбили, — и дело с концом.

— Не платить им подъемных!

— Нет, кое-что заплатить все же следует.

— Тут надо подумать.

— Господа, заседание окончено.

— Отдайте мою карточку!

— Но мы же ничего не решили с техниками.

— Обсудим на следующем заседании.

— Я придерживаюсь на этот счет другого мнения. Заседатели как попало повскакивали со своих мест и далеко не стройными рядами покинули зал.

Привратник раскланялся с ними у выхода и, волоча хромую конечность, медленно вернулся в зал испустившего дух заседания. Одинокие сигаретные дымки смердели на поле брани.

Анна обнаружил, что чемодан получился довольно увесистым. Стоило ли обременять себя таким количеством вещей сомнительной важности, вот в чем вопрос? Анна не стал на него отвечать — из чистого злорадства — и в результате оступился на последней ступеньке натертой лестницы. Нога его скользнула вперед, а правая рука взметнулась вверх и отправила чемодан в стеклянное окошко над входной дверью. Молниеносно вскочив, Анна успел выбежать на улицу и подхватить чемодан на лету. Поймав свой тяжеленный саквояж, он пошатнулся, натужился, шея его вздулась, и от воротника рубашки отлетела лучистая металлическая пуговка. (Эту рубашку он купил тому уже лет пять на какой-то благотворительной ярмарке.) Узел галстука мгновенно ослаб и распустился. Все надо было переделывать. Анна подобрал чемодан, напряг последние силы и бросил его через разбитое окно обратно; затем, пятясь, взбежал на крыльцо, проскочил в дверь и поймал чемодан на нижней площадке; задом-наперед он влетел на первые десять ступенек и тут только облегченно вздохнул: галстук снова плотно облегал шею, а пуговка ласково щекотала кадык.

Во второй раз Анна вышел из дома вполне благополучно и повернул в ту сторону, куда вел его тротуар.

Рошель тоже готовилась покинуть свою квартиру. Она очень спешила, надеясь примчаться на вокзал до того, как кондуктор нажмет на спусковой крючок сигнального пистолета. В целях экономии на государственных железнодорожных линиях использовали старый подмоченный порох, а чтобы выстрел прозвучал приблизительно в нужное время, на гашетку давили за полчаса до намеченного отправления. К несчастью, иногда пистолет выстреливал сразу. Рошель потратила уйму времени на то, чтобы одеться в дорогу. Результат вышел совершенно ошеломляющий.

Между полами распахнутого легкого пальто из ворсистой кудрявой шерсти проглядывало очень просто скроенное платье цвета молодой липы. Икры были затянуты в тонкие нейлоновые чулки, а изящная ступня уютно пряталась в башмачок из рыжей кожи с металлической отделкой по краю. Чемодан следовал за ней на некотором отдалении; его тащил младший братишка. Он добровольно вызвался проводить сестру, и в благодарность она доверила ему столь ответственное задание.

Неподалеку от дома зиял черный зев метро, засасывающий неосторожных пешеходов. Время от времени происходило обратное движение, и чудовище натужно изрыгало горстку бледных, помятых пассажиров, еще хранивших на одежде тошнотворный запах его утробы.

Рошель повертела головой в надежде найти такси: самая мысль о метро повергала девушку в ужас. Только что на ее глазах страшная пасть, причмокивая, всосала пятерых, трое из которых были деревенскими, что явствовало из их тяжелых корзин с гусями. Рошель зажмурилась, пытаясь совладать с собой. На улице не наблюдалось ни одного такси. Поток различного рода авто-мобилей и -бусов стекал по покатой мостовой, вызывая неодолимое головокружение. Окончательно утратив надежду, Рошель уже готова была отдаться во власть роковой лестницы, но братишка подоспел вовремя и схватил ее за подол. Платье поднялось выше колен, обнажив дивные ляжки, и несколько человек упало без чувств. Рошель отодвинулась от опасной ступеньки и благодарно поцеловала брата. К счастью, случилось так, что тело одного из упавших чуть не угодило под колеса пустого такси. Шины побледнели, машина стала.

Рошель кинулась к таксисту, протянула ему адрес, подхватила на лету чемодан, брошенный братом. Мальчик глядел ей вслед, а она посылала ему воздушные поцелуи сквозь заднее стекло, на котором болтался макабровый плюшевый мопс.

Железнодорожный билет, купленный Анжелем накануне, был отмечен рядом важных обозначений. К тому же все, что сообщили Рошель по очереди пятеро служащих, странным образом совпало с тем, что она прочла в расписании и на указателях. Так она без особого труда нашла свое купе. Анна был уже там и устраивал чемодан в багажную сетку; по лицу его струился пот. Он успел снять пиджак, и Рошель имела возможность полюбоваться его могучими бицепсами, выпиравшими сквозь полосатый поплин шерстяной рубашки. Анна поздоровался, поцеловал ей руку, и глаза его радостно заблестели.

— Как замечательно, что вы пришли вовремя!

— Я всегда прихожу вовремя, — сказала Рошель.

— Это странно, ведь вы не привыкли работать.

— О, я надеюсь, что привыкну не скоро.

Она все еще держала в руке чемодан, и Анна поспешил помочь ей:

— Простите, я загляделся на вас...

Рошель улыбнулась: оправдание пришлось ей по вкусу.

— Анна...

— Да?

— Мы долго будем путешествовать?

— Очень долго. Нам надо пересесть на корабль, потом снова на поезд, а потом на машине ехать через пустыню.

— Это просто великолепно! — сказала Рошель.

— Это более чем великолепно. Они сели рядом.

— Анжель уже пришел, — сказал Анна.

— А-а!

— Он отправился купить чего-нибудь почитать и поесть.

— Как можно думать о еде, когда мы наконец вместе?.. — тихо проговорила Рошель.

— На него это действует несколько иначе, чем на нас.

— Он очень хороший, — сказала Рошель, — но совсем не поэтичный.

— Анжель немножко влюблен в вас.

— В таком случае он не должен думать о еде.

— Боюсь, он не ради себя об этом думает, — сказал Анна. — Хотя, может, и ради себя. Не знаю.

— А я ни о чем вообще думать не могу, кроме как об этом путешествии... с вами...

— Рошель... — сказал Анна совсем тихо:

— Анна...

— Мне так хочется вас поцеловать...

Рошель ничего не ответила, но слегка отстранилась.

— Вы все испортите. Вы такой же, как остальные мужчины.

— А вам бы понравилось, если бы я сказал, что вы меня совсем не волнуете?

— Вы не поэтичны... — в голосе ее прозвучало разочарование.

— Невозможно быть поэтичным с такой красавицей, — сказал Анна.

— Значит, вы готовы целоваться с любой смазливой дурой? Выходит, я не ошиблась.

— Не будьте такой, Рошель.

— Какой «такой»?

— Букой.

Она снова придвинулась, но дуться не перестала.

— Я не бука.

— Вы прелесть.

На самом деле Рошель только и ждала, чтобы Анна ее поцеловал, но хотела сперва подразнить его. Нельзя же позволять все с первого раза.

Анна не прикасался к ней, боясь перегнуть палку. Лучше повременить, успеется. К тому же она такая чувствительная, такая нежная. Такая юная. И очень трогательная... Нельзя целовать ее в губы, это будет выглядеть вульгарно. Надо просто приласкать ее, коснуться губами виска, может быть, глаз. Где-нибудь поближе к уху. Но сначала надо обнять ее за талию.

— И ничуть я не прелесть, — Рошель сделала вид, что собирается сбросить руку Анны.

Он почти не настаивал. Если бы она и впрямь хотела его оттолкнуть, она бы добилась этого без малейшего усилия.

— Я вам неприятен? — спросил Анна. Но Рошель не хотела его отталкивать.

— Почему неприятен? Просто вы такой же, как и все остальные.

— Это неправда.

— Я наперед знаю, что вы будете делать.

— Ошибаетесь. Я не буду вас целовать, если вы сами этого не хотите.

Рошель ничего не сказала и опустила глаза. Губы Анны почти касались ее волос, он шептал ей что-то в самое ухо; она чувствовала его дыхание, легкое и осторожное... И снова отстранилась.

Анне это не понравилось. Ведь тогда, в машине, она позволила целовать себя взасос. И не ломалась. А тут вдруг: не подступись. Не давить же людей всякий раз, когда хочешь поцеловать девицу... Чтобы привести ее в боевую готовность. Он нарочно придвинулся ближе, запрокинул ей голову и запечатлел поцелуй на розовой щечке. Почти воздушный поцелуй. Рошель изобразила некоторое сопротивление, но быстро сдалась.

— Не так, — прошептала она.

— Я побоялся сделать вам неприятно, — еле слышно выдохнул Анна.

Рошель повернула голову и подставила ему губы. И даже укусила, играя. Ну и что, что он такой большой. Все равно не мешает поучить его немного. Она услышала шорох в дверях и, не меняя положения, скосила глаза. В коридоре мелькнула удаляющаяся спина Анжеля.

Рошель гладила Анну по волосам.

Ехал по дороге профессор Жуйживьом. Ехал на собственной машине, потому что отправился в Экзопотамию своим ходом. Воплощение этого хода граничило с невозможным, бросая вызов самым смелым описаниям. Одно из них подняло перчатку, и вот что из этого вышло:

справа спереди — колесо,

спереди слева — колесо,

слева сзади — колесо,

сзади справа — колесо,

а посредине, в плоскости, расположенной под углом в 45° к основной плоскости, заданной центрами трех колес (и в которой временами оказывалось четвертое колесо тоже), находилось пятое, которое сам Жуйживьом именовал рулем. Под действием последнего предыдущие четыре временами действовали вполне слаженно, что, впрочем, не удивительно.

Внутри передвижного устройства между чугунными и листовыми перегородками крутилось великое множество других колес, назвать точное количество которых невозможно, не перепачкав пальцы смазкой.

В числе прочих составляющих можно было отметить также железо, ткань, фары, масло, казенное горючее, радиатор, задний (так сказать) мост, пищащие поршни, шатуны, коленчатый вал, черт знает что еще и студента-медика, который сидел подле Жуйживьома и читал одну очень хорошую книжку: «Жизнь Жюля Гуффе»[27], написанную Жаком Лустало[28] и Николя[29]. Диковинное хитроумное устройство, созданное на основе корнерезки, ежесекундно фиксировало скорость всего механизма в целом, а Жуйживьом следил за стрелкой, с ним соединенной.

— Нехило шпарим, — сказал практикант, поднимая глаза. Он отложил книгу в сторону и достал из кармана другую.

— Это точно, — согласился Жуйживьом. Его желтая рубашка радостно сияла в лучах солнца, заглядывавшего им прямо в лицо.

— К вечеру будем, — сказал практикант, быстро пролистывая новую книжку.

— Неизвестно... — ответил Жуйживьом. — Пока что мы еще далеко. А препятствия могут умножаться.

— Умножаться на что? — спросил практикант.

— Ни на что.

— Тогда их не будет вовсе, — сказал практикант, — потому что если что-то помножить на ничто, то ничто и получится.

— Вы мне осточертели, — сказал Жуйживьом. — Где вы это вычитали?

— В этой книге, — сказал практикант, показывая «Курс арифметики» Браше и Дюмарке.

Жуйживьом выхватил книгу из рук студента и вышвырнул ее вон. «Арифметика» шлепнулась в кювет, разбросав вокруг фонтаны светящихся искр.

— Ну вот, — захныкал практикант, — Браше и Дюмарке теперь погибли. — Он горько заплакал.

— Ничего, не впервой, — сказал Жуйживьом.

— А вот и нет! Браше и Дюмарке... их все любят. Я знаю, вы нарочно на них порчу наводите. Между прочим, это подсудное дело.

— А колоть стрихнин ни в чем не повинному стулу — это не подсудное дело? — строго спросил профессор.

— Это был не стрихнин, — зарыдал практикант. — Это была метиленовая синь.

— Да какая, к черту, разница! — рявкнул Жуйживьом. — И вообще, кончайте меня доставать, а не то вам же хуже будет. Учтите, я очень злой, — и он засмеялся.

— Это правда, что вы злой, — сказал практикант, хлюпая носом и утираясь рукавом. — Вы старый, гнусный тип.

— Я умышленно стал таким, — сказал Жуйживьом. — Это месть. Потому что Хлоя умерла[30].

— О, постарайтесь не думать об этом, — сказал практикант.

— Не могу не думать.

— Тогда почему вы всегда носите желтые рубашки?

— Не ваше дело, — сказал Жуйживьом. — Пятнадцать раз на дню я повторяю одно и то же, а вы опять за свое.

— Терпеть не могу эти желтые рубашки. С ума можно спятить — смотреть на них с утра до вечера.

— Лично я их не вижу, — сказал Жуйживьом.

— Вы не видите. А мне каково?

— На вас мне плевать. Вы ведь подписали контракт, не так ли?

— Это что, шантаж?

— Да нет, какой еще шантаж! По правде говоря, вы мне нужны.

— Медицине от меня никакой пользы.

— Это точно: пользы никакой, один только вред, — согласился Жуйживьом. — Но мне нужен крепкий парень крутить пропеллер на авиамоделях.

— Крутить пропеллер несложно, — сказал практикант. — Вы могли бы взять кого угодно. Мотор обычно заводится с полоборота.

— Вы так думаете? Когда имеешь дело с двигателем внутреннего сгорания — согласен, с полоборота. Но я использую также каучуковые двигатели. Знаете, что это такое, — завести каучуковый двигатель в три тысячи оборотов?

Практикант заерзал на своем сиденье.

— Есть разные способы, — сказал он. — Дрелью это раз плюнуть.

— Дрелью нельзя. Пропеллер сломается.

Студент насупился, забившись в кресло. Плакать он уже перестал и только бурчал что-то.

— Чего? — спросил Жуйживьом.

— Ничего.

— Из ничего и выходит ничего, — заметил профессор.

Видя, что практикант отвернулся к окну и притворяется спящим, Жуйживьом снова засмеялся, прибавил газу и запел что-то веселое.

Солнце поменяло положение, и лучи его косо падали на автомобиль. Стороннему наблюдателю, помещенному в адекватные условия, машина могла бы показаться сияющей точкой на черном фоне — так умело Жуйживьом претворял в жизнь принципы ультрамикроскопии.

Корабль шел вдоль дамбы, набирая скорость и готовясь покинуть бухту. Он был доверху набит оборудованием и людьми для Экзопотамии и почти садился на дно, оказываясь в провале меж двух волн. Рошель, Анна и Анжель занимали на его борту три неудобные каюты. Коммерческий директор Робер Гундос де Хватай пока что воздержался от путешествия и должен был прибыть в Экзопотамию, когда строительство дороги будет закончено; в настоящее время он получал жалование, не меняя своего местонахождения.

Капитан метался по нижней палубе, ища рупор для отдания команд. Ему никак не удавалось прибрать его к рукам. Если корабль, не получив никаких команд, будет идти прежним курсом, то неизбежно разобьется о риф Волчок, известный своим коварством. Наконец капитан увидел рупор за сложенным канатом: тот притаился в засаде и ожидал, чтобы какая-нибудь чайка подлетела поближе. Схватив беглеца, капитан грузно затопал по коридору, вскарабкался на лестницу, оттуда на палубу и в конце концов очутился на капитанском мостике. Он успел как раз вовремя: корабль подходил к Волчку.

Высокие пенистые волны бежали одна за другой. Корабль медленно скользил по воде, правда не в том направлении, куда держал курс, что не способствовало увеличению скорости. Свежий ветер, пропитанный запахом йода и ихневмонов, метался в закоулках ушной раковины рулевого, производя звук, близкий к ре диез и нежный, как пение кулика.

Экипаж не спеша переваривал суп из морских гребешков, плавников, а также лап и хвостов; всю эту снедь капитан получал от правительства по специальному разрешению. Беспечные рыбы то и дело бились головой о корабельную обшивку, вызывая неослабный интерес у некоторых пассажиров, путешествовавших по морю впервые. В их числе оказались Олив и Дидиш. Олив была дочерью Марена, а Дидиш — сыном Карло. Марен и Карло составляли исполнительную бригаду, набранную Компанией для практического осуществления строительных работ. Были у технических исполнителей и другие дети, но они останутся до поры до времени где-нибудь в меандрах корабля, занятые созерцанием всевозможных предметов, являющихся частью корабля либо их самих. Сопровождал технических исполнителей старший мастер по имени Арлан[31]. Большая сволочь.

Форштевень мял волны, как пестик — пюре: торговое назначение судна подразумевало весьма умеренную скорость. На зрителей тем не менее корабль производил элегантное впечатление — вероятно, вследствие того, что вода в море соленая, а соль, известное дело, очищает. Чайки, как водится, галдели не переставая и забавлялись, описывая вокруг грот-мачты крутые виражи. Затем они уселись рядком на четвертой рее — что вверху слева — полюбоваться, как баклан будет совершать пробный полет на спине.

В это время Дидиш как раз демонстрировал Олив хождение на руках. Это так смутило баклана, что он устремился ввысь, но, перепутав направление, со всего маху врезался головой в доски капитанского мостика. Раздался резкий звук удара. От боли баклан зажмурил глаза и выпустил из клюва струйку крови. Капитан обернулся и, пожав плечами, протянул ему свой грязный носовой платок.

Олив заметила упавшего баклана и побежала спросить, нельзя ли взять его на руки. Дидиш все еще ходил вниз головой. Он окликнул Олив, собираясь выкинуть очередное коленце, но девочки рядом не оказалось. Дидиш встал на ноги и непринужденно выругался; это было грубое, и все же не лишенное известных достоинств ругательство. Он побрел за Олив, но не особо спешил; женщины вечно паникуют без причины. Приблизительно через каждые два шага Дидиш шлепал по перилам грязной ладонью, извлекая из металла красивый вибрирующий звон. Ему даже захотелось спеть что-нибудь.

Капитан страшно любил, когда к нему приходили поболтать. Прежде всего потому, что терпеть не мог маячившую впереди скалу, а еще потому, что разговаривать с капитаном при исполнении строго запрещено. Он улыбнулся Олив. От его внимания не укрылось, что у нее стройные ноги, непослушные светлые волосы и облегающий свитер, а под ним два молодых бугорка, которыми младенец Иисус наградил девочку три месяца назад. Как раз в этот момент корабль поравнялся с Волчком, и капитан поднес рупор к губам, чтобы Олив и Дидиш, чья макушка уже показалась над железными ступеньками, могли на него полюбоваться. Он начал громко выкрикивать команды. Олив, правда, ничего не понимала, а у баклана и без того смертельно болела голова.

Капитан опустил рупор и с довольной улыбкой глянул на детей.

— Кого вы зовете? — спросила Олив.

— Зови меня просто «капитан», — ответил капитан.

— Но вы сами кого зовете? — снова спросила Олив.

— Потерпевшего кораблекрушение, — объяснил капитан. — Он сидит на Волчке.

— А что такое Волчок, капитан? — спросил Дидиш.

— Это большущая скала.

— Он что, всегда там? — спросила Олив.

— Кто?

— Потерпевший, — объяснил Дидиш.

— Разумеется, — ответил капитан.

— А почему? — спросила Олив.

— Потому что дурак, — сказал капитан. — И еще потому, что спасать его слишком рискованно.

— Он что, кусается? — предположил Дидиш.

— Нет. Просто он заразный.

— А что с ним?

— Никто не знает, — сказал капитан.

Он снова поднес рупор к губам и заорал с такой силой, что морские катера отнесло на целый кабельтов, точно мух порывом ветра.

Олив и Дидиш стояли, облокотясь на поручни, и следили за огромными медузами, которые, вращаясь, закручивали целые водовороты и ловили в них зазевавшихся рыб; этот способ изобрели австралийские медузы, наведя страх на все побережье.

Капитан поставил рупор и с интересом наблюдал, как ветер разделяет белым пробором волосы Олив. Временами юбка ее взлетала выше колен и, плещась на ветру, прилипала к бедрам.

