Если вы курите, и у вас хоть раз кончалось курево, то вы меня поймете. Когда курящий остался без сигарет, то, как сказал мне один умный человек: "Впечатление такое, что про тебя все забыли". Хуже этого только остаться где-нибудь с табачком, но без огня. Это — натуральная полярная лиса!

Все забыли обо мне примерно часа в три пополуночи, когда я насмерть сцепился с посетителями форума "Альтернативная история". Ох, как же меня достали эти гаврики! С одной стороны — нормальные, вполне знающие во многих вопросах ребята, с другой — надутые снобы, которые ни бельмеса не соображают в других вопросах. Ну, ведь по-человечески им объясняю, что промышленный потенциал России на рубеже XIX-ХХ веков просто не был реализован. В случае применения в стране политики, типа "Большого скачка" при Мао Цзэдуне, Россия могла бы выйти на уровень производства стали раз в десять выше, чем в реальности. Нет, блин, начали меня бомбить байками про несоответствие производительных сил и производственных отношений. Ну, это они мне зря — я классиков еще в институте на «отлично» сдавал. Судя по лексикону, ребята-то много моложе, и эти тезисы я, пожалуй, получше ихнего рублю…

Не знаю, как у вас, а я, когда злюсь, дымлю, словно паровоз, без остановки. Опомнился и остановился, только сунув руку в пустую пачку. Приехали! Придется идти за сигаретами. "Недремлющий брегет" ехидно сообщил мне, что в ближайшие пять-шесть часов курево я смогу приобрести только в круглосуточном магазине, до которого топать минут двадцать. М-да уж. Да делать нечего — придется шагать. Еще хорошо, что я один дома. Лето, пора отпусков, и моя благоверная половинка вместе с тремя беспокойными чадушками пребывает на даче. Через неделю и я к ним присоединюсь, а пока… Вставай, солдат, труба зовет!

Я с детства люблю ночной город. Тогда он казался каким-то волшебным, сказочным. На загадочных ночных мостовых шуршали шаги волшебников и фей, метались тени чудищ и призраков, и становилось чуточку страшно, но безумно интересно. А теперь, я иду по спящим улица города-труженика, города-купца, города-олигарха и соприкасаюсь с ним, и понимаю его усталость, и радость отдыха после долгого трудового дня. И он отвечает мне тем же. Это — мой город, и я люблю его…

Так, а вот этого я не люблю! Загулявшая компания подвыпивших тинэйджеров докопалась до пары людей, явно старше себя. Женщину схватили за руки, а мужика… Господи, мужичонка-то — с ноготок. Мне, небось, и до плеча не достанет. А что это там сверкнуло? Ну, обнаглели, уроды малолетние.

— Слышь, орлы, вы себе противников по возрасту подбирать не пробовали? Или хотя бы по силе?

Юные шакалы как по команде испуганно оборачиваются в мою сторону. Но, решив, что один мужик для них не угроза, успокаиваются.

— Иди, куда шел, козлина! — лениво замечает один из них.

Маленькие еще, небитые. Попробую без травм…

— Деточки! Ступайте по постелькам, баиньки! Валите по норам, молокососы, пока дядя добрый!

Точно, небитые. Двое оставляют в покое свою жертву и лениво, вразвалочку, направляются ко мне. В свои сорок с хвостиком я успел трижды побывать на войне и кое-чему там научиться. В частности — определять сразу наиболее опасного противника. Так что крепыш в широченных портках с дрянным выкидным ножом в руке меня мало интересует. Пока. А вот второй — неприятный тип. Из-под низкого обезьяньего лба цепко смотрят маленькие злые глазки. Руки прижаты к телу, сам напрягся, как пружина. Жаль мальчик, что твоей маме никто не рассказал про аборт…

… Я ухожу с линии удара и быстро провожу связку: удар ногой под колено, тут же удар ногой в пах и в завершение — удар коленом в лицо согнутому оппоненту, которому я добавляю сцепленными руками по затылку. Лягте, юноша, полежите. Только не долго, а то простудитесь на асфальте…

Гоп! Лезвие ножа проходит сантиметрах в двадцати от моего бока. Дитя, никогда не хватайся за нож, если не умеешь им драться. Перехватить руку с ножом недолго, а для успокоения я добавляю упавшему крепышу каблуком под ребра. Спи спокойно, дорогой товарищ! Минут десять ты не боец.

— Ну, вы, сученята! Рванули отсюда на рысях, а то я обижусь!

Теперь ко мне кинулись все четверо уцелевших. Упс! Старый я уже стал, толстый и негибкий. Потому-то мне в ухо и прилетело, да так, что на ногах еле устоял. Все, я обиделся!

Ближайший ко мне молодец получил удар в сердце из арсенала незабвенного Брюса Ли. Только тот бил хитро расставленной ладонью, а я — по-простому, по рабоче-крестьянски, кулаком. Но юноша, кажется, оценил находку бравого китайца. Глаза резко стекленеют, и он мешком валится наземь. Ну-с, продолжим?

Нет, не продолжим. Оценив ситуацию, оставшиеся подростки разворачиваются, и смело кидаются наутек. Скатертью дорога! Теперь имеет смысл проверить, не порвали ли мне ухо, и, кстати, узнать как дела у пары. Ухо цело, только болит, женщина, кажется, не пострадала, только напугана, а мужчина… Ого! Голова в крови, лицо белее мела. Так, я не доктор и пора звать профессионалов. А женщина…

В свете далекого фонаря я с трудом различаю ее лицо, но, разглядывая его вплотную, могу сказать с уверенностью: она моложе своего спутника лет на…дцать. Совсем еще юная девушка, очень красивая. Точеная фигурка, короткие светлые волосы, огромные лучистые глаза. И смотрят на меня так, как хотел бы любой мужчина — как на последнюю надежду.

— Знаете, похоже, Вашему спутнику крепко досталось. Давайте я сейчас «скорую» вызову.

Она с испугом смотрит на меня:

— Скорую? Нет, пожалуйста, не надо…

О как! Что бы это значило? А-а, кажись, знаю… Дурь. Укололись или накурились. Небось, молоденькая подружка решила улучшить «показатели» своего старшего товарища с помощью «допинга», а теперь дергается, что врачи обнаружат. Так-с, ну-ка, ну-ка… Ну, да ладно, кажется, голова не так уж пострадала, чтоб он до утра не дожил. Сейчас, разберемся…

— Эй, браток. Сам-то встать сможешь?

— Попробую, — голос звучит глухо и неразборчиво, но говорит мужик осмысленно. И то хлеб.

— Давай-ка, друг, помогу. Вот так. Молодец. Ну что, такси вам поймать? Бабки-то есть?

— Нет, нет, такси не нужно, — снова влезает в разговор девица. — Мы сейчас, отсидимся и пойдем.

Миленько. Просто "отсидимся и пойдем!" Что она плетет?

— Девушка, милая, вы ничего не напутали? Да ведь ваш э… друг в таком виде, что вы дойдете до первого мента. А потом будете долго-долго объяснять, почему ходите в таком виде, что у вас за проблемы со «скорой» и еще много-много чего…

Она испуганно смотрит на меня, а потом тихо-тихо, почти на самой грани слышимости, спрашивает:

— Простите, вы ведь проживаете поблизости? Возможно, вы могли бы оказать нам гостеприимство?

После этих слов она снова впивается в меня своими фантастическими, лучистыми глазами. Да, таким глазам невозможно отказать…

— Что ж, барышня, прошу вас и вашего спутника проследовать за мной в мою скромную обитель, — по-моему, я довольно верно воспроизвожу ее странную речь. — Позвольте, сударь, предложить вам опереться на мою руку — я галантно, с максимумом издевки, протягиваю ладонь мужичку.

— Благодарю вас, сударь, — бормочет он, кажется на полном серьезе. Мать вашу, вас что — обоих по голове наподдали?

Ладно, пошли. Не очень быстро, но все же куда быстрее парализованных черепах и престарелых улиток, мы добираемся до моего подъезда. Девушка тащит в руках значительных размеров портфель — не портфель, дипломат — не дипломат, а что-то громоздкое, вызывающее в памяти смутно знакомое слово «кофр». Она слишком бурно отреагировала на мое предложение помочь, и теперь тащит сама. Что там у нее? Золото-брильянты?

Я открываю дверь и широким жестом приглашаю неожиданных гостей. А мужичок-то еле стоит. Блин, надо попробовать ему хоть рану промыть.

— Давайте промоем вашу рану и попробуем ее как-то обработать…

— Что вы, что вы. Все прекрасно пройдет. Совершенно незачем беспокоить в такой час прислугу…

При этих словах я сам чуть не падаю на пол. Видимо в моем взгляде читается что-то такое, что мужичок испуганно умолкает.

— Вот что, любезный, — я подпускаю в голос металла, — у вас что — последние мозги вышибло? Ты чо, брателло, охренел? Какая прислуга в стандартной трешке? Ты что, роллс-ройс видел у подъезда, или девятиэтажку с особняком спутал? А, может, те кажется, что моя фамилия Алекперов? Или Чубайс? Так ни фига, орел!

Мои гости молча смотрят на меня как кролики на удава. Молчу и я. Как там говорилось в «Театре» Моэма? Пауза затягивается. Наконец мужичок выдавливает из себя:

— Простите, а какой сейчас год?

Вот так просто. Какой сейчас год! Наркота? Тяжелое сотрясение? Ну, положим… А у девицы? И вообще…

Только сейчас я, наконец, обращаю внимание на одежду своих нечаянных знакомцев. Черт возьми, если глаза не подводят… Да, нет, ерунда, такого просто не может быть! Ну, подумаешь, у девицы юбка макси, а мужик — в тройке, с часовой цепочкой поперек пуза. И прическа у девушки — м-да, вот это прическа… И ридикюль серебряный… Но так же не бывает!

— Простите, господа, но вы-то сами из какого времени?

— Какой сейчас год? — упрямо спрашивает меня мужчина.

Девушка смотрит своими лучистыми глазами прямо мне в душу и тоже спрашивает:

— Какой сейчас год, умоляю?…

— Ну, 2004-ый…

Девушка охает и замирает мышкой. Мужчина тихо оползает вниз по стене, бормоча:

— Девяносто лет, боже мой, девяносто лет…

…Мы сидим за столом на кухне. Я сварил своим гостям кофе, достал припрятанную бутылку с настоящим, привезенным из Армении, коньяком. И вот уже битый час я пытаюсь поподробнее узнать особенности быта путешественников по времени…

— …Все-таки, Леонид, я совершенно не в состоянии понять: как же это у Вас получилась такая ошибка? Все же девяносто лет — это почти целый век.

— Видите ли, Олег, это вопрос не ко мне. Я всего лишь историк, так же как и Светлана. За бесперебойное и правильное функционирование оборудования отвечает целый штат людей, которые в прошлое — ни ногой!

— Это как с полетами в космос, — говорит Светлана. — Корабль готовят к полету тысячи людей, за полетом следят сотни, а участвуют в нем единицы.

Она объясняет мне терпеливо, как ребенку. Что ж, с высоты их времени, я действительно, если и не ребенок, то какой-нибудь дикарь с Андаманских островов — уж точно! Эх, вы — повелители времени! Чего ж с физподготовкой-то у вас такая лажа вышла? Я, конечно, не думал, что в будущем все будут обладать высокой боевой готовностью, но уж в прошлое-то, наверное, можно было заслать кого-то, кто хотя бы за себя постоять умеет?…

Ничего этого я им, разумеется, не говорю. Просто поднимаю рюмку с коньяком, потом делаю глоток кофе.

— И все-таки я никак не могу понять: чего вы так боитесь объяснить мне, что у вас произошло? — И, предваряя новые возражения, продолжаю — Ведь космонавт, хоть и не может исправить поломку, но почти всегда может объяснить, что у него сломалось, нет?

Леонид с неуклюже перебинтованной головой беспомощно смотрит на Светлану, потом начинает что-то путано говорить. Хотя я и не понимаю терминов, сыплющихся на меня как из рога изобилия, но чувствую, что он, мягко говоря, брешет. Еще несколько минут, а потом я интересуюсь:

— А что, судари мои, у вас так принято: врать без зазрения совести?

Леонид умолкает и делает глоток коньяку, запивает его кофе. Бляха муха, я ж курева-то так и не купил! От же, гадство: теперь и коньяк не в коньяк…

Видимо уловив мой мечущийся взгляд, Леонид вытаскивает из кармана кожаный портсигар.

— Олег, вы не возражаете, если я закурю? — и после моего кивка протягивает портсигар мне, — Угощайтесь.

Беру незнакомую толстую папиросу и с удовольствием закуриваю. Хороший табак. Сейчас таких не делают…

— Видите ли, уважаемый Олег, — его голос звучит как-то неуверенно, — мы, разумеется, знаем… ну, догадываемся, что у нас произошло, но вот рассказать вам… Вы уж поймите нас правильно: существуют некоторые этические запреты, не позволяющие нам рассказывать о себе абориге… жителям другого времени.

Спасибо, дорогие, уважили. Абориген, значит. Ну-ну.

— Знаете, милые потомки, что я вам скажу: вы у нас самые умные, самые прогрессивные, самые этичные, вот только боевым искусствам вас, верно, и вовсе не обучают. А зря — мы, аборигены, свирепы, злобны и страшны. Чуть зазевался — ам! и сожрали. И изнасиловали!

— После того, как сожрали? — пытается хорохориться Леонид.

— Как получится, — я усмехаюсь. — Слушайте, товарищи потомки, у вас, что военные конфликты кончились? Слава Создателю, но что, у вас и преступников нет? И навсегда забыто благородное искусство облегчения ближнему встречи с хранителем райских врат?

По тому, как они молчали, я понял, что, похоже, попал в точку. Черт возьми! Как писал Лем в одной из своих книг: "розовое ням-ням"!

Видимо мое отчаянье передалось моим гостям и глубоко их растрогало. Леонид даже попытался пробормотать какие-то извинения, а Светлана… Не знаю, что у них там в будущем еще забыто, но могу с уверенностью сказать: искусство обращения женщин с мужчинами наши потомки не только не забыли, но и подняли на новый качественный уровень. Она так смотрела на меня, так прикасалась к моей руке, что я просто не в состоянии был сердится или лезть с дальнейшими расспросами…

…Утро встретило меня ярким солнечным светом, пронзительно-голубым небом и светлыми волосами Светланы на моей подушке. Выдираясь из остатков сна, я с трудом вспоминал, как Светлана восхищалась моей способность трижды перекреститься двухпудовой гирей, как Леонид, грустно вздохнув, отправился спать в одиночестве, а мы с моей гостьей тяпнули еще коньячку и начали старую как мир, и вечно юную, как мир игру в обольщение. Которая кончилась так же, как кончалась и во времена Хеопса, и во времена Суворова, и будет кончаться во все времена, покуда живы на земле мужчина и женщина…

Сейчас Светлана мирно спала, свернувшись калачиком и трогательно, по-детски, подложив под щеку кулачок. Я осторожно, боясь разбудить, встал с кровати и выглянул в большую комнату. Леонид тоже изволил почивать, разметавшись на диване. Тихонько натянув трусы и домашние джинсы, я попытался проскользнуть в туалет. Принятая накануне внутрь организма жидкость, настойчиво, и я даже сказал бы «требовательно», просилась наружу. Однако все еще колышущийся в мозгу алкоголь сыграл со мною злую шутку. Не пройдя по комнате и двух шагов, я зацепил ногой чемоданчик пришельцев и с грохотом растянулся на полу. Мне показалось, что даже стены вздрогнули от звука моего падения. Ох, как не охота вставать! Ведь наверняка сейчас увижу укоризненные глаза Леонида. Да и, пожалуй, Светланы. Но секунды летели, а ребятки что-то не спешили проявить свой гнев по поводу столь резкого пробуждения. Я, буквально по миллиметру, встал и огляделся. Удивительно, но пришельцы даже не проснулись. Вот, что значит энное количество коньяку, введенное в неокрепшие тела "гостей из будущего"! Ладно, пускай ребятки отдохнут. Решив продолжить свой путь в направление санитарно-гигиенических устройств, я сделал по комнате несколько шагов и почти достиг двери в коридор, как чертов чемоданчик снова «кинулся» мне в ноги. Слава Единому, на этот раз обошлось без падения! Вот же зараза! И как он тут очутился? Предыдущая «стыковка» произошла у стола. Ага, это же я, при первом контакте его сюда зафутболил. Кряхтя, я нагнулся, чтобы убрать «вредную» вещицу с прохода. И тут же с досадой заметил, что двойное соприкосновение с моей ногой не прошло для чемоданчика даром — замок выдержал, а петли отвалились. Досадуя на себя, я попытался приладить их на место, но сделал только хуже — язычок замка последовал примеру петель. Черт возьми! Из какой дряни они там у себя в будущем вещи делают?! Схватив в охапку обе половинки и, стараясь, чтобы содержимое не вывалилось по дороге, я отнес «инвалида» на кухню и почти бегом устремился в туалет. Вовремя!

Облегчившись, я перешел в ванную, чтобы умыться, побриться и щедро надушиться одеколоном. Не хотелось предстать пред светлы очи Светланы в затрапезном виде. Да, и обязательно надеть свежую рубашку! Насвистывая что-то из творчества Лебедева-Кумача, я врубил душ, но тут, длинная трель дверного звонка заставила меня подпрыгнуть на месте. Первой мыслью было: жена!!! Вернулась с дачи пораньше, чтобы сделать любимому мужу приятный сюрприз! А у меня следы пьянки на столе и чужая баба в постели! Что же делать?!! Сказать, что бедной девушке и ее спутнику некуда было пойти, и я, по доброте душевной их приютил, но спали мы «валетом»? Так не поверит, естественно! Жена моя отнюдь не дура! Так, а если она не дура, то почему ключи забыла? Да и время для возвращения с дачи уж чересчур раннее! Они там, на свежем воздухе, раньше десяти утра вообще не встают. А сейчас начало одиннадцатого… Значит не жена. По крайней мере, не моя жена.

Так кого же принесло в такую рань? Если это сантехник, решивший, зараза, подработать в выходной день, то сейчас он у меня с лестницы полетит!

Настроив себя таким образом, я в прямом смысле слова "на цыпочках" подкрался к входной двери и прильнул к «глазку». Стоящий на площадке человек был мне хорошо знаком и, к счастью для себя, сантехником не являлся. Наоборот, этому гостю я был рад всегда. Без дальнейших проволочек распахнув дверь, я шутливо-хмуро вопросил:

— Ну и за каким хреном ты приперся в такую рань?

