Поезд прибыл из Марселя.

Но человек, которому положено было осмотреть его коридоры вагона и пустые купе, именовал его «Марсельцем, семь пятьдесят, после которого не грех и перекусить». Пришедший незадолго до этого состав из Аннеси тоже имел прозвище — «Без двадцати пяти восемь». В нем он обнаружил два плаща, зонтик и испорченное отопление. Наклонившись с гаечным ключом в руке над поломкой, он видел, как «Марселец» остановился по другую сторону перрона.

Был ясный и довольно прохладный субботний день, какой иногда выпадает в начале октября. Пассажиры, приехавшие с юга, где еще купались и загорали, с удивлением взирали на струйки пара, вырывавшиеся изо рта при разговоре с встречающими.

Мужчине, осматривавшему проходы в вагонах, было 43 года. Его звали Пьером, но товарищи, подтрунивая, именовали его Бебе^[1]. Придерживаясь крайне левых убеждений и размышляя в эту довольно прохладную субботу в 7.53 утра на Лионском вокзале о предстоящей на будущей неделе забастовке, он испытывал лишь чувство голода и желание подкрепиться чашкой крепкого кофе.

Вагоны «Марсельца» должны были отогнать не ранее чем через добрых полчаса. Поэтому, сойдя с поезда из Аннеси, Пьер решил сначала перекусить и в 7.56 уже находился в подсобке в конце пути «М», где с желто-красной чашкой в руке в сдвинутой на затылок кепке обсуждал с близоруким контролером и негром-подручным вопрос: имеет ли смысл забастовка во вторник, то есть в день недели, когда никто, ну решительно никто никуда не ездит?

Говорил он медленно, спокойно, доказывая, что кратковременная забастовка подобна рекламе и что главное — нанести удар по самомнению буржуазии. Его собеседники сказали, что он, конечно, прав. С ним вообще легко соглашались. Это был высокий, тяжеловесный мужчина, с размеренными жестами, тягучим голосом и большими спокойными глазами, очень его молодившими. За ним утвердилась репутация человека, который не вздрогнет, если кто-нибудь неожиданно хлопнет его по плечу, то есть человека с крепкими нервами.

В 8.05 он уже шел по проходам «Марсельца», открывая и закрывая застекленные двери купе.

В четвертом вагоне второго класса, в третьем купе от конца, ему попался забытый черно-желтый шарф, на котором был вышит пейзаж — бухта Ниццы. И, конечно, вспомнил Ниццу, набережную Промнад-дез-Англе, казино, маленькое кафе в районе Сен-Рош. Он был там дважды. Сначала, когда исполнилось двенадцать лет и его отправили в детскую колонию, и потом — в двадцать, во время свадебного путешествия.

Ницца.

В следующем купе он обнаружил труп.

В кино он обычно засыпал еще до начала демонстрации детективных фильмов, но, тем не менее, сразу догадался, что перед ним труп. Женщина с отблесками дневного света в раскрытых глазах лежала на нижней правой полке, как-то странно подвернув ноги, так что ступни оказались на полу. Ее одежда — темный костюм и белая блузка — были в беспорядке, но не более (так он подумал), чем у любой пассажирки, решившей прилечь одетой в вагоне второго класса. Худощавая левая рука убитой вцепилась в край полки, а правая уперлась в тощий матрас. Создавалось впечатление, будто тело застыло, когда она пыталась подняться. Юбка была слегка приподнята на бедрах. Черная лодочка с очень тонким каблуком валялась на соскользнувшем на пол сером дорожном одеяле.

Человек, проверявший вагоны, грубо выругался и секунд двенадцать тупо смотрел на труп. На тринадцатой секунде он обратил внимание на опущенную штору окна, а на четырнадцатой взглянул на свои часы.

Было 8.20 утра. Он снова выругался, соображая, кого надо поставить в известность, и на всякий случай поискал в кармане ключ, чтобы запереть помещение.

Спустя еще пятьдесят минут, когда штора была поднята и солнце осветило колени лежащей женщины, в купе уже вспыхивали «блицы» фотографов уголовной полиции.

Женщина была брюнеткой, молодая, пожалуй, тоненькая, пожалуй, высокая, пожалуй, красивая. На шее, выше выреза блузки, виднелись следы, свидетельствовавшие о том, что смерть наступила от удушения. След, расположенный пониже, походил на маленькие, вытянутые в одну линию круглые пятнышки, верхний же, более глубокий, был плоский, обрамленный черным утолщением. Врач спокойным жестом указал на него присутствующим и подчеркнул, что чернота подтверждает версию о том, что убийца воспользовался грязным ремнем.

Трое мужчин в пальто, окружавших врача, приблизились, чтобы в этом убедиться. Под их ногами затрещали раздавленные белые бусинки. В этих разбросанных повсюду стекляшках — на простыне, где лежала женщина, на соседней полке, на полу и даже на подоконнике, — всюду отражались лучи солнца. Позднее еще одну бусинку нашли в правом кармане темного костюма женщины. Бусы были куплены в магазине стандартных цен в отделе дешевой бижутерии.

Врач сказал, что, судя по первому впечатлению, убийца сначала находился позади жертвы и только потом набросил на ее шею ремень. В результате чего бусы рассыпались. На затылке кровоподтеков не было, целы остались и шейные позвонки. Зато сильно пострадали адамово яблоко и боковые мускулы шеи.

Женщина явно не защищалась. Ногти ее были в порядке, только на среднем пальце правой руки сошел лак. То ли намеренно, то ли во время борьбы убийца опрокинул женщину на полку. Судя по всему, жертва скончалась в течение двух или трех минут. Смерть наступила часа два назад, вскоре по прибытии поезда на вокзал.

Один из мужчин, сидевший в нахлобученной на голову шляпе на краю нижней левой полки, глубоко засунув руки в карманы пальто, едва шевеля губами, что-то спрашивал. Врач профессиональным жестом слегка приподнял голову убитой, присев сбоку от нее, и сказал, что утверждать что-либо определенное еще рано, но, по его мнению, и принимая во внимание действия убийцы, тот был не намного выше и сильнее своей жертвы. То есть подозревать можно как мужчину, так и женщину. Последние, однако, редко душат, вот в чем фокус. Он обследует труп в конце дня в анатомичке. После чего, взяв портфель и пожелав человеку на полке удачи, врач удалился, закрыв за собой дверь купе.

Сидевший мужчина вытащил из кармана сигарету, зажав ее двумя пальцами. Один из его спутников поднес ему огонь, а затем, покрепче запахнув полы пальто, прислонился лбом к оконному стеклу.

На перроне, как раз напротив окна, молча курили сотрудники уголовной полиции, ожидая, когда им освободят помещение. В стороне горячо обсуждала происшествие группа полицейских, ротозеев-служащих и мойщиков окон. Около двери вагона стояли носилки из синтетической ткани с потемневшими ручками.

Человек, смотревший в окно, вынул из кармана пальто носовой платок, высморкался и объявил, что явно заболевает гриппом.

Находившийся позади него мужчина в шляпе заметил, что это очень печально, но что гриппу придется повременить (надо же кому-то расследовать дело) и что именно ему, Грацци, придется этим заняться. Затем встал, снял шляпу, вынул из тульи платок, шумно высморкался и сообщил, что тоже, черт побери, заболел гриппом, положил платок обратно в шляпу, шляпу надел на голову и глухим от насморка голосом сказал, еле двигая губами, что советует Грацци не мешкать. Сумочка. Одежда. Чемодан. Первое — узнать, кто была эта красотка. Второе — откуда она ехала, где проживает, с кем знакома и все такое. Третье — список лиц, забронировавших места в купе. Доложить в 7 часов вечера. Хотелось бы на сей раз услышать поменьше, чем обычно, глупостей. Это было бы совсем недурно. Следствие ведь любимое занятие Фрегара. Общий привет! Главное, уметь все подать. Ясно выражаюсь? Подать.

Он вынул при этом руку из кармана и сделал округлый жест, а затем пристально поглядел на стоявшего у окна.

Третий человек, подбиравший рассыпанные бусинки, поднял глаза и спросил патрона, что делать ему? Раздался громкий смех, после чего глуховатый от насморка голос произнес: «Да что тебе, рохле, еще делать, как не нанизывать на ниточку то, что сейчас находится в твоих руках! На что ты еще годишься?»