С огорчением обнаружив, что никто не обращает на него внимания, баклан жалобно застонал. Тогда Олив вспомнила, зачем пришла, и обернулась к несчастной птице.

— Капитан, — сказала она, — можно мне ее поднять?

— Натурально, — ответил капитан, — если не боишься, что она тебя укусит.

— Так ведь птицы не кусаются.

— Ха-ха-ха! — сказал капитан. — Это непростая птица.

— Что же она тогда такое? — спросил Дидиш.

— Понятия не имею, — сказал капитан. — А это лишь доказывает, что птица ваша непростая, потому как простых птиц я всех знаю наперечет: есть, к примеру, сорока; есть воронка, есть муховертка и сеница ока; а то еще ястребинка, кильватер прибрежный, швартовка, кантор, ракушечник; есть шлюз, клев, сорокопят, глупарь или курвопадка; я уж не говорю про каких-нибудь чаек или курицу обыкновенную, которая на латыни называется «cocotta depilantus».

— Обалдеть! — разинул рот Дидиш. — Сколько вы всего знаете!

— Еще бы, я учился, — сказал капитан.

Олив тем временем взяла баклана на руки и баюкала, нашептывая ему в утешение всякие глупости. А он, довольный, зарылся в собственные перья и мурлыкал, как тапир.

— Смотрите, капитан, он совсем не страшный, — сказала девочка.

— Значит, это ястребинка, — уверенно сказал капитан. — Все ястребинки — очень милые птички, можете не сомневаться.

Баклан был польщен и придал своей голове изысканную и благородную позу. Олив погладила его.

— Когда мы приплывем, капитан? — спросил Дидиш, который тоже любил птиц, но не так чтобы очень.

— Далеко еще, плыть да плыть. А куда вы, собственно, путь держите?

— В Экзопотамию, — сказал Дидиш.

— Ишь ты, конец неблизкий, — заметил капитан. — Прибавлю-ка я оборотов по такому случаю.

Он исполнил обещанное, и Дидиш поблагодарил его.

— Родители-то ваши что, тоже здесь? — спросил капитан.

— Да, — ответила Олив. — Карло — это папа Дидиша, а мой отец — Марен. Мне уже тринадцать лет, а Дидишу тринадцать с половиной.

— Угу, понятно, — сказал капитан.

— Наши папы оба будут строить там железную дорогу.

— А мы просто едем с ними.

— Везет же вам, — сказал капитан. — Если б я мог, тоже поехал бы с вами. Осточертел мне этот корабль!

— Разве быть капитаном не классно?

— Какое там классно! Все равно что старшим мастером.

— Арлан — большая сволочь, — убежденно заявил Дидиш.

— Не говори так, тебя будут ругать, — остановила его Олив.

— Да я никому не скажу, — заверил капитан. — Мы же тут все свои парни. — И он погладил Олив по заднице.

Она была страшно горда тем, что ее сочли своим парнем, и жест капитана восприняла как выражение дружбы, принятое между мужчинами. Капитан же побагровел лицом.

— Тогда поехали с нами, — предложил Дидиш. — Они наверняка будут вам рады.

— Да-да, вот будет здорово, — обрадовалась Олив. — Вы будете рассказывать нам пиратские истории, мы устроим настоящий морской бой.

— Прекрасная идея! — сказал капитан. — А ты уверена, что выдержишь?

— Я понимаю, — сказала Олив, — но потрогайте мои мускулы.

Капитан притянул ее к себе и стал ощупывать ей плечи.

— Сойдет, — с трудом выговорил он.

— Но она же девчонка, — сказал Дидиш. — Она не может драться.

— Откуда ты взял, что она девчонка? — спросил капитан. — Вот из-за этих двух фитюлечек?

— Каких еще фитюлечек? — не понял Дидиш.

— Да вот этих, — и капитан потрогал Олив.

— Не такие уж они фитюлечки, — сказала Олив и, отложив в сторону заснувшего баклана, выпятила для наглядности грудь.

— Да, действительно, — пробормотал капитан, — не такие уж фитюлечки... — Он подозвал ее жестом. — Если ты будешь каждое утро за них тянуть, — сказал он, понизив голос, — они вырастут еще больше.

— Как это? — удивилась Олив.

Дидишу не нравилось, что капитан стал таким красным и что на лбу у него выперли вены, и он смущенно отвел глаза.

— Вот так... — сказал капитан.

Дидиш услышал, как Олив заплакала, потому что капитан ее ущипнул. Она вырывалась, но он держал ее крепко и делал ей больно. Тогда Дидиш схватил рупор и изо всех сил дал капитану по морде. Тот выпустил Олив и принялся ругаться.

— А ну пошли отсюда, малявки! — заорал он.

На лице его осталась вмятина от удара. У Олив по щекам катились крупные слезы; она держалась за грудь в том месте, где ее ущипнул капитан. Девочка стала спускаться по железной лестнице, Дидиш бросился за ней. Он был вне себя от гнева и обиды, но не понимал, почему. Лишь смутно чувствовал, что его обвели вокруг пальца. Баклан перелетел через их головы и шмякнулся на палубу: пинком ноги капитан выкинул его из рубки. Олив присела и подобрала птицу. Девочка все еще плакала. Дидиш обнял ее за шею, откинул желтые волосы, прилипшие к мокрому лицу, и так нежно, как только умел, поцеловал в щеку. Олив перестала плакать, взглянула на него и опустила глаза. Она прижимала к себе баклана, а Дидиш прижимал ее.

Анжель поднялся на палубу. Корабль вышел в открытое море. По всей длине палубы гулял ветер дальних широт, в результате чего получался крест — явление вполне обычное в этих краях, потому как владения Папы начинались где-то пап-лизости.

Анна и Рошель закрылись в каюте, и Анжелю захотелось уйти подальше. Правда, в мыслях он далеко уйти не мог. Анна был с ним все так же приветлив. Самое ужасное, что и Рошель тоже. Но в каюте они уединились не для того, чтобы беседовать о нем. Может, они вообще не будут беседовать. Они будут... Может, они...

Сердце Анжеля бешено заколотилось, потому что он представил себе Рошель без ничего, как она сидит там с Анной, в каюте. Ведь если бы она не была без ничего, они не стали бы запирать дверь.

Вот уже несколько дней она смотрит на Анну по-особенному, и это невыносимо для Анжеля. В глазах у нее появилось то же выражение, что у Анны, когда он целовал ее в машине: такие страшные, ошалелые, невидящие глаза, а веки как помятые цветы с раздавленными, пористыми, полупрозрачными лепестками.

Ветер пел в крыльях летящих чаек, цеплялся за предметы, выступающие над палубой, оставляя на каждом выступе перышки тумана, как облака на вершине Эвереста. Солнце било в глаза и отражалось в мигающем, кое-где совсем белом море. Море дивно пахло рагу из морской коровы и напоенными теплом, зрелыми морскими плодами — дарами глубин. Поршни гулко ходили взад-вперед, и корпус корабля подрагивал им в такт. Синий дымок поднимался над вытяжными отверстиями в крыше машинного отделения и мгновенно рассеивался по ветру. Анжель наблюдал за всем, что происходит. Прогулка по морю умиротворяет: ласкающий шепот волн; пена, лижущая бок корабля; вскрики и хлопанья крыльев снующих чаек. Анжель словно захмелел, и, несмотря на Анну и Рошель, закрывшихся в каюте, кровь в его жилах стала струиться легче, быстрее и заиграла, будто шампанское.

Воздух был бледно-желтого и чистого, иссиня-бирюзового цвета. Рыбы по-прежнему тыкались носом в корабль. Анжель хотел было спуститься посмотреть, не остаётся ли вмятин на старой обшивке. Но потом прогнал эту мысль, а с ней ушло и видение Анны и Рошель. Ветер был восхитителен на вкус, а матовый гудрон на палубе весь покрыт искрящимися трещинками, похожими на прожилки причудливо-капризных листьев. Анжель пробрался на нос корабля, чтобы облокотиться там о поручни. У перил уже стояли, свесившись, Олив и Дидиш. Они смотрели на пряди белой пены, которая, как усы, лепилась к подбородку судна — странное место для усов. Дидиш все еще обнимал Олив за шею, а ветер трепал их волосы и напевал что-то им на ухо. Анжель остановился около детей. Заметив присутствие постороннего, Дидиш обернулся и окинул его недоверчивым взглядом, постепенно смягчившимся. На щеках Олив еще виднелись следы высохших слез; она всхлипнула в последний раз, уткнувшись в рукав.

— Ну что? — спросил Анжель. — Вам здесь нравится?

— Нет, — буркнул Дидиш. — Этот капитан — старый козел.

— Что он вам сделал? Прогнал из рубки?

— Он хотел сделать больно Олив. Он ущипнул ее вон там, — сказал Дидиш.

Олив приложила руку к тому месту, где ее ущипнули, и выразительно шмыгнула носом.

— Все еще больно, — пожаловалась она.

— Каков негодяй, — сказал Анжель. Он был возмущен.

— Я дал ему воронкой по морде, — сказал мальчик.

— Ага, — подтвердила Олив, — это было ужасно смешно. — И она тихонько прыснула.

Анжель и Дидиш тоже засмеялись, представив себе физиономию капитана.

— Если он снова начнет щипаться, — сказал Анжель, — позовите меня. Я сам накостыляю ему.

— Вы совсем другое дело. Вы — друг, — сказал Дидиш.

— Он хотел меня поцеловать, — добавила Олив. — От него несло красным вином.

— А вы не будете ее щипать, правда? — спросил Дидиш с неожиданной тревогой в голосе (с этими взрослыми надо держать ухо востро).

— Не бойся, — сказал Анжель. — Я не собираюсь ее щипать. И целовать тоже.

— О, — заявила Олив, — я вовсе не против, чтобы вы меня поцеловали. Но только не щиплитесь, это очень больно.

— Я считаю, что совершенно не обязательно вам ее целовать, — сказал Дидиш. — Если нужно, я и сам могу это сделать.

— Ты что, ревнуешь? — спросил Анжель.

— Вовсе нет.

Щеки Дидиша вспыхнули красивым ярким румянцем, а взгляд устремился куда-то поверх головы Анжеля. Для этого ему пришлось очень неудобно запрокинуть голову. Анжель засмеялся. Он подхватил Олив под мышки, приподнял и расцеловал в обе щеки.

— Вот так, — сказал он, поставив девочку на место. — Теперь мы в самом деле друзья. Давай лапу.

Дидиш нехотя протянул ему свою грязную ладонь, потом заглянул Анжелю в лицо и перестал хмуриться.

— Вы пользуетесь тем, что вы старее меня. Но мне плевать, — сказал мальчик. — Все равно я целовал ее до вас.

— Поздравляю, — сказал Анжель. — У тебя отличный вкус. Ее очень приятно целовать.

— Вы тоже едете в Экзопотамию? — спросила Олив, чтобы сменить тему разговора.

— Тоже, — сказал Анжель. — Я буду там работать инженером.

— А наши родители — исполнительная бригада, — с гордостью проговорила девочка.

— Это они будут делать всю работу, — пояснил Дидиш. — Они говорят, что инженеры без них ничего не могут.

— Они абсолютно правы, — подтвердил Анжель.

— А еще есть старший мастер Арлан, — сказала Олив.

— Он большая сволочь, — добавил Дидиш.

— Поживем — увидим, — сказал Анжель.

— А кроме вас есть еще инженеры? — поинтересовалась Олив.

И тогда Анжель вспомнил про Анну и Рошель, которые заперлись в каюте. Ветер сразу же стал холодным, и солнце скрылось. Началась сильная качка. Голоса чаек зазвучали резко и враждебно.

— Нет... — с усилием произнес Анжель. — Есть только мой друг. Он там, внизу...

— А как его зовут? — спросил Дидиш.

— Анна.

— Чудное имя, — заметил Дидиш. — Собачье какое-то.

— А по-моему, красиво, — возразила Олив.

— Это собачье имя, — упрямо повторил Дидиш. — Глупо, когда у человека собачье имя.

— Да, глупо, — согласился Анжель.

— Хотите посмотреть на нашего баклана? — предложила Олив.

— Не стоит его будить, — сказал Анжель,

— Мы вас чем-то огорчили? — осторожно спросила Олив.

— Да нет, что ты! — Анжель положил руку на ее круглую голову, погладил по волосам и вздохнул.

Солнце все еще пряталось, не решаясь выглянуть из-за туч.

Уже добрых пять минут кто-то колотил в дверь. Амадис Дюдю посмотрел на часы, пытаясь определить, когда придет конец его терпению; по истечении шести минут десяти секунд он вскочил и со всей мочи хватил кулаком по столу.

— Войдите, — прорычал он.

— Это я, — сказал Атанагор, входя в комнату. — Не помешал?

— Разумеется, помешали, — ответил Амадис, делая над собой нечеловеческое усилие, чтобы успокоиться.

— Вот и хорошо, — сказал археолог, — значит, о моем визите вы долго помнить будете. Вы Дюпона не видели?

— Нет, не видел я вашего Дюпона.

— Ну-ну, не кипятитесь. Итак, где же Дюпон?

— Откуда мне знать, черт вас дери! Это Мартен его трахает, с Мартена и спрашивайте.

— Ara, именно это я и хотел выяснить, — сказал Атанагор. — Насколько я понимаю, вы еще не успели отбить у него Дюпона?

— Слушайте, у меня времени — ни секунды свободной. Сегодня прибывают инженеры и оборудование. А тут еще конь не валялся. Полный завал.

— Вы говорите совсем как Баррицоне. Должно быть, вы очень подвержены стороннему влиянию.

— Да пойдите вы со своим... Если у Баррицоне я и употребил дипломатическое словцо, так это еще не повод, чтобы меня с ним сравнивать. Я подвержен влиянию! Это же надо такое придумать! Вот смех-то! — он демонстративно захохотал.

Атанагор продолжал смотреть на него, и Амадис снова вскипел:

— Чем торчать тут без толку, помогите лучше подготовить все к их приезду.

— А что надо готовить?

— Письменные столы. Ведь они приедут работать. Разве можно работать без столов?

— Я работаю без стола, — сказал Атанагор.

— Это вы-то работаете? Да вы... Вы что, сами не понимаете, что ни о какой серьезной работе не может быть и речи, если нет письменного стола!

— По-моему, я работаю не меньше других, — сказал Атанагор. — Вы полагаете, археологический молоток ничего не весит? Или вы думаете, что колотить целый день горшки и раскладывать их по ящикам — это игрушки? А присматривать за Жирдье, вправлять мозги Дюпону, вести дневник и искать, в каком направлении рыть — что это, пустяки, да?

— Это не серьезная работа, — стоял на своем Амадис. — То ли дело составлять служебные записки, посылать отчеты, это я понимаю! Но рыть ямы в песке...

— Чего вы добьетесь своими записками и отчетами? Построите какую-нибудь вонючую, ржавую железную дорогу, которая задымит все кругом. Я уж не говорю о том, что она никому здесь не нужна. К тому же прокладывать железную дорогу — это отнюдь не бумажная работа.

— Вы забываете, что проект одобрен Правлением и Урсусом де Жан-Поленом лично, — важно заметил Дюдю. — И не вам судить, нужна здесь дорога или нет.

— Вы невыносимы, — сказал Атанагор. — Самый что ни на есть обыкновенный педрила и ничего больше. Зря я к вам пришел.

— Вы ничем не рисковали: вы слишком стары. Вот Дюпон — другое дело.

— Ну ладно, хватит про Дюпона. Кто должен сегодня приехать?

— Анжель, Анна, Рошель, старший мастер и два технических исполнителя с семьями. А еще оборудование. Кроме того, своим ходом прибудет доктор Жуйживьом с помощником. Механик по имени Крюк присоединится к нам несколькими днями позже. Нам понадобятся еще четыре технических исполнителя, но мы найдем их среди местного населения. А может, обойдемся и без них.

— Да, работников у вас хоть отбавляй, — заметил Атанагор.

— В случае нехватки рабочих рук, — сказал Дюдю, — мы переманим вашу команду, предложив им большую зарплату.

Атанагор посмотрел на Дюдю и покатился со смеху:

— До чего же вы потешны с вашей железной дорогой!

— Чего во мне такого потешного? — оскорбился Дюдю.

— Вы в самом деле полагаете, что так просто переманить мою команду?

— Разумеется, — сказал Дюдю. — Я пообещаю им премию, превышающую оклад, социальные привилегии, заводской комитет, кооператив и поликлинику.

Атанагор огорченно тряхнул седой головой; он чувствовал, что его окончательно сровняли с землей. От Амадиса не укрылось, что Атанагор куда-то исчез, если позволительно так выразиться. Впрочем, мгновение спустя археолог вновь появился в невозделанном поле зрения своего собеседника, чем был обязан усилию аккомодации его глаз.

— Ничего у вас не выйдет, — сказал Атанагор. — Они еще в здравом уме.

— А вот и посмотрим.

— У меня они работают за так.

— Тем более.

— Но они любят археологию.

— Полюбят и железную дорогу.

— Признайтесь по совести, — сказал Атанагор, — вы заканчивали Школу политических наук?

— Ну, заканчивал, — согласился Дюдю. Атанагор помолчал с минуту.

— Нет, тут дело не только в Школе. У вас, наверное, предрасположенность.

— Не знаю, что вы хотите сказать, но мне нет до этого никакого дела. Если хотите, пошли со мной. Они приезжают через двадцать минут.

— Я готов, — сказал Атанагор.

— Вы не знаете, Дюпон сегодня вечером дома?

— О Господи, да отстаньте от меня со своим Дюпоном! — сказал Атанагор, теряя терпение.

Проворчав что-то себе под нос, Амадис встал. Его письменный стол находился теперь в отдельной комнате, на втором этаже ресторана Баррицоне. Через окно можно было наблюдать дюны и жесткие зеленые травы, к стеблям которых прилепились маленькие ярко-желтые улитки и песчаные слизняки, переливающиеся всеми цветами радуги, — люмитки.

— Ну что ж, вперед, — сказал Дюдю и, не моргнув глазом, прошел в дверь первым.

— Следую за вами, — сказал археолог. — Но все же, когда на остановке вы ждали 975-го, вы меньше были похожи на директора.

Дюдю так и вспыхнул, отчего сырой полумрак лестницы заиграл медными бликами.

— Откуда вы знаете? — спросил Дюдю.

— Я археолог, — сказал Атанагор. — Мне открыты все тайны прошлого.

— Вы археолог, не спорю. Но ведь не ясновидящий.

— Не пререкайтесь со мной, — сказал Ата. — Вы всего лишь дурно воспитанный мальчишка. Я с удовольствием помогу вам встретить кого надо. Но воспитаны вы все равно дурно, хотя все же воспитаны... Ничего с этим не поделаешь, несмотря на видимое противоречие.

Они спустились вниз, миновали коридор и вошли в ресторан, где Пиппо по-прежнему читал за стойкой свою газету. Время от времени он качал головой и бормотал что-то на своем диалекте.

— Привет, Пипетка, — сказал Амадис.

— Здравствуйте, — сказал Атанагор.

— Буон джорно, — ответил Пиппо.

Амадис и Атанагор вышли на площадку перед отелем. В пустыне было жарко и сухо, и воздух покачивался над желтыми дюнами. Мужчины направились к самому высокому холму, увенчанному пучками зеленой травы; с него открывался широкий вид.

— Откуда они приедут? — спросил Дюдю.

— Да откуда угодно, — ответил археолог. — Здесь так легко сбиться с пути...

Он внимательно смотрел по сторонам, поворачиваясь вокруг своей оси, и остановился, когда его ось симметрии совпала с линией полюсов.

— Они приедут оттуда, — сказал он, показывая на север.

— Откуда-откуда? — переспросил Дюдю.

— Да распахните же вы буркалы, — сказал Атанагор, прибегнув к археологическому жаргону.

— А-а, теперь вижу, — сказал Амадис. — Но там только одна машина. Должно быть, это профессор Жуйживьом.

В пустыне виднелась сверкающая зеленая точка, а за ней облако пыли.