— Однако! — Беззастенчиво вдвигая меня внутрь квартиры и протягивая ладонь для рукопожатия (не через порог!), ответил Димка Политов. — Вот так ты сейчас гостей встречаешь? Э-э-э! Да вы никак с бодуна, ваше благородие? И когда только успел? Еще в два часа ночи я наблюдал и наслаждался, как ты вполне осмысленно бодался на форуме с альтернативщиками. А с утра наш боец предстает передо мной с помятой мордой, дыша хорошо выдержанным перегаром! Или ты на форум уже «тепленький» флудил?

— Здорово, братишка! — Отбросив маску негостеприимного хозяина, я крепко обнял Димку и повлек его на кухню. — Тут такие дела творятся, сейчас расскажу — не поверишь!

Димка Политов был моим старым другом, хотя и младше на десять лет. Познакомились мы с ним на берегу Днестра, горячим летом 1992 года. Он был комвзвода в минометной батарее, которой командовал я. С тех пор мы с ним успели побывать еще на двух войнах, пока, наконец, не остепенились. Сейчас Димка был средней руки бизнесменом, владельцем собственной, хоть и небольшой фирмы, торгующей компьютерами и оргтехникой. Причем коммерческая жилка в нем прорезалась еще в Бендерах, где он умудрялся виртуозно выменивать у местных жителей на самогон черешню, собранную в садах тех же местных жителей!

— Ты извини, что я в такую рань к тебе вломился, — запоздало начал оправдываться Димка. — Я тут снова свой «Субарик» на сервис пригнал, а время по записи только на девять утра. Ну, я и решил опосля к тебе заскочить, благо по ночному бдению в инете понял, что супруга твоя на даче.

— Что, опять инжектор барахлит? — привычно спросил я, принимая из рук Димы объемистый пакет с лейблом супермаркета.

Эта деталь Димкиной машины показывала свой норов уже второй месяц, и друг почти еженедельно мотался на фирменный сервис, находящийся (вот совпадение!) в трехстах метрах от моего дома. Не покривлю душой, если скажу, что барахлящий инжектор «Субару» несказанно меня радовал, так как визиты друга, до того посещавшего меня, хорошо если раз в месяц, участились. А так, как посещения эти всегда сопровождались распитием легкоалкогольных напитков и беседами о любимой нами обоими истории, то… Жаль, что моей жене постоянные, как она говорила «пьянки» быстро надоели. Так что теперь Диме приходилось вести почти конспиративную подготовку для очередного похода в гости. Ему было проще — он был не женат!

— Да! — Ответил Политов. — Замучился совсем! Если они, самки собаки, и в этот раз машину не сделают, потребую замены! А то эти черти думают, что если машина на гарантии и ремонт халявный, то мне в кайф постоянно к ним мотаться!

Ритуально покивав в ответ (эту угрозу Дима озвучивал в пятый раз), я принялся вынимать из принесенного гостем пакета бутылки пива, пакеты с чипсами, орешками и сушеными кальмарами. Для завтрака, конечно, продукты малоподходящие, но ведь жить вообще вредно!

Залпом осушив по полбутылки и зажевав пиво несколькими «веревочками» кальмаров, мы с Политовым взглянули друг на друга и улыбнулись.

— Курево то у тебя есть? — запоздало вспомнил я.

— А как же! — Не разочаровал меня друг, кладя на стол свои пижонские сигареты.

— Эх! — досадливо поморщившись, я оторвал от «Парламента» фильтр и с наслаждением закурил. — Так вот! — продолжил я, после третьей затяжки, начатый в коридоре разговор. — У меня сейчас гости, и гости необычные!

Пересказ вчерашних (или вернее сегодняшних) приключений, занял минут пятнадцать. За это время мы допили первые бутылки и выкурили по сигарете. Рассказ несколько удивил друга, и Димка даже сходил в комнату, чтобы проверить наличие пришельцев. Те, кстати, утомленные ночной борьбой с "зеленым змием" продолжали мирно спать.

— А ты уверен, что они те, за кого себя выдают? — Димкин вопрос был, в принципе, справедлив.

Я на минуту задумался, выстраивая в уме доказательства. То, что я заметил вчера: одежда, язык, манеры — сегодня казались несущественными. Какой бы довод привести поувесистее? Мой взгляд упал на сломанный чемоданчик. Эврика! Наверняка он полон хитроумных девайсов из будущего, а не набит нижним бельем Леонида!

Я решительно, хотя и аккуратно поднял отломанную крышку. Лежавшее внутри устройство напоминало ноутбук. Но с первого взгляда было видно, что у него напрочь отсутствовала верхняя панель. А иных приспособлений, напоминающих привычный монитор, на приборе не наблюдалось. Клавиатура с первого взгляда напоминала нашу, даже буковки на клавишах были нарисованы кириллицей и латиницей. Но вот вместо верхнего ряда кнопок «F» располагалось три десятка «лишних» кнопок, маркированных греческими буквами.

— Ну-ка! Дай-ка мне посмотреть, — Дима протянул руку.

Я осторожно вручил другу неизвестный предмет. Компьютеры, и все, что было с ними связано, были для Димы бизнесом, и разбирался он в этом «железе» очень хорошо.

Дима, отодвинув бутылки и пакеты, положил прибор перед собой и тут же смело стал нажимать разные кнопки. И, о чудо, компьютер, а это был именно компьютер, заработал! Над клавиатурой развернулся голоэкран, очень приличных размеров, как бы даже не 21 дюйм. По этому «экрану» побежали строчки символов. Дима застучал по клавишам со скоростью опытной машинистки. На «экране» развернулось «окно», напомнившее «виндосовское». Ага! Судя по эмблеме, это и есть «Windows». Билл Гейтс форева!

— Ну, что тут? — я придвинулся поближе, чтобы лучше видеть.

— Тут что-то, напоминающее поисковую систему, — ответил Дима, слегка отодвигаясь, чтобы дать мне место у голографического "монитора".

— Ничего, сейчас разберемся, — оптимистически сказал я.

"Укажите интересующую Вас страну". Россия, разумеется. Ввод.

"Введите необходимую личность". Ну, пожалуйста: Николай II. Ввод.

"Введите интересующий Вас год". Охотно: 1884. В этом году будущий "хозяин Земли Русской" познакомился с Аликс. На свою голову. Ввод.

"Введите интересующую Вас дату". Да, пожалуйста: пусть будет сегодняшняя, 8-е июня. Ввод.

"Зафиксируйте свой взгляд на визире". А это еще зачем? На голограмме появляется «клубок», переливающийся всеми цветами радуги. А что это вдруг темно стало? Что происходит-то?! "Ваш код возвращения — 31Е412"…

… - Ваше Высочество! Ваше Высочество! — голос бьет в уши из абсолютной тьмы. — Что с Вами, откройте!

Голова — точно не моя… Перед глазами плывут разноцветные круги и полосы. Где я? Что со мной?

— Николя! Николя, открой дверь! — утробный, рычащий бас. Дал же Бог человеку голос! Если этот рев повторится, я оглохну. Какого лешего этот долбаный Николя не открывает? Люди же волнуются… Грохот усилился.

— Николай! Николай, откройте, я вам приказываю!

Вот надрывается человек! А Коленька этот, точно — в армии не служил. Когда приказывают ТАКИМ тоном — наверняка имеют право. Однако, что ж это он не открывает?

Яркий свет бьет по глазам. С противным треском где-то сломалось что-то деревянное, и я чувствую, как меня хватают за руки, тормошат, треплют… А-фхр, фу-х! Какая скотина догадалась совать мне в нос нашатырь?

— Ядрить твою мать! Вы чего?

— Слава Богу, Ваше Величество: он очнулся…

Голосок мерзкий, какой-то подхалимный… Меня разворачивают… Мать моя, женщина! Если это не Александр III, то на конкурсе двойников ему обеспечено первое место. Где, интересно знать, сей славный муж добыл такой мундир? Да быть такого не может!.. Это ж я, значит…

Я лихорадочно ощупываю и оглядываю себя. Я — это не я! НЕ Я! Вместо сорокалетнего мужика, далеко не первой молодости и стройности я ощущаю тело парня, пацана лет шестнадцати, не больше. Вот, блин! Это что же? Чертов ноутбук пришельцев сформировал виртуальную реальность? Представляю, как ухихикивается сейчас Димка, наблюдая сцену со стороны! Неожиданно тело делает движение рукой, совершенно независимо от моего желания! Мало того, оно (тело) начало вставать с кровати, неловко путаясь ногами в длинной ночной рубашке. Эй, а почему потеря управления? Сбой программы, что ли? Сделав над собой (не собой!) могучее усилие, восстанавливаю контроль. Так, стоп! А кто я вообще такой и что здесь делаю? Это еще что за новая напасть? Ведь только что знал! Секундочку: меня зовут Олег… «Николай» — шепчет кто-то внутри меня. ОЛЕГ! «Николай» — тихо шепчет внутри. Ладно, хрен с ним, с именем, попробуем встать…

— Обойдется Сережка без нас! — грохочет все тот же бас, — Ему и невесты хватит! А мы с цесаревичем останемся!

Стоп! «Сережка» надо полагать великий князь Сергей Александрович. Тот самый, "невинно убиенный" ворюга и пидор. А его невеста — Елизавета Гессенская! Та самая, которая привезла с собой в Россию из Англии свою младшую сестру, Алису. Э, нет: такое пропускать нельзя. Раз уж с этим компом попал в такую классную игру, грех не воспользоваться. Ну, я сейчас так сценарий переделаю, замучаетесь потом последствия высчитывать! И Димона развлеку! Часика два у меня точно есть, пока еще мои гости проспятся.

— Со мной все в порядке, Ваше Величество, — мой голос звучит непривычно. — Просто мне на мгновение стало дурно. Но сейчас уже все в порядке. Разве можно оставить mon uncle Serge без Вашего присутствия?

Вот же, ёшкин кот! А французский — это я откуда знаю? Ну, английский (точнее, американский) я, положим, знаю недурно, хотя Боже меня упаси заговорить на этом подозрительном наречии здесь. Вот бы профессор Хиггинс офонарел, если б услышал bananas или fuck off. Немецкий я знаю в объеме "восточного фронта", то есть "хэнде хох!", "ком цу мир" и еще несколько столь же емких слов и выражений. Но французского я не знаю совсем! Абсолютно! Я же его никогда не учил! Я ж совсем другое учил, например: период полураспада урана составляет… интересно, а сколько он составляет? Зато вот уж что помню, так это точно: "Неполная разборка автомата АКМ. Нажать защелку, отсоединить магазин, отвести затвор назад… Слава Всевышнему, хоть это-то я помню!

Но, тем не менее, я продолжаю на французском:

— Я вас очень прошу, рара, позвольте и мне с Вами присутствовать…

Огромный, точно снежный человек, Александр труа склоняется ко мне:

— Хорошо, хорошо — огромная лапища гладит меня по голове. — Пойдем вместе. Черняев! ЧЕРНЯ-Я-ЕВ! — голосит он куда-то в пространство. — Передай Сережке, что мы будем…

… Гремит оркестр и я вхожу в зал, следом за императором. Он ведет под руку миниатюрную, только что не карлицу, женщину. Маменька. Мария Федоровна. Дагмара. Эта лилипутка держит под каблуком своего непутевого алкаша-мужа, и страшно ненавидит Пруссию. Ох, маменька, как бы мне в Сибирь вас сослать не пришлось…

Однако действовать нужно cum grano salis. (Я понимаю, что это означает "с известной осторожностью", и даже знаю что это латынь. Знать бы еще откуда я все это знаю!) Поэтому пока будем соблюдать осторожность. Во всем. Кроме…

За столом я сижу рядом с двенадцатилетней девчушкой. Забавно все-таки женщины смотрятся в платьях конца XIX века. Очень забавно. Особенно такие малявки. Жаль, что придется ее огорчать, но я-то знаю, что из нее вырастет…

— Ах, Ваше Высочество, — щебечет она по-английски. — Когда мы уезжали, бабушка Виктори говорила, что Россия — дикая страна. А ваш Петербург — очаровательный город.

— Ваша бабушка порола чушь, мадемуазель. Питер — самый красивый город на земле, после Москвы.

— А Вы уже видели Лондон? — спрашивает меня Алиса. — Ах, это чудесный город!

— Не знаю, мадемуазель. Я там не был. Но, полагаю, он понравится мне, когда я его посещу. Тогда он будет еще красивее.

— О да! Лондонцы наверняка украсят город к Вашему приезду…

— Не думаю. Разве что белыми флагами. Все остальное сделают мои солдаты и казаки. А самым лучшим украшением Лондона, я полагаю, будет старая шлюха Виктория, повешенная на самой высокой башне Тауэра!

Несколько секунд Алиса смотрит на меня, выпучив глаза, а потом над столом повисает дикий, истошный визг. "Гессенская муха" начинает валиться со стула, смертельно побледнев и закатив глаза.

— Николя! — Дагмара смотрит на меня с укоризной. — Что вы сказали бедной девочке?

— Ничего, maman. Просто мне кажется, что лучшим украшением Лондона была бы старая блядь Виктория, повешенная нашими атаманцами на башне Тауэра. Можно было бы отдать ее им на потеху, но вряд ли они согласятся развлекаться со старой перечницей…

За столом повисает тишина. На меня вылупились все, кто тут есть. Наконец, император Александр медленно встает и неспешно идет ко мне. Вот же уродила мать-природа эдакого медведя… Мне становится не по себе: я помню эти порванные колоды карт и смятую в кулаке бронзовую чернильницу. Слава Единому, что все это происходит в виртуале! Но если сейчас начнется спарринг…А вот интересно: mon papa занимался чем-нибудь серьезным, в плане боевой подготовки? Наверное, нет, в то время еще не было боевых искусств, кроме фехтования и бокса. Значит так: если полезет — попробую показать ему пару приемов из армейского комплекса. Убить не убью, а пронять должно…

Император встает рядом:

— Правильно! — гремит набатным колоколом его трубный глас. — Пущай англичанишки свое место помнят! Так их, Колька, — чудовищная длань опускается мне на плечи. — Так их, альбионцев распроклятых!

Я вижу лицо Дагмары. На нем написано отчаянье. Э, ваше благородие, papa, да ты, я гляжу, нарезался…

Вот уже третий месяц, как я — цесаревич. Как-то так получилось, что по истечении двух часов я в свое тело не вернулся. Не вернулся и через три часа, и через три дня, и через три недели. То ли время в виртуале субъективно, то ли я в натуре очутился в прошлом. Если в прошлом, то почему-то "гости из будущего" не торопятся меня возвращать. Ну, и ладно! Мне и здесь неплохо! Покуролесю, сколько смогу, а потом… А потом, хоть трава не расти!

Кстати! Если мое предположение верно, и я действительно в прошлом, в теле будущего императора Николая Второго, то понятно, отчего у ребят из будущего такая дохлая подготовка! А на хрена им подготовка, когда они с помощью этого хитроумного агрегата могут заселиться в любое тело? Вот жуки, а втирали! Хотя… одежда на них была по моде начала ХХ века, прически… Блин, неувязочка! Ладно, с этим потом…

Помнится, в ранней юности, на утверждение: "Человек может добиться всего, чего захочет!" — я отвечал: "Хочу быть шведским наследным принцем!" Смешно… В жизни бы не подумал, что у наследного принца такая тяжелая жизнь. Его, то есть мой, распорядок дня уплотнен до невозможности. Вообще-то, я читал, что в то время русский «свет» жил по странному графику, но насколько он странен, я себе и представить не мог!

Мое утро начинается в 7.30 по Пулковскому времени. Теоретически. Практически, я с огромным трудом выпутываюсь из объятий морфея где-то в 8.00 — 8.15. Но не позже. Потому как ровно без десяти восемь начинается мой утренний туалет. Ни одной, самой продвинутой моднице конца ХХ — начала ХХI века такой набор утренних процедур даже и не снился. Боже милосердный, это ж какой-то допрос с пристрастием. Протирки из чабреца, кельнская вода, вежетель, маникюр, распаривание кожи и прочая, прочая, прочая…

После этой камеры пыток меня ждет "легкий завтрак — закуска". Это — яичница с ветчиной, блюдо с балыком или с копченой дичиной, немного (не более полуфунта) зернистой икры, только что сорванная земляника со сливками, чай или кофе с теми же сливками, варенье, свежий горячий хлеб. И попробуй хоть что-то не съесть! Матушка-императрица (чтоб ей дом Ипатьева повидать!) тут же набросится с целой сворой лейб-медиков и начнется: "Ваше Императорское Высочество, извольте лечь. Ваше Императорское Высочество, покажите язык". А сами, между прочим, руки перед осмотром не моют. Я не медик, но в болезнях разбираюсь получше ихнего. Прилипалы, имбецилы! Взойду на престол — в Сибирь, в труху лагерную, на ноль помножу!

Через неделю такого усиленного питания пришлось срочно найти способ борьбы с ожирением. Теперь мое высочество завтракает и ужинает в теплой компании троих офицеров-стрелков и четверых казаков-атаманцев. Общими усилиями удается кое-как расправиться с этим пищевым изобилием. Стрелки императорского батальона и молодцы атаманского полка не разглашают тайны наших "утрень и вечерь" и могут пригодиться еще для чего-нибудь. Из этой компании мне удалось выделить нескольких офицеров, которые постепенно превращаются в эдакий "внутренний круг". Мне еще понадобятся преданные люди.

После завтрака — свидание с преподавателями. Эта амеба, эта медуза Николай умудрился отказаться от общего воспитания в каком-нибудь приятном местечке, типа «павлондии» или юнкерского училища имени его. И, в результате — до свидания такая замечательная вещь, как летние каникулы! Дебил!

Так что до императорского завтрака, на котором я обязан присутствовать, я успеваю ознакомиться с «последними» достижениями физики или математики, чтоб им пропасть!

В 11.00 по Пулкову — завтрак, а после него — малый выход Императора. Вся тягомотина тянется до двух часов пополудни. Потом Их Императорское Величество, влив в себя добрых полкило водочки, отправляется вершить государственные дела. Иногда мне приходится его сопровождать, и тогда я в полной мере наслаждаюсь зрелищем двух пьяных морд: Александр и его адъютант, Черняев, в полном молчании употребляют водку и коньяк попеременно, причем без закуски. Когда мне, наконец, надоест терпеть этого алкаша на троне, Черняев отправится в отставку с пенсией в виде сорокаведерной бочки коньяка ежемесячно. По-моему, больше ему ничего не надо.