Затем мужчина в шляпе обернулся к тому, кто все еще смотрел в окно. Грацци был худощавым, высоким человеком с тусклыми волосами. В свои 35–40 лет выглядел он сутулым, наверное, от неукоснительного повиновения. Светло-синее пальто с потертыми обшлагами висело на нем как на вешалке. К стеклу пристала грязь. Немногое же мог он увидеть через такое стекло!

Полицейский в шляпе сказал, что пусть он, Грацци, не забудет заглянуть в другие купе, кто знает, что там найдется, и даже если нет ни шиша, это все равно придает вес отчету: надо ведь все уметь подать.

Он хотел еще что-то добавить, но, пожав плечами, снова произнес «черт побери», сказал, что в руках у подбиравшего бусины нечто весьма важное, что он ждет на Кэ^[2] в полдень, чао! И ушел, не закрыв дверь.

Мужчина у окна обернулся. Лицо у него было бледное, глаза голубые, взгляд спокойный. Он сказал коллеге, склонившемуся над полкой, где с одеревеневшими мускулами лежала убитая, что поистине жизнь часто ставит совершенно непредвиденные подножки.

Рене Кабур вот уже восемь лет носил одно и то же пальто из мартингала. Большую часть года он не снимал шерстяных вязаных перчаток, фуфайку с рукавами и большой шарф, который сковывал его движения.

Кабур был мерзляком, быстро заболевал, и с наступлением холодов его обычно дурное настроение портилось еще больше.

Каждый вечер, после 17.30, он покидал рабочее место в филиале «Прожин» («Прогресс на вашей кухне») в южной части города. Хотя автобусная остановка находилась напротив «го конторы на площади Алезия, он отправлялся на конечную станцию 38-го маршрута — Порт д'Орлеан, чтобы наверняка ехать сидя и на всем пути до Восточного вокзала не отрывать глаз от газеты. Читал он обычно «Монд».

Жоржетта Тома улыбалась на фотографии лучезарной улыбкой. В тот день на ней был пиджак или пальто с белым меховым воротником. Волосы, обрамлявшие ясноглазое лицо, казались еще красивее и темнее. Наверное, она любила свои волосы и проводила немало времени, расчесывая их и по-разному укладывая. Она любила все, что подчеркивало красоту ее волос, и поэтому, видимо, в ее гардеробе было столько белых вещей.

Стоя в нижнем белье и пижамных брюках, Антуан-Пьер-Эмиль Грацциано, или попросту Грацци, подумал, что патрон, наверное, прав, утверждая, что такая красивая девушка могла стать жертвой преступления по страсти и что, кто знает, может быть, виновник убийства уже хнычет где-нибудь в районном комиссариате полиции.

Он положил фотографию в свой бумажник из красной кожи, купленный три года назад, и с минуту сидел, подперев голову, за столом на кухне перед окном. Прежде чем поставить кофейник на газовую плиту, находившуюся на расстоянии вытянутой руки, он раздвинул цветные занавески, и в комнату проник свет воскресного дня, похожего на любой другой день недели. Грацци увидел сероватое небо, которое явно не ведало его забот.

На редкой траве улицы, там, где было так называемое «зеленое пространство», у самого дома ночь оставила первый в этом году иней. Грацци, собиравшийся отвести днем сына в зоопарк в Венсенне, не очень сожалел, что не сможет этого сделать. Он постарается приехать к обеду домой, взяв для этого машину Уголовного розыска, и поиграет с Дино, пока тот не отправится спать после обеда.

Засвистел итальянский кофейник. Он протянул руку и погасил газ. Не вставая, наполнил одну из двух чашек, стоявших перед ним, ощутив теплоту поднимавшегося вверх пара.

Потягивая кофе без сахара, Грацци вспомнил свой вчерашний вечерний доклад, квартирку на улице Дюперре — маленькую, хорошо обставленную, чистенькую. Было в ней что-то приторное, присущее квартирам одиноких женщин. Вспомнились и самоуверенные советы Таркэна, его патрона. Первое попытаться влезть в шкуру красотки, узнать ее лучше, чем сама себя знала, стать ее двойником и все такое. «Понять изнутри, если тебе понятно, что я хочу сказать».

Это как раз было яснее ясного. И другой инспектор, Малле, настолько хорошо себе представил Грацци в образе Жоржетты Тома, что гоготал, как ненормальный, когда они прощались. Около 8.30 он сказал ему в коридоре «чао, киска» и пожелал всяческих удовольствий с любовниками. Потому что всем уже представлялось доказанным, что их у женщины было множество. Помимо своей воли еще в кабинете патрона Грацци тоже стал думать, что она действительно меняла их, как белье. У нее было много хорошего белья с монограммой в виде маленькой красной буквочки «Ж», как это делают в пансионах. Монограммы были на изнанке комбинаций, на трусиках, лифчиках и даже на носовых платках. Целых три ящика белья. Белый нейлон и кружева, помявшиеся во время обыска, были такие нежные, что тощий Грацци почувствовал себя грубым мужланом. Изящная красная буква красовалась на всех вещах.

В семь часов вечера, стоя перед патроном и остальными, Грацци говорил, с трудом подбирая слова. Точнее, пытаясь хоть что-то выудить из своей книжечки. А потом сделал не совсем свое заключение. Тогда, в доме убитой на улице Дюперре, Габер, сопровождавший его, роясь в ящиках, заметил, что раз девица была красива (а он как раз находился под впечатлением адресованных ей писем и того, что прикасался к ее юбкам), значит, она «не скучала».

В жизни убитой было трое мужчин, вернее, четверо, включая мужа, которого она не видела уже несколько месяцев. Продавец машин Арро, явившийся на Кэ около шести часов, выглядел растерянно и жалко. Некий Боб или как его еще? — обучавшийся чему-то, должен был прийти днем. Был еще парень с пятого этажа на улице Дюперре, студент, которого, по-видимому, обожала консьержка.

Из этих троих с определенностью можно было назвать ее любовником только первого. Это был высокий мужчина, немного отечный, вялый, занимавшийся подновлением американских машин в гараже у Порт-Майо. Вопреки ожиданиям, никакого досье на него не было. Он признал, запинаясь и поправляя себя, что да, конечно, они некоторое время были вместе, понизив при этом голос, ибо речь шла о мертвой, или потому, что теперь женился, и то была старая история.

Грацци продержал его минут двадцать. Противная рожа, но ни к чему не придерешься. Безупречное алиби на первые четыре дня октября и на субботу, когда было совершено убийство. Жена, которой он купил маленький «Фиат» новенький, а не по случаю, — Грацци уже не помнил, каким образом узнал об этом. Документы в порядке. Хорошо сшитый костюм. Начищенные ботинки. Бывший коммерческий директор парфюмерной фабрики. Там он и познакомился с Жоржеттой Тома, тогда еще по фамилии Ланж, служившей представительницей фирмы. Связь — в течение полугода до ее развода и два с половиной года потом («были когда-то вместе»). Ничего не знает. Никаких врагов и друзей не знает. Ничего понять не может. Огорчен за нее. Противная рожа.

Грацци налил кофе в другую чашку, положил туда два куска сахара и встал, потирая шею. Он услышал, как жена зашевелилась в постели.

В узком коридорчике, отделявшем кухню от комнаты, слишком полная чашка немного расплескалась. Боясь разбудить малыша, он не выругался, хотя и хотелось.

Жена лежала, как всегда, с открытыми глазами. У Грацци сон был крепкий, но он знал, что по ночам она встает, чтобы укрыть Дино или дать ему попить, и у него сложилось впечатление, что жена никогда не спит.

— Который час?

— Семь.

— Ты сегодня идешь туда?

Мучимый угрызениями совести, он сказал, что придется. На самом деле ничто не заставляло его поступать так. Он мог бы вызвать Кабура, Боба, семью Жоржетты Тома и на понедельник. Никто не торопил его, никто не сделал бы и замечания. Если убийца воспользуется этим, чтобы сбежать подальше, тем лучше, это станет признанием его вины. Его поищут и найдут.