— Точно к назначенному времени, — сказал Амадис.

— Это не имеет никакого значения, — заметил Атанагор.

— Да? А табельные часы?

— Их что, тоже доставят с оборудованием? — спросил Атанагор.

— Обязательно, — сказал Дюдю. — А пока их нет, я сам буду регистрировать время прибытия.

Атанагор воззрился на него с удивлением.

— И что вы за штучка такая? — спросил он. — Что у вас внутри?

— Дрянь всякая, как у всех, — сказал Дюдю и отвернулся. — Потроха, дерьмо. А вот и остальные!

— Пошли им навстречу? — предложил археолог.

— Невозможно. Они едут с разных сторон.

— Тогда давайте разделимся.

— Еще чего! Чтобы вы им наговорили всяких небылиц? К тому же у меня на этот счет имеются четкие указания. Я должен встретить их самолично.

— Ну и торчите здесь как вкопанный, а я пошел. Оторопев, Дюдю остался стоять на дюне; ноги его в самом деле вросли в песок, потому что под верхним зыбким слоем лежал другой, куда более цепкий. Археолог спустился с холма и пошел навстречу каравану.

Машина профессора Жуйживьома неслась вперед, стремительно преодолевая спуски и подъемы. Практиканта рвало. Согнувшись в три погибели, он прятал лицо в мокрое полотенце и непристойно икал. Жуйживьома нельзя было смутить подобными мелочами, и он весело мурлыкал себе под нос американскую песенку, которая называлась «Show Me the Way to Go Home»[32] и чрезвычайно подходила к обстоятельствам не только словами, но и нотами. На вершине крутого холма профессор виртуозно перешел на «Takin' а chance for love» Вернона Дюка[33], а практикант принялся стонать, да так жалобно, что мог бы растрогать даже торговца противоградовыми пушками. На спуске Жуйживьом прибавил скорость, и студент смолк, потому что не мог стонать и блевать одновременно — непростительное упущение буржуазного воспитания.

С последним рыком мотора и заключительным всхлипом практиканта Жуйживьом остановил машину перед Амадисом Дюдю, который провожал злобным взглядом археолога, идущего навстречу каравану.

— Здрасьте, — сказал Жуйживьом.

— Здрасьте, — ответил Дюдю.

— Брру-а-а! — сказал практикант.

— Вы приехали как раз вовремя, — поощрительно отметил Дюдю.

— Отнюдь, — возразил профессор. — Я приехал раньше времени. Кстати, почему вы не носите желтые рубашки?

— Потому что они жуткие.

— Да, нельзя не признать, что с вашим землистым цветом лица надеть такую рубашку равносильно катастрофе, — сказал Жуйживьом. — Только видные мужчины могут себе это позволить.

— Вы считаете себя видным мужчиной?

— Прежде всего, молодой человек, вам бы следовало обращаться ко мне по чину. Я профессор Жуйживьом, а не кто-нибудь там еще.

— Это вопрос второстепенный, — заключил Дюдю. — Я лично считаю, что Дюпон куда красивей вас.

— Профессор, — добавил за него Жуйживьом.

— Профессор, — повторил Дюдю.

— Впрочем, можете называть меня доктором, это как вам больше понравится. Вы, я полагаю, педераст?

— Разве нельзя любить мужчин, не будучи педерастом? — спросил Дюдю. — Какие же вы все невыносимые зануды!

— А вы хам невоспитанный, — сказал Жуйживьом. — Какое счастье, что я не ваш подчиненный.

— Но вы именно мой подчиненный.

— Профессор, — уточнил Жуйживьом.

— Профессор, — повторил Дюдю.

— Это не так, — сказал Жуйживьом. — Вы мне не начальник.

— Нет, начальник.

— Профессор, — повторил Жуйживьом, и Амадис повторил за ним.

— Я подписал контракт, — сказал Жуйживьом, — и не обязан никому подчиняться. Более того, это мне все должны подчиняться, когда речь идет о правилах санитарной гигиены.

— Меня не предупредили об этом, доктор, — сказал Амадис Дюдю, одю-дюмавшись.

— Ну вот, наконец-то вы стали передо мной заискивать.

Амадис вытер лоб; он весь взмок. Профессор вернулся к машине.

— Идите-ка помогите мне, — позвал он.

— Я не могу, профессор, — ответил Дюдю, — археолог сказал, чтобы я стоял как вкопанный, и теперь мне не вытащить ног из песка. Я врос.

— Глупости, — сказал профессор. — Это всего лишь литературный оборот.

— Вы так считаете? — спросил Дюдю с беспокойством.

— Пфру-у! — сказал профессор, дунув Амадису прямо в нос, и Амадис, испугавшись, бросился наутек.

— Вот видите! — крикнул вдогонку Жуйживьом. Дюдю уже возвращался со всеми признаками газового отравления.

— Я могу вам помочь, профессор? — предложил он.

— Ага, я вижу, вы стали сговорчивей, — сказал Жуйживьом. — Тогда ловите.

Он бросил Дюдю огромный ящик. Тот поймал, пошатнулся и уронил ящик себе на правую ногу. Мгновение спустя он очень правдоподобно изображал перед профессором щеголеватого фламинго на одной ноге.

— А теперь, — сказал Жуйживьом, садясь за руль, — несите этот ящик к гостинице. Там и встретимся.

Он растолкал заснувшего практиканта.

— Эй! Мы уже приехали!

— Правда? — блаженно вздохнул тот.

В следующее мгновение автомобиль рванул с холма вниз, и практикант снова уткнулся в грязное полотенце. Амадис проводил взглядом машину, посмотрел на ящик и, припадая на правую ногу, стал прилаживать его себе на спину. К несчастью, спина у него была круглая.

Мелкой поступью, сообразной остроносым бежевым башмакам, драповый верх которых придавал этим диковинным предметам вид достойного благородства, Атанагор шагал навстречу каравану. Короткие коричневато-серые штаны оставляли его костлявым коленям полную свободу сгибаться и разгибаться; над поясом пузырем нависала рубашка цвета хаки, выцветшая в результате дурного обращения. Портрет археолога довершала колониальная каска, оставшаяся висеть в палатке, — владелец никогда ее не носил. Шагая через пустыню, Атанагор думал о том, какой наглец этот Дюдю; он безусловно заслуживает хорошего урока, а то и нескольких; как знать, может, и этого ему будет мало. Археолог смотрел в землю; все археологи так делают: они не имеют права пренебрегать мелочами, ибо находка нередко оказывается детищем счастливого случая, что бродит где-то у самых ног, как о том свидетельствуют исследования монаха Ортопомпа. Сей почтенный старец жил в X веке в монастыре бородачей, среди коих являлся наиглавнейшим, поскольку единственный из всей братии умел красиво выводить буквы.

Атанагор вспомнил день, когда Жирдье доложил ему о прибытии в их края господина Амадиса Дюдю; свет надежды озарил тогда его сознание и разгорелся еще ярче после обнаружения ресторана. Недавний разговор с Дюдю вернул археолога в состояние изначальной беспросветности.

Может быть, караван немного встряхнет слежавшуюся пыль Экзопотамии; что-нибудь переменится, появятся приятные люди... Атанагор с огромным трудом шевелил мозгами: в пустыне эта привычка утрачивается быстро. Мысли его облекались теперь в примитивно-банальную форму — в лучшем случае принимали вид луча надежды, а то и вовсе чего-нибудь непотребно-прозаического.

В поисках счастливого случая у себя под ногами, в размышлениях о монахе Ортопомпе и грядущих переменах,

Атанагор набрел на камень, до половины засыпанный песком. Засыпанная половина предполагала продолжение, в чем археолог удостоверился, встав на колени и попытавшись его откопать. Обнаружив, что камень уходит вглубь, он ударил молотком по гладкому граниту и сразу же прижал к нему ухо. Поверхность камня была теплой, потому что средний солнечный луч падал как раз на это место. Звук разбежался и замер в далеких подземных глубинах, из чего археолог заключил, что там кое-что есть. Он заметил место по расположению каравана, не сомневаясь в том, что потом без труда найдет его, а фрагмент исторического памятника старательно присыпал песком. Едва он закончил с камнем, как первый грузовик, доверху заваленный ящиками, пропыхтел мимо него. Следом тащился второй, тоже нагруженный тюками и оборудованием. Грузовики были огромные, длиной в несколько десятков археологических молотков; они радостно рычали. Рельсы и инструменты бились о крытый брезентом кузов, а сзади болталась красная тряпка. Третий грузовик вез людей и поклажу. Следом ехало желто-черное такси, опущенный флажок которого означал предупреждение для невнимательных пешеходов. Атанагор заметил внутри хорошенькую девушку и помахал рукой. Проехав еще немного, такси остановилось, будто в ожидании. Археолог поспешил к машине.

Из машины вышел Анжель, сидевший рядом с шофером.

— Вы нас ждете? — спросил он.

— Я шел вам навстречу. Как доехали?

— Терпимо, — сказал Анжель, — если исключить тот момент, когда капитан попытался плыть по суше.

— Охотно вам верю, — сказал Атанагор.

— Вы господин Дюдю?

— Ни в коем случае! Ни за какие экзопотамские горшки Британского музея я бы не согласился называться господином Дюдю.

— Простите, так сразу не угадаешь, — сказал Анжель.

— Ничего страшного, — сказал Атанагор. — Я археолог. Я здесь работаю.

— Очень приятно. А я инженер. Меня зовут Анжель. А там, внутри, — Анна и Рошель, — он указал на такси.

— Там еще есть я, — буркнул таксист.

— Разумеется, мы вас не забудем, — заверил его Анжель.

— Я вам очень сочувствую, — сказал Атанагор.

— Почему?

— Думаю, Амадис Дюдю вам не понравится.

— Жаль, конечно, — пробормотал Анжель.

Анна и Рошель целовались, сидя в машине, Анжель это знал и был мрачен.

— Хотите пройтись пешком? — предложил археолог. — Я вам кое-что расскажу.

— Да-да, — обрадовался Анжель.

— А мне куда дальше? — спросил таксист.

— Да куда подальше.

Бросив довольный взгляд на счетчик, шофер включил мотор. Денек выдался на славу.

Не совладав с собой, Анжель оглянулся. Сквозь заднее стекло мелькнул профиль Анны, по которому было ясно, что владельцу его на все наплевать. Анжель повесил голову.

Атанагор посмотрел на него с удивлением: точеное лицо хранило следы бессонных ночей и непрестанных мучений; стройная спина ссутулилась.

— Странно, — сказал Атанагор, — вы ведь красивый парень.

— Но ей нравится Анна, — вздохнул Анжель.

— Он толстоват, — отметил археолог.

— Он мой друг.

— А, тогда понятно... Атанагор взял Анжеля под руку:

— Пойдемте, а то на вас наорут.

— Кто?

— Этот кретин Дюдю. Он может придумать, что вы опоздали.

— Да ладно, не все ли равно? А вы здесь ведете раскопки?

— Покамест копают другие. Но я, без сомнения, нащупал что-то из ряда вон выходящее. Я это чувствую. Так что пусть себе роют. За ними следит мой помощник, Жирдье. Когда он свободен, я придумываю ему письменные задания, а не то он начинает доставать Дюпона. Дюпон — это мой повар. Я все это вам рассказываю, чтобы вы были немножечко в курсе. Кроме того, загадочным и неприятным образом случилось так, что Дюдю втрескался в Дюпона тоже, а у Дюпона любовь с Мартеном.

— Кто такой Мартен?

— Мартен Жирдье, мой помощник.

— А что же Дюпон?

— Ему начхать. Он, конечно, любит Мартена, но при этом страшный потаскун. Простите... В моем возрасте не пристало употреблять подобные выражения, но сегодня я чувствую себя таким молодым. Спрашивается, что мне делать с этими тремя свинтусами?

— Что же вы можете с ними сделать?

— Вот я и не делаю ничего.

— А где нас поселят?

— В гостинице. Вы только не переживайте.

— Из-за чего?

— Из-за Анны...

— О, переживать тут решительно не из-за чего. Просто ей больше нравится Анна. Это очевидно.

— В чем же очевидность? Это не более очевидно, чем что-либо другое. Она с ним целуется, вот и все.

— Нет, не все, — сказал Анжель. — Сначала она целует его, потом он ее. И везде, где побывала его рука, ее кожа уже не та, что прежде. Это не сразу замечаешь, потому что Рошель так же свежа после его объятий, как и до них, и губы ее по-прежнему пухлы и ярки, и волосы блестят. Но все же она изнашивается. Каждый поцелуй неприметно старит ее, грудь становится менее упругой, кожа не такой прозрачной и шелковистой, тускнеют глаза, тяжелеет походка. И с каждым новым днем это уже немножко не та Рошель. Я знаю: кто ее видит, верит, что это все еще она. Я и сам верил попервоначалу, пока не стал замечать все это.

— Ну и насочиняли же вы, — сказал Атанагор.

— Нет, не насочинял. Вы сами знаете, что я прав. Я это вижу. Каждый день я обнаруживаю в ней новые перемены. Всякий раз, как я на нее смотрю, я вижу, что она портится. Это он её портит. И никто ничего не может с этим поделать, ни вы, ни я.

— Значит, вы ее уже не любите?

— Люблю. Так же, как любил сначала. Но мне больно видеть, как она тает, и поэтому к моей любви примешивается ненависть.

Атанагор молчал.

— Я приехал сюда работать, — продолжал Анжель. — Я хочу работать. Я надеялся, со мной поедет только Анна, а Рошель останется. Но все случилось иначе, и мне не на что больше надеяться. В течение всего путешествия он не отходил от нее, и тем не менее я остаюсь его другом. А вначале, когда я говорил, что она красавица, он смеялся.

Слова Анжеля расшевелили в Атанагоре старые воспоминания. Они были тонкие и длинные, и совершенно расплющенные наслоением позднейших событий; если на них смотреть сбоку, как сейчас, то различить их форму и цвет просто невозможно. Атанагор чувствовал, как они копошатся и извиваются где-то внутри, подобно вертким рептилиям. Он тряхнул головой, и копошение прекратилось: испуганные воспоминания замерли и съежились.

Атанагор пытался придумать, как утешить Анжеля, но безуспешно. Они шагали рядом, и зеленые травинки щекотали ноги археолога и ласково терлись о холщовые штаны молодого человека. Желтые пустые ракушки лопались под их подошвами, выбрасывая облако пыли и издавая мелодичный чистый звук: словно прозрачная капля падала на хрустальное острие, заточенное в виде сердца, — что уж и вовсе ерундистика какая-то.

С дюны, на которую они взобрались, был виден ресторан Баррицоне. Огромный грузовик стоял перед входом, создавая иллюзию военного положения. Кроме ресторана вокруг не было ничего: ни палатки Атанагора, ни раскопок; археолог очень ловко спрятал их от постороннего глаза. Пейзаж был залит солнцем, но обитатели пустыни старались смотреть на солнце как можно реже: оно обладало неприятной особенностью — неравномерно распределяло свет. Светящиеся участки воздуха чередовались с темными, и там, где темный луч касался земли, была мрачная, холодная зона. Анжель успел уже привыкнуть к необычайному зрелищу: таксист, колеся по пустыне, огибал черные и выбирал светлые полосы. Но теперь, увидев с высоты холма холодную неподвижную стену тьмы, он содрогнулся. На Атанагора эта четкая ограниченность светлого пространства не производила никакого впечатления, но заметив, что Анжель смотрит на нее с беспокойством, он похлопал его по спине.

— Это только вначале ошеломляет, — сказал он, — потом свыкнетесь.

Анжель решил, что это замечание касается также Анны и Рошель, и ответил:

— Не думаю, чтобы я с этим свыкся.

Они спустились по пологому склону. Теперь до них доносились голоса мужчин, приступивших к разгрузке грузовиков, и звонкий металлический лязг рельса об рельс. Вокруг ресторана, точно насекомые, беспорядочно сновали разновеликие фигуры, среди которых своим озабоченно-важным видом выделялся Амадис Дюдю.

Атанагор вздохнул.

— Не знаю, почему меня так взволновала ваша история. Я ведь уже не молод.

— О, я бы не хотел надоедать вам своими проблемами... — сказал Анжель.

— Вы мне не надоедаете. Просто мне больно за вас. Вот видите, а я считал себя совсем стариком.

Он приостановился, почесал затылок и снова зашагал вперед.

— Думаю, все дело в пустыне, — сказал он. — Должно быть, она замедляет старение. — Он положил руку Анжелю на плечо. — Я не пойду с вами дальше. Неохота встречаться с этим типом.

— С Амадисом?

— Да, с ним. Он, знаете ли... — археолог замялся, подыскивая слова. — Видел я его в гробу в белых тапочках.

Он покраснел и пожал Анжелю руку.

— Я знаю, что нехорошо так говорить, но этот Дюдю действительно невыносим. Ладно, до скорого. Увидимся как-нибудь в ресторане.

— Счастливо, — ответил Анжель. — Я приду посмотреть ваши раскопки.

Атанагор покачал головой:

— Вы увидите одни только ящики. Но они, правда, тоже недурны собой. Ладно, я пошел. Заходите, когда надумаете.

— Счастливо, — повторил Анжель.

Атанагор свернул вправо и исчез в провале меж дюн. Анжель подождал, пока его белая голова вновь появится на взгорье, потом пока он появится весь. Носки археолога светлыми отметинами выделялись над высокими драповыми ботинками. Вскоре ставший совсем крошечным силуэт исчез за бугром, оставив на песке ниточку следов, прямую и тонкую, как паутинка.

Анжель вновь повернул голову к ресторану, белый фасад которого был украшен яркими цветами, и бросился догонять своих товарищей. Около чудовищно-гигантских грузовиков притулилось маленькое черно-желтое такси, такое невзрачное, будто какая-нибудь ручная тачка на фоне динамомашины, придуманной широко известным в узких кругах изобретателем.

Неподалеку от ресторана поднимающиеся снизу ветры раздували подол ярко-зеленого платья Рошель, а солнце рисовало ей, несмотря на неровности почвы, очень красивой конфигурации тень.

— Уверяю вас, учитель, это истинная правда, — снова повторил Мартен Жирдье.

Его круглая розовая физиономия так и сияла, а каждый волосок шевелюры искрился на кончике голубым светом.

— Я вам не верю, Жирдье, — отвечал археолог. — Во что угодно поверю, но в это — никогда. И во многие другие небылицы, по правде говоря, тоже.

— Но черт побери! — сказал Жирдье.

— Вот что, Жирдье, вы мне перепишете третью «Песнь Мальдорора»[34], переворачивая слова задом наперед и меняя орфографию.

— Слушаюсь, учитель, — сказал Жирдье и, вконец теряя терпение, добавил: — Вы можете сами в этом убедиться!

Атанагор внимательно посмотрел на него и покачал головой:

— Вы неисправимы, Жирдье. Я даже не буду увеличивать вам наказание.

— Учитель, заклинаю вас!

— Ну так и быть, схожу посмотрю, — проворчал Ата, побежденный неслыханным упорством.

— Я совершенно убежден, что это именно то самое. Точнехонько совпадает с описанием из учебника Уильяма Свиста.

— Мартен, вы просто спятили. Так не ищут курсовую линию. Прощаю вам это шалопайство, потому что вы не в себе. Но имейте в виду: чтобы в будущем ничего подобного больше не повторялось. Вы уже не ребенок.

— Но ё-моё, я ведь не шучу...

Атанагора охватило волнение. Впервые с тех пор, как он возложил на своего помощника ежедневные отчеты, его посетило предчувствие, что грядет нечто значительное.

— Пошли поглядим, — сказал он, поднялся и вышел.

Мерцающий огонь фонаря с абажуром выхватывал из густого мрака пол и стены палатки, слепляя в пространстве размытый светящийся конус. Голова Атанагора находилась в тени; остальные части тела смутно вырисовывались в зыбких лучах газовой горелки. Мартен тоже вскочил и, виляя круглым задом, засеменил вслед за хозяином на своих коротких ножках. Они очутились в полной темноте, и только электрический фонарик Мартена указывал им путь к зеву узкого колодца, что спускался к месту раскопок. Мартен полез первым; он громко пыхтел, цепляясь за перекладины лестницы из черненого серебра, которую Атанагор, уступая вполне простительной утонченной прихоти, приспособил для спуска в забой.