Если же я не сопровождаю их пьянейшее величество, то по расписанию снова занятия. Учеба, фехтование, манеж или выездка на природе — все это часов до пяти. Общение с генералом Даниловичем[1] наводит на мысли о суициде. Сей великий полководец искренне полагает вслед за Драгомировым[2], штык — молодцом, а пулю — лишь несколько менее дурой. Я сделал одну попытку объяснить этому дуболому принцип рассыпного строя, но понял, что легче было бы растолковать этому бравому дурачку теорию Эйнштейна (если бы кто-то сперва растолковал ее мне), чем отвратить его от идеи колонн и сомкнутого штыкового удара. Ой, божечки, это скольких же мне сажать да стрелять-то придется?!

Далее — обед. Терпеть ненавижу французскую кухню, от которой здесь все без ума. Правда, тут мои вкусы совпадают с императорскими: их величество тоже предпочитает русские блюда. Не далее как вчера мы с ним буквально облопались окрошкой и студнем. Ему-то хорошо: под водку все лезет, а мне каково? Ну не могу я есть эту Францию! Того мерзавца, который удумал разварить луковицу до лохмотьев, потом бросить в это нечто пару гренок и назвать все это «супом», я после победы русского оружия лично отыщу и сварю живьем! Вместе с луковицей!

Потом куда-нибудь едем. Например, в театр. Я чуть было не выдал себя, пожелав услышать своего любимого "Князя Игоря". Поздно вспомнил, что опера еще не написана. Хорошо еще, что никто не обратил внимания. Посчитали обычной оговоркой, и предложили прослушать оперу «Богатыри». Похоже на "Прекрасную Елену" Оффенбаха, но занятнее. Понравилось.

В полночь — ужин с Императором, затем — какое-нибудь «развлечение»: бал, прием или что-то в этом же духе. "Николя — юн, и в его возрасте хочется развлекаться!" — заявляет папенька-венценосец, и маменька с ним согласна. Жаль, меня забыли спросить! Хорошо хоть, что мое тело само знает эти танцевальные па, потому как сам я к этому времени пребываю в п бредовом состоянии. И, наконец, поздний ужин: ветчина, фрукты, отварное мясо или рыба, легкое вино. На помощь снова приходят бравые стрелки и молодцы атаманцы. Короче говоря, в пол-четвертого — в четыре я забываюсь на несколько часов сном без снов, напоминающим обморок. А с утра все вертится по новой.

Правда, за эти три месяца я кое-что все же успел сделать. Во-первых, отыскал Дмитрия Ивановича Менделеева, спел ему дифирамбы, попил с ним чаю (Д.И. премилый чудак!), и уговорил его заняться не только порохами, но и взрывчатыми веществами. Предложил попробовать нитровать толуол. Менделеев согласился, причем пообещал разработать еще и промышленную технологию получения. Это "ура!".

Во-вторых, пообщался с капитаном первого ранга Макаровым. С этим человеком мы еще будем работать.

В-третьих, нашел общий язык с жутко толковым Куропаткиным[3]. Начальник Генерального штаба у меня, можно считать, уже есть. Вот только командовать армией Вы у нас, дорогой Алексей Николаевич, не будете. Штабист и полководец — большая разница.

Но самое главное мое приобретение — личный адъютант. Их пьянейшее величество, пребывая в состоянии полной невменяемости подмахнул Высочайший рескрипт, и теперь у меня замечательный адъютант — штаб-ротмистр лейб-гвардии Драгунского полка Павел Ренненкампф[4]. Думаю, немногие в ХХ веке знали, что этот парень — гений от кавалерии, такой же, как Буденный. Исключительно преданный и болезненно самолюбивый, Паша будет нужным и очень полезным человеком.

А, вот и он, легок на помине. Чего тебе, родной?

— Ваше Императорское Высочество. Их Величества ожидают Вас в малой зале! — браво докладывает Ренненкампф. И, чуть понизив голос, рекомендует доверительно: — Съешьте варенья, а то государыня опять бранить Вас за табак будет.

— Спасибо, Павел Карлович, — я одергиваю мундир, — сейчас иду…

Ох, ты ж, Господи, опять начинается. Прием…

Прошло полгода. Как ни странно, я до сих пор жив и даже в здравом рассудке. Мне удалось кое-как изменить мой распорядок дня, и теперь я хотя бы высыпаюсь. Ну, почти высыпаюсь… Дело в том, что у меня появилась, как бы это выразиться помягче, пассия. Олечка Шаховская. Красивая и раскованная девица, на пару лет постарше цесаревича. Я увидел ее во время катания в Петергофе. Мы мило побеседовали, причем Оленька продемонстрировала такие свободные взгляды и такой лихой настрой… Три дня мы встречались с ней ежедневно, а потом, в беседке… Честное слово, я не ханжа, но эта чертовка, фактически, изнасиловала меня. И с тех пор мои ночи можно смело именовать "египетскими".

Самое удивительное, что венценосные рара и mama считают все происходящее совершенно нормальным и правильным. Ну, еще бы: вон милый кузен Сергей Михайлович веселые вечеринки с голыми девками и такими же офицерами своего полка устраивает, только ух! Так что я с Оленькой кажусь почти что монахом. Вот только не высыпаюсь. Увы, в этой проблеме атаманцы и стрелки — не помощники. Вот так и живу…

Зато мне действительно удалось сделать кое-что полезное. Несколько юнкеров из Павлондии и Николаевского получили досрочное производство и образовали костяк моей будущей «гвардии». Командиром над ними поставлен князь Васильчиков[5], штаб-ротмистр лейб-гвардии конно-гренадерского полка. Черная форма конных гренадеров напомнила мне незабвенные "Семнадцать мгновений весны" и артиста Тихонова. Жаль, не доживу до этого фильма. Да и не будет его здесь.

Когда Васильчиков попал в мое поле зрения, первое что бросилось в глаза: очень уж мужик честолюбив. И смышлен. Карьерист. Конечно, задницу лизать, как в ХХ веке водится, он не станет, закваска не та. Но если надо будет в ход локти пустить — горло любому сломает, по трупам пройдет — не вздрогнет, своего добьется. Нужны мне такие. А второе, что показалось интересным: князь очень легко воспринял новые взгляды, которые я ему изложил…

— …Сейчас противники власти, все эти бомбисты-террористы, затаились. Они нашли убежище за рубежом, во враждебных странах. Но там они сидят, как черная зараза, готовая в любой момент выплеснуться на нашу Родину. Мне будет нужна помощь в борьбе с ними.

— Конечно, Ваше Высочество, я готов, как и все бороться с ними. Когда потребуется — мы встанем на Вашу защиту.

— Да нет, князь, меня это не устраивает. Я не собираюсь ждать, пока эти твари в человеческом облике явятся ко мне и начнут свою подрывную деятельность. Не вспомню сейчас, кто из древних сказал: Болезнь легче предупредить, чем лечить.

— Не понимаю, Ваше Высочество…

— Сейчас поймете. Готовы ли вы, князь исполнить мой приказ, сейчас же, незамедлительно?

— Ваше высочество… Если приказ будет подтвержден Императором… — В глазах Васильчикова вдруг вспыхнула нешуточная надежда. Это — глаза игрока, который почувствовал, что карта «пошла». — Приказывайте, Ваше Высочество!

Мне нравится, как смотрит этот офицер. Черт возьми, смешно: Васильчикову — тридцать пять, и он старше цесаревича на девятнадцать лет. Уже успел повоевать, награжден орденами. Однако сейчас глядит на меня, как на нового мессию. Правда, лично я уже прожил на свете сорок два годика, тоже воевал, только войны эти были несколько иного рода… Крови и грязи в них было гораздо больше.

— Хорошо, князь. В Лондоне проживает некто Плеханов, смутьян и марксист. Он ведет целенаправленную работу против существующего строя в России и против ее Императора. Мне нужна голова этого человека. Я приказываю вам, немедленно отправиться в Лондон и ликвидировать этого человека.

— Ликвидировать?

— Уничтожить. В физическом смысле. Убить.

Он смотрит на меня удивленно, но… Удивление в его глазах быстро сменяется пониманием:

— Ваше Высочество, сколько у меня времени на подготовку?

Ого! Про таких пишут: "значительно опередил свое время".

— Браво, князь! К сожалению, к моему глубочайшему сожалению, пока, — я делаю нажим на слове "пока", — пока, я не могу отдать Вам такой приказ. Пока… Ведь вы же понимаете, что посылать в чужую страну с таким заданием верного и надежного человека, — ого, дружок, как ты расправил плечи, когда я назвал тебя "верным и надежным", — это просто подлость. Ни один настоящий командир не пошлет своего подчиненного на верную и бессмысленную смерть. Но вот другой приказ я вам дам, князь. Через два дня я жду от вас докладную записку: количество сил и средств для тайной ликвидации господ Плеханова, Деича, Аксельрода и госпожи Засулич.

— Слушаюсь, Ваше Высочество…

— Подождите, это еще не все. Думаю, для работы вам будет полезно ознакомиться с деятельностью покойного г-на Судейкина, а так же с планами и работой в бозе-почившей "Священной дружины".

— Слушаюсь, Ваше Высочество… — снова кивает Васильчиков. Понятливый…

— Надеюсь, вы помните, как восемь лет назад, в Санкт-Петербурге были студенческие волнения. — Продолжаю я. — И вероятно, вы знаете, князь, чем это закончилось. Сто сорок человек, вдумайтесь, князь, сто сорок будущих врачей, хирургов, оказались за решеткой. А ведь у нас не так много врачей. Как вы считает, что можно было изменить в действиях полиции?

Молчит, не понимает. Но пытается думать. Ладно, придется объяснить:

— Как вы считаете, дорогой князь, если бы при попытке подачи петиции господам студентам набили бы морду пьяненькие мастеровые, это повлияло бы на настроение господ студентов?

— Думаю… конечно, повлияло бы. Могли бы и плюнуть на свою петицию.

— Очень хорошо. А теперь представьте себе, если этих мастеровых поймают, и даже, слегка погладят плетьми. А потом умный и преданный человек расплатится с такими "мастеровыми"?

В его глазах светится понимание. Похоже, идея ему нравится. Надо дожимать.

— Возможно, вы слышали, князь, о некоем Степняке-Кравчинском? Слышали? Замечательно. Так вот, в одной из своих книг сей господин пишет следующее: "Полиция не считается ни с чем — ни с численностью людей, подвергающихся репрессиям, ни с личностью человека". Как вы думаете, князь, правильно ли такое поведение полиции?

Подумав, он отрицательно качает головой:

— Возможно, я не прав, Ваше Высочество, но, полагаю, что это не верно. Я уже и сам замечал, что простые люди полиции побаиваются. Или даже не побаиваются, а не любят.

— Верно. А правильно ли то, что полиция, которая обязана защищать обывателя от ворья и всяческой шантрапы, занимается ловлей политических преступников?

Васильчиков снова задумывается и снова дает отрицательный ответ.

— Правильно, князь. Но ведь должен же кто-то бороться с такими вот Каракозовыми, Засуличами, и прочими Долгушиными? Должен. И поэтому я хочу предложить вам, князь, возглавить новую организацию под названием Комитет государственной безопасности. Сокращенно КГБ. Пока мы будем с вами готовить людей для такой службы, вы, князь, будете еще привыкать к тому, что отчитываться глава этого комитета будет только перед императором или перед цесаревичем. Вы будете привыкать к тому, что полем вашей деятельности будет считаться весь земной шар, что вам придется решать весьма сложные задачи, в которые будут входить, например, показательные акции устрашения, когда вы, князь, пошлете убийц с задачей перерезать всех, кого они найдут в указанном доме, селе, хуторе, усадьбе…

— Ваше Высочество, позвольте вопрос. Я не отказываюсь, но… Для чего может служить такая акция устрашения?

— Для самых разных целей. Ну, например: КГБ узнает о том, что некто — опасный террорист, фанатичный социалист или анархист. Группа бойцов КГБ нанесет визит его семье, вырежет всех, от мала до велика, и оставит на стене лозунг, типа "Да здравствует анархия!", или "Так будет с каждым предателем святого дела!". Как вы полагаете, долго он останется преданным революционером? Или другой пример: издатель «Таймс» опубликовал возмутительную статью относительно порядков в наших тюрьмах для террористов. Так вот: такой человек, неважно чиновник он, министр, издатель, депутат, русский или иностранный, будет признан врагом отечества. Вы же знаете, что зачастую мы и со своими разобраться не можем, что уж об иностранных толковать? А тут вы посылаете своих специалистов, чтобы сначала уничтожить их всех до седьмого колена, а потом уже другие специалисты, так же из вашего ведомства, возьмутся за то, что можно назвать: "пропаганда шепотом". Неофициально запускается слух о том, что этот человек наказан за свою антирусскую деятельность. Пусть все знают, что наказание придет неизбежно. Пусть нас бояться.

И далее в том же духе. Мы расстались с Васильчиковым глубоко за полночь. Он ушел от меня одухотворенный новыми перспективами, подтвержденными свеженьким указом Его Императорского Величества, гласящим, что отныне штаб-ротмистр Васильчиков — ротмистр[6]. Это результат моего нового изобретения. Водка с кокаином, который продается у нас в любой аптеке. Я угостил своего венценосного родителя «заряженным» алкоголем и был просто наповал сражен последствиями угощения. Император впал в прострацию, в продолжение которой он был просто безвольной марионеткой. Тогда-то я и подмахнул несколько нужных мне бумаг. В том числе и приказ на Васильчикова. Приятно, когда такой мелочью можно доставить человеку радость. Тем более, я-то знаю, что обманул доверчивого князя. Он, в простоте душевной, полагает, что его КГБ будет единственной организацией такого рода. Фигушки! Будет еще и Главное Политическое Управление. А куда без ГПУ?

Яркий свет несколько резал глаза, и оставлял ощущение некоего дискомфорта. Какой-то тревоги, опасности…

— Итак, мы здесь собрались, чтобы обсудить создавшуюся ситуацию. Думаю никому не надо объяснять, что произошло, но вкратце напомню: в результате преступной халатности доктора Фалина и магистра Крупиной один из переносных мнемотрансляторов типа ПМВ-13бис оказался в руках неподготовленного аборигена из кластера 2004. Он умудрился его включить и воспользоваться! Затем прибор таинственным образом исчез. По данному факту проводится служебное расследование. Дальше ситуация стала развиваться по схеме "незапланированное вмешательство со сквозными последствиями".

— Он что, на самом деле узурпировал Николая II? — голос выражал неподдельное изумление.

— К сожалению. И умудрился то ли случайно, то ли целенаправленно попасть в один из бифуркационных узлов второго рода (О, как! — кашлянул кто-то). Теперь уже необходимо исправлять сделанное: реципиент, под воздействием иновременного донора, произвел действия, исключающие, или как минимум, значительно затрудняющие его будущую женитьбу на Алисе Гессенской. Естественно, напрашивается вопрос: это обдуманное действие или случайное, и, если верно первое предположение, то какие дальнейшие действия иновременного донора последуют в дальнейшем?

— Возможно, он примет напрашивающийся союз с Германской Империей, что в дальнейшем приведет к самым серьезным последствиям в Старом и Новом Свете…

— Сейчас это не важно. Я предлагаю решить вопрос с пребыванием ИД в теле реципиента. Какие будут предложения?

Какое-то время было тихо. Слышалось лишь негромкое перешептывание. Наконец раздалось неуверенное:

— Может, с ним просто поговорить? По-хорошему, а? Растолковать ему, что будет из-за его деятельности. Ну не сумасшедший же он, в конце-концов, должен испугаться разрушения собственного тела и невозможности вернуться обратно.

— Действительно! — новый голос был намного увереннее. — Почему, собственно, мы так боимся, что он нас не поймет? Судя по всему, человек он разумный, хотя и несколько излишне энергичный, должен же понять, что ценой его мелкого тщеславия будут тысячи жизней. Да и вообще, может он уже давно домой хочет, а кода возврата не знает…

Слабые возражения потонули в одобрительном гуле.

— Итак, предварительно принимается решение попытаться убедить ИД оставить реципиента и, в случае необходимости, оказать ИД помощь в возвращении в исходный кластер…

Мягко горит ночник. Сегодня мне совершенно не спится. Все-таки последняя рюмка кюрасао была явно лишней. Между прочим, пора подумать о том, что со спиртным надо что-то делать: моему новому организму не так много лет, чтобы пить в количествах, подсказываемых памятью сорокалетнего мужика. А то я, в последнее время чего-то перебирать стал. Вот и сейчас: в желудке копченый фазан яростно сцепился с кларетом урожая 1876 года и замечательным ликером кюрасао, причем кофе и полдесятка пирожных явно ведут партизанские действия. Блин, эдак ведь в Ригу съездить придется. Или Ихтиандра позвать…

— Не спится, Ваше Высочество?

Не понял — а это еще кто? Что за Белая Дама к нам в гости притащилась?

— Сударыня, прошу прощения, а вы кто?

Шуршание юбок, и дама средних лет присаживается на стул возле зеркала. Что-то в ней не так… Черт возьми, слишком уж по-хозяйски она себя ведет! Здесь так не принято… Э-э-э, уж не Засулич ли какая, доморощенная выискалась?

Ах, дьявольщина, а оружия-то под рукой никакого нет! Вот ведь, не подумал как-то, что товарищи террористы могут и во дворец прийти… Да нет, что это я распсиховался? Эту физию я, кажется, видел в окружении милой матушки. Или кого-то из великих князей… Мама моя дорогая, она, часом, не решила ли попробовать пообщаться с наследником престола, так сказать, в горизонтальном положении? А что, очень даже возможно, учитывая раскрепощенность нравов конца XIX века. Ну-ка, ну-ка…

Фигурка у ночной посетительницы ничего себе, мордашка — довольно смазливая. Если бы я еще не был так пьян — могло бы что-нибудь и срастись. Но сегодня я решительно не способен к активным действиям. К тому же из пьяного морока наружу лезет мое "второе я", которое активно начинает напоминать о себе попытками петь непристойные куплеты на французском, ругаться по-немецки, или, обливаясь пьяными слезами, молиться перед образами. Ну, надо что-то решать…

— Простите, мадмуазель, если бы вы…

— Знаешь, Олег, в прошлый раз ты мне показался симпатичнее, хотя и сейчас ты вполне ничего.