Нет, ничто не заставляло его идти, если не считать обычной неуверенности, извечной потребности выиграть время, как у неспособного ученика, который откладывает экзамен до последней минуты.

Его жена Сесиль, хорошо знавшая мужа, пожала плечами, не посмев напомнить об обещанной прогулке в зоопарк. Однако, чтобы дать ему почувствовать свое неудовольствие, заметила, что кофе некрепкий и слишком сладкий.

— Какое дело тебе дали?

— Женщины, задушенной на Лионском вокзале.

Она вернула ему чашку, зная прекрасно, что он вовсе не стремился получить это дело, что в течение некоторого времени опять будет озабочен тем, что привлечет к себе излишнее внимание.

— Разве этим занимается не Таркэн?

— Он ведет дело с игральными автоматами. К тому же ты знаешь, что сейчас он неохотно берется за все, что не кажется ему верняком. Если у нас пойдет нормально, он нас прикроет. Если начнется волынка, все взвалит на меня. В январе его ждет повышение, он ни за что не захочет терять свое реноме.

Входя в гостиную, Элиана Даррэс едва не потеряла домашнюю туфлю и поэтому не успела скрыть от гостей кресло, которое скрипело из-за расшатавшейся ножки.

Инспектор по имени Грасио или Грасино уселся в него, расстегнув пальто. Его более молодой спутник пристроился с безразличным видом на диване и спокойно вынул из кармана головоломку.

Она слышала одновременно поскрипывание кресла и щелчки фишек в игрушке. Маленький блондин-инспектор, возможно, даже не взглянул на нее.

О, она хорошо знала этот тип людей, которые куда угодно входят, словно к себе домой, сидят, скрестив ноги, соглашаются выпить, не поблагодарив. Обычно они годами остаются студентами и чему-то учатся — праву, восточным языкам. Они спокойны, красивы, невежливы, мрачны и умудряются нравиться женщинам, даже не глядя на них. Проведя с вами одну ночь так, что вы теряете голову, они затем говорят, что устали от занятий, что только это имеет значение, что потом, после экзаменов, все будет иначе, и иногда быстро целуют, как дети, безразличными и мокрыми губами, произнося какую-либо любезность, и вот просто так сводят вас с ума.

Этот инспектор, не похожий на инспектора, сидел, опустив глаза на свою игрушку, и быстрота, с которой он передвигал фишки, нервировала и завораживала, как экран телевизора, на который не можешь не смотреть.

— Мы вас долго не задержим, — сказал тот, которого звали Грасио или Грасино. — Мы уже опросили трех пассажиров вашего купе. К сожалению, хотя это и можно объяснить, их показания не во всем сходятся. В ночном поезде больше думают о сне, и каждый замечает разные вещи.

Она сказала, что это верно, села на край исправного кресла напротив него, отодвинув ноги в сторону, и тщательно запахнула халат на коленях.

— Я вижу у вас на руке обручальное кольцо, — сказал высокий инспектор с сухим лицом. — Вы замужем?

— Была. Я потеряла мужа много лет назад.

Он вынул из кармана красную записную книжечку и, открыв ее на страничке, заложенной карандашом, стал, как в кино, записывать. Спросил, не будет ли бестактным задать ей сначала несколько личных вопросов, чтобы установить, кто она такая.

Инспектор записал, что она актриса, вдова вот уже 8 лет, настоящая ее фамилия Дартетидес, ей 47 лет, что она провела неделю в Экс-ан-Провансе, где снималась в фильме.

Она рассчитывала, что тот не спросит, вернулась ли она сразу же после окончания съемки, однако и он об этом подумал. Ее слова ведь все равно можно было легко проверить в кинокомпании, поэтому призналась, что была нужна только на три дневные смены, а потом осталась еще на несколько дней в Марселе, надеясь получить приглашение на другую картину, — так, мол, поступают все актеры, когда выезжают на съемки, даже самые знаменитые, то есть стремясь убить двух зайцев сразу.

На минуту возникла пауза, после чего худой инспектор без всякой убежденности сказал, что понимает.

— Вы забронировали себе место № 222 в четверг, 3 октября, не так ли?

— Да, нижнее место справа. Когда я села в поезд, в купе уже были два пассажира.

Марсель. Улицы Марселя. Десять вечера. Маленький бар на бульваре Афин, у подножия большой лестницы вокзала Сен-Шарль. Ей принесли там чай и сухие пирожные. Потом свет и шум на перроне. Тяжесть чемодана.

Она вошла в купе почти одновременно с мужчиной в кожаной куртке. Другой пассажир как раз укладывал свой багаж, встав на нижнюю полку в ботинках. Она не посмела сделать замечание, потому что вообще никогда ничего не смела. Он, кстати, потом помог ей разместить чемодан.

Ей было неприятно, что в купе едут мужчины. И она даже вычислила, что не так бы уж много переплатила, если бы купила билет первого класса. Была, впрочем, надежда, что в купе окажутся и другие женщины. Но никто не шел. Помнится, она сидела согнувшись на своей полке, потому что полностью нельзя было выпрямиться, и притворялась, что ищет что-то в сумочке, ожидая отправки поезда, когда закончится процедура прощания и освободятся проходы.

— Значит, жертва пришла в купе после вас?

— То есть женщина, которую потом убили? Она вошла перед самым отправлением поезда. Другая, молодая девушка, села ночью в Авиньоне.

Накануне «У Андре», после звонка из полиции, она вернулась к столику, где ее друзья уже доедали десерт. Они не поверили своим ушам, кто-то выбежал на улицу Франциска Первого, чтобы купить «Франс-суар». Их было семь или восемь человек, в том числе стажерка со светлыми глазами на роли роковых женщин, записавшая днем комментарий к короткометражке о Мадагаскаре. Все они склонились над газетой, расстеленной на столе. За соседними столиками люди вытягивали шеи.

— Жертва — брюнетка в темном костюме, — сказал инспектор Грасио или Грасино.

— Это она. Я видела фотографию вчера вечером и вспомнила ее. Просто ужасно, как четко она запечатлелась в моей памяти. Я всю ночь думала о ней.

— Встречали ли вы ее прежде, до поезда? Ее имя Жоржетта Тома.

— Нет, никогда.

— Вы уверены?

— Абсолютно. Она лежала на полке надо мной.

— Вы с ней разговаривали?

— Да. В общем, сами знаете, о чем говорят в поезде. Она сказала, что живет в Париже, занимается, кажется, духами. Узнала запах моих духов, и мы еще поболтали несколько минут.

— При отправлении поезда?

— Нет, позднее.

— Постарайтесь описать как можно подробнее вашу поездку с того момента, как вы вошли в купе.

Она кивнула, поглядела на другого инспектора, блондина, не поднимавшего глаз. Она не знала, можно ли предложить им чашку кофе или бокал портвейна, или, напротив, им запрещено принимать такого рода угощения во время работы.

— Когда я вошла в купе, там находились двое мужчин. Один занимал верхнюю полку справа. Был похож на служащего из-за своего серьезного, немного печального вида.

Сама не знаю, почему я так подумала. И все-таки я четко решила, что он служащий. Быть может, из-за старого поношенного костюма… Не знаю.

Она по обыкновению запуталась, не в силах оторвать взгляда от темно-синего пальто сидевшего против нее инспектора, слишком тесного и местами вытертого на рукавах. Этот тоже был служащим, своего рода служащим. И не писал больше в своей книжечке, а наблюдал за тем, как она путается в объяснениях.

Но она знала, что ей надо сказать. Она почти не спала, а потом все утро на кухне вспоминала поездку и подготовилась отвечать на вопросы.

— Я должна сказать нечто важное, — заявила она внезапно. — Он повздорил с убитой.

Металлическое щелканье прекратилось. Она повернулась и встретила безразличный взгляд маленького блондина. Тот спросил:

— Кто? Служащий?

— Его зовут Кабуром, — сказал инспектор с костлявым лицом. — Что вы понимаете под словом «повздорили»? Он был знаком с жертвой?

Она сказала — нет, у нее не сложилось такого впечатления.