Археолог посмотрел на небо. Там, как всегда, пульсировала Астролябия: три черных вспышки, одна зеленая, две красных и две паузы. Обрюзгшая Большая Медведица неровно мигала желтоватым светом слабой силы тока, а Орион только что потух. Археолог пожал плечами и, сдвинув ноги, прыгнул в колодец: он рассчитывал приземлиться на жировую прослойку своего подручного. Мартен успел уже отойти в горизонтальную галерею. Ему пришлось срочно вернуться, чтобы вытащить своего патрона из сваленной в кучу земли, в которой его костлявое тело проделало цилиндро-плутоническую скважину.

Приблизительно через одно измерение галерея разветвлялась и растопыривала ветки почти во всех направлениях, свидетельствуя об объеме проделанных работ. Каждый коридор имел соответствующий номер, небрежно начерченный на белой табличке. Под сводами, цепляясь за сухие каменные выступы, бесшумно струились электрические провода, и кое-где свисали лампочки, сверкавшие с удвоенным рвением, пока их еще не успели разбить. Откуда-то доносились хриплые вздохи насосных установок, нагнетавших в подземелье сжатый воздух, при помощи которого, эмульгируя его до консистенции аэрозоля, Атанагор удалял из забоя землю, песок, пинпинаквангауз и размолотые камни, ежедневно извлекаемые землеройными машинами.

Они свернули в коридор номер 7. Атанагор с трудом поспевал за Мартеном, который рвался вперед, взбудораженный до последней степени. Коридор представлял собой прямую трубу, вырытую в один прием. В глубине трубы уже виднелись тени, возившиеся вокруг сложнейших, мощнейших агрегатов, которые высасывали из песка чудесные находки (этими находками не без основания гордилась, оставшись наедине с собой, вся коллекция Атанагора).

Преодолев остаточное расстояние, Ата ощутил характерный, ни с чем не сравнимый запах, и все его сомнения мгновенно рассеялись. Ошибки быть не могло: они отрыли курсовую линию. Это был загадочный и сложный по составу запах высеченных в скале залов; он был прохладный, сухой и терпкий — запах абсолютной пустоты; поглотив руины городов, земля сохраняет его в своих недрах. Атанагор пустился бегом. В карманах позвякивали разные предметы, а молоток в кожаном футляре колотил его по бедру. Свет постепенно прибывал. Добежав до цели, археолог с трудом перевел дух: от нетерпения. Прямо перед ним работал агрегат. Пронзительный визг турбины, приглушенный звукоизолирующей оболочкой, заполнял тесный тупик; в кольчатой трубе эмульгатора клокотал воздух.

Мартен жадно следил за вращением круглых резцов. Около него, голые по пояс, стояли двое мужчин и женщина; они тоже не сводили глаз с машины. Время от времени один из них четким, уверенным движением поворачивал ручку управления или нажимал на рычаг.

Атанагор сразу почуял находку. Острые зубья буров впивались в твердую, плотную скалу, заграждавшую проход в гипопо-стильную залу гигантских размеров, насколько о ней можно было судить извне. В проеме показалась стена, кое-где еще покрытая каменистыми наростами в несколько миллиметров. От стены продолжали отваливаться куски спрессованной земли; они имели неправильную форму, и там, где они отвалились, камень начинал дышать.

Атанагор с усилием глотнул и отключил агрегат. Машина замедлила ход и стала, издав нежный, пилящий свист смолкающей сирены. Мужчины и женщина обернулись, заметили археолога и подошли к нему. В тупике воцарилась тяжелая, насыщенная тишина.

— Вы нашли ее, — сказал Атанагор.

Мужчины протянули ему руки, которые он поочередно пожал. Затем он привлек к себе женщину.

— Ну что, Бронза, ты довольна?

Она улыбнулась, не проронив ни звука. Волосы и глаза у нее были черные, а кожа — темная, необычного охристого оттенка. Твердые и блестящие полушария грудей были увенчаны острыми, почти лиловыми сосками.

— Вот и закончили, — сказала она. — Все же мы ее отрыли.

— Теперь вы можете куда-нибудь пойти втроем, — сказал Атанагор, поглаживая женщину по горячей голой спине.

— Не, и думать нечего, — ответил тот, что справа.

— Почему, Бертиль? — спросил археолог. — Может, твой брат и не прочь прогуляться.

— Не, — ответил Брис, — лучше мы еще пороем.

— А больше вы ничего не нашли? — спросил Жирдье.

— Там, в углу, есть кое-что, — сказала Бронза. — Опять горшки. А еще лампы и заржавевший замок свода.

— Потом посмотрим, — сказал Атанагор. — Ну что же, тогда пошли вдвоем? — добавил он, обращаясь к Бронзе.

— Пожалуй. На этот раз с удовольствием, — ответила она.

— Зря твои братья не идут. Им бы не мешало подышать воздухом.

— Воздуха и здесь хватает. Охота посмотреть, чего там дальше, — сказал Бертиль, шаря рукой по машине в поисках контактора.

Он надавил на черную кнопку. Агрегат заворчал сначала тихо и неуверенно; потом голос его окреп, набрал силу и взвыл на высокой ноте.

— Только не надрывайтесь, — крикнул Атанагор, перекрывая вой машины.

Огромные зубья опять принялись выгрызать из стены тяжелую пыль, которую тут же всасывал работающий агрегат.

Брис и Бертиль закивали, заулыбались.

— Все в порядке, — сказал Брис.

— Тогда счастливо, — бросил напоследок археолог. Он развернулся и зашагал прочь. Бронза, взяв его под руку, пошла рядом. У нее была легкая, пружинистая походка; от электрических ламп на коже ее танцевали оранжевые блики. Позади плелся Мартен Жирдье и, несмотря на свои дурные наклонности, взволнованно следил за движением крутых бедер молодой женщины.

Так, в молчании, они дошли до круглой площадки, куда сходились все галереи. Бронза отпустила руку Атанагора и подошла к нише, вырубленной в стене; там была сложена ее одежда. Она сняла короткую рабочую юбку и надела шелковую блузу и белые шорты. Пока она переодевалась, мужчины смотрели в сторону: один из деликатности, другой — чтобы даже мысленно не изменять Дюпону, — потому что под короткой юбочкой на Бронзе ничего не было. Да ей и не нужно было ничего.

Как только женщина закончила переодевание, все трое возобновили быстрое продвижение к выходу и снова пролезли в колодец — только уже в обратном направлении. Мартен поднимался первым, Атанагор замыкал восхождение.

Наверху Бронза потянулась. Сквозь тонкий шелк блузки проступили более темные участки ее тела, и Атанагор попросил Мартена направить луч фонаря в другую сторону.

— Как здесь хорошо... — проговорила она. — Так тихо... Откуда-то донесся металлический звон, и эхо долго перекатывалось по дюнам.

— Что это? — спросила женщина.

— Кое-что новенькое, — сказал Атанагор. — Сюда понаехала тьма народу. Они собираются строить железную дорогу.

Тем временем все трое подошли к палатке.

— Какие они, те, что приехали? — спросила Бронза.

— Среди них двое мужчин, — сказал Атанагор. — Двое мужчин и одна женщина. Кроме того рабочие, их дети и Амадис Дюдю.

— Каков он из себя?

— Это грязный педик, — объяснил Атанагор.

Он осекся, спохватившись, что Мартен рядом. Но тот, к счастью, уже улизнул на кухню к Дюпону. Археолог облегченно вздохнул.

— Я бы не хотел его обижать, — объяснил он.

— А что эти двое мужчин?

— Один очень хороший. А другого любит та женщина. Но тот, что хороший, сам любит эту женщину. Его зовут Анжель. Он красивый впридачу.

— Красивый... — растягивая слоги, повторила Бронза.

— Да. Вот только Амадис... — и Атанагор поежился. — Пошли выпьем чего-нибудь. А то замерзнешь.

— Мне не холодно... — тихо проговорила Бронза. — Анжель... Какое странное имя.

— Странное, — согласился археолог. — У них у всех странные имена.

На столе всеми своими лучами сиял газовый фонарь; полог палатки был уютно и гостеприимно откинут.

— Проходи, — сказал археолог, подталкивая женщину вперед.

Бронза вошла.

— Здравствуйте! — сказал аббат, вставая из-за стола при ее появлении.

— Сколько пушек нужно враз, чтоб разрушить весь Ар-рас? — без предисловий спросил аббат Грыжан, когда Атанагор вошел в палатку вслед за Бронзой.

— Одиннадцать! — сказал археолог.

— О нет, это чересчур. Скажите три.

— Три, — повторил Атанагор.

Аббат схватил четки и скороговоркой трижды пробурчал что-то себе под нос. Он выпустил четки из рук. Бронза уселась на кровать Атанагора. Археолог в изумлении смотрел на священника.

— Что вы делаете в моей палатке?

— Я только недавно приехал, — объяснил аббат. — Вы играете в белибердень?

— Вот это здорово! — сказала Бронза, хлопая в ладоши. — Мы будем играть в белибердень!

— Не следовало бы мне обмениваться с вами ни единым словом, ибо вы существо непристойное. Но у вас чертовски красивая грудь.

— Спасибо, я знаю, — ответила Бронза.

— Я ищу Клода Леона, — сказал аббат. — Он отшельник. Он должен был приехать сюда недели две назад. Я же — региональный инспектор. Сейчас покажу вам удостоверение. В этих краях полным-полно отшельников, только все они довольно далеко. А Клод Леон где-то тут рядом.

— Я его не видел, — сказал Атанагор.

— Надеюсь, что так, — ответил аббат. — Отшельник не имеет права покидать свой скит, разве что по специальному разрешению уполномоченного регионального инспектора, — и аббат поклонился. — Так что это я собственной персоной, — продолжал он. — Раз, два, три, четыре, всех нас грамоте учили...

— Что читать, чем писать и с кем по лесу гулять, — подхватила Бронза, хорошо помнившая катехизис.

— Благодарю вас, — сказал аббат. — Итак, я остановился на том, что Клод Леон, вероятно, где-то поблизости. Приглашаю вас посетить его вместе со мной.

— Надо бы сперва перекусить, — сказал Атанагор. — Бронза еще ничего не ела. Это очень неразумно.

— Я не откажусь от бутерброда, — сказала Бронза.

— А вы, аббат, не хотите ли «Куантро»?

— С «Куантро» дело хитро, — проговорил кюре. — Моя вера запрещает мне пить. Но если с вашей стороны не будет никаких возражений, я запишу это себе в нарушения.

— Сделайте одолжение, — сказал археолог. — Я схожу пока за Дюпоном. Вам нужны бумага и ручка?

— У меня уже отпечатанные бланки, — сказал аббат. — В виде отрывного блокнота. Так я, по крайней мере, знаю, на каком я свете.

Атанагор вышел из палатки и повернул налево. Кухня Дюпона находилась совсем рядом. Археолог вошел без стука и щелкнул зажигалкой. В мигающем свете пламени он различил кровать Дюпона и спящего на ней Жирдье. На щеках толстяка виднелись две высохшие борозды, а рыдания, как принято выражаться, все еще раздирали ему грудь. Атанагор склонился над Мартеном.

— Где Дюпон? — спросил он.

Жирдье проснулся и снова начал плакать. Сквозь сон он смутно разобрал вопрос археолога.

— Он ушел, — зарыдал Мартен. — Его здесь не было.

— Вот как? — сказал археолог. — И вы не знаете, куда он делся?

— Он, как пить дать, с этой б... Дюдю, — не переставая плакать, выговорил Жирдье. — Она мне за это заплатит, дрянь такая!

— Перестаньте, — строго сказал Атанагор. — В конце концов, вы же с Дюпоном не женаты.

— Женаты, — сознался Жирдье, перестав хныкать. — Когда мы приехали сюда, мы разбили вместе горшок, как в «Соборе Парижской Богоматери». Получилось одиннадцать черепков. Нам еще шесть лет быть вместе.

— Прежде всего, напрасно вы читаете «Собор»: это ужасное старье. Что касается женитьбы, пусть так. И наконец: мое терпение не безгранично, чтобы слушать ваше нескончаемое нытье. Вы мне перепишете первую главу этой книжонки справа налево, да еще левой рукой. А теперь отвечайте: где «Куантро»?

— В буфете, — сказал Жирдье, утихомирившись.

— Все, спать, — скомандовал Атанагор.

Он вернулся к кровати, подоткнул Мартену одеяло и погладил его по голове.

— Может, он просто за покупками вышел, — сказал археолог.

Жирдье всхлипнул и ничего не ответил. Похоже, волнение улеглось.

Археолог открыл буфет и без труда рядом с банкой кузнечиков в томатном соусе нашел бутылку «Куантро». Он достал три крохотные изящные рюмочки, найденные не так давно в месте удачных раскопок и служившие несколько тысячелетий назад королеве Нефурпитон, которая, по предположению археолога, использовала их для принятия успокоительных глазных ванн. Приготовив бутылку и рюмки, Атанагор сделал огромный бутерброд для Бронзы и, живописно разместив все на подносе, вернулся в палатку.

Аббат сидел на кровати рядом с Бронзой и, расстегнув на ней блузку, внимательно смотрел внутрь.

— Как интересно устроена эта молодая особа, — сказал он Атанагору.

— Вы находите? Чем же именно она интересна?

— Бог мой, так сразу и не объяснишь. Вся в целом, возможно. Правда, и отдельные ее составляющие тоже весьма любопытны.

— А вы занесли осмотр в список нарушений? — спросил Ата.

— У меня специальное разрешение, — сказал аббат. — В моей работе это просто необходимо.

Бронза хохотала безо всякого стеснения. Она даже не застегнулась. Атанагор тоже не смог удержаться от улыбки. Он поставил поднос на стол и протянул женщине бутерброд.

— Ах, какие крошечные рюмочки! — воскликнул аббат. — Ради них не стоило вырывать листок из моего блокнота. Tanquam adeo fluctuat nec mergitur[35].

— Et cum spiritu tuo[36], — отозвалась Бронза.

— Дерни за веревочку, дверь и отвалится, — хором заключили аббат и археолог.

— Клянусь собственным именем! — возгласил кюре. — Это истинное наслаждение — повстречать таких религиозных людей!

— Наша профессия требует определенных знаний, — объяснил Атанагор. — Хотя в общем мы скорее неверующие.

— Вы возвращаете мне душевный покой. А то я уже начал было ощущать прикосновение греха. Теперь отпустило. Посмотрим же, что это за «Куантро». Жаль, раков к нему нет, а то вышел бы этакий Куан-тро-пик-рака[37].

Атанагор откупорил бутыль и разлил напиток по рюмкам. Аббат поднялся и взял одну из них. Он посмотрел на содержимое, понюхал и выпил.

— Хм, — сказал он и снова протянул свою рюмку.

— Как вы его находите? — спросил Атанагор, наливая новую порцию.

— Отвратителен. И воняет нефтью.

— Значит, я перепутал бутылки. Там стояли две одинаковые.

— Можете не извиняться, — сказал аббат. — Напиток вполне сносный.

— Это первоклассная нефть, — заверил археолог.

— Позвольте мне выйти поблевать, — сказал аббат Грыжан.

— Пожалуйста-пожалуйста. Я пойду поищу другую бутылку.

— Тогда поспешите, — сказал аббат. — Ужасней всего, что эта гадость сейчас снова окажется у меня во рту. А, была — не была, я зажмурюсь. — И он вылетел в проем палатки.

Бронза хохотала, упав на кровать и закинув руки за голову. Ее черные глаза и крепкие зубы ловили на лету вспышки света. Атанагор еще колебался, но когда снаружи донеслись хрипы Грыжана, его пергаментное лицо разгладилось и повеселело.

— Симпатяга он, — сказал археолог.

— Он придурок, — возразила Бронза. — Какой-то сомнительный кюре. Забавный, правда. И руки у него ловкие.

— Тебе же лучше, — сказал археолог. — Пойду поищу «Куантро». Но ты все же подожди, пока не увидишь Анжеля.

— Конечно, подожду, — сказала Бронза. Аббат показался у входа.

— Можно? — спросил он.

— Разумеется, — сказал Атанагор, посторонившись и пропуская кюре; он прихватил с собой бутылку нефти и вышел.

Аббат уселся на парусиновый стул.

— Простите, что не сажусь с вами рядом, но от меня несет рвотой. А в ботинках с пряжками аж хлюпает. Ужасно стыдно. Сколько вам лет?

— Двадцать.

— Нет, это многовато. Скажите три.

— Три.

И Грыжан со скоростью автомата для лущения гороха отсчитал на четках три костяшки. Когда он закончил свои манипуляции, вошел Атанагор.

— Ага! — оживился аббат. — Поглядим, не окажется ли-кё-расином этот «Куантро».

— На этот раз менее удачно, — придирчиво заметила Бронза.

— Прошу прощения, но никак невозможно изливать каламбуры сплошным потоком, тем более когда одновременно изливаешь содержимое желудка.

— Это точно, — согласилась Бронза.

— Справедливо замечено, — поддержал Атанагор.

— Тогда выпьем, — провозгласил аббат. — А потом я отправлюсь к Клоду Леону.

— Может быть, мы составим вам компанию? — предложил археолог.

— А... а спать сегодня ночью вы не собираетесь? — спросил аббат.

— Мы тут редко спим, — сказал Атанагор. — Это отнимает чертовски много времени.

— Совершенно верно, — поддакнул Грыжан. — Не знаю, зачем я спросил, я ведь тоже никогда не сплю. Не исключено, что я немножко ревную: мне казалось, я один такой. — Он на минуту задумался. — Да, это в самом деле так. Я оскорблен. Но ничего, жить можно. Налейте-ка «Куантро».

— Извольте.

— Ага! — сказал аббат, рассматривая рюмку на свет. — Теперь настоящий. — Он отпил глоток. — Хороший ликер. Но после нефти все отдает ослиной мочой.

Он допил свою рюмку и фыркнул.

— Ну и гадость. Это мне урок на будущее: нечего разбрасываться нарушениями направо-налево.

— Неужто вам не понравилось? — удивился Атанагор.

— Что вы, разумеется, понравилось, — сказал Грыжан, — но только получил свои сорок три градуса одним махом — и всё, гуляй. То ли дело «Аркебуза» девяностопятиградусная или добрый спирт для компрессов. Вот когда я служил в Сен-Филипп-дю-Руль, я в качестве церковного вина исключительно чистый спирт употреблял. Что это были за мессы, скажу я вам, это же были искрометные мессы!

— Почему вы там не остались? — спросила Бронза.

— Потому что меня выперли, — сказал аббат. — Назначили инспектором, то есть, попросту говоря, сместили с должности. Именно так все и обстояло, не будь я Грыжан.

— Зато теперь вы можете путешествовать, — сказал Атанагор.

— О да, безусловно, я ужасно доволен! — воскликнул аббат. — Пошли искать Клода Леона.

— Пошли, — согласился археолог.

Бронза встала с кровати. Атанагор потянулся рукой к газовой горелке и сплюснул немного пламя, чтобы придать светильнику вид ночника. Потом все трое вышли из погрузившейся во мрак палатки.

— Что-то долго мы идем, — заметил Атанагор.

— А? — встрепенулся Грыжан. — Я и не считал. Я был погружен в медитацию — вполне классическую, впрочем, — о величии Бога и ничтожности человека в пустыне.

— Да? — сказала Бронза. — Это не ново.

— Вообще-то говоря, — ответил Грыжан, — я размышляю в ином ключе, чем мои коллеги. Это придает моим медитациям особый шарм и авторский стиль. Кроме того, я ввел в них велосипед.

— Интересно, как же вы это сделали? — спросил Атанагор.