Выражение "обухом по голове" очень точно передает мое нынешнее состояние. Это что ж, Светлана?

— Ну, Олег, не надо так дергаться. Ты, вероятно, случайно воспользовался нашим ПМВ, и теперь сам не знаешь, как возвратиться обратно. Я здесь для того, чтобы тебе помочь…

Ха! Помощница!

— Светлана, а кто вам сказал, что я хочу домой? Мне здесь нравиться, да и… Знаете, история России времен императоров Александра III и Николая II всегда представлялась мне безумным набором диких случайностей, откровенного идиотизма и столь же откровенных подстав. Так вот, мне представилась возможность кое-что изменить в этом кошмаре, и с чего вы взяли, что я откажусь от этого шанса?

Сказать, что моя визави обескуражена моим ответом, значит, ничего не сказать. Руки нервно комкают подол платья, на скулах выступил лихорадочный румянец, рот приоткрылся, точно ей не хватает воздуха. А вот интересно: если она сейчас завизжит, то как я буду объясняться со сбежавшимися слугами?

— Олег, ты сам не понимаешь, что говоришь! — наконец выдавливает она из себя. — Ведь нельзя же так вот, с бухты-барахты, вламываться в историю, как слон в посудную лавку. От твоего вмешательства могут пострадать люди…

— А от моего невмешательства люди уже пострадали! Без малого 70 миллионов погибших в войнах и революциях только в одной России! Ты, историк, скажи: сколько народу погубила хотя бы одна эта ублюдочная перестройка?! А так эти люди будут жить! Это что — семечки?

— Ну да, а тем, кто родился от браков, что в результате твоего вмешательства не осуществятся — этим что делать? Они-то в чем провинились?

Вот за что люблю профессиональных историков да и вообще ученых, так за полное отсутствие моральных устоев и нравственных принципов. Значит, выходит, что добрая сотня миллионов должна умереть, и добрых полмиллиарда никогда не родится, только бы ныне здравствующие миллионов сто были живы…

— Знаете, Светлана, а мне вот кажется, что браки, если они не по расчету, заключаются на небесах. Так что никакой беды не случиться. И потом: мой дед погиб на фронте. У меня родилась неплохая идея — выручить его из неприятностей. Думается, что у меня это получится.

Она приподнимает голову. Теперь в ее глазах решимость.

— Тогда нам придется заставить тебя. Силой!

Ага! Видел я вашу силу. Хорошо запомнил. Или он могут вытащить меня против моей воли? От этой мысли меня прошибает холодный пот. Хотя… Не-е, неувязочка. Если бы могли, то сразу бы и вытащили, а не мотались бы сюда разговоры разговаривать.

— Интересно бы взглянуть, как это у вас получится? Телу, конечно, всего шестнадцать, но постоять за себя я смогу.

Господи, твоя воля! Что это у нее в руке? Пузырек и марля? Мать моя, императрица российская, эта дура меня усыплять решила? Ну, так и есть…

Света кошкой кидается ко мне. Извините, сударыня. Короткий удар ногой отбрасывает путающуюся в кринолинах агрессоршу к стене. Отдыхайте, девица-красавица. Я вскакиваю с постели… Б…! Твою мать! Будь она проклята, эта идиотская привычка XIX столетия — спать в длинных и неудобных ночных рубахах! Запутавшись в подоле я чуть не падаю на пол. Светлана уже на ногах и снова кидается ко мне. Н-на! Как могу, червяком изворачиваюсь на полу и подбиваю ее ногами. Ляг, полежи. Вот ведь, пантера самозваная: еще в партере со мной бороться затеяла! Эх, черт возьми! Весу во мне маловато! Ничего-ничего, когда-то ваш оппонент занимался борьбой и не успел все забыть. А ну-ка… Треск разрываемой материи и тишину ночи прорезает истошный вопль:

— А-а-а! Пусти, пусти, больно, руку сломаешь! — верещит Светлана, не похожая сама на себя.

— Это тебе урок: не прыгать на наследника престола Российской Империи — удается пропыхтеть ей в ответ. — Особенно, с такой чахлой физподготовкой.

За дверями спальни топот ног. Что-то с грохотом опрокидывается и тут же в мою опочивальню вламываются Васильчиков и Ренненкампф с револьверами в руках. Следом за ними галопирует часовой с винтовкой наперевес.

— Ваше Высочество! Ваше Высочество! У вас все в порядке? — галдят мои адъютанты наперебой, но, узрев то, что твориться в моей комнате, застывают в подражание лотовой супруге. Я перевожу дух и оглядываюсь…

Вид, открывшийся моим бравым защитникам, действительно, впечатляет. На полу, без юбки (разорвалась и улетела во время схватки), со сбившейся набок прической, покрасневшим лицом и заломленной за спину рукой лежит фрейлина императрицы. На ее спине (и чуть пониже), в разорванной до пупа ночной рубахе, восседает Наследник Престола Российского, удерживая хитрым захватом означенную руку означенной фрейлины.

Минута молчания длится недолго.

— Ваше высочество мы просим извинения — выдавливает из себя Ренненкампф. — Нам показалось, что из вашей комнаты… э-э… из вашей комнаты…

Он сбивается и умолкает. Васильчиков судорожно сглатывает, нервно нашаривает рукав Ренненкампфа и, пятясь назад, тянет Павла Карловича за собой, одновременно ухитряясь выпихнуть часового… хм… ну, скажем, "задним фасадом"…

— Ну что, будешь еще брыкаться, или мне и вправду руку тебе сломать?

— Сволочь, — шипит пленница. — Ну, ничего, с тобой еще разберутся…

Что, интересно, пришлют взвод карателей? Таких же, сахариновых, которые делать ничего не умеют? Ой, я сейчас укакаюсь от страха…

Внезапно ее лицо как-то неуловимо изменяется. Глаза на мгновение мутнеют. Что это с ней — обморок? Привстав, я переворачиваю ее на спину. Господи, да что с ней такое? Помирать что ли собралась? Я встряхиваю ее за плечи. Похоже на обморок. Так-с, лучший способ от обморока — пощечина…

Дикий визг бьет по ушам точно близкий взрыв. Светлана начинает вырываться с такой нечеловеческой силой, что я поневоле вынужден ее отпустить. Ух! Рука с расставленными пальцами пролетает в опасной близости от моего носа. Ну, подруга, так не пойдет. Самый тяжелый хук, какой только может выдать не слишком высокий шестнадцатилетний отрок заставляет ее голову мотнуться назад. Светлана медленно оседает на пол. Наконец-то, сражение закончено. Теперь связать ей руки и ноги остатками ее юбки и моей рубашки, и можно покурить с чувством выполненного долга.

Ароматный дым убегает вверх правильными колечками. Интересно, а что мне с ней делать? Да пофиг — утро вечера мудренее. Ой, как хорошо-то…

— Что вы собираетесь делать со мной, Ваше Высочество?

Голосок дрожит, испугалась. И правильно… Кой черт правильно? Какое "Ваше Высочество"? Почему не "Олег"?

А вот почему. Наша "гостья из будущего" отчалила в свое "прекрасное далеко". Теперь передо мной несчастная женщина, которая, придя в себя, обнаружила что лежит в разорванной одежде, а над ней склонился нагой цесаревич. Есть от чего завизжать. Надо срочно что-то придумать… Блин, вспомнить бы еще, как эту мадемуазель звать? Вроде бы Зинаида…

— Мадемуазель, скорее мне нужно задавать вам этот вопрос. Я уже засыпал, когда вы вошли в мою спальню и, не сказав худого слова, напали на меня, пытаясь усыпить. Не верите? Взгляните, что лежит у вас под рукой?

Она с удивлением взирает на склянку с хлороформом и поднимает на меня испуганные глаза.

— Но поверьте, Ваше Высочество, я совершенно не собиралась нападать на вас. Я… я не знаю… как это все случилось. Я ничего не помню, — сообщает она и заливается слезами.

Ну, вот, здравствуйте! Сперва — уговоры, потом — драка, и вот теперь — разбор полетов. Охо-хо-хонюшки, будем утешать…

Лихорадочно оглядываю комнату в поисках чего-нибудь, что могло бы ее успокоить. Святые угодники, да я ж все еще голый! Схватив халат, я мгновенно влетаю в него, молниеносно завязываю пояс… Ф-фух, теперь можно думать… О, вот сифон с содовой водой.

— Успокойтесь, Зинаида… (как же тебя по отчеству?)… Вот, выпейте воды.

Зубы стучат о край стакана, вода проливается на грудь.

— Ваше Высочество, а вы меня не развяжете?

— Конечно, конечно, если только вы не будете снова кидаться на меня как рысь в лесу.

Я распутываю узлы и помогаю женщине подняться.

— Вот так, вот так… Садитесь в кресло, мадемуазель. Я пошлю кого-нибудь из своих адъютантов принести вам одежду.

— Mersi — шепчет она, и вдруг лукаво стрельнув в меня глазами, сообщает, — а вы весьма привлекательны, Ваше Высочество.

Понятно. Пропала ночь. А я так хотел выспаться…

Ну, вот и год пролетел. "Как я выжил, будем знать только мы с тобой!" (Интересно, в этом мире будет Симонов?) За этот год у меня было много, мно-о-го дел. Во-первых, образование. Ну, классическое среднее образование я, кажется, получил. Странно было, когда мое "второе я", обычно молчащее и загнанное под спуд, подсказывало мне ответы на латыни, французском или немецком языках. По другим предметам я отвечал самостоятельно, чем поверг в немалое удивление господ преподавателей. Еще бы, формулы сокращенной тригонометрии в гимназиях начнут преподавать только лет через двадцать, дифракцию — лет через тридцать. А я это знаю, и от моих ответов профессура обалдевала, а мои милые наставники, Победоносцев и Данилович, выглядели именинниками.

В результате — моё образование вроде как завершено. Венценосный папенька выделил мне роту в Стрелковом батальоне императорской фамилии и теперь я — ротный. Как бы ротный. Офицеры-стрелки по-видимому решили, что обязаны отплатить мне за завтраки и ужины, превратить мою службу в бесконечное застолье. Ну, это уж дудки!

Со своей ротой мне удалось провести пару занятий по рукопашному бою, несколько — по снайперскому делу. Глядишь, года через полтора из этого батальона выйдет первая часть особого назначения. Посмотрим…

Основной моей задачей стала за этот год женитьба. Аликс Гессенскую я отшил так, что за русского цесаревича она выйдет только под страхом смертной казни. Это хорошо, потому как у меня на примете имеется другая невеста. Принцесса дома Гогенцоллернов — Виктория, для домашних — Моретта. Девица на полгода постарше цесаревича и была обручена с болгарским князем, Александром Баттенбергом, но кого это волнует? Даже если бы она была старше на двадцать лет, страшна, как Хиросима и обручена с графом Дракулой, я все равно желал бы на ней жениться. Эта Моретта принесет в качестве приданного союз России с Рейхом, так чего ж еще желать? К тому же сказать, Баттенберг не настоящий князь. Несколько лет назад его свергли с престола, и теперь он отирается при европейских дворах в поисках поддержки. Самое пикантное в том, что до восшествия на престол Александр Баттенберг служил офицером в русской армии, и был направлен на болгарское княжение именно для того, чтобы отстаивать интересы России. Однако «Сандро» оказался, мягко говоря, подонком, моментально забыв, кто, собственно говоря поднял его из грязи в князи. Сейчас большего русофоба еще поискать…Ну-с, как говорится в одном фильме, который может быть снимут лет через семьдесят: "Жених согласен, родители невесты — тоже, осталось уговорить невесту".

Правда, насчет родителей невесты, я малость прилгнул. Фриц и Вики, родители будущего кайзера Вильгельма и моей избранницы, его сестры, отчаянные англофилы, Россию ненавидят, и отдадут свою дочь за русского цесаревича только под угрозой применения оружия. Конечно, еще жив старый кайзер, большой друг нашей Империи, но он уже стар. Так что, если разобраться, у меня есть только один союзник: будущий кайзер Вильгельм. Парень он увлекающийся и рыцарственный, и наверняка не упустит возможность поучаствовать в романтическом приключении.

Остается только придумать, как бы дать знать о своей любви и желании жениться. Идея пришла не сразу, но когда пришла и оформилась… Все-таки, я гений. Ну, как минимум талант, особенно — в сравнении с бесцветными ребятами из патриархального, спокойного XIX века…

— …Здравствуйте, господин академик.

— Здравствуйте, Ваше Императорское Высочество. Какая честь.

— Ну что вы, Это для меня огромная честь, что сам академик Суриков согласился принять меня. Ведь я всего-навсего один из множества наследников множества престолов, а вы — величайший художник нашего времени!

Лесть — штука полезная. Василий Иванович приятно пунцовеет и смотрит на меня уже заинтересованно. Я рассыпаю дифирамбы его "Утру стрелецких казней" и "Меншикову в Березове". С трудом вспоминая работы искусствоведов конца ХХ века, восхищаюсь композиционным построением полотен, расписываю цветовую гамму, историческую достоверность. И вот результат: Суриков, усмирен, покорен, очарован и готов выполнить любую просьбу восторженного цесаревича.

— Чем же я могу быть вам полезен, Ваше Высочество?

— Василий Иванович, я пришел к вам с нижайшей просьбой. Вы один сможете мне помочь.

Суриков удивленно пялится на цесаревича, пришедшего к нему за помощью.

— Дело в том, господин академик, что я… влюблен. Моя избранница — принцесса из дома Гогенцоллернов, Виктория. Мне необходимо дать ей знать о своей любви. И помочь мне можете только вы.

— Да чем же, Ваше Императорское Высочество?

— Напишите картину. Что-нибудь из наполеоновских войн. На переднем плане — молодой русский офицер, раненый. Над ним склонилась немецкая девушка. А дальше — бесконечная колонна французских солдат и Наполеон, брезгливо смотрящий на раненого.

— И в виде русского офицера и немки будут изображены Вы и Ваша избранница, — Суриков, похоже, заинтересовался моей идеей. — Ваше Высочество, если позволите, я попробую сделать несколько набросков прямо сейчас.

Мы расстались через четыре часа. Мы обсудили наброски, до хрипоты наспорились по поводу композиции, и решили вопрос с названием полотна. "Битва при Дрездене". Здорово! Хорошо, что у Василия Ивановича есть время и он готов временно отвлечься от своей "Боярыни Морозовой". Обещал через три месяца выдать на-гора первый вариант. Пойдет…

Вот по осени и едем свататься. «Едем» — это значит я, Ренненкампф, Васильчиков, и атаманец Шелихов, с которым я теперь каждое утро занимаюсь рукопашным боем. И, разумеется, с нами едет академик Суриков со своим полотном "После поражения". На переднем плане тяжело раненный русский офицер-драгун, который с мольбой протягивает руки к немецкой девушке. Девушка, списанная с фотографии Моретты, вытирает ему кровь, а сама, с ужасом на лице смотрит на убитых пруссаков, лежащих рядом. И на все это брезгливо взирает Наполеон, окруженный своими гренадерами, осененный трехцветными знаменами. Ну, если немцы намека не поймут, то я уж и не знаю, чем пронять этих бюргеров…

Проняло. Старый кайзер, полюбовавшись на присланное ему в подарок творение академика, прослезился и разразился длинной речью о братстве оружия, об общей истории, о давних традициях дружбы и добрососедства. А ко мне приближается молодой Вильгельм:

— Послушайте, кузен, одна из фигур на картине напоминает мне мою родственницу. Скажите, это случайность?

— Э-э… — а ну-ка, постараемся покраснеть и сделаем вид, что нам мешают руки! — Кузен, я могу Вам довериться? Помнится, мы с Вами были довольно близки в России, но все же…

Он заинтересован и заинтригован. Его серые чуть на выкате глаза впились в меня.

— Я полагаю, что не давал вам повода, кузен, сомневаться в моем к Вам расположении.

— Хорошо, кузен. Я только хотел бы поговорить с вами наедине.

Теперь он уже не просто заинтересован, теперь он просто сгорает от любопытства. Пока звучат речи, я слежу краем глаза, как он нервно переминается с ноги на ногу, теребя свою сухую левую руку. Ну, понервничай, понервничай…

Через два часа, перед обедом, он решительно подходит ко мне и предлагает вместе осмотреть коллекцию холодного оружия. После чего круто разворачивается и широким шагом прямо-таки летит в Рыцарский зал. Я еле поспеваю за ним, но в душе у меня праздник. Клюнуло!

Плотно затворив за собой тяжелые резные двери, он поворачивается ко мне. На лице написано нетерпение. Он едва сдерживает себя:

— Итак, кузен, мы с вами одни.

— Да, кузен, — я делаю вид, что страшно смущен. Теперь самое главное не дать обнаружить игру. — Дело в том, что я… влюблен.

— О-о!

— В Вашу сестру, кузен, — словно преодолевая себя, произношу я чуть дрогнувшим голосом. — О, я знаю, что кронпринц и его супруга не любят мое бедное отечество. Я знаю, что она обручена с этим выскочкой Баттенбергом, что я недостоин ее, но… но что же я могу поделать с собой?

Выпалив в него эту «бесценную» информацию, я умолкаю с убитым видом. Теперь ждем реакции.

Будущий кайзер проходится по залу взад и вперед и, наконец, останавливается прямо передо мной. Я опускаю голову, всем своим видом выражая полное смирение с судьбой.

Внезапно мне на плечо опускается его могучая правая рука. Он предплечьем поднимает мой подбородок и пристально смотрит мне в глаза. Потом неожиданно широко улыбается:

— Ну, выше голову, кузен! Кто он такой, этот Сандро Баттенберг? Мелкий авантюрист, негодяй, каких множество. А вы, вы, кузен — наследник престола великой державы! — Он обнимает меня за плечи, притягивает к себе. — Полно, Ники, полно! Дед охотно одобрит Ваш брак с Мореттой. Я сам готов замолвит за вас слово. Да черт возьми, я буду счастлив видеть вас своим братом!

— Вы говорите это серьезно, кузен? — как же долго я репетировал эту дрожь сомнения в голосе! — Вы готовы помочь мне в моем сватовстве?

— Ведь я же сказал вам, Ники. Я, — его голос окреп и гулко звучит в пустоте огромного зала — я клянусь вам, дорогой кузен, своей честью, что помогу вам в этом деле!

Он хватает со стены готический меч и, стряхнув с него ножны, воздевает клинок вверх:

— Пусть эта честная немецкая сталь станет мне свидетелем! Как прочен сей меч, так нерушимо мое слово! — И уже чуть остыв, продолжает, — я сегодня же обеспечу вам встречу с Мореттой тет-а-тет.