— Не знаю, в какой момент (я читала журнал), та захотела снять свой чемодан, чтобы взять что-то. И человек, похожий на служащего, Кабур, помог ей. Затем они поболтали немного в проходе, как двое, которые только что познакомились. Не думаю, чтобы они были знакомы прежде, я слышала начало их разговора. Это трудно объяснить.

— Понимаю, — сказал инспектор Грасио или Грасино. — А потом они повздорили? Почему?

Она выдержала его взгляд. У него были ясные, внимательные глаза, бледное, измученное лицо. И сказала, что догадаться нетрудно. Такое часто бывает в поездах.

Она чувствовала на себе взгляд молодого блондина, неприятный, тяжелый, быть может, несколько ироничный. Вероятно, он уже догадался, что ей доставила удовольствие эта перепалка, что она завидовала молодой брюнетке, за которой ухаживали в проходе поезда, ревновала и все такое.

— Поболтав с нею в проходе, мужчина, видимо, осмелел, что-то сказал или сделал неуместный жест… Так я поняла. Еще в купе он как-то странно посмотрел на нее… В общем, женщины это подмечают. Он явно нарвался. Говорила она. Очень громко. Дверь в купе была закрыта, я не различала слов, но интонации не оставляли сомнений. Спустя минуту она вернулась в купе одна и улеглась на свою полку. Он пришел много позже.

— Который был час?

— Не знаю. Когда я ходила в туалет переодеться на ночь, было 11 часов 30 минут. Ссора случилась примерно час спустя.

— Помните ли вы, было это до или после проверки билетов?

— После, в этом я уверена. В то время в купе уже находилась другая пассажирка, севшая в Авиньоне. Молодая блондинка, довольно красивая, в светлом платье и синем пальто. Должно быть, она читала, потому что когда контролеры открыли дверь и потребовали билеты, в купе горел только ее свет. Вы знаете, у каждой полки есть своя лампочка.

— Значит, это было после полуночи?

— Вероятно.

— Что произошло потом?

— Ничего, она легла. Позднее я услышала, как вошел мужчина и улегся на своей полке. Другой мужчина с нижней девой полки уже давно погасил свой свет. И я уснула.

— Вы ничего не можете добавить по поводу ссоры?

— Нет, думаю, я вам все рассказала.

— Не кажется ли вам, что Кабур был на нее сердит? Она вспомнила мужчину в поношенном костюме утром, во время прибытия поезда, его ускользающий взгляд, осунувшееся лицо, униженный голос, когда тот обратился к ней в дверях, прося прощения за беспокойство. Металлические щелчки возобновились. Она сказала — нет, у нее не было такого впечатления.

— По прибытии поезда он ушел сразу, не сказав ей ни слова, не взглянув даже. Чувствовалось, что ему стыдно, особенно перед другими, и он хочет поскорее нас оставить.

— А она?

— Наоборот. Ничуть не торопилась, не испытывала никакого стыда. Просто больше не думала о случившемся или хотела создать такое впечатление у других. Поболтала со мной, с девушкой из Авиньона. Человек в кожанке, попрощавшись, сошел тоже. Эти слова и «добрый вечер» накануне исчерпали весь его словарный запас.

— Значит, Кабур сошел первым. Затем мужчина по имени Риволани. Так?

Элиана Даррэс сказала — нет, Кабур сошел не первым, а после молодого человека с верхней полки. Маленький блондин внезапно прервал щелканье фишками, костлявый инспектор трижды потрогал карандашом губы.

— Молодой человек? — спросил Грасио или Грасино. — Почему молодой человек? О какой полке вы говорите?

— О верхней слева. В общем, молодой человек…

— Какой еще молодой человек?

Она, не понимая, поочередно поглядела на обоих. Взгляд маленького блондина был лишен всякого выражения, в глазах инспектора с бледным лицом читалось недоверие.

Второй объяснил ей, что обнаружен пассажир верхней полки, что им оказалась женщина по имени Гароди. Говоря, он внимательно и устало наблюдал за ней почти с разочарованием: думал, что она ошибается, и что, значит, могла ошибиться и по поводу всего остального, и что нельзя доверять ее показаниям. Безработная пожилая актриса, слегка страдающая манией величия, немного болтливая.

— Как выглядел этот молодой человек? — спросил он.

— Довольно высокий, худой. По правде говоря, я его даже не разглядела…

Маленький инспектор в шотландской куртке почти нагло коротко вздохнул, а его коллега сощурился и разочарованно усмехнулся. Она смотрела на старшего, потому что под взглядом того, другого, совсем бы растерялась.

— Послушайте, господин Грасино, похоже, вы мне не верите, но я знаю…

— Грацциано, — поправил инспектор.

— Извините — Грацциано. Я говорю, что не видела его только потому, что он вошел в купе очень поздно, когда было темно, и не зажег свой свет, когда ложился.

— Вы же сказали, что спали.

Это заметил маленький блондин. Она повернулась к нему, но тот не смотрел в ее сторону и опять занялся головоломкой, которая вызывала в ней ненависть. И у него был красивый дерзкий рот. Вот кого бы она с удовольствием ударила, так этого мальчишку. Его бы она сразу узнала, целуя этот безразличный красивый рот, потому что хорошо знала таких типов, даже слишком хорошо, у них у всех были одинаковые вкусы.

— Я спала, — объяснила она, не в силах справиться со своим голосом. — Но он споткнулся в темноте о вещи, стоявшие в проходе, ведь было тесно, и… я проснулась.

Она думала: я знаю, о чем говорю, я знаю то, что знаю, он почти упал на меня, проходя мимо, я их узнаю из тысячи, даже в темноте, у них красивый влажный рот, безразличный, как у детей, они еще почти дети, они прелестны и злы. Я их сразу узнаю, я их ненавижу.

— Это была женщина, — сказал Грасио (нет, Грацциано, он еще скажет, что я ошиблась, что я сумасшедшая). — Вы просто ошиблись…

Она отрицательно покачала головой, не зная, какими словами ответить, и думая: я не ошибаюсь, я его не видела, но я знаю, он был именно такой, как они все, как ваш маленький коллега, не похожий на инспектора, как маленький студент из бистро напротив кинотеатра «Дантон» год назад, как актеры, которых ставят в первый раз перед камерой и которым наплевать, если они поворачиваются к ней спиной. Спокойные, безразличные, владеющие чем-то, от чего можно сойти с ума, с нежной кожей, такие молодые. Входя в купе поезда, разбудив всех, шаря руками, они не извиняются. И тот не сказал «извините», а выругался, спросил, что я тут делаю, почти упал на меня. Он был, наверно, высокий, худой и неловкий, как они все, полез на верхнюю полку напротив. Засмеялся, побеспокоив девушку из Авиньона, и та рассмеялась тоже.

— Я слышала его голос. Он долго болтал с девушкой. Я могу вас заверить, что это был парень, очень молодой, не могу вам объяснить, но я знаю, что это так…

Человек по имени Грацциано встал, закрыл записную книжку со спиралью, оставив карандаш между страницами. Зачем ему эта записная книжка? Он почти ничего не записывал. Стоя, он казался еще выше, еще костлявее, огромный скелет в потертом на обшлагах пальто, с бледным и измученным лицом Пьеро.

— Другой свидетель, по имени Кабур, тоже слышал, как эта молодая женщина разговаривала с девушкой со средней полки. Вы могли ошибиться относительно голосов.

Он говорил ровным и усталым голосом, не столько для того, чтобы ее убедить, сколько для того, чтобы поставить точку и перейти к другому вопросу.

— Кстати, мы ее нашли.

Она снова отрицательно покачала головой, взглянув на маленького блондина, по-прежнему смотревшего в сторону. Сказала — быть может, не знаю, и, тем не менее, я уверена. Но одновременно думала: нет, я не ошиблась, я не могу ошибиться, женщины не ругаются, упав на вас и разбудив, надо только все как следует объяснить.

Следовало объяснить им столько разных вещей, что это заняло бы слишком много времени, и поэтому она лишь продолжала упрямо качать головой, подняв глаза на инспектора с острыми скулами. Ей снова вспомнился забитый перед отправлением проход вагона, белокурый подросток лет пятнадцати, печально стоявший рядом с купе и посторонившийся, чтобы пропустить ее. Конечно, это был не тот, но светловолосый и черноглазый мальчик в твидовом сером костюме был, конечно, связан с ночным происшествием, с голосом, который шептал что-то на верхней полке, отчего смеялась девушка из Авиньона, смеялась приглушенным смехом, вызывавшим у нее такую же ненависть, как и головоломка этого инспектора в шотландской куртке.