— Любопытно, не правда ли? — оживился аббат. — Я тоже сначала думал, как, а теперь делаю это играючи. Стоит мне только вспомнить о велосипеде — и хоп: готово дело.

— Вы так объяснили, что это кажется несложным, — сказал Атанагор.

— В общем, так оно и есть. Но не особо доверяйте этому чувству. Что это там впереди?

— Я ничего не вижу, — сказал Атанагор, распяливая веки.

— Это человек, — определила Бронза.

— Ага! — сказал аббат. — Может быть, это Леон?

— Не думаю, — проговорил Атанагор. — Сегодня утром там ничего не было.

Продолжая спорить, они приблизились к предмету разговора. Это заняло немало времени, потому что предмет перемещался в том же направлении, что и они.

— Эгей! — крикнул Атанагор.

— Ого-го! — ответил голос Анжеля.

Предмет остановился и оказался Анжелем. Несколько секунд спустя группа нагнала его.

— Приветствую вас, — сказал Атанагор. — Знакомьтесь: это Бронза, а это — аббат Грыжан.

— Здравствуйте... — ответил Анжель и пожал всем руки.

— Вы, вероятно, гуляете? — предположил Грыжан. — И, наверное, медитируете.

— Нет, — сказал Анжель, — просто ухожу.

— Куда это? — осведомился археолог.

— Куда-нибудь, — ответил Анжель. — Они в гостинице производят столько шума.

— Кто «они»? — спросил аббат. — Вы знаете, я отличаюсь беспримерной способностью хранить тайны.

— О, тут нет никакой тайны, — признался Анжель. — Я скажу вам, кто. Это Анна и Рошель.

— Ага! — сообразил аббат. — Они, вероятно, занимаются...

— Она кричит. Она не умеет делать это молча. Просто ужас какой-то. Меня поселили в соседней комнате. Там невозможно находиться.

Бронза шагнула к Анжелю, обвила его шею руками и поцеловала.

— Пойдемте с нами, — позвала она. — Мы ищем Клода Леона. Знаете, аббат Грыжан невозможно забавный.

Ночь цвета желтых чернил была исчеркана тонкими сверкающими штрихами падающих под разным углом звезд. Анжель пытался разглядеть лицо молодой женщины.

— Вы очень милая, — сказал он. Аббат Грыжан и Атанагор пошли вперед.

— Нет, я не всегда милая, — сказала Бронза. — Хотите увидеть, какая я?

— Хочу, — ответил Анжель.

— Тогда посветите зажигалкой.

— У меня нет зажигалки.

— В таком случае потрогайте меня руками, — сказала она, слегка отстраняясь.

Анжель положил руки на ее прямые плечи и поднялся вдоль шеи вверх. Пальцы его пробежали по щекам Бронзы, по ее сомкнутым векам и наконец заблудились в черных волосах.

— Каким странным запахом от вас пахнет, — сказал он.

— Чем же это?

— Пустыней. — Анжель уронил руки вдоль тела.

— Вы изучили только мое лицо, — сказала Бронза.

Анжель ничего не ответил. Он не шевелился. Она придвинулась к нему и снова обвила голыми руками его шею. Прижавшись щекой к его щеке, она шепнула:

— Вы плакали.

— Да, — пробормотал Анжель, боясь шелохнуться.

— Не стоит плакать из-за девицы. Ни одна девица не стоит слез.

— Я не из-за нее плакал, — сказал Анжель. — А из-за того, какой она была и какой теперь станет.

Казалось, он вышел из тяжкого забытья, и руки его обхватили талию молодой женщины.

— Вы очень милая, — повторил он. — Давайте догоним их.

Она разжала объятия и взяла его за руку. Они побежали по бугристому песку, спотыкаясь в темноте, и Бронза смеялась.

Аббат Грыжан успел рассказать Атанагору, как Клод Леон сделался отшельником.

— Понимаете, — говорил он, — этот парень не заслуживал того, чтобы томиться всю жизнь в тюрьме.

— Разумеется, — согласился Атанагор.

— Вы тоже так думаете? Безусловно, он заслужил гильотину. Но у епископа всюду свои люди.

— Значит, Леону повезло.

— Заметьте, это мало что меняет. Быть отшельником, может, и неплохо. По крайней мере, отсрочка обеспечена.

— Почему? — спросила Бронза, поймав конец фразы.

— Потому что по прошествии трех — четырех лет отшельники, как правило, сходят с ума. Тогда они бредут куда глаза глядят до тех пор, пока не встретят маленькую девочку, которую убивают и насилуют.

— И так всегда? — удивился Анжель.

— Всегда, — убежденно заключил Грыжан. — Известен один-единственный случай отступления от этого правила.

— И кто же это был? — спросил Атанагор.

— Очень порядочный человек. Истинный святой. Но это длинная история. Хотя и чертовски поучительная.

— Расскажите же скорей... — умоляюще-настойчиво попросила Бронза.

— Нет, никак невозможно, — ответил аббат. — Все это так длинно. Я вам расскажу только конец. Итак, он пошел куда глаза глядят и встретил маленькую девочку, которая...

— О, не продолжайте! — сказал Атанагор. — Какой ужас!

— ...которая сама его убила, — докончил Грыжан. — Она была маньячка.

— О, — выдохнула Бронза, — какая жуткая история. Бедный юноша. Как его звали?

— Грыжан. Ах нет, простите. Я немного задумался. Его звали Леверье[38].

— Невероятно, — сказал Анжель. — Я знал одного Леверье, но с ним не произошло ничего похожего.

— Значит, это был другой Леверье, — парировал аббат. — Или я наглый лжец.

— Несомненно... — сказал Атанагор.

— Смотрите, там огонек, — вдруг сказала Бронза.

— Должно быть, мы у цели, — ответил Грыжан. — Простите, но необходимо, чтобы сначала я вошел один. Вы явитесь чуть позже. Таково правило.

— Тут некому проверять, — заметил Анжель. — Ничего не случится, если мы войдем вместе с вами.

— А моя недремлющая совесть? — возразил аббат. — Мот-мотылевич, король мотыльков...

— Всех околпачил, а сам был таков! — хором договорили остальные.

— Хорошо, я вижу, вы знакомы с обрядом не хуже меня... — сказал аббат. — Так и быть, беру вас с собой. Откровенно говоря, мне это больше по душе. Один я завяну со скуки.

Он подпрыгнул, перекувырнулся в воздухе и приземлился на полусогнутые ноги. Разлетевшиеся полы сутаны легли на песок, как лепестки большого черного цветка, едва различимого в темноте.

— Это тоже составляет часть обряда? — спросил археолог.

— Нет! Это маленькая хитрость моей бабушки. Она прибегала к ней, когда хотела незаметно пописать на песок. Должен вам признаться, я не ношу обычных апостольских кальсон. Слишком жарко. У меня есть на это специальное разрешение.

— Я думаю, весьма обременительно носить с собой такое количество разрешений, — заметил археолог.

— А я их микрофильмировал, — объяснил Грыжан. — Копия занимает ничтожно малый реальный объем. — Он выпрямился. — Ну что ж, пошли!

Клод Леон поселился в крохотной, кокетливо обустроенной лачуге из дерева мягких, уютных пород. Сложенная из булыжников кровать занимала целый угол жилой комнаты; это был единственный предмет обстановки.

С кухней комнату соединяла дверь. Снаружи сквозь застекленное окно можно было видеть самого Клода Леона. Стоя на коленях перед кроватью и обхватив голову руками, он медитировал.

— Ку-ку! — сказал аббат, входя. Отшельник поднял голову.

— Еще рано, — сказал он. — Я успел досчитать только до пятидесяти.

— Вы играете в прятки, сын мой? — спросил Грыжан.

— Да, отец мой, — ответил Клод Леон. — С Лавандой.

— Вот как! — сказал аббат. — А мне можно поиграть с вами?

— Да-да, конечно! — ответил Клод, вставая. — Я пойду скажу Лаванде, она будет очень рада.

Он направился в кухню. Анжель, Бронза и археолог вошли в комнату вслед за аббатом.

— Разве вы не читаете специальных молитв, когда встречаетесь с отшельником? — удивилась Бронза.

— О нет, — сказал аббат. — Ведь он теперь профессионал! Все эти штучки только для непосвященных. В целом же принято следовать традиционным правилам.

Леон вернулся с кухни, ведя за собой обворожительную негритянку. У нее было овальное лицо, тонкий прямой нос, большие голубые глаза и невероятная копна рыжих волос. Одета она была в черный бюстгальтер.

— Это Лаванда, — пояснил Клод Леон. — О, здравствуйте, — сказал он, заметив трех новых посетителей. — Как поживаете?

— Меня зовут Атанагор, — представился археолог. — Это Анжель, а она — Бронза.

— Не хотите ли сыграть в прятки? — предложил отшельник.

— Давайте поговорим серьезно, сын мой, — сказал аббат. — Я должен вас проинспектировать. Мне нужно задать вам кое-какие вопросы для составления отчета.

— В таком случае мы оставим вас одних, — сказал Атанагор.

— Это вовсе не обязательно, — заверил его Грыжан. — У меня всех разговоров на пять минут.

— Присаживайтесь, — сказала Лаванда. — Пусть они работают, а мы с вами пойдем на кухню.

Кожа ее в точности соответствовала цвету волос Бронзы, и наоборот. Анжель попытался мысленно поменять детали местами, и у него закружилась голова.

— Вы нарочно это сделали? — спросил он Бронзу.

— Нет, — ответила она, — я ее даже не знала.

— Уверяю вас, это чистая случайность, — подтвердила Лаванда.

Они прошли на кухню. Аббат остался с Леоном.

— Ну так что? — спросил Грыжан.

— Ничего особенного, — сказал Леон.

— Вам здесь нравится?

— Сойдет.

— Как обстоит дело с благодатью?

— Снисходит и уходит.

— А мысли какие?

— Черные, — признался Леон. — Впрочем, с Лавандой это вполне простительно. Черные, но не печальные. Огненно-черные, я бы сказал.

— Это цвета ада, — предупредил аббат.

— Да, но внутри у нее розовый бархат.

— Правда?

— Истинная правда.

— Прыг-скок, прыг-скок, обвалился потолок.

— Аминь! — заключил отшельник. Аббат Грыжан размышлял.

— С виду все как будто в порядке, — сказал он. — Я думаю, из вас выйдет вполне благообразный отшельник. Надо бы повесить табличку. По воскресным дням к вам будут наведываться посетители.

— Буду очень рад, — сказал Клод Леон.

— А вы уже выбрали себе святое деяние?

— Чего?..

— Вам должны были объяснить. Стоять всю жизнь на столпе или бичевать себя пять раз на дню, или носить власяницу, или грызть булыжники, или молиться двадцать четыре часа в сутки. Ну и так далее.

— Мне никто об этом не говорил, — сказал Клод Леон. — А можно выбрать что-нибудь другое? Перечисленные деяния кажутся мне недостаточно святыми. К тому же все это уже было.

— Остерегайтесь чрезмерной оригинальности, сын мой, — посоветовал аббат.

— Хорошо, отец мой, — ответил отшельник. Он подумал немного, потом проговорил: — Я могу трахать Лаванду...

На этот раз пришел черед аббата глубоко задуматься.

— Лично у меня нет никаких возражений, — сказал он. — Но не забывайте, что вам придется делать это всякий раз, как будут являться посетители.

— Так ведь это приятно, — сказал Леон.

— Ну что ж, значит, договорились. Розовый бархат, говорите?

— Именно так.

Аббат содрогнулся, и шерсть у него на шее встала дыбом. Он провел рукой по низу живота.

— Устрашающе, — сказал он. — В общем, это все, что я имел вам сказать. Осталось распорядиться, чтобы Общество помощи отшельникам выделило вам дополнительный паек консервов.

— О, мне хватает! — сказал Клод.

— Вам много понадобится. Посетителей будет хоть отбавляй. Они там затеяли железную дорогу строить.

— Ну и ну! — сказал Клод. Несмотря на бледность, он был явно очень доволен. — Надеюсь, меня будут часто навещать...

— Повторяю, вы пугаете меня, — сказал аббат. — А ведь я не из робкого десятка. Раз, два, три, четыре, пять...

— Вышел зайчик погулять, — договорил отшельник.

— Теперь мы можем присоединиться к остальным. Значит, относительно вашего святого деяния договорились. Так я и запишу в моем отчете.

— Благодарю вас, — сказал Клод.

Нет никаких сомнений в том, что Амадис Дюдю — преотвратнейший тип. Он изрядно всем надоел и, возможно, в середине повествования мы его попросту уберем, до того он злобный, заносчивый, беспардонный и напыщенный. А сверх того еще и гомик. Почти все персонажи теперь на месте, и следствием этого явятся разнообразные события. Прежде всего, строительство железной дороги, которое окажется весьма трудоемким, потому что забыли завезти балласт. В строительстве дороги балласт — главное, и его нельзя заменить ракушками маленьких желтых улиток, что, впрочем, никто и не предлагал. Пока суд да дело, рельсы будут крепить к шпалам на весу, а когда доставят балласт, железную дорогу опустят. А что, так тоже можно прокладывать дороги. Впрочем, я вовсе не балласт имел в виду, когда обещал рассказать о камнях, встречающихся в пустыне. Это был скорее грубо-символический и не слишком изощренный способ подачи материала, хотя и без того ясно, сколь губительной, в конце концов, окажется для героев атмосфера пустыни — в частности, из-за солнца с черными полосами. Признаюсь напоследок, что ожидал появления еще одного второстепенного персонажа: Альфредо Жабеса, который разбирается в моделировании. Но теперь слишком поздно. Крюк же потерпит кораблекрушение и прибудет на место, когда все будет кончено. Так что о нем я расскажу в следующем пассаже или не расскажу вовсе.

Дюдю наблюдал за действиями Карло и Марена. Брешь, проделанная в гостинице, еще не достигла нужной высоты. Пока что она останавливалась на уровне первого этажа, но в дальнейшем должна была разрезать здание пополам. Технические исполнители прервали работу и расчищали проем от завала. Прислонясь к стене и засунув руки в карманы, Дюдю стоял около лестницы на второй этаж. Он размышлял над словами Анны, почесываясь и прикидывая, нельзя ли как-нибудь обойтись без его услуг. Он решил подняться наверх и взглянуть на чертежи обоих инженеров; если работа окончена или близка к завершению, значит, настал удобный момент их уволить.

Дюдю проводил взглядом долгие измерения уже проложенного пути. Подвешенная на сваях дорога была похожа на игрушку. Под шпалами гладко выровненный песок ждал балласта. Рядом со штабелями рельсов и шпал, накрытые брезентом, покоились в разобранном состоянии вагоны и паровоз.

Карло остановился. У него ломило спину. Он медленно разогнул туловище и сложил руки на деревянной рукоятке своей лопаты; запястьем отер лоб. Пропитанные потом волосы лоснились, влажное тело было облеплено пылью. Штаны съехали на бедра и свисали у колен дряблыми мешками. Карло смотрел в землю, медленно поворачивая голову то вправо, то влево. Марен продолжал расчищать проем, и осколки стекла позвякивали о железо его лопаты. Резко выгибая торс, он бросал их в кучу мусора за своей спиной.

— Продолжайте работать, — приказал Дюдю, обращаясь к Карло.

— Я устал, господин, — ответил тот.

— Вам платят не за то, чтобы вы валяли дурака.

— Я не валяю дурака, господин, я перевожу дух.

— Если у вас не хватает духу выполнять как следует эту работу, нечего было за нее браться.

— Я не гонялся за ней. Я просто был вынужден согласиться.

— Никто вас не принуждал: сами подписывали контракт.

— Но я устал.

— Повторяю: продолжайте работать. Марен перестал бросать мусор.

— Мы не можем работать без передышки, как скоты, — сказал он.

— Можете. А для того, чтобы это непреложное правило соблюдалось, имеется старший мастер.

— Это... какое правило?

— Непреложное.

— Слушайте, вы нам уже глаза намозолили, не только руки, — сказал Марен.

— Попрошу вас быть повежливей.

— Даже эта сволочь Арлан оставил нас в покое. Оставьте и вы.

— Я как раз собираюсь напомнить Арлану о его обязанностях, — сказал Дюдю.

— Работу свою мы выполняем, — сказал Марен. — А как мы это делаем — не ваша забота.

— Еще раз повторяю: продолжайте расчистку. Это приказ. Последний.

Карло снял руки с древка лопаты и, придерживая его локтями, поплевал в свои сухие ладони. Марен отбросил лопату в сторону.

— Ща будем бить вам морду, — предупредил он.

— Не надо, Марен... — тихо проговорил Карло.

— Если вы прикоснетесь ко мне, я буду протестовать, — сказал Амадис.

Марен сделал два шага и посмотрел на директора, потом сделал еще шаг и придвинулся к нему вплотную.

— Ух я и разукрашу ваш портрет, — сказал он. — Зря вы к нам прицепились. Ишь, одеколоном так и разит. Сразу видать, что педрила и засранец.

— Оставь его, Марен, — сказал Карло. — Начальство все-таки.

— В пустыне не бывает начальства.

— Здесь уже не пустыня, — иронически заметил Дюдю. — Вы когда-нибудь видели в пустыне железную дорогу?

Марен задумался.

— Пошли работать, Марен, — позвал Карло.

— Он пытается задурить мне голову своими фразочками, — сказал Марен. — Его послушаешь — он мигом вокруг пальца обведет. Сам знаю, что лучше с ним не связываться, но кажется, в морду я все равно ему дам. А не то он совсем меня заморочит.

— Ну что ж, — сказал Карло, — если ты решил вмазать ему как следует, я тебе помогу.

Дюдю сжался.

— Не смейте ко мне прикасаться, — сказал он.

— Если мы дадим вам трепать языком, то как пить дать останемся в дураках. Ясно?

— Вы скоты и остолопы, — сказал Дюдю. — Живо беритесь за лопаты, иначе не получите жалования.

— Да плевать на него, на это жалование, — сказал Марен. — У вас там наверху денег сколько хошь, а нам еще ни разу не заплатили. Вот пойдем и возьмем, сколько нам причитается.

— Вы еще и бандиты, — сказал Дюдю.

Кулак Карло описал в воздухе короткую дугу, жесткую и стремительную. В щеке у Амадиса что-то хрустнуло. Из груди вырвался стон.

— Берите свои слова обратно, — сказал Марен. — Еще немного — и вы труп.

— Бандиты! — уперся Амадис. — Никакие вы не работники, вы бандиты!

Марен изготовился для нового удара.

— Пусти, — сказал Карло. — Не вдвоем же его бить. Дай теперь я.

— Ты не в себе, — сказал Марен. — Убьешь.

— Может, и убью, — согласился Карло.

— Я тоже зол как черт, — сказал Марен, — но если его убить, то опять он в выигрыше.

— Куда как просто, если бы он испугался, — сказал Карло.

— Бандиты, — повторил Амадис. У Карло опустились руки.

— Эй вы, педераст вонючий, — сказал он. — Можете болтать, что вам вздумается. Чего нам от этого, убудет, что ли, если какой-то там педик будет языком трепать? Да вы со страху уже в штаны наложили.

— А вот и нет, — сказал Амадис.

— Ну погодите, я велю своей жене, она вами займется, — пообещал Марен.

— Ну хватит, — сказал Дюдю. — Принимайтесь за работу.

— Ах ты гад! — сказал Карло.

— Бандиты тупоголовые, — заключил Дюдю.

Марен ударил его ногой в пах. Амадис издал приглушенный крик и, согнувшись вдвое, рухнул на пол. Физиономия его стала совсем белой. И дышал он, как запыхавшийся пес.

— Зря ты, — сказал Карло. — Я уже совсем успокоился.

— Да ничего с ним не будет, — заверил его Марен. — Я несильно. Через пять минут забегает будь здоров. Сам напросился.

— Это точно, — согласился Карло. — Ты прав. Они подобрали лопаты.

— Теперь нас выпрут, — сказал Карло.