Ого! Этот парень круто берет. Ну, вечером, так вечером…

… Вечером, за ужином, я жду от Вильгельма обещанных действий. О, вот он подошел ко мне и протягивает портсигар, зовет в курительную. Пойдем, пойдем.

В курительной множество гостей. Вильгельм протягивает мне сигару, закуривает сам и, выпустив клуб ароматного дыма, тихо и внушительно произносит:

— Если вы пойдете в музыкальную залу, Ники, вы не будете разочарованы, — и покровительственно хлопает меня по плечу. Да ладно, ради нужного дела можно и потерпеть фамильярность.

В музыкальной зале полумрак. Никого, ни единой живой души. Я подхожу к роялю, сажусь за инструмент и бездумно выстукиваю двумя пальцами какой-то легкомысленный мотивчик. Внезапно сообразив, что это — песенка Глюкозы про невесту, я чуть было в ужасе не захлопываю крышку, но тут в голову приходит шальная мысль. Цесаревич вовсе недурно играет на рояле, и в совершенстве знает немецкий. А что если?…

Простите меня, господин Вертинский. Эту песню вы уже не напишете, потому что я украл ее у вас. Но вы же — талант. Напишете что-нибудь другое. Я беру несколько аккордов. Теперь текст: попробуем перевести на немецкий…

Я оканчиваю проигрыш и слышу, как за спиной кто-то шумно вздохнул. Словно в испуге резко оборачиваюсь. Это она. А ничего, ничего. На фотографии она выглядела хуже.

На скулах Моретты играет румянец, она нервно теребит веер. Понравилось? А то, это ж вам не кто-нибудь — Вертинский, понимать надо! Так, теперь продолжать в том же духе…

Когда Вилли сказал ей, что в музыкальной зале ее ждет некто, кто не может явиться открыто, в первую очередь она подумала о Сандро. Милый, милый Сандро, с которым ее разлучили жестокие родственники. Забыв о гостях, она бросилась туда. Но, уже приоткрыв двери, она вдруг подумала: а с чего это, собственно, "однорукий рыцарь" станет заботиться о Баттенберге? Ведь он же ненавидит ее дорогого Сандро, до глубины души ненавидит. И вдруг помогает ей? Она не успела решить эту задачу, как из залы зазвучал рояль. Красивый молодой голос, совсем не похожий на голос Баттенберга, запел романс. Нет, не романс, а серенаду, посвященную ей. Кто же это? Сгорая от любопытства, она мышкой проскользнула в зал.

Горели свечи, разбрасывая вокруг призрачные тени. У рояля сидел человек в прусском мундире. Тихонечко, чтобы не спугнуть, Моретта подошла к нему сзади. Теперь она узнала его. Это был русский цесаревич. Он играл и пел, негромко, словно бы для самого себя, но в его песне звучала такая искренняя любовь, такая надрывная тоска! Ей стало жаль этого ловкого красивого юношу. Неожиданно она вспомнила рассказы Сандро о русских офицерах, об отце цесаревича, нынешнем императоре Александре. Если верить Баттенбергу, русские были тупыми, жестокими, вечно пьяными дикарями. Но разве может дикарь сочинить такую песню. Нет, тут что-то не так. Задумавшись, Моретта вздохнула, поняв, что ее дорогой Сандро попросту клеветал на своих бывших товарищей.

От ее вздоха цесаревич резко обернулся и вскочил как ужаленный. Она встретила его глаза и неожиданно вздрогнула, увидев, что этот взгляд ей кого-то напоминает. Вот только кого?…

— Вы прекрасно играете, Ваше Высочество, — надо ведь что-то сказать. — Мой брат тоже любит музицировать, и у вас мог бы получиться прекрасный дуэт.

— А вы, вы Ваше Высочество, тоже любите музыку? — голос цесаревича дрожит, не то от волнения, не то от смущения, не то от обеих причин сразу.

— Конечно, я очень люблю музыку (ах, как жаль, что Сандро не умеет играть на фортепьяно!). Скажите, кто автор этих прекрасных стихов?

— Он перед вами, Ваше Высочество. Но разве эти стихи хороши?

— Ах, я никогда бы не подумала. Но кто же та, кому вы посвятили эту песню? Я не расслышала имя.

— Она передо мной, Ваше Высочество.

— Вот как? Но ведь вы меня совсем не знаете. Как же вы можете любить, не зная человека?

— Я видел вас на портрете, и хотя он передает лишь внешнее сходство, мне показалось, что я вижу ангела. А теперь я понимаю, что не ошибся…

Опять те же глаза. Она силилась понять: где, где во имя всех святых, она уже видела такой взгляд?

— Вы смущаете меня, Ваше Высочество, — Моретта прикрыла лицо веером. — Я не заслужила таких комплиментов.

— Разумеется, Ваше Высочество. Разве ангел может быть доволен тем, как его славит простой человек?

Она зарделась. Неожиданно ей пришло на ум, что Баттенберг не был столь изыскан в своих речах. Теперь ей уже хотелось говорить с цесаревичем, и она вовсе не жалела, что здесь оказался не Сандро.

— …Скажите, Ваше Высочество, — ее голос звучит крайне заинтересовано — добрый знак! — А песни наших композиторов вы знаете?

Вот это влип! Черт его знает, какие там у немцев сейчас композиторы?! Ну, не Дитера же Болена ей петь! Да я изо всей немецкой музыки, только Вагнера и Шумана знаю… Оп!

— Да, Ваше Высочество. Шумана, например.

И, не дожидаясь ее ответа (еще спросит о каком-нибудь современнике, и будешь выглядеть серым невежей!), я затягиваю одну из песен цикла "Любовь поэта". Это единственная песня, которую Николай сумел выучить до моего прихода, а я не догадался расширить запас. Вроде нравится. Кажется, пронесло.

Допев до конца, я выжидательно смотрю на нее. А девочка-то «поплыла»! Было бы это в ХХ веке, еще немного — и можно было бы смело приглашать к себе, на рюмку чая и полюбоваться потолком в моей спальне! Теперь главное — не торопить события.

— Ах, Ваше Высочество, как я жалею, что даже если я приглашу вас в Россию, вы не примете моего приглашения.

— Но почему же, Ваше Высочество? Кстати, называйте меня просто Мореттой — мне будет приятно.

— Охотно, только тогда и вы называйте меня Ники. Ах, Моретта, ведь ваши родители никогда не согласятся, чтобы их дочь, к тому же — чужая невеста, поехала в страну, которую они считают варварской. А мое отечество так прекрасно!

— У вас, наверное, уже лежит снег, Ники?

Так, по географии твердая единица. М-да, не дворянская это наука, география. Извозчики-то на что?

— Что вы, Моретта, сейчас у нас стоит такая же погода, как и в Берлине. Вот чуть позже действительно ударят морозы. Ваше… Моретта, скажите, вы любите охоту?

— Ах, нет! — она смешно морщит носик. — Стрелять в бедных зверей — это ужасно!

— Да нет, я говорю не об охоте с ружьями. Любите ли вы охоту с собаками?

— Да, да! Это так забавно: скакать по полям, брать барьеры, и гнаться за лисой…

— О, Моретта, это только изнеженные англичане травят собаками лис, а мы — мы берем волков и медведей! Ах, если бы вы знали, как это прекрасно, когда под подковами звенит мерзлая земля, заливается на разные голоса свора, и ты мчишься вперед, и пронзительный ветер сечет лицо, и выдавливает из глаз слезы восторга. И взять волка, живьем и бросить его к ногам своей… — я обдуманно умолкаю.

Проняло! Как Бог свят — проняло! Она смотрит на меня с восторгом. Надо продолжать.

— А потом, после охоты, как замечательно увидеть вдали золотой купол церкви, услышать благовест, и радоваться, и смеяться, и сожалеть лишь о том, что не можешь обнять весь этот простор, всю эту ширь, всю бескрайнюю Русь!

— Как прекрасна ваша родина, Ники — шепчет Моретта заворожено.

Ну, теперь последний штрих — Баттенберг не слишком богат, и вряд ли баловал тебя дорогими подарками. А у нас в резерве — тяжелая артиллерия господина Фаберже!

— Моретта, я должен сказать вам: я люблю вас. Я знаю, что мой удел — несчастная неразделенная любовь, знаю, что ваш избранник — достойный человек, который любит вас и сделает вас счастливой. Но в память о том, что несчастный русский осмелился вас полюбить, я прошу, я умоляю вас принять это.

Моретта разглядывает шевровый футляр, потом открывает его и замирает в немом восхищении. Слава, слава русским ювелирам!

— Это белое золото и эти бриллианты пусть напоминают вам о снегах моей милой родины. А эти рубины, из которых сложено сердечко, пусть цветом своим напомнят вам о той горячей крови, которая готова ради вас излиться вся, до последней капли, из сердца того, кто счастлив одной лишь мыслью о том, что вы иногда вспомните его с состраданием.

Добил! До конца! Теперь уйти, пошатываясь точно от непосильной ноши. Не оборачиваться, не смей! Вот так, молодец. А теперь — спать, спать, спать. Завтрашний день, полагаю, принесет мне множество хороших новостей.

"Железный канцлер" был несколько озадачен просьбой императора явиться "на ковер". Оба они были уже немолодыми людьми — чего уж там, старыми пердунами, ему самому перевалило за 70, а Его Императорское Величество Вилли давно уже разменял восьмой десяток. Ну не то чтобы очень давно, но в таком возрасте, знаете ли, год идет за 10. И вот ничегошеньки на этот день не планировалось — ни визита английского посла (напихать бы ему за спину свежего уголька из Эльзаса и отвесить пинка — годы годами, а на один полноценный удар, знаете ли, хватит, для такого дела не жалко), ни нижайших просьб депутатов рейхстага. Может быть, заявился кто-то из «бывших» — ну там курфюрст Саксонский какой-нибудь, нижайше просить назад «владения»? Так такому визитеру не упустит случая отвесить пинок Императорское Величество, присутствие канцлера для этого совершенно не требуется.

Все вроде бы в порядке. Обоим великим людям (в отличие от многих идиотов-журналистов, Бисмарк вполне искренне считал своего императора великим), вообще говоря, осталось еще масса неподъемной работы — но заниматься ей через несколько лет будут уже другие. А ведь так много осталось сделать. Уговорить этого медведя на договор «перестраховки» — очень важно оторвать русских от Франции. Сделать все, чтобы занять Великобританию внутренними проблемами — ирландцами и шотландцами на острове, бурами в Африке, да мало ли еще кем. Франция, Австрия, Италия, Испания, Балканы… А главное — решить вопрос с наследником Его Величества. Конечно, по вполне достоверным докладам врачей, кронпринцу Фридриху осталось совсем немного, но даже это «немного» может растянуться на несколько лет. Что способен такой болван за несколько лет сделать… о-о-о-о-о, можно перечислять долго и с некоторыми вкраплениями русского — уж бывшему ли послу в Петербурге не знать таких выразительных вкраплений.

— Ваше Величество! — вежливый кивок.

— Проходи, Отто, — ответил слегка дребезжащий голос не по-стариковски подтянутого человека. — Уж извини старика, что потревожил. Хочу посоветоваться с тобой, знаешь ли. Как любитель живописи с любителем живописи…

Вот тут едва ли не впервые за всю жизнь "железный канцлер" оказался по-настоящему ошарашен. В чем-чем, а в пристрастии к живописи будущий герцог Лауэнбург не был замечен самыми проницательными разведками мира. Да и Его Величество… впрочем, иные батальные картины император вполне даже ценил.

И одна такая стояла сейчас прямо перед ним, всего-то в паре-тройке метров. Не дожидаясь официального разрешения — боги Вальгаллы, не первое десятилетие изволим здесь появляться — канцлер присел в заботливо установленное недалеко от кайзера кресло. И пригляделся к картине.

Так… поле боя, усеянное телами в форме старой прусской армии времен войны с Наполеоном. Попадаются и другие, но тоже знакомые мундиры — ну, как же — русские! Надо думать, не то Прейсиш-Эйлау, не то Фридланд. И скорее, все же Фридланд — вон он, проклятый корсиканец, уставился куда-то с такой рожей, словно живую квакшу лимоном заел.

А уставился он на тяжело раненого офицера. Русский кавалерист, конечно — правда, не определить, кавалергард, драгун или гусар, больно уж много крови, да мундир изорван. Надо думать, художник и сам не слишком хорошо разобрался в этой понятной любому пруссаку азбуке. И немецкая девушка, склонившаяся над русским — вытирает ему кровь, со страхом глядит на погибших пруссаков. Эх, не знает художник наших девушек — это какие-нибудь саксонки или гессен-дармштадтки будут ужасаться, а пруссачка, перевязав самые опасные раны, деловито метнется к следующему…

— Отто, мне кажется, — старческий голос сбил канцлера с размышлений, — что ты слегка… задумался. Да, этот русский художник хорош. Надо будет потом послать ему какую-нибудь висюльку с бриллиантами, будет полезно. Вдруг да и сподобится на что-то похожее. Итак, как тебе битва под Дрезденом?

Ага, все же не Фридланд. Дрезден. Ну что ж, тоже неплохое было дельце, жаль, что лягушатник все же выиграл. Ничего, ничего, пусть себе, вот глядит он и не знает, что уже скоро будет гнить на своем острове. Кхем, а почему это он глядит на кого-то знакомого? Доннервэттер… все же старею.

— Ты прав, Отто, — теперь голос Его Императорского Величества, первоклассного физиогномиста, приобрел некоторую хитринку, — перед нами — принцесса Виктория фон Гогенцоллерн, наша милая Моретта. Правда, в одеянии простолюдинки, ну да утереть кровь доблестному воину, павшему за Пруссию и принцессе не зазорно. А не присмотришься ли к помянутому павшему воину?

Лицо-то знакомое, но вот откуда? Проклятая память, сейчас бы лет двадцать долой, да во времена Садовы… А, проклятье, вот откуда! Черт, так ведь и удар может случиться!

— Цесаревич (у Бисмарка впервые получилось выговорить русские «ц» и «ч» настолько чисто) Николай… русский наследник престола…

— Да, Отто, да, — теперь голос императора звучал слегка устало. Видно было, что его при виде картины тоже чуть не хватил удар — и хотя старика уже ОТПУСТИЛО, все же ручаться не стоило. — Всего лишь картина, всего лишь. Сиди спокойно, — поняв намерение канцлера куда-то мчаться, срочно выяснять, вставлять фитили и объявлять выговоры, отмахнулся император. — Картину написал русский… хм… Сурикофф. Это, как мне пояснили, их лучший живописец, академик чего-то там, награжденный чем-то — в общем, неважно. Картина написана по личной просьбе наследника. Понимаешь, Отто?

Император любил такие, с позволения сказать, «экзамены». Этот был из самых простых — чего уж тут сложного, это вам не с Горчаковым и Александром II беседовать, только-только начав русский учить.

— Хм… либо наша Виктория и впрямь произвела на парня впечатление (признаться, не припомню, где они могли видеться). Либо пьяный медведь решил вылезти из-под каблука датской стервы. И совсем замечательно — если наследник недвусмысленно намекает, что папа не вечен, а он-то готов дружить. Ну а милая Виктория — это так, требуемый для дружбы аванс.

— Браво, Отто, — картинно попытался свести ладоши император. И не стал сводить — не в опере, право, — браво! Именно эти варианты я и обдумывал. Признаюсь тебе, в третий не слишком верю — уж слишком это хорошо. В первый… да, это самый скверный случай, но и из него пройдохи вроде нас с тобой должны что-то выжать, а? — Невероятно! Его Императорское Величество изволили пошутить! Да даже в памятный день 1871 года… хотя нет, тогда-то император был после церемонии весел, как французский паяц.

— И Ваше Величество…

— Отто, мы не у китайского императора, не разводи церемоний, — отмахнулся кайзер. — Да, я думаю, что кто-то подкинул нашему русскому другу хорошую идею. Или он сам додумался — сильно подозреваю, что этот так называемый миротворец куда умнее, чем кажется.

— Ваше Величество, — тут же перехватил инициативу канцлер. В конце-то концов, именно он занимался государственными делами, а кайзер… кайзер жестом умудренного художника иногда вносил правку. Муху там нарисовать на лбу персонажа картины. Или встретиться и переговорить с монархами соседних держав лично — есть вопросы, которые канцлеры и министры просто не посмеют ставить перед ПЕРСОНАМИ. — Я немедленно… проинструктирую вашего внука. Ведь, если что, не к кронцпринцу же пойдет русский наследник? А наш юноша, пожалуй что, будет только рад принять участие. Любовные интриги, письма, шпаги и кони, уносящиеся в ночь. Ну и конечно же…

— Ты правильно понял, Отто, — император прикрыл глаза и откинулся на спинку мягкого кресла. Господи, и это человек, который лет 10 назад мог по 4 часа выдержать в седле отнюдь не смирной деревенской кобылы! — У нас мало времени. Мы должны уйти, оставив Николая женатым на немецкой принцессе. И оставив его лучшим другом нашего Вилли. Ступай, Отто. Делай, что сочтешь необходимым, вряд ли я должен знать это в деталях… А я пока посижу, подремлю, подумаю, какой должна быть речь.

— Речь, Ваше Величество? — вообще-то канцлер уже все понял, но лишний раз польстить кайзеру не помешает. Мол, какое Его Величество проницательное и мудрое.