— Когда вы утром проснулись, пассажирки с верхней полки уже не было в купе?

Она сказала — нет, все еще покачивая головой, собираясь объяснить, что нет, я не ошибаюсь, но тогда придется рассказать о мальчике, который поцеловал ее при первой же встрече в бистро напротив кинотеатра «Дантон», рассказать о вещах, причинивших ей боль, которые кому-то могут показаться низкими, некрасивыми, и поэтому она не могла это сделать.

— Я его не видела. Я пошла переодеться в туалет около шести или семи утра, не помню точно. Во всяком случае, когда я вернулась, его не было в купе. Женщина, которую потом задушили, лежала на полке и улыбнулась мне, когда я наклонилась, чтобы уложить в чемодан халат и пижаму. Девушка из Авиньона надевала платье, снятое в темноте. Я об этом помню, потому что мы пошутили на этот счет. Лежа на спине, она никак не могла застегнуть молнию. Потом приподнялась и сказала — ну и пусть, ведь все мужчины спят.

Мужчина в кожанке храпел, даже очень сильно, лицо у него было измученное, усталое. Она решила по его рукам, что это докер или механик, что-то в этом роде. У ног стоял бледно-синий фибровый чемодан с потертыми углами. Кабур не шевелился, и она подумала, что он, скорей всего, наблюдает за одевающейся малышкой с голыми плечами, которая, возможно, была весьма порочной девицей, кто ее знает. Думать так было недостойно и нехорошо. Тот бедный мальчик думал о чем-то другом, это она поняла по его осунувшемуся лицу с выражением отвратительной покорности в глазах, когда он слезал с полки.

— Вас кто-нибудь встречал на вокзале?

— Нет. А что?

— Просто так.

Огромный Грацциано укладывал свою книжечку в карман и, продолжая смотреть на него, она глупо добавила:

— Я хотела бы поделиться своим ощущением. Понимаете, никто из тех, кто был со мной в ту ночь в купе, не мог совершить эту ужасную вещь. Я это чувствую инстинктивно.

Высокий инспектор покачал головой немного смущенный, сказал «спасибо» и взглянул на маленького блондина. Вставая со своего места с отсутствующим видом и с отсутствующим взглядом, тот уже запихивал мохеровый шарф в шотландскую куртку.

Она проводила их до двери.

— Можете ли вы завтра заехать на Кэ д'Орфевр, кабинет 303, третий этаж? — спросил тот, чье имя оканчивалось на «о» и которое она бы снова исказила, если бы произнесла сейчас.

Она кивнула, и он сказал: может быть, она вспомнит еще что-то, другие подробности, словом, даст показания. Он тоже подумает о том, что она им рассказала. И вот, закрыв дверь и прислонившись к ней, она стояла уязвленная, в ярости на саму себя. Но они уже ушли.

Три минуты спустя в дверь позвонили снова. Она уже вернулась в комнату, но не решилась сесть в то же кресло, потому что это породило бы в ней испытанное разочарование. Поэтому легла на диван, закрыв глаза рукой. Встав на звонок, она уже догадалась, что это тот маленький инспектор, сама не зная почему, догадалась сразу, когда рука обнаружила на диване коробочку забытой им головоломки.

Металлическая коробочка, три десятка фишек с номерами, черные на красном фоне маленькие квадратики, перемещая которые, нужно расположить их в определенном порядке, игрушка.

Она снова чуть не потеряла свою домашнюю туфлю, идя по коридору. И прежде чем открыть, взглянула на себя в зеркало у двери. Совсем рядом, в выпуклом стекле, она увидела лицо надзирательницы пансиона, в котором находилась 25 лет назад, потешной женщины с большими черными глазами, широким открытым лбом и длиннющим носом. Она подумала, что немного похожа на Кабура.

Белобрысый инспектор в шотландской куртке с аккуратно завязанным шарфом широко и нагло улыбался, как они это делают все, когда вы им нужны. Он сказал, что забыл кое-что на диване, и по-хозяйски вошел в квартиру.

Она заперла дверь и пошла за ним в гостиную. Он сразу подошел к дивану, поискал, наклонившись, головоломку.

— Она у меня.

И показала металлическую коробочку, не раскрывая руку. Тот подошел к ней, и поскольку она все еще прижимала к груди его игрушку, спокойно посмотрел на нее с притворным простодушием во взгляде, как делают все они, и добавил — извините, я забыл. Потом протянул руку, и она сказала себе: ты должна отдать, это инспектор полиции, ты спятила. Резким жестом протянула игрушку с глупой улыбкой, прекрасно зная, что улыбка глупая, почувствовала тепло его руки, а он продолжал с тем же безразличием и без улыбки смотреть на нее.

— Мы забыли задать вам один вопрос.

Ей пришлось немного отступить, потому что, запихивая коробку в карман, он стоял совсем близко.

— Когда вы покинули купе, жертва тоже готовилась выйти?

— Не знаю. Полагаю, что да. Я им обеим сказала «до свидания» — ей и светловолосой девушке из Авиньона. Думаю, они собирались сойти следом за мной.

— В проходе было много народу?

У него был писклявый голос, куда менее красивый, чем у того, другого, который ждал его внизу в машине.

— Да, много. Но я не стала выходить первой, не люблю толкучку.

— Вы ничего не заметили, что могло бы быть как-то связано с преступлением?

— Кажется, нет.

Она сказала, что еще подумает, что не обращала тогда внимания. Не могла же она предположить, что в купе, которое она покинула, будет задушена женщина и что молодой инспектор придет спрашивать ее об этом.

Тот улыбнулся, сказал — вероятно, и прошел мимо нее в коридор. Перед зеркальцем, висевшим около двери, он остановился, посмотрел на себя, сказал: смешно, какие штуки придумывают, ну и рожа.

Затем сунул руку в карман, где лежала его головоломка. Объяснил, что все повсюду забывает. Спросил: она не такая?

— Нет, не думаю.

Он покачал головой — ладно, вероятно, до завтра, если я буду там, когда вы придете.

— У меня такое впечатление, что от меня мало проку.

Он сказал напротив. И сам открыл дверь.

— Вся история с Кабуром — все-таки что-то новое. Теперь мы едем к нему, посмотрим, сумеет ли он от нас что-нибудь скрыть.

— Вы его подозреваете?

— Кого? — спросил он. — Я? Я никого не подозреваю. Сказать по правде, я очень плохой полицейский, я ненавижу подозревать людей. Предпочитаю приговаривать их всем скопом. Невиновных людей нет. Вот вы, скажем, верите в невиновность?

Она глупо рассмеялась, понимая, что ведет себя глупо с этим парнем, болтающим всякую чушь и не похожим на инспектора, да к тому же явно насмехающимся над нею.

— Вы считаете невинным делом, когда кто-то кому-то помогает снять чемодан, намереваясь затем потискать этого кого-то в коридоре?

Он отрицательно покачал головой и уже со знакомым ей надутым видом спросил: зачем такой красотке понадобилось снимать чемодан?

— Что она хотела взять оттуда?

Элиана Даррэс попыталась вспомнить, снова увидела молодую брюнетку, у которой задралась юбка, когда она поставила ногу на полку, взгляд Кабура.

— Думаю, аспирин.

Он сказал, что это не имеет значения, но что в любом случае невиновных людей нет, разве что в юном возрасте. Потом — все одна мерзость.

Она стояла в дверях, размахивая, как ненормальная, руками. А он пошел, слегка кивнув на прощание головой. После этого она не вернулась в квартиру, не закрыла за собой дверь, а все следила за его фигурой на лестнице глазами прислуги, которую кадрили на балу, ну форменная дура.

Эрнест-Жорж-Жак Риволани, шофер-экспедитор, родившийся 17 октября 1915 года в Мё (департамент Сена-и-Марна) и проживавший тупик Вийу, дом № 3, Клиши, был убит пулей 45-го калибра из пистолета «Смит-и-Вессон» в затылок, в упор, около 23 часов, как раз за 11 дней до своего дня рождения, в честь которого его жена уже купила ему пару меховых ботинок.