— Ну и ладно, — отозвался его товарищ. — Хотя бы отдохнем. Тут улиток до фига в этой пустыне, ребятня говорит.

— Ага, — согласился Карло. — Такую вкусноту из них сварганим.

— Вот только дорогу закончим.

— Ага, когда закончим. Издалека до них донесся гул.

— Тс-с-с, что это? — насторожился Марен.

— Грузовики небось приехали, — сказал Карло.

— Теперь балласт придется класть, — сказал Марен.

— По всей трассе, — откликнулся Карло.

Марен согнулся над лопатой. Гул грузовиков все нарастал, пока не дошел до высшей точки; потом резко взвизгнули шины и воцарилась тишина.

Аббат Грыжан схватил археолога за руку и пальцем указал ему на хижину.

— Вот мы и пришли, — сказал он.

— Отлично. Подождем ребят... — сказал археолог.

— О, я уверен, они прекрасно могут обойтись без нас, — сказал аббат.

Атанагор улыбнулся:

— Уж Анжель во всяком случае.

— Счастливчик! — вздохнул аббат. — Я охотно истратил бы несколько разрешений на эту девицу.

— Ну-ну, — остановил его археолог.

— Под моей толстой сутаной бьется мужественное сердце, — провозгласил Грыжан.

— Сердцем любите на здоровье... — сказал археолог.

— М-м... Да, конечно... — не стал возражать аббат.

Они остановились и теперь, если можно так выразиться, оглядывались назад — то есть назад по отношению к своим собственным фигурам за пять секунд до того.

— Вон они идут! — сказал Атанагор. — А где же Бронза?

— Это не Анжель, — сказал аббат, — это его приятель.

— У вас острое зрение.

— Не в зрении дело, — сказал аббат. — Вряд ли Анжель такой лопух, чтобы в два счета управиться с подобной девицей.

— Да, действительно не он, — подтвердил Атанагор. — А этого вы знаете?

— Немного. Он обычно либо спит, либо работает, либо упражняется с секретаршей того гомосексуалиста.

— Он бежит бегом... — сказал археолог. Анна быстро приближался.

— Красивый парень, — отметил Грыжан.

— Он ведь никогда нигде не бывает. Что это на него нашло?

— Видно, и впрямь события принимают непредвиденный оборот.

— Похоже, что так, — сказал археолог. — Бедный профессор Жуйживьом.

Они замолчали.

— Здравствуйте, — сказал Анна. — Меня зовут Анна.

— Здравствуйте, — ответил Атанагор.

— Как ваши дела? — с интересом спросил Грыжан.

— Уже лучше, — сказал Анна. — Я решил ее бросить.

— Кого? Вашу кралю?

— Ага, кралю. Она мне надоела.

— Так вы что же, ищете новую?

— Именно так, господин аббат, — ответил Анна.

— О, только пожалуйста, без этих претенциозных словечек! И потом... — Грыжан отошел в сторону и принялся описывать вокруг своих собеседников круги, сильно топая ногами и декламируя нараспев:

— Шел грек через реку, видит грек в реке рака!

— Сунул грек в реку руку... — подхватил археолог.

— Грек рака в руку хвать! — с готовностью закончил Анна, пристраиваясь в ногу с аббатом.

Грыжан остановился и почесал себе нос.

— Он тоже знаком с уставными формулами.

— Конечно, знаком... — подтвердил Анна.

— Так что ж, берем его с собой? — спросил Грыжан.

— Ну разумеется, — заявил Анна. — Я хочу увидеть негритянку.

— Вы негодяй, — сказал Грыжан. — Вам что же, так всех прямо и подавай?

— Вовсе нет. Ведь с Рошель у меня все кончено.

— Кончено, говорите?

— Кончено, на все сто. Аббат задумался.

— А она знает?

Анна как будто слегка смешался.

— Я еще не успел ей сказать...

— Насколько я могу судить, это одностороннее и скоропалительное решение, — сказал аббат.

— Я принял его, пока бежал за вами, — пояснил инженер.

Атанагор насупился.

— А вы не церемонитесь, — сказал он. — Как еще воспримет это Анжель?..

— О чем речь! — воскликнул Анна. — Он будет счастлив. Ведь Рошель теперь свободна.

— А что она сама об этом думает?

— Откровенно говоря, не знаю. Она вообще как-то не склонна думать.

— Лихо сказано... Анна потер себе щеку.

— Ну, пожалуй, это ее немного огорчит, — проговорил он. — Впрочем, меня лично это нисколько не волнует, я не могу заниматься ее чувствами.

— Ловко вы устраиваете свои дела, — сказал Грыжан.

— Я инженер.

— Да будь вы хоть архиепископ, это еще не повод бросать женщину, даже не предупредив ее. Тем более, если вы с ней спали еще вчера вечером.

— Вернее, сегодня утром.

— Вы дождались момента, когда ваш товарищ Анжель нашел наконец путь к умиротворению, и собираетесь снова ввергнуть его в пучину неопределенности, — сказал аббат Грыжан. — Нет никакой гарантии, что он захочет свернуть с этого пути ради какой-то девицы, по которой вы прошлись, как молотилка.

— Что это еще за путь к умиротворению? — спросил Анна. — Что он такое учудил?

— Он отхватил себе отпадную подружку! Свинтус эдакий! — воскликнул Грыжан, прищелкнув языком, но тут же опомнился и перекрестился. — Я снова употребил запретное слово, — сказал он, извиняясь.

— Ничего, ничего, продолжайте, — рассеянно сказал Анна. — А какая она из себя, эта женщина? По крайней мере, это не негритянка?

— Конечно, нет, — сказал Грыжан. — Негритянка закреплена за отшельником.

— Значит, есть еще кто-то? И она хороша собой?

— Послушайте, оставьте вашего друга в покое, — посоветовал Атанагор.

— Но он так меня любит. Он не будет возражать, если я заберу эту девицу себе.

— Вы говорите очень несимпатичные вещи, — заметил археолог.

— Да он же будет счастлив, как молодой предприниматель, когда узнает, что Рошель свободна!

— Не думаю, — сказал археолог. — Слишком поздно.

— Вовсе не поздно! Она еще очень ничего. И даже научилась кой-чему.

— Для мужчины это не слишком приятно. Такой парень, как Анжель, не нуждается в уроках подобного рода.

— Да? — удивился Анна.

— Занятно, — сказал Грыжан. — Время от времени вы довольно интересно говорите, но при этом становитесь невероятно гнусным.

— Видите ли, женщины... — начал Анна, — я делаю с ними все, что полагается, но на том и конец. Я их очень люблю, но в остальное время предпочитаю общество друзей. Хочется ведь иногда и поговорить с кем-нибудь.

— Вероятно, Анжель устроен иначе, — сказал Атанагор.

— Надо помочь ему выкарабкаться, — сказал Анна. — Пусть себе спит с Рошель, это скоро ему наскучит.

— Анжелю нужно совсем другое, — сказал Грыжан. То же, что я ищу в религии... в общем... собственно говоря... хоть я и позволяю себе иногда кое-какие безобидные отступления от общего правила... Но это ничего, я отчитаю потом свои пятьдесят искупительных молитв... Я сказал пятьдесят... но это означает три.

— То, что вы ему предлагаете, отдавая Рошель, — сказал археолог, — он может получить от любой другой женщины. И он это уже получил.

— Но каков свин! — вскипел Анна. — И ничего мне не говорил. Вот вам и хваленый Анжель!

— Ему нужно совсем другое, — повторил Грыжан. — Вам лишь бы перепихнуться посмачней. А ведь кроме этого... — он замолчал, соображая, что же еще есть кроме этого. — Не знаю, — сказал он наконец. — В отношении женщин я, скорее, разделяю вашу точку зрения. Они для того и существуют, чтобы их потискать. Но думать можно и о другом.

— Совершенно с вами согласен, — вставил Анна. — Как я уже говорил, для другого я предпочитаю друзей.

— То, что нужно Анжелю, трудно выразить словами, — сказал Атанагор. — Чтобы понять, вы должны хотя бы иметь об этом представление. Мои слова ничего вам не скажут, потому что вам не с чем их сопоставить внутри вас.

— И все же попробуйте, — предложил Анна.

— Мне кажется, он ищет как бы ориентир, — сказал Атанагор. — Ему нужен кто-нибудь, кто бы хорошо его знал и кому он был бы небезразличен, чтобы соотносить с этим ориентиром свои поступки, не вдаваясь в самоанализ.

— Почему же ориентиром не стала эта новая женщина? — спросил Анна.

— Потому что сначала он любил Рошель. И тот факт, что она его не любила, казался ему залогом беспристрастности ее суждений. Ему нужно было заинтересовать ее, чтобы сделать своим ориентиром.

— Анжель — клевый парень, — сказал Анна. — Жаль, что у него мозги набекрень. Впрочем, он всегда был слегка малахольным.

Археолог с минуту поколебался, потом сказал:

— Может быть, это моя фантазия, но мне кажется, что на самом деле все еще сложнее.

— Что значит — сложнее?

— Сомневаюсь, чтобы перспектива любить Рошель без помех могла теперь обрадовать Анжеля. Мне кажется, эта девица вызывает у него скорее отвращение.

— Да нет, вряд ли.

— Вы истаскали ее, — сказал Грыжан. — И потом, может, она вовсе не захочет поменять вас на вашего друга.

— Ничего страшного, — возразил Анна, — я все ей объясню.

— Не пойти ли нам дальше? — предложил Грыжан.

— Я иду с вами, — сказал Анна.

— Хочу попросить вас об одной вещи, — начал археолог.

Они снова пустились в путь, на этот раз втроем. Анна возвышался над своими спутниками на целую голову. На свою собственную, если быть точным до конца.

— Я хочу попросить вас ничего не говорить Анжелю, — сказал археолог.

— Не говорить о чем?

— Что Рошель свободна.

— Но ведь это его обрадует!

— Мне бы хотелось, чтобы Рошель узнала об этом первая.

— Почему?

— Потому что такая уж это деликатная вещь, — сказал археолог. — Я думаю, если сказать Анжелю сейчас, то это не решит проблемы.

— Да? Ну хорошо! А потом-то я могу ему сказать?

— Само собой, потом можно, — согласился археолог.

— В целом картина такая: сначала я предупреждаю Рошель, а затем только ставлю в известность Анжеля, верно? — спросил Анна.

— Да, именно так и надо поступить, — вмешался Грыжан. — Представьте себе, что, обрадовав Анжеля и не успев еще ничего сообщить Рошель, вы неожиданно передумаете. Вам-то что, с вас как с гуся вода. А для Анжеля это будет новым ударом.

— Да-да, конечно, — согласился Анна.

— По правде говоря, не в этом истинная причина, — сознался археолог, — но истинную причину вам знать необязательно.

— Ничего, с меня и этого довольно.

— Благодарю, — сказал Атанагор. — Так я рассчитываю на вас.

— А теперь пойдемте смотреть негритянку, — сказал Анна.

Рошель увидела входящего Дюдю. Скорчившись от боли и держась рукой за низ живота, другой он опирался о дверной косяк и стены. Кое-как доковыляв до своего кресла, он рухнул в него без сил. Глаза директора часто мигали, а лоб собирался в складки, морщившие привычную вялую гладь кожи.

Рошель бросила работу и встала. Она не любила Дюдю.

— Чем я могу вам помочь? — спросила она. — Вам плохо?

— Не прикасайтесь ко мне, — поспешил остановить ее Амадис. — Меня ударил один из рабочих.

— Может, вам лучше лечь?

— Вы мне ничем не можете помочь. Физически. Все остальное подождет. — Он осторожно пошевелился. — Я так хотел встретиться с Дюпоном.

— Кто это, Дюпон?

— Повар археолога.

— Где же мне его искать?

— Он, должно быть, все еще с этим пакостником Жирдье... — с трудом выговорил Дюдю.

— Не хотите ли чего-нибудь выпить? — предложила Рошель. — Я могу заварить вам чай из эдреантов.

— Ничего не надо, — сказал Дюдю.

— Как хотите.

— Спасибо.

— О, я предлагаю это вовсе не для того, чтобы сделать вам приятное, — сказала Рошель. — Я совсем вас не люблю.

— Знаю, — сказал Амадис. — Хотя принято думать, что женщинам нравятся гомосексуалисты.

— Разве что тем, которые не любят мужчин. Или которые склонны обобщать.

— Говорят также, будто женщины проникаются к ним доверием, потому что могут не опасаться приставаний с их стороны и всяких прочих неожиданностей.

— Ну, если они красавцы, то может быть, — сказала Рошель. — Только я ничуть не опасаюсь приставаний. Мне нравится, когда ко мне пристают.

— Кто же еще, кроме Анны, имеет на вас виды?

— Вы задаете бестактные вопросы.

— Теперь это не имеет значения, — сказал Дюдю. — И Анна, и Анжель стали для меня обыкновенными людьми. Я их уволил.

— Анна вовсе не пристает ко мне, — объяснила Рошель. — Он со мной спит. Он меня трогает. Мнет.

— Значит, это Анжель к вам пристает?

— Да, — сказала Рошель, — с моего на то согласия. Он, правда, с виду не такой силач, как его друг. И потом, вначале мне больше нравился Анна. Потому что он не такой сложный.

— Вы находите Анжеля сложным? А по-моему, он лодырь и кретин. Но внешне куда приятней, чем Анна.

— Он не в моем вкусе, — возразила Рошель. — Хотя в целом он тоже ничего.

— И вы могли бы с ним спать?

— Разумеется, могла бы! — сказала Рошель. — Теперь уже могла бы. От Анны больше ничего не добьешься. Еще немного, и он совсем выдохнется.

— Я вас так подробно расспрашиваю, потому что вы для меня являетесь частью совершенно чуждого мне мира. Я пытаюсь понять.

— Вспомнили, что вы мужчина, потому что получили по тому месту? — спросила Рошель.

— Мне очень больно, и сейчас я невосприимчив к иронии, — сказал Дюдю.

— Можно подумать, все только и ждут, чтобы над вами посмеяться. Если хотите знать, мне это глубоко безразлично!

— Замнем для ясности, — сказал Дюдю. — Так вы говорите, что Анжель пристает к вам? Скажите, вам это неприятно?

— Нет. Он мне нужен как бы про запас.

— Но он, наверно, страшно ревнует.

— С чего вы взяли, что он ревнует?

— По аналогии. Я очень хорошо знаю, что бы я сделал с Жирдье, будь моя воля.

— Что бы вы сделали?

— Убил бы. Забил бы до смерти. Бил бы его ногами в живот, пока всего бы не размазал.

— Анжель не похож на вас. Он не такой горячий.

— Вот тут вы ошибаетесь. Он не простит Анне. Рошель посмотрела на директора с беспокойством.

— Вы ведь не взаправду так думаете?

— Взаправду. Есть только один выход. Да мне-то какое до этого дело? Вы что думаете, я нарочно вас пугаю?

— Вы так говорите, будто и впрямь знаете, — сказала Рошель. — Наверное, вы хотите поймать меня на удочку. Имейте в виду: загадочным видом меня не проведешь.

— Да нет у меня никакого загадочного вида. Просто мне больно, и я кое-что понимаю. Кстати, как там ваша работа?

— Все готово, — сказала Рошель.

— Сейчас будет другая. Возьмите блокнот.

— Вам, кажется, лучше?

— Балласт прибыл, — сказал Дюдю. — Надо выписать шоферам зарплату и предложить им работу на железной дороге.

— Они откажутся, — сказала Рошель.

— Берите карандаш и пишите, что я скажу. Можно так предложить, что не откажутся.

Рошель сделала несколько шагов по комнате и вооружилась блокнотом и карандашом. Водрузив локти на стол и обхватив голову руками, Дюдю немного помедлил и начал диктовать.

— Вот это я понимаю, — сказал аббат Грыжан. — Действительно первоклассное святое деяние.

Анна, археолог и аббат неспешно возвращались из хижины отшельника.

— А негритянка-то, негритянка... — говорил Анна. — Святые угодники!

— Ну-ну, успокойтесь, — сказал археолог.

— Клода Леона не трогайте, — предупредил аббат. — С негритянкой он и сам неплохо управляется.

— О, я бы охотно протянул ему руку помощи, — сказал Анна.

— Рука — это не совсем то, чем он орудует, — заметил аббат. — Надо было смотреть внимательней.

— Ого, ну ничего себе!.. — воскликнул Анна. — И вообще, давайте поговорим о чем-нибудь другом. Я уже не могу идти.

— Не спорю, это очень впечатляет, — сказал аббат. — Хорошо, что на мне сутана.

— Что нужно сделать, чтобы стать священником? — спросил Анна.

— Вечно у вас семь пятниц на неделе, — сказал Грыжан. — То вам одно подавай, то другое. То вы ахинею несусветную несете, то умные вещи вроде говорите. Сегодня вы чуткий и ранимый, завтра — негодяй отпетый, торговец скотом, думающий только о случке. Простите мне резкие выражения, они куда низменнее, чем мысли, их вызвавшие.

— Ничего-ничего, — сказал Анна. — Я все понимаю. — Он рассмеялся и взял аббата под руку. — Знаете, Грыжан, вы настоящий мужчина, самец, можно сказать.

— Благодарю, — ответил аббат.

— А вы, — продолжал Анна, обращаясь к археологу, — вы — лев. Я счастлив, что с вами познакомился.

— Я состарившийся лев, — сказал археолог. — Ваше сравнение было бы точнее, если бы вы выбрали какое-нибудь землероющее животное.

— Что вы! Ваши раскопки — это так, для отвода глаз. Вы о них только говорите и никому ничего не показываете.

— А вы хотели бы посмотреть?

— Ну конечно, о чем речь! — сказал Анна. — Меня интересует решительно все.

— Вас немного интересует решительно все, — поправил Грыжан.

— Это вообще свойственно людям, — парировал Анна.

— А куда вы запишете профессионалов? — спросил Атанагор. — Мой скромный пример, разумеется, ничего не меняет, но археология для меня — все.

— Неправда, — сказал Анна. — Это всего лишь стиль.

— Что вы такое говорите! — возмущенно воскликнул Атанагор.

Анна только рассмеялся.

— Тогда я вас засуну в ящик, — сказал он. — Точно так же, как вы рассовываете по ящикам фаянсовые горшки, которые ничего дурного вам не сделали.

— Молчите, вертопрах! — сказал археолог. Но он не сердился.

— Что же дальше? — спросил Анна. — Мы идем смотреть ваши раскопки?

— Пойдемте, — поддержал его Грыжан.

— Ну что ж, давайте, — согласился археолог.

Анжель шел им навстречу. Шагал он неуверенно, еще не вполне остыв от объятий Бронзы. Она уже оставила его и вернулась к Брису и Бертилю, чтобы помочь им копать. Она знала, что не стоит долго оставаться около этого растревоженного мужчины, который только что так бережно, так нежно, боясь сделать больно, овладел ею в песчаной ложбинке. Она бежала и смеялась. Ее длинные, пружинистые ноги взлетали над белесым песком, а тень танцевала рядом, рисуя ей четвертое измерение.

Приблизившись к путникам, Анжель с прилежным вниманием поднял на них глаза. Он не стал извиняться за свое отсутствие. Он увидел Анну, бодрого и веселого, как до связи с Рошель. Значит, с Рошель все кончено.

До стоянки Атанагора оставалось совсем немного. Путники теперь лишь перебрасывались репликами, а события уже готовились свершиться.

Потому что Анжель познал Бронзу и разом потерял все, чем Анну одаривала Рошель.

— Я полезу вперед, — сказал Атанагор. — Будьте осторожны. Там, внизу — груда камней, которые предстоит упаковать.

Он втиснул свое тело в жерло колодца, и ноги его сразу же нащупали надежную опору серебряной ступеньки.

— Прошу вас! — сказал Анна, пропуская аббата вперед.

— Дурацкий вид спорта, — сказал Грыжан. — Эй вы, там, внизу! Вверх не смотреть! Не положено! — Он подобрал сутану и поставил ногу на первую ступеньку.