— Ну да, Отто, неужели не ясно? Эту картину, разумеется, я в первый раз увижу уже во время визита — никто же не знает, что Его Проницательное и Мудрое Величество столько внимания уделяет мелочам. — Бисмарк чуть вздрогнул. Нет, но какие способности к физиогномике… — Старый пердун кайзер, полюбовавшись на присланное ему в подарок творение… этого, как его… в общем — академика, прослезится и разразится длинной речью о братстве оружия, об общей истории, о давних традициях дружбы и добрососедства. И вот после нее наш русский юноша должен сразу попасть в дружеские объятья Вилли. И если он после этого не разговорится — право же, Отто, можешь отвесить мне пинка под зад. Со всей силы, уж как водится между старыми вояками…

А сперва брать в атаманцы не хотели. Мелковат, говорят. Да уж батюшка уломал. Двух телок отдал и шесть овец. И то сказать: братья в гвардии, а я что ж? Так и стал я, Егор Шелихов, казаком лейб-гвардии Атаманского полка. Сперва, ясно дело, учили. Ой, как учили. Мало не было. Да мне такая наука впрок. Целый год ходил, как по струночке, зато потом… Потом — караул в покоях цесаревича. Сперва, конечно, дальний, ну а потом уже и в самые покои попал. Люблю я это дело: стоишь на часах, мундир на тебе — с иголочки, шашка — подвысь, когда кто из царской семьи или генерал какой пройдет. Остальное время — неподвижно, вроде как и не ты тут, а болван деревянный. А мимо тебя, ну точно мураши все снуют, торопятся куда-то. Девки молодые — красавицы, нашим станичным не чета, тоже спешат, перемигиваются, пересмеиваются. Офицеры торопятся — у цесаревича не забалуешь. Я-то знаю… Пришел он как-то к нам в полк, посмотрел, как лозу рубят, как джигитуют, а потом и спрашивает: есть, мол, кто, донскому бою[8] обученный? Ну, казаки мнутся, молчат. И то сказать — диво: откуда енто Его Высочество про наш бой наслышан? А он серьезно так: мол, если есть такие молодцы, то, мол, не покажут ли? Ну, меня тут ноги и вынесли. Знаю, стал быть, умею.

Их Высочество посмотрел на меня, кивнул и говорит: нешто один таков есть на весь полк? Ну, тут уж и остальные полезли. Известное дело — вторым выходить завсегда проще, чем первому. Набралось нас человек восемь, цесаревич кивнул и говорит: хватит. Покажите теперь, мол, молодцы-атаманцы, чему ж вы обучены? Показали, ага… и швыряли друг дружку, и караульного снимали, и с пласта вверх кидались. Посмотрел он, значит, посмотрел, а потом и говорит: а что, говорит, молодцы-атаманцы, может, кто со мной попробует? И улыбается. Хорошо так улыбается. Сунулся я было опять вперед, да приказный наш, старый казак Семен Крюков за плечо меня цап! Стой, говорит, дура, куды? Ишо помнешь Их Высочество, а потом тебя, дурака, в железа, да в Сибирь. А цесаревич манит, смеется: что ж вы, молодцы-атаманцы, аль боитесь? Да не бойтесь, говорит, калечить не стану. Мне себя спытать охота…

Вышел тут дядька Крюков, да и говорит: Вы, Ваше Амператорско Высочество, не смущайте казаков. Боимся, говорит, только за Вас. Как бы Вас не помять… А цесаревич ему в ответ: не бойся, казак, а если помнешь меня, так на тебе вины не будет, только на мне, мол. А кто меня одолеет, тому вот — и червонец протягивает. Ну, тут уж сам наш подхорунжий, Подтелков, не стерпел, вышел. Хотел было цесаревича под микитки да наземь, а только не вышло. Вывернулся цесаревич угрем, да Подтелкову и в ноги. Тот так кубарем и полетел. А Их Высочество ногой эдак вот махнул и говорит: убил я тебя, подхорунжий, пущай кто другой спробует. Еще двое спробовали, да куды там! Одного он подсеком сбил, а другому так в душу ударил, что тот и встал-то не вдруг. А цесаревич, значить, еще поединщиков зовет.

Как меня ноги вынесли, сам не вспомню. Только встал я перед Их Высочеством, пояс расстегнул, шашку снял и пошел на него. А он, значит, стоит так, покачивается, ждет. Я пригляделся да и смекнул: он же меня на мою же силу словить хочет. Ну, это я ученый, говорю же, что ростом не вышел. А все в драке ловчее меня во всей нашей Затонской станице не было. Начал я его обходить слева, а потом как вправо метнусь! Да ногой-то его и подсек. Он хотел, было, подпрыгнуть, да поздно уже — по песку катится. Тут я на него и насел. Еле сдержал однако — так он из под меня рванулся. Но я его коленом придавил и говорю: Ваше Амператорско Высочество, теперя можно Вам и ручки опояской вязать. И встал. Гляжу — он мне руку протягивает: помоги, мол, встать. Я руку протянул, а он прыжком встал, по плечу меня хлопнул и говорит: как звать тебя, молодец? Егором Шелиховым, отвечаю. А что же ты, казак Шелихов, не по форме одет? Так я ж для драки шашку снял, отвечаю. А цесаревич смеется: нет, говорит, Егор Шелихов, я не про шашку говорю, а про погоны. Ты ж младший урядник, а погоны голые.

Я сперва и не понял, что это он меня чужим чином зовет, а как осознал… Стою, глаза выпучил, улыбаюсь, чисто как дурачок. С третьего раза только разобрал, что мне подсказывают. Рад стараться, Ваше Амператорско Высочество! ору. А цесаревич мне червонец протягивает: бери, мол, заслужил.

Тем же вечером я всю сотню поил, новый чин праздновал. А на завтра приходит в полк гумага, и прописано в ей, что младший урядник лейб-гвардии атаманского полка Егор Шелихов отряжается в свиту Его Амператорского Высочества. Ординарцем.

Я с той поры при самом цесаревиче и служу. Поутру мы с ним друг дружку по земле валяем, то я его, то он меня. Учимся, стал быть. И так всякий день: праздник — не праздник, а будь любезен. Цесаревич вовсе прост оказался: и за один стол меня с собой сажат, и по имени-отчеству кликат. Через месяц сам позвал фотографию сделать: он сидит, а рядом — адъютант евойный, Пал Карлыч, да другой адъютант — князь Васильчиков, да два ординарца — я и унтер из стрелков, Махаев. Мне и Махаеву велел карточки домой послать, да на каждой и написал: "Спасибо, за отличного сына!" и подписался. Что в станице творилось, когда батюшка такую карточку получил, я даже вообразить не могу.

Иной раз смотрю на цесаревича, и мыслю: вот прикажи мне сейчас здесь за тебя умереть — не пожалею живота, хоть сам зарежусь. А уж коли скажет на кого — так, прости Господи, родного батьку не пощажу, самого амператора шашкой располовиню. Только скажи, Твое Высочество, всех поубиваю, никто не спасется…

— Шелихов!

— Я, Ваше Императорское Высочество!

— Вот что, братишка (слово-то какое подыскал — "братишка"!), вот что… Ты здесь как, уже обжился?

— Так точно, Ваше Императорское Высочество!

— А раз обжился — вот тебе письмецо, да снеси-ка его принцессе Виктории. И чтоб одна нога здесь, другая — уже там!

— Мигом, Ваше Императорское Высочество!

Всего-то и делов — верхом на буланого, вихрем пронестись по улице распугивая городских и прочих казачьим посвистом, да в тот дворец, где вчера цесаревич с ихней немкой амуры разводил. Часовые было штыки сдвинули, но посля, как разобрались в атаманском мундире, позвали начальника караула, офицера. Тот давай чтой-то спрашивать, да ведь не разумею по-германски…

— Мне, вашбродь, до покоев принца Вильгельма надобно. Принц ваш, Виль-гельм! — вот наказание! Как этим немтырям втолковать?

Однако офицер улыбнулся, дал знак пропустить. Теперь уже на своих двоих, бегом. О, вот она, принцесска-то. Собой не видна, тоща, только глазюки сверкают на пол-лица. Ловко, с полупоклоном письмо протянул, рядом стою. Прочла, аж засветилась вся. Говорит что-то. А, должно обождать просит, пока ответ будет. Постою…

Чего? Я, вашбродь, по-вашенски не разумею. И неча на меня кричать. От глотка лужена — орет и орет. Эка! Да он и по-нашему лается умеет! Ага! Щас я тебе и доложил: кем послан, к кому послан… Раз по-нашенски разумеешь, так и в мундирах понимать должон. А я что — спокойненько во фрунт встал, и молчу себе, о своем думаю. Э-э! Что это он на принцесску цесаревича мово орать стал? Непорядок. Я осторожненько так плечиком принцесску-то загораживаю, и всем своим видом показываю, что в случае чего и заступиться за нее могу. Ишь, разошелся, чирей тебе в горло, да что ж ты так надрываешься? Ушел… Видно так разозлился, что аж побежал… Чего это мне в руку тычется? А, принцесска письмо ответное сует. И серебряную денежку. Ну, вот этого нам не надобно, чай не за подачки служим, а за отечество…

Следующая неделя прошла в постоянных встречах с Мореттой. Мы вместе гуляли по Берлину, вместе скакали по окрестным паркам, вместе любовались галереей, вместе слушали музыку… Я могу гордиться собой: за семь дней добиться яркой влюбленности этой германской принцессы, весьма избалованной вниманием противоположного пола — задача не из легких! Но вообще-то это была нечестная игра: у меня опыт взрослого мужчины конца ХХ века, плюс — не самое плохое знание истории. Я помню все, что читал о ее женихе, Баттенберге, и иногда сообщаю о нем гадости, правда, при этом, обязательно добавляя, что не верю в них. Но это мелочи. Главное — на моей стороне перспектива занять трон крупнейшей европейской империи, и моя избранница не собирается упускать такую возможность.

Ко всему прочему, Моретта не перестает восхищаться преданностью моих людей. Сегодня с утра Шелихов отнес ей мое любовное письмо и быстро доставил ответ. Но не успел я его прочесть, как ко мне явился кузен Вилли вместе с очаровательным автором. Виктория-Моретта вся так и сияла.

— Ах, Ники, я не устаю поражаться вашей стране. У нас с Баттенбергом (О как! Уже не с «Сандро», а с «Баттенбергом»! Ну-ну…) вышла небольшая размолвка и князь имел дерзость повысить голос. Так ваш ординарец, этот казак, так на него взглянул, что Баттенберг убежал. И ты знаешь, Ники (А как же: мы уже три дня — на "ты"!), ты знаешь, мне показалось, что твой казак готов был убить беднягу за то, что тот осмелился говорить со мной непочтительно…

— Конечно, Моретта. Мои люди преданы мне. У нас, русских, это вообще, в крови. Если дружим, то навсегда, если любим — то до смерти.

— Да, Ники, но когда я протянула ему десять марок, na vodku, он отскочил так, словно я предложила ему змею!

— Но Моретта, чего бы ты хотела? Он ведь служит мне не за деньги!

— А за что?

Эх, Ваше Высочество. Как же вам, европейцам, растолковать, что такое "за веру, царя и отечество"? Мой Егор искренне верит, что я — и есть отечество…

— Ники, Моретта! Посмотрите! — голос у будущего кайзера могуч и звонок. Он машет рукой, указывая в сторону прудов.

На водной глади дворцового пруда грациозно плывет пара лебедей. Самец выгибает шею и точно обнимает самочку, которая, с видом заправской светской кокетки, отворачивает голову, прикрываясь крылом, словно веером.

— Разве это не символично? — восхищенно вопрошает мой будущий шурин. — Вы знаете, что лебеди — самые верные супруги?

Моретта замирает в восхищении. Да, конечно, жутко символично. А что, если воспользоваться моментом и попробовать действовать по правилам конца ХХ века? Приобнимем нашу избранницу, ну, так, слегка… Смотри-ка, ничего, только чуть-чуть плечиками обозначила, эдак удивленно. А может и за руку позволит взять? Позволила. Так-так, закрепляем успех…

А вот сравнение с лебедями — жаль, что не я это сказал. Хотя, по своей циничности, наверняка бы упомянул о том, что эти гордые птицы здесь с подрезанными крыльями. М-да, пожалуй, надо избавляться от цинизма, а то так ляпнешь что-нибудь не то — не поймут. У них тут и с чувством юмора туго…

— Моретта, Ники, — судя по выражению лица, Вильгельм явно собирается сказать нечто весьма важное. — Я поговорил с дедом, и он разрешил мне этой зимой поехать в Россию с ответным визитом. И самое главное, — он хитро улыбается, — кайзер разрешил Моретте ехать вместе со мной!

Кузен Вилли оглядывает нас с таким видом, словно он только что принял капитуляцию французов при Седане. Ладно, ерничать нечего — он впрямь, большой молодец. Даже я не ожидал от него такой прыти.

Моретта же просто цветет. Покраснев до самых кончиков ушей, она опускает глаза и срывающимся голоском шепчет брату слова благодарности. Ну, надо и мне свои пять копеек внести:

— Кузен! Родной брат не смог бы сделать для меня большего, чем сделали вы! — я придаю своему лицу выражение самого искреннего восхищения. — Если когда-нибудь я смогу хоть в малой степени отплатить вам за оказанные мне услуги, то, Вилли — максимум честности во взгляде и восторга в голосе — я в тот же момент буду в вашем распоряжении! Но как вам удалось добиться такого чуда?

Вилли глядит именинником. Он долго и с подробностями повествует, как решился просить аудиенции у кайзера, как предварительно говорил с бабушкой, рассказав ей о великой любви между русским цесаревичем и принцессой дома Гогенцоллернов, как они вместе убеждали деда в необходимости помочь молодым влюбленным… Моретта слушает, затаив дыхание. Все-таки здесь, в старом, добром XIX столетии, люди весьма и весьма наивны… Я подавляю невольную улыбку. Мне совершенно ясно, что старый и мудрый кайзер, который всю жизнь ратовал за германо-русский союз, вместе со своим железным канцлером, в первый же день нашего пребывания в Берлине просчитали и цель визита, и возможные выгоды, и все ожидаемые сложности. Недаром же кронпринц вместе с супругой были под благовидным предлогом удалены из столицы, а Баттенберг, несмотря на все свои старания, так и не сумел со мной встретиться, ни прилюдно, ни, тем более, наедине. Хотя о последнем можно только пожалеть: на дуэли я бы наверняка его ухайдакал. И не потому, что я такой великий фехтовальщик, а потому, что у меня свои взгляды на поединки. Клинок клинком, а пневматический пистолет с отравленной иглой — совсем другое дело. Это уже гарантия победы. Не поймите неправильно: я не трус. Но будет неразумно сдохнуть только от того, что какой-то проходимец научился шпынять стальным дрючком лучше меня. У меня еще не было поединков, но Васильчиков уже освоил свое оружие и готов всадить иголку в любого оппонента по моему выбору…

Однако теперь надо решать, как мне сообщить милым «предкам» о своем выборе. С посольскими мне удалось договориться пока не сообщать в Петербург животрепещущие новости об амурных похождениях наследника престола, а папарацци в те времена еще не существовало. Но по приезде домой все же придется доложить о "проделанной работе". Ну, папеньке, положим, все равно. Я ему «заряженный» штоф поднесу, так он вообще дай бог, чтоб Викторию-Моретту от Виктории-Вдовы отличил. А вот с маменькой будут проблемы… Господи ты боже мой, да что ж Дагмара так ненавидит Германию?! Датско-Прусская война отгремела двадцать лет назад, да и условия мира были не так уж тяжелы. А она все никак простить не может… Ну, да ладно: бог не выдаст — свинья не съест. Авось вспомнит, как любила своего первого жениха, моего рано усопшего дядюшку, проникнется и растает… А не растает, так в Сибирь отправлю, после смерти папаши…

Моретта не поехала проводить меня на вокзал. И правильно: нечего инициировать лишние слухи и домыслы. Уже у нашего салона-вагона Вильгельм крепко берет меня за руку:

— И так, мой друг, решено: не позднее Рождества мы будем у вас.

— Нашего Рождества, кузен?

— Разумеется, вашего. Было бы просто невозможно уехать из столицы на Рождество, — он широко улыбается, и берет меня за локоть. — Но что я могу вам обещать: за эти три месяца мы все постараемся вышвырнуть этого мерзавца Баттенберга из Берлина, да и с территории Рейха.

Он еще раз широко улыбается, от чего его знаменитые (в будущем) усы топорщатся и воинственно приподнимаются вверх. Эге, если он собирается вышвырнуть Баттенберга, то значит помолвка… Нет, какой я все-таки молодец! За три недели решил вопрос, над которым Европа, сколько я помню билась больше трех лет!

Кузен Вилли радостно сообщает мне, что кайзер рассчитывает на помолвку после Рождества. На его лице светится такое детское счастье, что плюнув на маскировку, я обнимаюсь с Вильгельмом. Правильно про него было… нет, будет написано: "Последний император был истинным рыцарем, не смотря на несколько взбалмошный характер…" Или не будет написано, а появятся строки, прославляющие гений, благородство и уникальные способности к прозрению третьего (но отнюдь не последнего) императора Второго Рейха.

Вот так, господа исследователи времени. Исправлять теперь мои дела будет ой как непросто: попробуйте-ка разорвать такие отношения! Эдак вы из Вильгельма законченного русофила сделаете. В общем куда ни кинь — везде клин!..

Под звуки духового оркестра поезд медленно трогается. Я стою у окна и машу рукой Вильгельму, который отдает мне честь. Вот, промелькнули здания вокзала, прощай, Германская сторона. Так, теперь стоит сесть и все хорошенько обдумать, как будем вести себя дома…

— Ваше Высочество, разрешите?

— Заходите, Павел Карлович, прошу.

Ренненкампф проходит в салон, и останавливается передо мной.

— Государь, мы тут с князем посоветовались…

— Постойте, Павел Карлович, как вы меня назвали? — или я ослышался и принял желаемое за действительное, или… Или мои действия приносят первые плоды?

— Простите, Ваше Высочество — Ренненкампф смотрит на меня своими прозрачно-серыми глазами прямо и твердо, не отводя взгляд. — Простите, но между собой мы уже давно называем вас «государь». А теперь вот просто как-то само слетело с языка.

Понятно. "Просто слетело с языка" — это здорово. Такой вот изощренный метод подхалимажа. Ну, ладно, надо все-таки узнать, о чем они там советовались…

— Мы тут посоветовались, Ваше Высочество: будет лучше, если вы не сообщите императорской чете, да и всем вашим родственникам о том, что было в Берлине…

Ха, я и сам думал об этом, вот только как это "не сообщать"? Ведь отчет давать все равно придется.

— Как вы себе это представляете, Павел Карлович?

— Все очень просто — он чуть понижает голос. — Это не вы ухаживали за принцессой, а я. Или князь.

А в этом что-то есть. Можно попробовать, по крайней мере иметь, как запасной вариант. Молодцы.

Яркий свет, напряженный гул голосов…

— Итак, я резюмирую: иновременной донор отказывается добровольно покинуть реципиента, и предпринимает действия, переводящие бифуркационный узел из разряда второго рода в первый. Попытка войти в контакт с ИД, предпринятая магистром Крупиной, чуть было не привела к гибели последней. Считаю необходимым провести операцию по насильственному возвращению ИД в его временной кластер. Проведение поручаю доктору Фалину и доктору Берштейну…

Наше возвращение было легким. Васильчиков действительно мужественно принял на себя обвинения в легкости поведения, но теперь, хотя бы, надо мной не висит дамокловым мечем попытка заключить союз с "вероятным противником". И то хлеб. А тем временем я получил еще одно очень важное право: теперь я присутствую на заседаниях Государственного и Императорского советов так сказать официально. Фактически, с правом голоса.