Он лежал в выходном костюме, уткнувшись лицом в цементный пол, подвернув под живот руку и закинув другую за голову, под самой дверью своего гаража, куда собирался, но не успел поставить машину «Ситроен» 1952 года, мотор которой заглох посреди двора.

— Какая подлость, — сказал Малле.

Он не спал всю ночь, потому что именно ему позвонили в час ночи, и теперь, стоя в распахнутом плаще, только качал заросшим тупым подбородком, глядя, на труп застывшим, немного безумным от усталости взглядом. Накануне, в воскресенье, пока Грацци и Габер ездили от Риволани к актрисе и от актрисы к Кабуру, он мотался по всему Парижу с записной книжкой жертвы, проверяя помеченные там адреса.

Грацци, у которого не было телефона, потому что он не желал платить за него тридцать пять тысяч франков, ему их вечно не хватало, проспал сном праведника с 11 вечера до 8.15 утра. Выбритый, сердитый, в чистой рубашке, он, впрочем, был готов к работе. Таркэн еще не прибыл, потому что находился в нервном состоянии и пожелал сначала заехать на Кэ, чтобы поговорить с кем-то, способным подставить «зонтик». Грацци, конечно, хороший полицейский, но не мешает иметь прикрытие.

— Какая подлость, — повторил Малле, качая головой. — Его жена сначала кричала, а теперь, когда дети с ней, молчит и смотрит на тебя, словно ты можешь вернуть ей мужа. Все время вспоминает меховые ботинки (у меня голова от этого кругом идет), которые купила ко дню его рождения. Она говорит только об этом. Ему, мол, было холодно в кабине грузовика. Клянусь тебе, это так.

Грацци кивал головой, смотрел на распростертое тело и думал о том, какой он болван, что дал всучить себе это дело. За двадцать лет должен же я был научиться делать только то, что умею. А Таркэн все не едет.

Риволани упал вперед, отброшенный, как бумажная кукла, выстрелом из крупнокалиберного пистолета, после чего прополз еще метр. Выстрел был такой силы, что половину его головы разнесло вдребезги, и в глубине бокса виднелась большая лужа крови.

Один из жандармов как раз возился там. Грацци отвел глаза и посмотрел на «Ситроен». Малле, как намагниченный, следовал за ним так близко, что можно было различить запах его волос. Они у него были такие же густые, как и на бороде, дважды в день он смачивал их дешевым бриолином.

На залитом цементом дворе друг против друга стояли десять трехметровых боксов с поднимающимися вверх железными дверями, которые запирались на замок. Дом Риволани находился в конце улицы, в тупике, поросшем редкой травой.

Как и каждое воскресенье, если он не был в поездке, шофер с женой и старшим сыном, парнем лет тринадцати, который сегодня пропустил школу и в ближайшие дни будет для своих товарищей героем происшествия, отправились в кино.

— Когда они вернулись?

— В 11–11.15 вечера. Ездили в кинотеатр «Сен-Лазар». Из-за этой истории в поезде Риволани решил повезти их на что-нибудь веселое. Потом, высадив семью у дома, поехал сюда, чтобы поставить машину в гараж. Жена говорит, что он пользовался ею только по воскресеньям, чтобы съездить на дачу или в кино. Забеспокоилась она, когда тот не вернулся спустя целый час. И как только сын лег спать, отправилась в гараж, решив, что он задержался, чтобы что-то починить. На ее крики сбежались соседи и сообщили о случившемся в комиссариат Клиши.

Грацци смотрел на чистые сиденья машины, на щиток. В свободные часы Риволани приходил сюда с сыном. Они чистили машину, обсуждая ее достоинства, — уверенный в себе отец и уверенный в отце сын. Точно так же Грацци будет вести себя с Дино, когда тот подрастет и они купят машину.

— Никто ничего не слышал?

— Ничего. Пока жена не закричала. Самое странное, что она сама погасила фары, она помнит, как погасила фары. Понимаешь?

Ну вот, подумал Грацци, не хватало только, чтобы он начал хныкать. А тут как раз появится Таркэн и тоже начнет приставать.

Малле привык недосыпать и сейчас только качал головой. Затормозив посреди двора на своей «403-й» черного цвета, подъехал патрон. Сзади у машины был крюк. Во время отпуска к нему крепили прицеп с лодкой.

Не подходя, Таркэн слегка помахал рукой Грацци и Малле, вошел в бокс, выставив свое пузо беременной женщины, и наклонился над трупом. Жандармы и заместитель комиссара Клиши наблюдали за ним. Секунд через тридцать он поднялся, освещенный внезапно появившимся в этот октябрьский понедельник солнцем, и с облегчением произнес единственную за все утро толковую фразу:

— Этакую пушку можно купить только из-под полы, дети мои. С 45-м калибром по улицам уже не бегают. Ублюдок, который пользуется такими пулями, — профессионал. Но тут он сделал серьезный промах, потому что если вы встречали гангстеров, оставляющих после себя такую визитную карточку, значит, вы их знаете лучше меня!

Бенжамин-Бэмби-Бомба стояла на краю тротуара в своем синем пальто с карамелькой во рту, с пустым спичечным коробком в руке, все еще ощущая на губах вкус поцелуя, и слушала свистки поездов. И говорила себе, что ей все обрыдло, обрыдло, обрыдло. Почему именно с ней должно было такое приключиться?

Часы показывали чуть больше шести, она это заметила выходя. Она больше не плакала — хоть это неплохо. Завтра ей придется вволю наплакаться, после того, как господин Пикар скажет ей: вы очень милы, мадемуазель, вы грамотны и расторопны, не сомневаюсь в вашей скромности и честности ваших объяснений, но я вынужден вас уволить.

Господин Пикар не станет, конечно, разговаривать с ней таким тоном, но ее все равно уволит в тот же день, как дуру, как тетерю, как изрядную идиотку.

Даниель любил словечко «тетеря». Он говорил так применительно к первому встречному, шоферу например: мол, встретил сейчас тетерю. Это могло означать — психопата, тупицу, ветрогона, пустомелю.

Она больше не плакала, но глаза словно застилал туман, искажавший очертания вокзала, стоянки машин перед ним, автобусов, направляющихся в сторону площади Бастилии. Этот город, о котором она столько месяцев мечтала, как дуреха, как набитая провинциальная тетеря!..

Завтра ее уволят. И отберут комнату. Все кончится даже не начавшись. А всего три дня назад она мечтала, что будет жить в Париже, аппетитно оскаливая при этом красивые зубки, которые дважды в день чистила «Селином», настоящим медицинским дантифризом. В синем пальто, купленном всего месяц назад, с красивыми волосами и ногами, синими глазами, которые разбивали даже ее собственное сердце, когда она смотрелась в зеркало. Грамотная расторопная девочка с дипломом школы Пижье, тремя платьями и тремя юбками в чемодане и пятьюдесятью тысячами франков в сумочке.

И вот появляется этот Малыш, едва начавший бриться, баловень, считающий себя седьмым чудом света, а всех остальных тетерями, не умеющий сделать двух шагов, не наступив вам на ноги и не разодрав чулок, мой малютка, моя радость, моя любовь, мой Даниель…

Затем она увидела себя в автобусе, который шел в сторону Бастилии, и у нее спрашивали билет. К счастью, оказался один, как раз до Бастилии. Да, ей все обрыдло, она пройдется пешком, неважно куда, со вкусом поцелуя на губах и с карамелькой во рту и поплачет вволю. Никто не увидит ее слез. Он разорвал три пары ее чулок. Я хочу умереть, клянусь всеми святыми, я хочу умереть, если не увижу его снова.

На площади Бастилии, выходя из автобуса, размахивая пустыми руками, потому что, убежав с работы в четыре часа, забыла там сумочку, она впервые подумала: «А ведь я уже была тут, он находился рядом, все было ужасно и чудесно, если бы мама узнала, она упала бы в обморок, но мне все равно, все равно, тем хуже, я плачу».

Пересекая площадь, она плакала, как дура, «тетеря», «плевать я хотела, пусть не смотрят на меня», а площадь была огромная, черная и блестящая, окруженная далекими огнями. Дала ли я ему хоть денег, чтобы он поел в поезде?