— Вроде получается, — сказал он. — Спускаюсь. Анна и Анжель остались наверху.

— Там глубоко, ты не знаешь? — спроси Анна.

— Не знаю, — ответил Анжель сдавленным голосом. — Кажется, глубоко.

Анна склонился над ямой.

— Ни фига не видать. Грыжан, наверно, уже внизу. Теперь пора.

— Нет, погоди... — сказал Анжель с отчаянием в голосе.

— Да пора же, говорю тебе.

Анна стоял на коленях над скважиной колодца и вглядывался в непроглядный мрак.

— Нет, — повторил Анжель, — подожди еще. Голос у него был тихий, будто от страха.

— Надо лезть, — сказал Анна. — Ты что, сдрейфил?

— Нет, я не боюсь... — еле слышно проговорил Анжель.

Рука его коснулась спины друга. Внезапно он толкнул его в пустоту. На лбу Анжеля выступили капельки пота. Несколько секунд спустя из колодца донесся приглушенный хруст и испуганные крики Грыжана.

Колени у Анжеля подгибались и пальцы дрожали, когда он нащупывал верхнюю перекладину лестницы. Ноги сами привели его вниз, а тело было податливым и тяжелым, как холодная ртуть. Горловина колодца еле заметно синела в чернильной темноте у него над головой. Внизу, в подземелье, слабо мерцал свет; Анжель полез дальше. Слышно было, как Грыжан монотонно произносит какие-то слова. Анжель старался не смотреть.

— Это я во всем виноват, — сказал археолог Грыжану.

— Нет, тут и моя вина, — сказал аббат.

— Лучше бы он признался Анжелю, что Рошель свободна.

— Тогда на его месте был бы сейчас Анжель, — сказал Грыжан.

— Но почему надо было выбирать?

— Потому что всегда приходится выбирать. Как ни печально, но это факт.

Тело Анны лежало на камнях со сломанной шеей. Лицо было безучастно. Лоб пересекала широкая ссадина, наполовину скрытая перепутавшимися волосами. Одна нога была подогнута.

— Надо забрать его оттуда и положить как следует, — сказал Грыжан.

Сверху спустились ноги Анжеля, затем все его тело. Потом и сам Анжель неслышно подошел к ним.

— Я убил его, — сказал он. — Он мертв.

— Вероятно, он слишком низко наклонился над колодцем, — сказал археолог. — Не стойте там.

— Это я... — сказал Анжель.

— Не трогайте его, — сказал Грыжан. — Не нужно. Произошел несчастный случай.

— Нет, — сказал Анжель.

— Именно: несчастный случай, — повторил археолог. — В этом вы не можете ему отказать.

Анжель плакал, лицо его было горячим.

— Подождите нас там, — сказал Атанагор. — Идите вперед по коридору.

Он подошел к Анне, бережным движением пригладил светлые волосы и посмотрел на жалкое, сломанное тело.

— Он был молод, — проговорил археолог.

— Да, — вздохнул Грыжан. — Они все молоды.

— И все умирают... — отозвался Атанагор.

— Не все... Кое-кто все же остается. Вы и я, к примеру.

— Мы высечены из камня, — сказал археолог. — Камень не в счет.

— Помогите мне, — сказал Грыжан.

Они с большим трудом приподняли обмякшее, отяжелевшее тело, но оно все равно волочилось по земле. Ноги Грыжана не находили опоры на рыхлом полу подземелья. С грехом пополам Анну стащили с груды камней и положили около стены.

— Стоило мне отвернуться... Это я во всем виноват, — сказал Атанагор.

— Повторяю: вы здесь ни при чем, — возразил Грыжан. — Что мы могли поделать?

— Это ужасно: ведь и мы приложили к этому руку.

— В любом случае нашим надеждам не суждено было сбыться, — сказал Грыжан. — Так уж вышло: безнадежность взяла нас за живое. Это очень тяжело, но тем быстрее забудется.

— Забудется вами, — сказал Атанагор. — Он был красивый.

— Они тоже красивые. Те, кто остался.

— Вы черствый человек, — сказал археолог.

— Священник не должен быть мягкосердечен, — заметил Грыжан.

— Я хочу его причесать. У вас есть расческа?

— Не имею в заводе. Оставьте его, не стоит. Пойдемте отсюда.

— Я не могу его так оставить.

— Не распускайте нюни. Он всегда будет с вами, потому что он мертв, а вы немолоды. Но он все-таки мертв.

— А я стар и все-таки жив, — сказал археолог. — И Анжель остался совсем один.

— Не будет теперь у него друга, — добавил Грыжан.

— Но мы будем с ним рядом.

— Нет, — сказал аббат. — Он уедет отсюда. Уедет один. Все не уляжется так просто. Мы еще не дошли до развязки.

— Что же еще может случиться?.. — спросил Атанагор усталым, надтреснутым голосом.

— Случится... — сказал Грыжан. — Работа в пустыне не обходится без последствий. Тут все так запуталось... Это очевидно.

— Просто вы привыкли к трупам. А я нет. Я имел дело только с мумиями.

— Вы не посвящены в таинство, — сказал аббат. — Вы способны только страдать и ничего не можете извлечь из своих страданий.

— А вы можете?

— Я? Я просто не страдаю. Пойдемте.

Анжеля они нашли в галерее. Глаза его были сухи.

— Ничем нельзя помочь? — спросил он Грыжана.

— Ничем. Только сообщить остальным, когда пойдем обратно.

— Хорошо. Я им скажу. Раскопки смотреть будем?

— Разумеется, — сказал аббат. — Для того и пришли. Атанагор не проронил ни слова, только сморщенный подбородок его дрожал. Он прошел вперед и встал во главе колонны.

Втроем они пробирались по извилистому коридору, который вел в забой. Анжель внимательно разглядывал потолок и опоры подземелья, пытаясь определить, в каком направлении ведутся раскопки. Вскоре они вышли в центральную галерею, на другом конце которой через равные промежутки светились точки: это были осветительные приспособления. Анжель остановился у поворота.

— Она там? — спросил он.

Атанагор, не понимая, посмотрел на него.

— Ваша подруга, она там? — снова спросил Анжель.

— Да, она работает, — сказал археолог. — С нею Брис и Бертиль.

— Я не могу с ней встречаться, — сказал Анжель. — Не могу. Я убил Анну.

— Прекратите, — оборвал его Грыжан. — Если вы еще раз повторите эту глупость, мне придется самому вами заняться.

— Я убил его, — повторил Анжель.

— Это не так, — сказал Грыжан. — Вы лишь подтолкнули его, а умер он, когда приземлился на камни. Это несчастный случай.

— Вы иезуит... — сказал Анжель.

— Я, кажется, уже упоминал о том, что воспитывался у эвдистов, — невозмутимо проговорил Грыжан. — Если бы вы хоть иногда прислушивались к тому, что я говорю, вам бы от этого не поплохело. Еще не так давно вы правильно реагировали на происходящее и вдруг ни с того, ни с сего опять скисли. Предупреждаю, что не позволю вам распускать нюни. Вышел месяц из тумана...

— Вынул фигу из кармана... — машинально ответили Анжель и археолог.

— Думаю, продолжение вам известно, — сказал Грыжан. — Значит, на том и остановимся. К тому же я вовсе не намерен насильно тащить вас смотреть на этих троих в забое. Я же не палач.

Атанагор многозначительно кашлянул.

— Именно так, — сказал Грыжан, оборачиваясь к нему. — Я не палач.

— Кто же в этом сомневается? — сказал археолог. — В противном случае ваша сутана была бы красной, а не черной.

— Ночью все равно, — нашелся Грыжан.

— Слепому — тоже, — заметил археолог. — Вы сегодня исходите банальностями...

— Ну и задира же вы, — сказал Грыжан. — Я всего лишь пытаюсь взбодрить вас обоих.

— И весьма в этом преуспели. У меня уже почти возникло желание послать вас по известному адресу.

— Когда вы всерьез этого захотите, я скажу, что добился своего.

Анжель все время молчал и вглядывался в конец галереи; теперь он отвернулся и посмотрел в другую сторону.

— Какое вы направление выбрали для раскопок? — спросил он Атанагора, сделав над собой усилие, чтобы говорить спокойно.

— А кто его знает, — сказал Атанагор. — Где-то в двух измерениях к востоку от меридиана...

— Что?.. — сказал Анжель, остолбенев.

— Решайтесь наконец, — поторопил их Грыжан. — Мы идем или нет?

— Мне необходимо взглянуть на мои расчеты, — проговорил Анжель.

— А в чем дело? — спросил археолог.

— Так, ни в чем. Одна догадка. Я не пойду туда.

— В таком случае, поворачиваем, — сказал Грыжан. Все повернулись на пол-оборота.

— Вы идете со мной в гостиницу? — спросил Анжель у аббата.

— Я провожу вас, — ответил тот.

Теперь археолог шел позади всех, и тень его казалась совсем маленькой по сравнению с тенями его спутников.

— Мне нужно спешить, — сказал Анжель. — Я хочу увидеть Рошель. Я должен сказать ей.

— Если хотите, я сам скажу, — предложил аббат.

— Пошли скорей, я должен ее увидеть. Я хочу увидеть, какая она стала.

— Да-да, пошли скорей, — встрепенулся Грыжан.

Археолог остановился.

— Я не иду с вами, — сказал он.

Анжель вернулся и. встал перед Атанагором.

— Я должен попросить у вас прощения. И еще сказать спасибо.

— За что спасибо? — грустно сказал Атанагор.

— За все... — сказал Анжель.

— Все случилось по моей вине....

— Спасибо вам... Скоро увидимся.

— Возможно, — сказал археолог.

— Давайте-давайте, пошевеливайтесь; счастливо, Ата! — закричал Грыжан.

— Счастливо, аббат! — сказал археолог.

Он подождал, пока они дойдут до конца галереи и повернут за угол, потом побрел за ними. Анна лежал один и ждал, прижавшись к холодной скале. Анжель и Грыжан скользнули мимо и поднялись по серебряной лестнице. Атанагор вернулся к колодцу, он опустился перед Анной на колени и стал на него смотреть, потом уронил голову на грудь. Он думал о старых, забытых вещах, очень нежных, почти истощивших свой аромат. Анна или Анжель — зачем нужно было выбирать?

Амадис зашел в комнату Анжеля. Тот сидел на кровати, а рядом желтым взрывом била в глаза одна из рубашек Жуйживьома. Дюдю часто заморгал, пытаясь притерпеться, но вынужден был отвести взгляд. Анжель молчал и едва повернул голову на звук открывшейся двери. Он не двинулся даже тогда, когда Дюдю присел на стул.

— Вы не знаете, куда делась моя секретарша? — спросил Амадис.

— Не знаю, — сказал Анжель. — Я не видел ее со вчерашнего дня.

— Она очень болезненно отреагировала на события. А у меня почта не отправлена. Могли бы и подождать с вашими похоронными известиями.

— Это Грыжан ей все рассказал. Я тут ни при чем.

— Вам следует пойти к ней прямо сейчас, утешить ее, убедить, что только в работе она найдет успокоение.

— Как вы можете говорить такое? Вы прекрасно знаете, что это ложь.

— Это бесспорный факт. Работа является очень сильным отвлекающим средством, дающим человеку возможность хоть ненадолго забыть о бремени будничных забот...

— Нет ничего более будничного... Вы меня просто дурачите. Вы смеетесь надо мной.

— Смеяться я давно разучился, — сказал Амадис. — Я бы очень хотел, чтобы Рошель забрала у меня письма и чтобы приехал 975-й.

— Пошлите такси, — посоветовал Анжель.

— Уже послал. Но я жду не дождусь, чтобы оно поскорей вернулось.

— У вас, должно быть, с головой не все в порядке.

— Добавьте к этому, что я грязный педрила.

— Да сколько же можно, в конце концов! — сказал Анжель.

— Ну так что, скажете Рошель, что у меня для нее работа?

— Сейчас не могу. Поймите, ведь Анна только вчера умер.

— Я прекрасно это знаю, — продолжал Амадис. — Умер, не дождавшись зарплаты. Я бы очень хотел, чтобы вы сходили к Рошель и сказали ей, что почта ждать не может.

— Я не смею нарушить ее одиночество.

— Смеете. Идите. Она у себя.

— Тогда почему вы спрашиваете, где она?

— Чтобы вы немножко поволновались.

— Я и так знаю, что она у себя.

— Значит, моя хитрость не удалась, вот и все.

— Хорошо, я схожу к ней. Только она не придет.

— Придет.

— Она любила Анну.

— Она бы и с вами согласилась спать. Вчера она сама мне об этом сказала.

— Вы негодяй, — сказал Анжель.

Амадис не ответил. Казалось, ему было все равно.

— Она бы согласилась спать со мной, если бы Анна был еще жив, — сказал Анжель.

— Вовсе нет. Она бы согласилась и теперь.

— Вы негодяй, — повторил Анжель. — И грязный педераст.

— Ну вот! Все же скатились к общему месту. Это значит, что вы пойдете за ней. После обобщений всегда тянет к частностям.

— Хорошо, я пошел. — Анжель встал, и пружины кровати тихонько пискнули.

— У нее кровать не скрипит, — сказал Амадис.

— Довольно... — прошептал Анжель.

— Теперь мы квиты.

— Довольно... Я не желаю больше вас терпеть. Убирайтесь отсюда.

— Ишь ты! — сказал Амадис. — Значит, сегодня вы знаете, чего хотите?

— Просто Анна умер.

— И от чего же он избавил вас своей смертью?

— От меня самого. Я проснулся.

— Нет, это вам только кажется. Вы и сами прекрасно знаете, что сейчас пойдете и покончите с собой.

— Я действительно думал об этом, — сказал Анжель.

— Только сначала приведите мне мою секретаршу.

— Я иду за ней.

— Можете даже не торопиться. Если, скажем, вы хотите ее утешить... или что другое. Только не очень ее утомляйте. У меня почты — горы непочатые.

Анжель, не глядя, прошел мимо Дюдю. Директор оставался сидеть на стуле, пока дверь не закрылась.

Один конец коридора обрывался теперь в пустоту. Прежде чем отправиться к Рошель, Анжель подошел к краю. Между расчлененными половинками отеля сверкал на солнце железнодорожный путь; коридор продолжался по ту сторону разреза и вел к уцелевшим еще комнатам. В прогалинах меж рельсов и шпал чистые серые камни балласта вспыхивали в ярком свете своими слюдяными чешуйками.

Дорога терялась вдали по обе стороны от фасадов отеля, а нагромождения строительного материала вдоль трассы практически исчезли — Анжель не видел их с места своего наблюдения. Двое из привезших балласт шоферов заканчивали сборку вагонов и локомотива, уже поставленных на рельсы. Деликатный лепет шкива на небольшом подъемном устройстве мелодично вписывался в ровное урчание мазутного двигателя, приводившего его в движение.

Анжель вернулся; пропустив две двери, он остановился перед третьей и постучал.

Голос Рошель пригласил его войти.

Ее комната, как и все остальные, была обставлена просто и скупо. Рошель лежала на кровати. На ней было вчерашнее платье; постель была не разобрана.

— Это я.. — сказал Анжель.

Рошель села и посмотрела на него. Черты ее лица заострились, глаза потухли.

— Как это случилось? — спросила она.

— Я не смог зайти к вам вчера, — сказал Анжель. — Я думал, Грыжан все вам рассказал.

— Он упал в колодец, — сказала Рошель. — Вы не смогли его удержать, потому что он очень тяжелый. Я знаю, какой он тяжелый. Но как это могло с ним произойти?

— Это я во всем виноват.

— Нет. Вы недостаточно сильный, чтобы удержать его.

— Я так безумно вас любил.

— Знаю. Вы все еще любите меня, очень.

— Именно поэтому он и упал. Мне так кажется. Чтобы я мог вас любить.

— Слишком поздно, — сказала Рошель, слегка жеманясь.

— Раньше тоже было поздно.

— Тогда почему же он упал?

— Он не мог сам упасть, — сказал Анжель. — С Анной этого не могло случиться.

— Да, — сказала Рошель, — это просто несчастный случай.

— Вы совсем не спали?

— Я подумала, не следует ложиться. Ведь к смерти принято относиться с почтением.

— Но потом все же заснули... — сказал Анжель.

— Да, аббат Грыжан дал мне капли.

Она протянула ему флакон. Он был полон.

— Я приняла пять капель. И очень хорошо спала.

— Вам повезло, — сказал Анжель.

— Когда люди умирают, слезами горю не поможешь, — сказала Рошель. — Знаете, мне очень тяжело.

— Мне тоже, — сказал Анжель. — Я не знаю, как мы сможем жить дальше.

— Вы считаете, это дурно?

— Не знаю, — сказал Анжель и посмотрел на флакон. — Если бы вы выпили половину этой бутылочки, вы бы уже не проснулись.

— Мне снились чудесные сны. В меня были влюблены двое, они сражались из-за меня. Это было чудесно. Это было так романтично.

— Понимаю.

— Может быть, еще не слишком поздно... — сказала Рошель.

— Вы видели во сне Анну?

— Нет!.. Не говорите мне о нем, я не хочу. Я не буду об этом думать.

— Он был красив, — сказал Анжель. Рошель посмотрела на него с тревогой.

— Зачем вы мне все это говорите? Мне было так покойно, а вы пришли и пытаетесь меня напугать, взбудоражить. Я не люблю вас, когда вы такой. Всегда печальный. Не нужно думать о том, что случилось.

— Вы можете заставить себя не думать?

— Это может каждый. Я живая. И вы тоже живой.

— Мне стыдно оставаться в живых... — сказал Анжель.

— Скажите, вы действительно очень меня любите?

— Действительно. Очень.

— Пройдет немного времени, и я утешусь, — сказала Рошель. — Я не умею горевать долго. Но я, конечно, буду часто о нем вспоминать.

— Обо мне вы будете вспоминать реже...

— Ах, какой вы несносный. Ведь мы же с вами остались жить. — Она потянулась.

— Дюдю хочет, чтобы вы пришли за почтой, — сказал Анжель и горько усмехнулся.

— Мне не хочется, — сказала Рошель. — Я вся какая-то потерянная от этих капель. Лучше я разберу постель и лягу.

Анжель встал.

— Вы можете остаться, — сказала она. — Я вас не стесняюсь. После всего, что случилось, ни к чему церемонии. — И она начала расстегивать платье.

— Я испугался, что вы превысили дозу, — сказал Анжель, все еще сжимая в руке флакон.

— Ну вот еще! Аббат Грыжан предупредил меня, что больше пяти капель принимать нельзя.

— Если вы превысите допустимую дозу, знаете, что будет? — спросил Анжель.

— Конечно, тогда заснешь очень надолго. Это опасно. Можно даже умереть. Делать этого не следует.

Анжель смотрел на нее. Она скинула с себя платье. Ее пышное, крепкое тело упруго вздымалось, но в деликатных местах было отмечено где складочками, где изломом, на первый взгляд почти неразличимыми. Чуть опавшие груди натягивали тонкую, белоснежную ткань бюстгальтера; на мясистых ляжках уже проступил замысловатый узор синих прожилок. Встретив взгляд молодого человека, Рошель с улыбкой потупилась и поспешно юркнула под простыню.

— Сядьте со мной рядом, — попросила она.

— Если каждый из нас выпьет половину бутылочки... — пробормотал Анжель. Он сел около кровати и продолжал: — Это ведь тоже выход.

— Какой еще выход? Жизнь так прекрасна.

— Ведь вы любили Анну...

— Ну и что? Опять вы за свое. Разве вы не видите, что мучите меня, когда все время говорите о прошлом?

— Я уже не в силах выносить эту пустыню; здесь всем нам крышка.

Рошель опустила голову на подушку.

— Не всем.

— Всем. Сначала Жуйживьом, Пиппо, потом практикант, Анна, инспектор... и мы с вами.

— Мы с вами — нет. Мы будем жить.

— Как в романах: умереть вместе, друг подле друга... — говорил Анжель.

— Нежно обнявшись, — подхватила Рошель. — Какая прелестная картина, правда? Я тоже читала.