Мой венценосный рара спокойно передал мне часть своих обязанностей. Он лишь поцокал языком и, стиснув мои плечи, прорычал: "Гляди-ка, Николя, человеком становишься! А я-то думал, ты у меня дурачком удался!" Нельзя сказать, чтобы венценосный алкаш был совсем не прав: прежний Ники был не просто дурачком, а вполне законченным кретином. Последний блаженный в русской церкви. М-да уж, нынешнего вряд ли канонизируют, хотя… неисповедимы пути Господни… а уж церковные — и подавно…

Утро. Рука сунулась под подушку, где, начиная с той памятной ночи Светланиного визита, лежит себе, полеживает миленький короткорылый «бульдожка» бельгийской национальности. Так, на всякий пожарный…

Ох, как же неохота вылезать из постели. Вот так бы и проваляться до Петропавловской пушки, ощущая задницей мягкость перины. Как не так! Сам этот порядок завел…

— Ваше Высочество! — грохот каблуков и громкие голоса. — Ваше Высочество, извольте подниматься. Биться пожалуйте.

Это Шелихов с Махаевым явились с утречка пораньше. Ну, вот и повалялся. Прыжком выбрасываю себя из постели. После памятного визита Светланочки, я, наплевав на все условности, сплю в армейском нижнем белье. Так, рожу ополоснуть, шаровары надеть, сапоги на портянки натянуть. Вот он я, готов, оппоненты дорогие…

Мы в хорошем темпе бегом проносимся по коридорам дворца. А вот и зал для фехтования. На стенах еще висят маски, нагрудники, рапиры, сабли, но на пол уже давно навалены маты. Мягкие сапоги-ичиги, казачьи шаровары и льняная исподняя рубаха — отличная форма для занятий рукопашным боем. Привычно надеваю шлем из кожи — необходимая предосторожность. Не прошло и трех месяцев, как я пугал венценосных родителей замечательно громадным бланшем, поставленным мне услужливым Филей Махаевым. Ну, понеслась…

Махаев пытается достать меня крюком справа. Несмотря на свои невеликие года, в родном Саратове он числился в непобедимых кулачных бойцах. Он меня почти достает, негодяй. Можно бы поаплодировать, но некогда. Перекатом ухожу назад, и пытаюсь из положения лежа подсечь ему ноги. Раньше этот фокус проходил на ура, но Шелихов кое-чему подучил своего коллегу, и унтер стрелок успевает подпрыгнуть. Когда он приземляется, я уже стою на ногах. Н-на! Эх, чуть-чуть не дотянулся… Уй! А вот он — дотянулся. Вот ты ж, зараза, как больно своего будущего государя саданул… О-ба! Примите мои уверения в совершеннейшем к вам почтении. Этот удар мне сам Махаев и поставил — полновесный прямой справа. Он как-то задумчиво прикладывается отдохнуть. Нокаут. Что-то я сегодня быстро с ним разделался — придется еще с Шелиховым поспаринговать.

Невысокий Егор катится вокруг меня, как мячик, состоящий из мускулов. Ну-ка, ну-ка, что это ты замыслил, казачья твоя душа? Ага, ты меня, значит, на бросок решил поймать! Так это мы еще будем поглядеть, кто кого поймает… Поглядели, мать твою так! Поймал, зараза! В последний момент поменял направление броска и кинул меня влево, хотя обозначал атаку вправо. Э-эх, все! У него не вырвешься…

— Хорош, Егор, хорош. Сдаюсь! Посмотри, там Махаев не очухался? Филимон, ты живой?

Слабое мычание означает, что унтер-офицер Махаев приходит в себя. Рядом яростно валяют друга-дружку Васильчиков и Ренненкампф. Ну, это у них надолго. Странно: Егор с Филимоном не ревнуют меня, напротив — каждый старается показать приятеля в выгодном свете. А вот князь Сергей и Павел Карлович — друзья, друзья, а до дела дойдет — ревнуют меня хуже, чем Отелло Дездемону. Вот и сейчас каждый старается выйти победителем, ведь я вижу схватку.

Хотя во всех остальных случаях действуют они дружно, так сказать единым фронтом. К внутреннему, ближнему кругу добавились еще два человека: капитан Хабалов[9], который не знает, да, надеюсь, никогда и не узнает, что в феврале 1917 он будет, фактически, единственным человеком, пытавшимся штыками столичного гарнизона переломить ситуацию, и военно-морской адъютант — лейтенант Эссен[10]. Этого скоро придется отпустить в академию, но пусть запомнит, что государь у него — я! Именно сейчас Хабалов активно загоняет чуть растерявшегося Эссена в угол зала. Ничего, ничего, Николай Оттович, держитесь! Учитесь выпутываться из сложных боевых ситуаций…

Так, пора заканчивать этот марлезонский балет. Кажется Ренненкампф стал сдавать, и теперь он становится способен на любые, абсолютно противозаконные действия. Эдак ведь ухлопает еще Васильчикова сгоряча. Или тот его…

— Господа офицеры! — ох, ты! Подскочили, как ошпаренные котята. — Вольно, вольно! На сегодня достаточно. Пойдемте завтракать, господа.

Вот так. Эта парочка снова не выяснила, кто же из них сильнее. И не выяснит, уж я-то постараюсь. Нечего их в искус вводить.

Мы шагаем по переходам Зимнего дворца. Адъютанты переговариваются, а ординарцы жарко обсуждают перипетии сегодняшней тренировки. Можно пока расслабиться. Что у нас там на сегодня запланировано? Вроде бы к Титову на верфь собирался съездить…

Одно из первых производств, которые мне удалось совершить с помощью "Водки Плюс" было присвоение Петру Акиндиновичу Титову[11] чина генерал-майора по флоту. Этот громадный человечище, похожий на былинного Илью Муромца — талантливый судостроитель-самоучка. Я постараюсь его использовать по полной программе. Он у меня еще министром военного кораблестроения станет… Главное сейчас — посоветовать ему прекратить проектирование и постройку рангоутных крейсеров и таранных броненосцев.

… В моей комнате нас ждет завтрак. Ну что ж — на семерых даже вроде и не очень много. Яичница аппетитно шипит, копченое мясо в меру солоно, а чай просто изумительно ароматен. Мы все дружно набрасываемся на еду. Это мой порядок: офицеры и унтера — за одним столом. Так надо. Тонняга[12] Ренненкампф сперва морщился, но потом смирился, и, по непроверенным данным иногда завтракает со своим ординарцем. Привычка — хуже болезни…

Мы уже заканчиваем, когда Васильчиков неожиданно меняется в лице. Князь Сергей смотрит на всех оторопелым взглядом, потом хватается руками за голову, и трясет ей так, словно пытается оторвать.

— Князь, что с вами? Что случилось?!

Взвыв, он валится на пол, яростно сжимая свои виски. Припадок? Только этого не хватало…

— Филимон, коньяку, живо! Бегом, твою мать!

Мы с Ренненкампфом больно стукаемся лбами, одновременно наклоняясь к Васильчикову. Да что же это?

— Государь! Вот коньяк! — Хабалов, отбросив к чертям и этикет, и секретность, протягивает мне бутылку, которую мгновенно раздобыл где-то Махаев.

— Зубы ему разожмите! Да не ножом, Николай Оттович, ложкой! Вот так… Голову приподнимите, — коньяк янтарной струйкой течет в приоткрытый рот. — Сергей, вы меня слышите?… Слышишь меня, Серега?!

По лицу Васильчикова разливается мертвенная бледность, и тут же сменяется лихорадочным румянцем. Он изумленно смотрит на нас и тих спрашивает:

— А где этот? Ну, который…

— Какой «который», Сергей? — Ренненкампфа просто-таки трясет от переживаний за друга-соперника. — Здесь никого не было.

— Никого, — нестройным хором подтверждают все остальные, включая меня.

Но Васильчиков уже нас не слышит. Он без сознания. Господи, воля Твоя, что это было?…

…Яркий, ослепительно яркий свет режет глаза. Так тихо, что кажется, можно услышать, как бьются сердца собравшихся.

— …Психоматрица ближайшего окружения ИД изменена настолько, что попытка доктора Берштейна внедриться в одного из потенциальных реципиентов едва не окончилась фатально. Из-за отсутствия резонанса колебаний биологических полей реципиент оказал столь мощное сопротивление, что психоматрица доктора Берштейна едва не была уничтожена. Проверка зондированием психоматриц остальных трех потенциальных реципиентов показала значительные расхождения с имевшимися эталонными образцами. Отдел психосканирования сделал предположение, что внедрение в эти сознания невозможно, по причине не вычисляемого, спорадического и скачкообразного изменения картины биоколебаний под внешним воздействием цесаревича, узурпированного ИД.

— А что с Берштейном? — солидный голос, привыкший задавать солидные вопросы.

— Доктор Берштейн в настоящий момент находится в нашей клинике, в блоке интенсивной терапии, — не менее солидный голос, привыкший давать солидные ответы. — В настоящий момент его состояние не внушает опасений, и шансы на то, что психонема восстановится в полном объеме, весьма велики…

…Тем же вечером мы с Васильчиковым сидим в моем кабинете. Он уже отошел от утреннего припадка и теперь пытается объяснить мне, что же, в конце концов, с ним произошло.

— …И понимаете, государь, я почувствовал себя сразу двумя людьми. Одновременно! — Он понижает голос почти до шепота, — Ничего более странного я не испытывал. Один из этих двоих был я сам, а второй, второй… Понимаете, государь, я был каким-то ученым, что-ли… вертятся в голове какие-то странные слова: "Психокарта, иновременной донор, экстремум развития"…

Он удрученно смотрит на меня, глазами больной собаки. Ничего, ничего, князь. Вы не понимаете, зато я все понял. Приходил взвод карателей. Только, похоже, не вышло. Крепость оказалась не по зубам…

Вот и Рождество подошло. Императорская фамилия готовится к встрече праздника, в связи с чем активно украшается дворец, с лихорадочной поспешностью шьются бальные платья, новые мундиры, на свет божий извлекаются драгоценности и развязываются мошны, для покупки новых… Ну, а у меня забот еще больше: ведь мне нужно подготовиться к приезду Вилли и Моретты. Надо подобрать подарки, разработать программу пребывания высоких гостей в России, нейтрализовать маменьку Дагмару, которая все-таки прознала о том, что в Берлине все было не совсем так, как ей было доложено. Маman яростно взвилась на меня, грешного, и целый месяц рассказывала мне о зверствах прусской армии в Дании, о безобразных нравах Берлинского двора, о своих святых чувствах к этой "омерзительной нации", которые, по ее мнению, должен испытывать "каждый человек, которому она хоть немного дорога"! Честно говоря, мне до чертиков надоели эти разговоры, но не могу же я, по крайней мере сейчас, сказать ей в лицо, куда ей нужно отправляться со своей пруссофобией! А жаль! Вот бы взглянуть на ее физиономию, после примерно такой вот отповеди: "Ваше Императорское Величество! Я сейчас пойду на х…, а Вы соблаговолите последовать за мной, только никуда не сворачивайте!" Но, мечты мечтами, а делать-то что-то надо. Поэтому я вот уже целый месяц рассказываю ей о своей "неземной любви", взываю к ее материнскому сердцу и привожу кучу идиотских примеров из мировой литературы. Господи Вседержитель, кого я только не призывал на помощь: и Шекспира, и Гомера, и Пушкина, и Шеридана, и Гете и даже Сервантеса. Хорошо все-таки, что память у меня неплохая! Постепенно венценосная особа начинает оттаивать, но до решительной победы еще очень и очень далеко. Впрочем, я особенно и не рассчитывал на взаимопонимание в самодержавном семействе: начитаны-с и в курсе об их самодурстве.

Но вот чего я почти совсем не переношу, так это когда маменька начинает привлекать себе в помощь всю камарилью великих князей, княжон и прочую погань. Если императрицу я не могу послать сексуально-пешеходным маршрутом, то с великими князьями у меня разговор короткий: мои адъютанты просто их не пропускают ко мне. А Сергею Михайловичу гвардейские офицеры просто фыркают в след, и над его визитом в Стрелковый батальон императорской фамилии до сих пор хихикает весь Петербург. Сей славный муж приперся на строевые учения и начал рассказывать мне гадости о пруссаках, заодно пытаясь пополнить мои познания в военном деле. Причем свои советы по тактике и стратегии он подкреплял жутко перевранными цитатами из Клаузевица и Жомини. Моего терпения хватило минут на двадцать, по истечении которых я предложил "милому кузену" пойти и почитать вместо Клаузевица что-нибудь более доступное его пониманию. Азбуку, например, но только чтобы с большими картинками, а то может и не одолеть. Любо-дорого было посмотреть, как "кузен Сереженька" пошел красными пятнами и умчался с глаз долой, точно наскипидаренный. А вечером того же дня меня отчитывал на удивление трезвый венценосец. Он громыхал своим утробным басом, объясняя неразумному чаду о важности родственных связей, но в глазах у него скакали веселые чертики, и потому взыскания никакого я не получил. Даже жаль моего «папашу»: ведь когда трезвый — куда как разумен! Э-эх, водка-водка, сколько ж ты людей стоящих загубила…

Кстати сказать, сам Александр III ничего не имеет против моего брака с принцессой из дома Гогенцоллернов. Его принципиальное согласие я получил даже без помощи "заряженной водки". Он вполне согласен с тем простым фактом, что союз с Германией имеет смысл всемерно укреплять и поддерживать. А уж если к этому приплелась еще и любовь — так и вовсе хорошо. Ведь самодержец действительно без ума от своей супруги, и совершенно не может взять в толк: почему это его наследнику нельзя жениться по любви, если это не противоречит интересам государства? Вот только подкаблучник он абсолютный. И раз Марии Федоровне этот брак не по душе, то он будет ругать сына и уговаривать подчиниться матери…

Самое интересное то, что в последний момент выясняется: надвигающийся визит значительно серьезнее, чем предполагалось ранее. Это не просто приезд двух членов правящей фамилии. Куда там! Намечается официальный визит кайзера, канцлера, кронпринца, военного министра. Ну и в числе многочисленных сопровождающих — принц Вильгельм и принцесса Виктория. Так что предпраздничный Питер гудит как растревоженный улей…

Лично у меня не вызывает сомнений, что мудрый старый кайзер в компании со своим канцлером, оценив выгоды от намечающегося союза между принцессой из Гогенцоллернов и наследником Российского престола, активно способствуют ему. И когда они выяснили, что у наследника возникли некоторые проблемы, то организовали прибытие на поле боя тяжелой артиллерии, пары танковых армий и тактического ядерного оружия. В своем лице. Но если судить по восторженной телеграмме Вильгельма-младшего, то все это организовал он, ценой беспримерного героизма и титанических усилий.

Я тихо улыбаюсь своим мыслям. Ах, этот прекрасный, наивный XIX век. В нем еще остались рыцари, верящие в прекрасные порывы души. И прекрасные души тоже сохранились…

Поезд мерно постукивал колесами, а ее сердце колотилось, как сумасшедшее, с такой силой, что казалось вот-вот вырвется из груди и помчится вперед, обгоняя локомотив. С самого утра она не находила себе места, пытаясь представить: какой она будет, эта долгожданная встреча?

Все те три месяца, которые прошли без Ники, она провела в непрерывных мучениях. Мать, а с ее подачи и отец, пытались доказать ей, что любовь к «азиату» просто позорит принцессу Рейха. "В конце концов, если ты разлюбила порядочного и добродетельного Баттенберга, это еще не повод, чтобы связываться с этим «византийцем»! Неужели ты не видишь, что эти русские — просто варвары?! Ты слышала, что твой Ники натворил на одном из приемов?! Он назвала твою бабушку, великую королеву Викторию — старой шлюхой!" Боже мой, мама, можно подумать, что ей есть дело до того, как он кого назвал?! Ее Ники может называть кого угодно и как угодно, но ее это не касается. На Рождество он прислал ей чудный подарок — русский костюм с настоящими der kokoshnik и der sarafan, премило украшенными жемчугом, соболями и золотым шитьем. Когда она появилась в них на маскараде — впечатление было неизгладимое! Дедушка был восхищен, и бабушка тоже. А братец Вилли сказал, что этот костюм — истинное произведение искусства, и красота всегда тянется к красоте.

Вот, скоро уже замелькают в окне вагона домики петербуржского предместья. Вот, вот будет вокзал. Он ждет ее на перроне? Там, конечно, будет официальная встреча, но он — он придет встречать ее?

Нервной походкой она промчалась в салон, откинула крышку рояля и заиграла ту самую песню, что услышала в их первый вечер.

— Что, сестренка, не спокойна? — Вильгельм вошел, грохоча сапогами. — А что мне будет, если я дам тебе что-то очень важное, что должно тебя успокоить?

— Говори, говори! — она кинулась к брату.

Тот засмеялся, обхватил ее своей здоровой рукой, закружил по салону. Она замолотила его в грудь кулачками:

— Говори, говори скорее! Ну, что же ты молчишь? Злой!

Вильгельм, хохоча, оторвал ее от себя и вытащил из-за отворота мундира небольшой бумажный конвертик. Он потянулась к нему, но брат ловко убрал руку, словно играя с котенком. Она попыталась схватить, но он снова и снова убирал от нее вожделенный конверт. Наконец, когда она готова была уже разрыдаться, Вилли широким жестом протянул ей конверт:

— Вот, возьми, сестричка, только не надо плакать.

Она лихорадочно пробежала две строки из Гейне:

А ниже — приписка: "Я постарел на сто лет, ибо каждый день в разлуке был для меня годом". От записки тонко пахло сиренью. Она прижала письмо к губам, и ей показалось, что бумага еще хранит тепло его рук…

Потом был вокзал в Петербурге, и оркестр, гремящий медью гимны двух держав, и выстроенные шпалерами русские гвардейцы. Дедушка медленно шел вдоль строя, а рядом с ним шагал громадный человек — русский император. За ними тяжело шел отец. В последнее время кронпринц чувствовал себя неважно и постоянно был раздражительным и грубоватым. Но русского наследника рядом с ними не было. Она не поверила своим глазам: неужели он не приехал? Слезы навернулись на глаза против ее воли, но тут же исчезли — к ней торопливо, наплевав на придворный этикет, шел, нет — бежал Ники. Несмотря на холод, он был в одном мундире и в руках — огромный букет ее любимых чайных роз.