Они проходили тут с ним вместе. Повсюду, куда бы я ни пошла теперь в этом мокром городе, я буду находить наши следы. Когда же это было? В субботу. Такси.

— Я не вернусь сейчас домой, — сказала она себе. — Дойду пешком до Пале-Рояль, найду там плохо освещенное кафе, где мне дадут яичницу из двух яиц, почитаю газету, пока буду есть, и потом пешком же дойду до улицы Бак. Поднимусь к себе и приберу в комнате, словно ничего не было. Или зайду в другой бар и наделаю глупостей. Поболтаю с официантами, буду танцевать, буду пить крепкие напитки, от которых кружится голова и которые приносят забвение, но разве есть развлечения, которые помогут забыть Малыша?

Три дня назад она рассталась с матерью и маленьким братом на перроне авиньонского вокзала. И села в поезд, оскалив хищно зубки, отчего мать спросила: «Тебе не жаль нас покидать?» Она ответила: «Скоро увидимся, на Рождество!»

Это означало через три месяца. Пустяки. А что такое три дня?

Эвелин-Берт-Жаклин Лаверт, супруга Гароди, двадцати семи лет, красивая, хорошо сложенная длинноволосая брюнетка, рост 1 м 60, особые приметы: скрытная, лживая, упрямая, вспыльчивая, с ужасом рассматривала своими большими синими глазами розовую папку, которую Малле снял с подоконника и протянул ей через стол. После убийства девушки из Авиньона «курс трупа» понизился еще на 35 тысяч франков.

— Пяти вам мало?

— Вы с ума сошли! Вы мерзкий тип!

Она начала хныкать, обхватив голову красивыми руками, сидя в совершенно новом, шикарном, только чуть поношенном замшевом пальто.

— Вы все время лжете!

— Нет, я не лгу!

— Вам так хочется стать шестой?

— Что вам сказать? Я ничего не знаю.

— В этом купе было шесть человек. Остаетесь вы одна. Другие тоже ничего не знали. Их уничтожили потому, что они ничего не знали. На этот счет мы согласны с вами. Тогда скажите то, чего вы не знаете.

Она отрицательно мотала головой. Малле полистал розовую папку и бросил в корзину рядом с собой.

— Желаю удачи, — сказал Грацци. — Продолжай.

Он вышел из-за стола с ощущением тошноты. От усталости или от отвращения.

— Грацци? Это Жуй. С тобой хотят говорить из Марселя.

— Что там такое?

— Да вот некто…

— Займись им. Я занят девочкой.

— Он хочет говорить только с тобой.

— Переключи его на себя, ладно?

ВОПРОС: — Ты сказал нам, что знал Габера много месяцев. Когда ты познакомил его с Жоржеттой Тома?

ОТВЕТ: — Около двух месяцев тому назад. Мы вместе обедали в одном из ресторанов Старого рынка.

ВОПРОС: — Когда вы решили убить Элиану Даррэс?

ОТВЕТ: — Не сразу. Мы встречались несколько раз, и Жан-Луп рассказывал о своей профессии, о коллегах. Это была игра. И мы смеялись, потому что Жоржетта была наивна и ее легко бы поймали. В общем, так все и было. Однажды я им рассказал об Элиане Даррэс. Она ведь отдала мне свой ключ, и у нее были деньги.

ВОПРОС: — Сколько времени ты не виделся с Элианой Даррэс?

ОТВЕТ: — Несколько месяцев. Я знал, что она меня искала в бистро на площади Дантона, где мы познакомились, но я не ходил туда больше… С той историей все было кончено.

ВОПРОС: — Кому принадлежит замысел?

ОТВЕТ: — Всем троим. Каждый вносил в него свое, это ведь была игра. Потом Жан-Луп сказал, что раз план нами разработан, то глупо не привести его в исполнение. Тут я понял, что это серьезно, и испугался. Поговорил с Жоржеттой. Но она сказала: «Послушаем его. Ведь обязательств это на нас никаких не налагает». Однажды мы пошли к нему в гости, к Аустерлицкому мосту. Он показал нам свои револьверы. Сказал, что у него есть и с глушителем. Мы, мол, ничем не рискуем, ведь он будет в курсе, когда станет поступать информация. В общем, все будет знать.

ВОПРОС: — Мысль убить кого-либо до ограбления принадлежит ему?

ОТВЕТ: — Он объяснил, что есть только одно идеальное преступление — преступление без мотивировки. Если в ходе расследования убивают двух свидетелей, в числе которых и тот человек, которого решено убить с самого начала, то нет никакого риска. Он, мол, знает тех, с кем работает. Они бросятся расследовать первое убийство и просто свяжут два других с первым. Первое же как раз будет немотивированным.

ВОПРОС: — Значит, Габер предвидел три убийства? И ты не отступил?

ОТВЕТ: — Не знаю. У меня было такое впечатление, что все это кем-то выдумано. Первой начала колебаться Жоржетта. Мы объяснились с ней в тот вечер, когда вернулись домой. Мне казалось, что Жан-Луп прав. Ведь с той минуты, когда было решено убить одного, число убийств уже не имело значения. Я и сейчас так думаю.

ВОПРОС: — Несмотря на убийство Риволани и маленькой Сандрины?

ОТВЕТ: — Я же не знал тогда, кто это будет. И сейчас, когда я говорю, что число ничего не меняет, мои слова могут показаться абстрактными, я не вижу лиц. Я ведь никогда не видел ни Риволани, ни Кабура, ни девушки. Поэтому, видимо, у нас с Жоржеттой было такое ощущение, будто все это неправда.

ВОПРОС: — Когда вы решили осуществить свой замысел?

ОТВЕТ: — Когда я узнал, что Элиана едет на юг сниматься в фильме.

ВОПРОС: — А когда ты это узнал?

ОТВЕТ: — За два дня до ее отъезда. В тот же день я обнаружил у нее чековую книжку. За домом я следил давно. Когда она уходила, я открывал квартиру ключом. И ничего не трогал. Только искал чековую книжку. Она никогда не оставляла ее дома. Но однажды, видимо, срочно убежала за покупками и не взяла сумочку. А там оказалась книжка и вызов на съемку. Я вырвал из середины чистый бланк, отрезав его лезвием. В момент расследования Жан-Луп должен был спрятать чековую книжку, чтобы ее не приобщили к делу.

ВОПРОС: — Откуда ты знал, сколько у нее денег на счету?

ОТВЕТ: — В столе я видел листок с расчетами. Она была очень внимательна к своим расходам. Я проверил, не сняла ли она накануне со счета крупную сумму.

ВОПРОС: — Когда ты заполнил чек?

ОТВЕТ: — Это сделал не я, а Жоржетта. Мы трудились над этим два вечера. Подделывали подпись по образцу, найденному в старой ведомости.

ВОПРОС: — Но подпись для бланка могла быть другой.

ОТВЕТ: — Мы шли на риск. Я должен был получить деньги в пятницу утром. Если бы это сорвалось, мы бы прекратили дело. Жан-Луп дал мне старые водительские права на имя Рахиса. Фото мы переклеили. В банке пришлось ждать довольно долго, но в конце концов все выплатили.

ВОПРОС: — Откуда вы узнали, каким поездом Элиана Даррэс вернется в Париж?

ОТВЕТ: — Жан-Луп для какого-то дела запросил список пассажиров, забронировавших места в поездах и самолетах из Марселя и Ниццы, мы считали, что она пробудет в Марселе до среды или четверга. Ведь вызов ее кончался в среду. Жоржетта без труда добилась у «Барлена» командировки в Марсель.

ВОПРОС: — Вы предупредили ее, чтобы она взяла билет в то же купе?

ОТВЕТ: — Нет. Понять не могу, как она оказалась в том же купе. Просто должна была ехать в одном поезде. Если бы ей пришлось вернуться в четверг, то сказала бы, что простудилась.

ВОПРОС: — Ты думаешь, она нарочно взяла билет в то же купе?

ОТВЕТ: — Выиграв в лотерее, она решила отказаться от замысла. Но забыла, что в пятницу я уже получил деньги по чеку. Ее телеграмму мне доставили только в пятницу.