— И вот так, друг за другом...

— Это только в романах. В жизни так не бывает.

— И все же было бы здорово... — сказал Анжель. Рошель задумалась, скрестив руки под головой.

— Это было бы как в кино. Вы думаете, так действительно можно умереть?

— Возможно, что и нет. А жаль, — сказал Анжель.

— Я видела в каком-то фильме, — сказала Рошель, — они умирают от любви друг возле друга. А вы могли бы умереть из любви ко мне?

— Сначала, кажется, мог бы.

— Правда могли бы? Надо же...

— С этими каплями вряд ли что-нибудь получится, — сказал Анжель, откупоривая флакон.

— Не получится? Мы всего лишь заснем?

— Вероятно.

— А что, если попробовать? — предложила Рошель. — Как было бы славно теперь заснуть. Мне бы хотелось снова увидеть тот сон.

— Существуют наркотики, от которых всегда снятся такие сны.

— Правда? Может быть, это и есть тот наркотик?

— Возможно.

— Ах, я хочу, — сказала Рошель. — Я хочу увидеть мой сон. Сама заснуть я не смогу.

Она испытующе посмотрела на Анжеля. Тот сидел свесив голову и пристально глядел на флакон.

— Давайте отопьем каждый понемногу, — сказала она.

— Это ведь тоже выход, — повторил Анжель.

— Ужасно забавно, — сказала Рошель, садясь. — Люблю такие вещи. Чуть-чуть опьянеть или принять наркотик — и ты уже сам не знаешь, что творишь.

— Я думаю, Грыжан преувеличивает, — сказал Анжель. Если мы выпьем каждый по половине, то увидим потрясающие сны.

— Значит, вы останетесь со мной?

— Но... ведь так не принято...

— Какой вы глупый, — засмеялась она. — Кто же сюда войдет?

— Вас ждет Дюдю.

— О, — простонала Рошель, — после всего, что я перенесла, я не буду работать. Дайте флакон.

— Осторожно, — сказал Анжель, — все пить нельзя: опасно.

— Мы разделим!..

Она взяла капли из рук Анжеля и поднесла бутылочку к губам. На мгновение замерла.

— Так вы остаетесь?

— Остаюсь... — сказал Анжель. Он был белым как мел. Рошель отпила половину и вернула флакон.

— Ужасная гадость. Теперь вы.

Анжель держал флакон в руке и не сводил с Рошель глаз.

— Что с вами? Вам нехорошо? — спросила она.

— Я думаю об Анне...

— О, черт возьми! Опять!.. Воцарилась тишина.

— Пейте, — сказала она. — Потом ложитесь со мной рядом. Мне уже хорошо.

— Сейчас, — сказал Анжель.

— Долго ждать, пока заснешь? — спросила Рошель.

— Недолго, — ответил он совсем тихо.

— Идите сюда, — позвала Рошель. — Обнимите меня. Он сел на кровать и просунул руку ей под спину. Женщина с трудом приподнялась.

— Я не могу шевельнуть ногами, я их не чувствую, — сказала она. — Это не больно. Приятно.

— Вы любили Анну? — спросил Анжель.

— Любила. Но я и вас люблю. — Она едва заметно пошевелилась. — Я тяжелая.

— Вовсе нет.

— Я любила Анну... — тихо оказала она, — но не так уж сильно. Какая я глупая...

— Вы не глупая, — так же тихо проговорил Анжель.

— Глупая... Вы будете пить?

— Да, сейчас выпью.

— Держите же меня... — произнесла она, выдыхая. Она уронила голову на грудь Анжеля. Он видел сверху ее тонкие, темные волосы, уложенные в тяжелые пряди, сквозь которые просвечивала более светлая кожа. Отставив флакон, который он все еще держал в левой руке, Анжель взял ее за подбородок. Он приподнял ей голову и убрал руку. Голова безжизненно упала.

Он вытащил руку из-под Рошель и положил женщину на кровать. Глаза ее были закрыты.

Перед окном, испещряя темными пятнами залитую солнцем комнату, бесшумно размахивала оранжевыми цветами ветка гепатроля.

Анжель взял в руки темный флакон и встал у кровати. Он с ужасом смотрел на тело Рошель и чувствовал в правой руке то усилие, которое сделал, чтобы приподнять это тело. Усилие, которым столкнул Анну в пустоту.

Он не слышал, как вошел Грыжан, но уступил напору пальцев, которые взяли его за плечо и увлекли прочь из комнаты.

Они сошли вниз по остаткам лестницы. Анжель все еще сжимал в ладони маленький темно-коричневый флакон. Грыжан молча шел впереди. Пространство между двумя половинами отеля было заполнено ароматом красных цветов. Последняя ступенька упиралась теперь в рельсы, и, спустившись, они заковыляли по острым камням. Анжель пытался наступать на шпалы, более удобные для ходьбы из-за гладкой поверхности. Грыжан спрыгнул с рельсов на песок пустыни, Анжель последовал за ним. Он наблюдал за тем, что происходит вокруг, всей своей головой, а не только глазами; и чувствовал, что просыпается. Оцепенение собиралось где-то внутри, готовое выплеснуться наружу, но кто-нибудь должен пробить оболочку. Грыжан непременно это сделает, и тогда можно будет выпить содержимое флакона...

— Что вы намереваетесь делать? — спросил аббат.

— Вы должны мне подсказать...

— Никто, кроме вас, не может найти ответ. Когда вы найдете, я с удовольствием его одобрю — это входит в мои профессиональные обязанности. Но искать вы должны сами.

— Я не могу искать, не проснувшись. Я все еще сплю. Как Рошель.

— Стоит кому-нибудь преставиться — и вас немедленно тянет разглагольствовать.

— Это естественно, если я причастен к смерти.

— А вы считаете, вы к ней причастны?

— Разумеется, — сказал Анжель.

— Значит, убить вы можете, а проснуться — нет?

— Это не одно и то же. Я убил их во сне.

— Ничего подобного, — сказал Грыжан. — Вы неправильно формулируете. Они умерли для того, чтобы вы проснулись.

— Знаю, — сказал Анжель. — И все понимаю. Я должен выпить то, что осталось в пузырьке. Но сейчас я спокоен.

Грыжан остановился, повернулся к Анжелю и впился глазами ему в переносицу.

— Что вы сказали?

— Что я выпью это. Я любил Анну, любил Рошель. Но они оба умерли.

Грыжан поглядел на свою правую руку, несколько раз сжал и разжал кулак, потом засучил рукав и сказал:

— Берегитесь!

Анжель увидел черную массу, летящую ему прямо в лицо, пошатнулся и сел на песок. Голова зазвенела чисто и радостно, будто серебряный колокольчик. По верхней губе заструилась кровь.

— Черт возьми!.. — сказал Анжель в нос.

— Так лучше? — спросил аббат. — Позвольте, — сказал он, доставая четки. — Сколько искр вы увидели?

— Триста десять.

— Хорошо, положим... четыре. — И с виртуозной быстротой, не раз демонстрируемой им в подобных ситуациях, он отсчитал на четках четыре костяшки.

— Где моя бутылка? — вдруг спросил Анжель.

Коричневый флакон валялся на песке, и под горлышком растекалось влажное пятно. Песок в том месте, где пролилась жидкость, почернел; над ним вилась ехидная струйка дыма.

Анжель свесил голову над расставленными коленями и кропил песок темными каплями крови.

— Спокойно! — сказал аббат. — Вам мало? Хотите еще?

— Какая разница? Умереть можно и другим способом.

— Совершенно верно. Схлопотать по морде — тоже. Я вас предупредил.

— Вы же не станете ходить за мной по пятам.

— Безусловно. В этом не будет надобности.

— Рошель... — тихо проговорил Анжель.

— Ну и видок у вас: шепчет женское имя, а у самого кровища из носа так и хлещет. Нет больше Рошель, и хватит об этом. Зачем, по-вашему, я ей флакон этот подсунул?

— Не знаю, — сказал Анжель. — Я что же, тут ни при чем? Опять ни при чем?

— Вам что-то не нравится? — спросил аббат.

Анжель попытался задуматься. Мысли в голове мелькали не слишком быстро, но так толпились и толкались, что узнать их было практически невозможно.

— Почему вы не выпили сразу? — спросил аббат.

— Я опять начну...

— Ну что ж, валяйте. Вот вам другой флакон, — и Грыжан, пошарив в кармане, извлек на свет темно-коричневую бутылочку под стать первой.

Анжель протянул руку, взял бутыль, вынул пробку и несколько капель пролил на песок. На дюне остался темный след; желтая струйка дыма закрутила в неподвижном воздухе ленивый завиток.

Отбросив пробку, Анжель зажал пузырек в руке. Он утер рукавом нос и с отвращением посмотрел на кровавый след. Из носа течь перестало.

— Высморкайтесь, — сказал Грыжан.

— У меня нет платка.

— Пожалуй, что вы правы, — сказал аббат. — Вы мало на что способны, а в придачу еще ничего не видите.

— Я вижу этот песок, — сказал Анжель. — Вижу железную дорогу... Балласт... Отель, перерезанный пополам. Я вижу никому не нужную, бесполезную работу.

— Можно и так повернуть. По крайней мере, хоть что-то.

— Еще я вижу... Не знаю даже... Анну и Рошель... Вы мне сейчас опять нос расквасите.

— Не расквашу, — пообещал Грыжан. — Еще что видите?

Лицо Анжеля как будто слегка просветлело.

— Там было море... Когда мы сюда ехали. И дети на палубе. И птицы.

— А если будет только это солнце? — спросил аббат. —

Вам будет достаточно?

— Это тоже неплохо, — медленно проговорил Анжель. — Тут есть отшельник. И негритянка есть...

— И подружка Атанагора...

— Дайте подумать... — сказал Анжель. — Еще так много всего надо увидеть. — Он посмотрел на флакон. — Но Анну и Рошель я тоже вижу, — пробормотал он удрученно.

— Люди видят то, что хотят видеть, — сказал аббат. — И вот еще: видеть, конечно, хорошо; только этого мало.

— Наверно, можно делать что-нибудь... — сказал Анжель. — Например, помогать людям... — Он усмехнулся. — Только сразу арестуют. Понимаете, ведь убить Анну и Рошель тоже можно...

— Очевидно, — согласился Грыжан.

— И строить никому не нужную железную дорогу...

— Разумеется.

— И что же тогда?

— Тогда, выходит, вы ничего больше не видите? — Грыжан сел рядом на песок. — В таком случае пейте. Если вашего воображения ни на что больше не хватает.

Они оба замолчали. Анжель напряженно думал; лицо его осунулось.

— Я в затруднении, — сказал он наконец. — Я знаю, что нужно увидеть, что почувствовать, но я не знаю пока, что надо делать. И я не могу забыть то, что я уже сделал.

— Вы мне осточертели, — сказал аббат. — Не тяните резину. Пейте.

Анжель выпустил из рук пузырек. Грыжан и пальцем не шевельнул, чтобы его поднять; флакон быстро опустел. Анжель сидел, сжавшийся, напряженный. Потом вдруг мышцы его расслабились, руки бессильно повисли. Он поднял голову и потянул носом воздух.

— Не знаю, — повторил он. — Для начала все же надо увидеть. Кто ничего не хочет, далеко видит.

— А вы уверены, что видите? — спросил Грыжан.

— Я столько всего вижу. Мне столько всего еще нужно увидеть...

— Кто многое видел, знает, что делать, — заметил аббат.

— Знает, что делать... — повторил Анжель.

— Чего уж проще, — сказал аббат.

Анжель не ответил. Он раскручивал в голове какую-то мысль.

— Профессор Жуйживьом ушел в черную зону, — сказал он.

— Это приблизительно то же, как если бы вы выпили. Видите, и это можно сделать.

— А так лучше? — спросил Анжель.

— По-моему, это серьезный промах, — сказал аббат. — Впрочем, сойдет для примера. Иллюстрации промахов тоже нужны.

Грыжан собрался с мыслями.

— Не хотите ли прочесть молитву? — предложил он. —

Ехали татары...

— Кошку потеряли, кошка сдохла, хвост облез...

— Кто первым засмеется, тот ее и съест. Аминь, — заключил аббат.

— Это для Дюдю надо спеть, — сказал Анжель.

— Сын мой, вы, оказывается, насмешник и злопыхатель.

Они встали. Прямо перед ними на рельсах разлегся почти готовый поезд. Водители грузовиков лупили здоровенными молотами по железному корпусу топки, и черная сталь гулко гудела на солнце.

Поезд состоял из двух вагонов. Директор Дюдю созвал на перрон весь персонал. На временной платформе, спешно сооруженной Мареном и Карло, толпились люди. Карло и Марен тоже были там, каждый во главе собственного семейства; а еще эта сволочь Арлан, три водителя грузовиков (из коих один уже кидал в топку уголь), сам Дюдю и Дюпон, чернокожий прислужник Атанагора. Дюпон получил особое приглашение и страшно волновался, потому что для него было зарезервировано отдельное купе, в котором ему предстояло остаться с Амадисом наедине. Раздался громкий свисток, и публика ринулась на штурм вагонных ступенек.

Анжель и Грыжан взирали на происходящее с вершины холма. Атанагор со своими помощниками не пожелал оторваться от раскопок, а отшельник должен был трудиться над негритянкой.

Директор Дюдю показался в окне отдельного купе и трижды махнул рукой, давая сигнал к отправлению. Вскрикнули тормоза, пыхнул пар, и, радостно поскрипывая, состав тронулся с места. В окнах замелькали носовые платки.

— Вам тоже следовало там быть, — сказал Грыжан.

— Я больше не числюсь в Обществе, — ответил Анжель. — Мне противно смотреть на этот поезд.

— Согласен: абсолютно бесполезная вещь.

Они наблюдали за тем, как локомотив протиснулся меж двух половинок разрушенного отеля. Солнце искрилось на лакированных вагонных крышах, а гепатроли пунцово вспыхивали на изуродованном фасаде.

— Почему колеса так гулко стучат по рельсам? — спросил Грыжан. — Точно там внизу пустота.

— Это обычный резонанс, создаваемый балластом, — объяснил Анжель.

Поезд скрылся из виду, только дым взлетал в воздух белыми ватными клочьями.

— Он вернется, — сказал Анжель.

— Так я и предполагал, — ответил аббат.

Они ждали молча, сосредоточенно прислушиваясь к затихающему вдалеке учащенному дыханию паровоза. Через некоторое время шум вновь стал нарастать.

В тот момент, когда поезд, пятясь, въезжал в отель, что-то глухо загудело. Состав дрогнул, рельсы просели. Мгновение — и паровоз исчез в провале. Гигантская трещина прошла по всей длине пути, раздвинулась, засасывая вагоны. Тяжело бухались глыбы, крошились камни, дорога медленно тонула, как тропа, заливаемая приливом. Песчаные насыпи сползали косыми складками, зыбились волнами, рожденными в глубине, спешащими добежать до вершины, пока маленькие желтые песчинки катятся вниз по склону.

Аббат в ужасе схватил Анжеля за руку. На их глазах гигантская, только что разверзшаяся впадина начала исчезать, засыпаемая неумолимым песком. Последний толчок встряхнул гостиницу; в воздух беззвучно взлетели облака дыма и пара; песчаный дождь обрушился на строение и вмиг поглотил его. Солнце скрылось за пыльной пеленой, и острые зеленые травы чуть всколыхнулись от движения воздуха.

— Так я и знал, — сказал Анжель. — Ведь я догадался об этом еще на днях... и совсем забыл.

— Они построили дорогу прямо над ямой, — сказал Грыжан.

— Прямо над раскопками, — уточнил Анжель. — Все правильно... В двух измерениях от дуги меридиана... и Рошель тоже умерла... а я совсем забыл про это.

— Мы бессильны им помочь, — сказал Грыжан. — Будем надеяться, что Атанагор сумел спастись...

— Это я во всем виноват, — сказал Анжель.

— Перестаньте навешивать на себя ответственность за все на свете, — сказал Грыжан. — Вы за себя-то отвечаете лишь отчасти, с вас и того довольно. Они виноваты не меньше вашего. И Амадис виноват, и археолог. И Анна тоже. Пошли поглядим, остался ли кто в живых.

Анжель побрел за Грыжаном. Глаза его были сухи. Силы, похоже, возвращались к нему.

— Пойдем... — проговорил он. — Пойдем до конца.

Анжель ждал 975-го автобуса. Он сидел на земле, прислонясь к столбу с табличкой. Спиной к нему, в той же позе, сидел аббат Грыжан. Они беседовали, не глядя друг на друга. При себе Анжель имел чемодан и внушительных размеров пакет с письмами и отчетами, найденными на столе Дюдю.

— Жаль, что археолог не пришел меня проводить, — сказал Анжель.

— У него работы по горло. Вся техника загублена. Счастье еще, что ни он, ни его рабочие не пострадали.

— Да, я знаю. Приехал бы, что ли, автобус!..

— Последнее время его не видать, — сказал Грыжан.

— Рано или поздно приедет, — сказал Анжель. — У водителя, наверно, отпуск был.

— Да, сейчас время отпусков... — сказал аббат. Анжель покашлял, прочищая горло. Он был взволнован.

— Я вас больше не увижу, — сказал он. — Хотелось вас поблагодарить.

— Пустяки, — сказал аббат. — Вы еще вернетесь.

— Можно задать вам один вопрос?

— Задавайте... Я знаю, о чем вы спросите.

— Вам и положено знать. Скажите, почему вы носите сутану?

Аббат тихонько засмеялся.

— Я ждал этого вопроса... Ну что ж, скажу вам. Это такой современный метод.

— Метод чего?

— Метод внедрения и подрыва... — объяснил аббат.

— А, понятно... — сказал Анжель. Они услышали шум мотора.

— Едет, — сказал Грыжан и встал. Анжель тоже поднялся.

— До свидания... До скорого, — сказал аббат.

— До свидания, — сказал Анжель.

Аббат пожал ему руку и не оглядываясь двинулся прочь. Он высоко подпрыгивал при каждом шаге, чтобы придать подолу сутаны форму колокола. Фигура его казалась совсем черной на ярком песке.

Дрожащим пальцем Анжель потрогал ворот желтой рубашки и поднял руку. 975-й встал перед ним как вкопанный. Кондуктор крутил ручку механической балалайки, и она выводила красивую мелодию.

В автобусе сидел только один пассажир. Он держал в руках аккуратный портфельчик, помеченный инициалами А.П.: Антенна Перно. Одет он был как в присутствие. Легко и непринужденно он промчался по салону и спрыгнул на землю. Там он нос к носу столкнулся с водителем, который вылез из своей кабины и пришел посмотреть, что происходит. На глазу у него чернела повязка.

— Ни хрена себе! — сказал шофер. — Один слез, а другой уж садится! А шины? Не-е, я с перегрузкой не поеду! Не имею права.

Человек с портфелем посмотрел на него в замешательстве. Воспользовавшись тем, что водитель принялся вставлять себе глаз (что он проделывал с помощью ерша для трубки), пассажир бросился наутек.

Водитель постучал пальцем по лбу.

— Я начинаю привыкать. Это уж второй, — сказал он и вернулся в кабину.

Контролер помог Анжелю сесть в автобус.

— Давайте, давайте, — приговаривал он. — Не толкаться! Покупаем билетики!

Очутившись внутри, Анжель поставил чемодан на площадке.

— Весь багаж в салон, пожалуйста! — провозгласил кондуктор. — Не загораживайте проход!

Он несколько раз повис на ручке и закричал:

— Все места заняты!

Мотор хрюкнул. Автобус тронулся. Анжель затолкал чемодан под сиденье и вернулся на заднюю площадку.

Над песком и травами горело солнце. Кое-где из земли торчал scrub spinifex. На горизонте смутно и неподвижно чернела мертвая полоса.

Кондуктор подошел к нему.

— До конечной, — сказал Анжель.

— Вы попали пальцем в небо... — ответил кондуктор, поднимая указательный палец.