ВОПРОС: — Почему она решила отказаться от замысла? Почему предпочла шести миллионам 700 тысяч?

ОТВЕТ: — Надо было знать Жоржетту. Выиграй она даже половину, четверть, десятую долю этой суммы, она бы все равно приняла это за знак судьбы. Поэтому и хотела все прекратить. Она ведь еще ни разу ничего не выигрывала.

ВОПРОС: — Ты помнишь текст телеграммы?

ОТВЕТ: — Да. «План невозможен. Объясню. Жоржетта». Я было подумал, что она сдрейфила. Но ведь я получил телеграмму лишь в пятницу, уже вернувшись из банка.

ВОПРОС: — Она, должно быть, послала ее немедленно. Но это мы узнаем.

ОТВЕТ: — Телеграмма отправлена на Дюпон-Латен, я там оставляю вещи в камере хранения. Зашел туда только в пятницу вечером.

ВОПРОС: — Это там ты оставил деньги? И револьвер?

ОТВЕТ: — Да, в чемодане Жан-Лупа.

ВОПРОС: — Допустим, Жоржетта Тома в состоянии волнения и надеясь, что успеет что-то сделать, сумела заказать место в том же купе, что и Элиана Даррэс. Вы узнали об этом до ее возвращения?

ОТВЕТ: — Нет. Не я, Жан-Луп по списку брони. Она это, вероятно, сделала для того, чтобы он все понял и испугался. Не могло быть и речи, чтобы кого-то из нас арестовали.

ВОПРОС: — По прибытии она, однако, попыталась удержать девочку из Авиньона. Как ты это объяснишь?

ОТВЕТ: — Никак. Такой уж она была. Думаю, в последнюю минуту испугалась, что, если ничего не сделает, по ее вине нас могут схватить.

ВОПРОС: — Когда ты узнал, что ее убили?

ОТВЕТ: — Когда приехал к Жан-Лупу, часов в 11. Мы должны были встретиться у него. Жан-Луп только что вернулся с вокзала после первых мер, принятых полицией. Трамони остался запертым в квартире. Жан-Луп сказал, что его деньгами мы поделимся. Меня это совсем сразило, я никак не отреагировал.

ВОПРОС: — Каким образом Габер смог увести с собой Трамони?

ОТВЕТ: — У него была машина Жоржетты. Он сказал, что должен его арестовать. Но если тот не станет поднимать шум, то есть шанс его спасти. Трамони был трусом.

ВОПРОС: — Когда вы его убили?

ОТВЕТ: — По возвращении с улицы Круа-де-Пети-Шан. Я не знал, что Жан-Луп собирается его убить. Мне казалось, что смерти Жоржетты достаточно. В своей квартире у Аустерлицкого моста он вынул револьвер с глушителем. Трамони как раз считал банкноты, он даже не заметил, как в него выстрелили. Тело мы спрятали под кроватью. А ночью, часа в два-три отвезли на машине и сбросили в Сену у набережной Рапе.

ВОПРОС: — Отчего вы убили Элиану Даррэс, получив деньги по ее счету, нам понятно. Но зачем Кабура?

ОТВЕТ: — Жан-Луп говорил, что следует действовать по плану. Он все приговаривал: «Мы утопим рыбку». Однако потом признался, что сделал ошибку, что у него неприятности.

ВОПРОС: — Когда узнал, что кто-то из соседнего купе слышал его разговор с Трамони?

ОТВЕТ: — Да. Он понял, что это еще один свидетель. Но не знал, кто именно. Он сообразил, что это произошло лишь после того, как вы вместе побывали на Лионском вокзале для расследования. Тогда он увидел, что в купе не два чемодана (сначала он решил, что у Жоржетты были два чемодана с вещами для демонстрации), а один. Если кто-то вошел в купе до служащего железных дорог, значит, тот человек мог его видеть. Им мог быть только один из пассажиров, ехавших в купе, ведь он забрал свой чемодан.

ВОПРОС: — И все?

ОТВЕТ: — Нет. В дороге произошел непредвиденный случай, непонятный ему. Ссора Жоржетты с Кабуром, об этом рассказал Трамони. В тот вечер Кабур сам сообщил вам по телефону свой адрес. Тогда Жан-Луп сказал, что рисковать нельзя. Последовал за ним и убил в «Центральном» после антракта. Но я узнал об этом только на следующий день.

ВОПРОС: — Кто придумал трюк с лифтом?

ОТВЕТ: — Я. Однажды Элиана заставила меня долго ждать ее перед домом, и я решил поиздеваться над ней. Я объяснил Жан-Лупу, как это делается.

ВОПРОС: — Это не ты убил Элиану Даррэс?

ОТВЕТ: — Я никого не убивал. Я не знал, как все прекратить. Жан-Луп утверждал, что это необходимо. После Трамони он только об этом и думал. Говорил, что после первого раза все уже просто. О том, что убит Ривалони, я узнал из сегодняшних утренних газет. Вы же мне сообщили, что он убил и девушку.

ВОПРОС: — Когда Габер узнал, что мадам Гароди не было в поезде?

ОТВЕТ: — С самого начала. Это он ведь говорил с контролерами в первый день. Они вычеркивают имена отсутствующих пассажиров из списка. Мадам Гароди не была вычеркнута. Жан-Луп промолчал на этот счет. Допрашивая мадам Гароди, он знал, что она лжет, однако, утверждая, что была в купе, только еще больше вас запутывает.

ВОПРОС: — Габер знал также, что кто-то все же занимал полку. Это не беспокоило его?

ОТВЕТ: — Конечно. Его беспокоило и многое другое. Глупости Трамони. Его слишком многие видели в поезде. Он нашел у Жоржетты лотерейный билет во флаконе из-под аспирина. Мы узнали из показаний свидетелей, что Жоржетта вынула его из чемодана. Она, видимо, решила держать его при себе. Такая уж она была. А Трамони не нашел ничего лучшего, как положить пустой флакон обратно в чемодан. Жан-Луп говорил, что в результате таких накладок можно и попасться.

ВОПРОС: — Трамони сказал, как он узнал о выигрыше?

ОТВЕТ: — Это был жалкий тип. Когда я увидел его у Жан-Лупа, он весь дрожал. Признался, что только хотел отобрать у нее билет. А потом испугался, что она закричит. Она записывал все номера проданных билетов. А так как та ничего не сказала о выигрыше, то подумал, что она еще ничего не знает. Тогда он взял отпуск и последовал за ней в Париж. Просто понять не могу, как Трамони собирался выйти сухим из воды после ее убийства. Нет, он был круглый идиот.

ВОПРОС: — А как вы собирались выйти сухими из воды?

ОТВЕТ: — Не знаю, я рассчитывал на Жан-Лупа. Когда мы втроем обсуждали план у него, все казалось так просто. Мы ведь не видели лиц. Я даже не видел револьвера, пока он не показал его мне.

ВОПРОС: — За что ты его ненавидишь?

ОТВЕТ: — Я не ненавижу его.

ВОПРОС: — Почему же ты валишь все на него?

ОТВЕТ: — Потому что все это теперь не имеет значения. Потому что ничего не изменится. Потому что, когда я явился в поезд, по чеку уже было получено. Если бы это не сделал Трамони, то Жан-Луп сам убил бы Жоржетту. Я уверен. Ему нужно было кого-то убить.

ВОПРОС: — Какую цель преследовал ваш план?

ОТВЕТ: — Не понимаю вопроса.

ВОПРОС: — Зачем вы все это сделали?

ОТВЕТ: — Не знаю. Мы хотели уехать в Южную Африку или в Австралию. Я бы поехал первый с шестью миллионами Элианы, затем немного позднее приехала бы Жоржетта. Быть может, и Жан-Луп. Не знаю. Мы бы что-то предприняли. Мы бы уехали.

Ребенок (фр.) — здесь и далее прим. перев.

Кэ д'Орфевр — набережная Орфевр, где находится Полицейское управление.

Тино Росси — известный эстрадный певец, тоже корсиканец.

Прежняя форма французских полицейских — «ажанов».

Автор дает исчисление то в старых, то в новых франках, которые на два нуля меньше.

Сокращение от Иезуитов.