Спешившие позади него адъютанты загородили их от всех, и он просто обнял и даже чуть приподнял ее над землей. В этот момент она поняла, что счастливее ее на земле человека нет…

…Я поставил задохнувшуюся от счастья Викторию-Моретту на землю и протянул ей розы. Да уж, похоже, что Вильгельм был прав, когда в 1887 сказал (вернее должен был бы сказать, но теперь не скажет никогда), что она просто очень хочет замуж, и все равно за кого, лишь бы подходящего пола. Странно, неужели эта воспитанная немочка действительно так рвалась в брачные узы?

— Ты скучал без меня? — самый разумный вопрос, который может задать девушка.

— Я не скучал, — ее лицо вытягивается, глаза широко открываются. — Я просто без тебя был мертвым.

Она расцветает и, видимо тоже забыв обо всех правилах этикета, обнимает меня. Из-за спины слышен страшный шепот Ренненкампфа:

— Ваше Высочество! Идите к Их Величеству! Они уже сердятся…

Ага. Венценосец действительно крутит головой, грозно сверкая глазами. Рядом, словно из-под земли вырастает Победоносцев:

— Ваше Высочество! Я понимаю ваши чувства, но…

Да ладно, ладно, уже иду. Ну, вот он я, наследник Престола Российского, собственной персоной. Я подхожу к кронпринцу:

— Ваше Высочество, — отдаю ему честь.

Он поворачивается ко мне, и чуть наклоняет голову. От этого он становится похожим на больную, нахохленную ворону, которую по какому-то капризу обрядили в синий мундир. Очень светлые, почти бесцветные глаза уставились на меня безо всякого выражения. Хотя нет, выражение есть. Нехорошее такое выражение… Вот ведь зараза! Не можешь никак простить мне доченьку, англофил гребанный? М-да, стоящий был бы кайзер, особенно для меня. Хорошо, что я знаю… Ну, что ты уставился на меня, метастаза ходячая? Я единственный здесь, кто знает: кайзером тебе быть чуть более трех месяцев. У тебя уже неоперабельный рак горла, понял ты, колбаса немецкая?

А, вот и мой "сердечный друг", «кузен» Вилли. Стоит чуть поодаль, пытается сделать вид, что ему совершенно неинтересно. А завидует ведь, принц Гогенцоллерн. Что делать, друг мой, что делать… Кронпринцем тебе, практически, не быть. Это я тебе мог бы сказать. Только не скажу. А вот прием нафиг испорчу. Прямо сейчас.

Я подхожу к Вильгельму и протягиваю ему руку. Он стискивает ее в железном рукопожатии. Левой рукой я приобнимаю его за плечо:

— Я чертовски рад, кузен, принимать тебя. Думаю, ты оценишь, насколько русские могут быть благодарны и как умеют принимать своих друзей.

— Здравствуй, кузен! — его голос дрожит от волнения. Еще бы, чтобы так нарушать все традиции ради него! — Я очень… я тоже чертовски рад тебя видеть!

Краем глаза я вижу, как улыбается старый кайзер. Старикан не слишком любит своего сына, зато души не чает во внуке. Отто фон Бисмарк тоже чуть усмехается в знаменитые усы. А вот батюшка, кажется недоволен. Правда, по физиономии Александра III почти невозможно судить о его настроении, но все-таки мне сердце вещует — недоволен, самодержец, недоволен…

…Вот наконец и закончился встречный парад. Прошли церемониальным маршем преображенцы, проскакали кавалергарды и лейб-уланы, и теперь все вместе рассаживаются по саням. В первых, разумеется оба императора. Во вторых — наследники. Должны были быть. Вот только я внес кое-какие коррективы в этот план.

Кронпринц Фридрих подошел к саням и уже оперся на руку Васильчикова, чтобы усесться назад, рядом со мной. А вот те шиш! Васильчиков бестрепетной рукой направляет его на переднее сиденье.

— Вашему Высочеству будет удобнее сидеть напротив Его Высочества и видеть его глаза, — поясняет Ренненкампф на своем безупречном немецком.

Вот только Павел Карлович забыл пояснить, что я собираюсь сесть не совсем напротив кронпринца. Поэтому стоит посмотреть на эту ошалелую физиономию, когда напротив него оказывается Моретта. А рядом с ним — "братец Вилли". Фридрих делает попытку вылезти из саней, но не тут-то было! Васильчиков, Хабалов, Шелихов и Махаев уже стоят на полозьях, Ренненкампф и Эссен заняли свои места по бокам от кучера и я от всей души рявкаю "Пошел!" Сани идут быстро и легко, и вот мы уже на заполненных народом улицах.

Я встаю, и приветственно машу рукой. Фридрих пытается повторить мой подвиг, но Хабалов, повинуясь условному знаку, толкает кучера в спину. Тот дергает поводья и Фридрих тяжело рушится обратно на прикрытое медвежьей шкурой сиденье. Вот так, Ваше Высочество, у нас все делается только с моего разрешения.

Улыбнувшись, я предлагаю «братцу» Вилли поприветствовать петербуржцев. И вот мы уже стоим, поддерживая друг-друга. Так, а сейчас — первый номер нашей программы…

К нашим саням бросается несколько человек. Это студенты, курсистки, рабочие и работницы. И все тянут руки к Вильгельму. У мужчин в руках цветы, а девушки стараются поцеловать принца куда-то под его нафабренные усы. И все дружно выкрикивают здравицы на немецком языке. Разумеется, в его честь. Ого! А глаза-то у него на мокром месте. Он протягивает руки к приветствующим, что-то неразборчиво кричит им в ответ…

— Поразительно, — скрипит Фридрих. — Я никогда бы не подумал, что в Вашей стране, Ваше Высочество, так обожают моего сына.

Ну, насчет «обожают», не уверен, но Васильчиков получил задание и с честью его выполнил.

— Ваше Высочество, — мой голос сух, как песок в Сахаре, — мой народ любит меня и готов полюбить моих друзей.

Бац! Вторая оплеуха кронпринцу. Нужно быть кромешным идиотом, чтобы не понять: раз тебя так не приветствуют — ты не входишь в число моих друзей. Но что-то я отвлекся, а ведь сейчас будет второй номер нашей программы…

Она сидела в санях, румяная от мороза, и прижималась к плечу Ники. Он нежно придерживал ее за руку, чуть поглаживая, незаметно для остальных. Ей все нравилось: и город, шумящий приветствиями, и быстрый лет саней по заснеженным улицам, и…

Внезапно она увидела, как к ней из толпы бросилась девушка в белой фате поверх легкой шубки. За ней торопился молодой офицер, бежали еще какие-то люди, но она видела только девушку. Та подбежала и протянула ей букетик из белых орхидей.

— Возьмите, Ваше Высочество. Пусть мой свадебный букет сделает вас такой же счастливой, как сделал меня.

Немецкий был плох, но понятен. Словно в забытьи она протянула руку, взяла букет.

— Будьте счастливы на русской земле! — крикнула девушка ей вслед.

Она все еще разглядывала букет, когда Вилли откашлялся и произнес:

— Разве это не символично?

Ослепительный свет заставлял слезиться глаза, а голоса звучали, точно далекие сирены тревоги.

— Таким образом, проверка комиссии ООН показала, что хотя действия доктора Фалина и магистра Крупиной носили характер преступной халатности, но промежуточный хроноконтакт не являлся заранее запланированным. Хотя, разумеется, наши коллеги должны были насторожиться, встретив аборигена, в одиночку напавшего на шестерых вооруженных противников ради спасения совершенно незнакомых лиц. Наши коллеги, между прочим, дипломированные психотерапевты, не приняли во внимание наличие у данного аборигена боевого и руководящего опыта. Их не насторожил тот факт, что абориген самостоятельно пришел к выводу об их иновременном происхождении, совершенно спокойно воспринял их сообщение о хроноконтактах…

— Может быть, хватит лирики? — низкий глухой голос прервал нервную речь говорящего. — Переходите сразу к существу вопроса, коллега.

— Да-да… Так вот, эксперты из комиссии ЮНЕСКО пришли к выводу, что матрикант проводит целенаправленные планомерные действия по изменению хронокластера реципиента. Судя по отрывочным данным наблюдений…

— Почему "по отрывочным"? — встрял заинтересованный фальцет.

— В связи с утратой группой Фалина мнемотранслятора, постоянное наблюдение за действиями матриканта невозможны. А по отрывочным данным можно сделать следующие выводы: матрикант подбирает и подготавливает себе людей, способных в дальнейшем занять ключевые посты в государстве. Подготовка кандидатов ведется с упором на силовые методы решения возникающих задач. ИД также ведет активную подготовку к реформированию вооруженных сил, основываясь на опыте позднейших военных конфликтов и собственном боевом опыте. Вероятно, он также попытается осуществить научную и техническую революции в России.

— Ну, так уж и революцию. Он что — гений?

— Нет. Но по оценке Фалина и Крупиной, матрикант обладает достаточным запасом знаний, для определения круга первоочередных задач и отыскания людей, способных их решить. Уже отмечены его контакты с Менделеевым, Славяновым, Величко и другими ведущими деятелями науки и техники того времени. Особо отмечается опасность того, что матрикант, по-видимому, обладает значительным запасом сведений по истории развития науки и техники в период конца XIX — начала ХХ века. И как отмечают эксперты ООН, уже начали проявляться первые последствия его вмешательства.

— А именно? — низкий голос заметно взволновался. — Что имеется в виду?

— Коллеги, прошу вас учесть, что информация совершенно секретна. Прошу всех выключить диктофоны и лингверы. На сегодняшний день уже отмечено 32 случая хроноамнезии.

Теперь гул голосов напоминал рев урагана, мчащегося на свое черное дело.

— После неудачной попытки захвата одного из лиц, близких к матриканту, последний провел, хотя и на примитивном, доступном ему уровне, тщательное расследование происшедшего. И что особенно настораживает: матрикант не только сделал верные выводы, но и обучил близких к нему лиц простейшей, но весьма эффективной форме защиты от внедрения психоматрицы…

— И что же нам теперь делать? — выкрикнул кто-то близким к панике голосом.

— Спокойно, коллеги, спокойно! — Председатель собрания дождался, когда в зале наступила настороженная тишина. — Мы, безусловно, продолжим попытки добраться до источника наших бед через реципиентов. Есть одна интересная задумка… Но основной упор будет сделан на другое. Поскольку мы затрудняемся остановить своими методами это безумие, Исполнительный Комитет ООН настоятельно, я подчеркиваю, настоятельно рекомендовал нам привлечь к операции специалистов… э-э-э-э… другого профиля!

— Они нам что, десант там предлагают высадить? — снова встрял недовольный бас.

— Возможно, дойдет и до этого! — Отрезал Председатель, ответом ему был новый взрыв возмущения. Переждав его, Председатель продолжил: — с настоящего момента все это дело берет под свой контроль спецпредставитель Генерального Секретаря ООН — мистер Роджер Валлентайн. Прошу любить и жаловать!

— С вашего позволения — Лорд Валлентайн! — холодный голос пронесся по залу, словно снежный заряд. В заднем ряду поднялся высокий плотный мужчина. Неспешно пройдя по проходу к подиуму, он встал рядом с Председателем и оглядел примолкшее собрание из-под нахмуренных бровей.

— В связи с критической ситуацией, возникшей по вине вашего Института, мне даны полномочия на проведение любых мероприятий, могущих остановить катастрофу. — Веско обронил лорд Валлентайн. Зал в третий раз взорвался гулом возмущенных голосов. Невиданное дело — их, ученых, отдают на растерзание какому-то чиновнику, пусть и высокого ранга! Валлентайн мрачно усмехнулся и продолжил, не дожидаясь тишины: — Не беспокойтесь, до допросов третьей степени не дойдет!

После этой шутки (шутки ли?) в зале наступило относительное спокойствие.

— С чего планируете начать, коллега? — вложив максимум сарказма в последнее слово, задал вопрос фальцет.

— С таинственно и бесследно пропавшего мнемотранслятора, — ответил Спецпредставитель. — После окончания собрания, убедительная просьба подойти ко мне всем членам группы доктора Фалина.

Рождественский Санкт-Петербург это… это… Ну, не Куприн я, не Гаршин, не Станюкович и даже не Боборыкин. Потому и описать просто невозможно. Нет слов, чтобы передать эти балы, елки, фейерверки, катание на коньках и тройках. Вся рождественская неделя прокатывается передо мной как одна большая цветная волна, оглушающая грохотом салютов и оркестров, ослепляющая пестрыми красками балов и маскарадов, вкусно благоухающая пряниками, ананасами и морозцем. И, разумеется, главную роль в этой волне сыграла Моретта. Целых семь дней мы вновь были неразлучны. И да простят меня моралисты запрошлого века, уже на третий день она была готова начать со мной жизнь во грехе. Не размениваясь на всякие мелочи типа помолвки и свадьбы.

Откровенно говоря, ее страсть начинает меня несколько настораживать. Эдак ведь после свадьбы она попробует пришпилить меня к своей юбке, а вот это уж никак не входит в мои планы. Хотя девица и мила, и я вовсе не чужд плотских радостей (особенно в новом, молодом теле!), но я ведь здесь не на секс-каникулы остался… Ладно, поживем — увидим.

После попытки «хронокарателей» захватить Васильчикова я предпринял кое-какие меры предосторожности на будущее. Во-первых, Васильчиков тщательнейшим образом описал все симптомы ментального захвата, и каждый из моих близких вызубрил их как "Отче наш".

Во-вторых, где-то я читал, что самый простой способ избежать ментального вторжения — занять мозг рутинной, монотонной работой. Я не знаю, можно ли попробовать «оседлать» меня самого — черт их, потомков, знает, а ну как можно вторгнуться и в уже захваченный мозг, но на всякий случай освежил в памяти таблицы Брадиса. А все мои адъютанты и ординарцы в любой момент готовы начать вспоминать все молитвы и строевые песни, какие только знают. Авось, поможет.

Кстати сказать, я дал самое простое объяснение происшедшему. Все просто, господа — это болезнь такая. Ну, что-то вроде лунатизма, или помешательства. Мол, болячка эта редкая, но иногда случающаяся чуть ли не эпидемиями. Бойцы проглотили легенду, не задумываясь, и теперь готовы встретить «болезнь» во всеоружии.

Новый год прошел, и царская семья вместе с высокими гостями перебралась из Питера в любимую Александром Гатчину. Я могу только приветствовать этот переезд: в парке много укромных местечек, весьма подходящих как для поцелуев с Мореттой, так и для занятий рукопашным боем.

Как-то раз на наши молодецкие забавы поглядел "кузен Вилли" и тут же загорелся попробовать. И попробовал. Чтобы уравнять шансы (ха-ха!) я засунул левую руку за ремень, хотя благородный Вильгельм и считал, что это лишнее: ведь он на целых семь лет меня старше, а значит — сильнее. Это пагубное заблуждение покинуло его секунд через восемь, когда его, болезного, вытягивали из сугроба. Эх, собирался же ведь поддаться, да уж больно хорошо он стоял. Рука и ноги сами все сделали, не дожидаясь команд от головы…

К чести Вильгельма, он совершенно не обиделся. Только когда очухался — стал выпрашивать у меня Васильчикова. Или Ренненкампфа. Или далее списку. Хоть одного. Чтобы научил. Ну своих, кузен, я тебе, ясен перец, не отдам, но насчет кого-нибудь из казачков — подумаем…

Во время одной из прогулок с Мореттой, мы, "совершенно случайно", попались на глаза моей августейшей матушке. Хабалов и Васильчиков наладили контакты с ее фрейлинами и, действуя через них, сумели направить прогуливающуюся императрицу в нужное место.

Маman застала нас в момент жаркого объяснения в обоюдных чувствах. Моретта так очаровательно смутилась, а потом мы оба так слезно умоляли Дагмару о благословении, что она не выдержала. Растаяв окончательно, Мария Федоровна поименовала Моретту дочерью, поцеловала ее и дала согласие на помолвку. Есть! Победа! На радостях я чуть сильнее обычного приложился вечерком к плодам французской провинции Шампань, и встал поутру с больной головой. Но с радостным сердцем…

— …Ваше Высочество! Пожалуйте к Их Величеству!

Интересно знать: что это моему «папашке» понадобилось от меня в такую рань? Ведь еще и одиннадцати нет. Не терпится поговорить со мной о помолвке? Дату обсудить? Наверное: о чем мне еще с ним разговаривать?

Оставив свою «свиту» за дверями, я прохожу мимо караула дворцовых гренадеров в кабинет к царю. Так, похоже mon papa успел «заправиться» с самого утра. Черняев, так и вообще — на сомнамбулу похож. Еще бы: телосложением-то он помельче будет, а пить приходится наравне.

Его Величество манит меня к столу.

— Вот что, наследник. Решили мы тебе разрешить с этой немкой обручиться.

Спасибо на добром слове. Знаю я, кто "решил разрешить".

— Благодарю Вас, Государь, — я стараюсь выразить максимум радости в голосе. — Вы сделали меня счастливейшим человеком на свете.

— Теперь так, — басит Александр. — Вот, подойди-ка, посмотри, как мы это решили организовать…

Он встает из-за стола, обходит его, показывает на разложенные на нем бумаги. Интересно, интересно: чего это они с пьяных глаз напридумывали?

Я склоняюсь над столом. И в тот же момент оказываюсь словно зажатым в стальные тиски. Одной рукой Александр резко прижимает меня к себе, а другой закрывает рот, не давая издать ни звука. Я делаю попытку вырваться, цепляю его ногой за лодыжку… Тщетно! С тем же успехом я мог бы попробовать выдернуть фонарный столб.

— Скорее! — рычит Александр.

Черняев вытаскивает что-то из стола и идет ко мне. В руках у него… Шприц! Мать вашу! Надо же было так бездарно попасться!

Я изо всех сил начинаю вырываться. Кажется, хватка ослабевает. Ну, ну еще чуть-чуть…

Рука, закрывавшая мне рот внезапно исчезает, а через миг мне перелетает пудовым кулачищем в бок. Ох ты! Меня никогда не били копром для забивания свай и я не испытываю ни малейшего желания это испытать, но теперь я, кажется, знаю, на что это похоже.

Из меня выбит воздух, я судорожно силюсь вдохнуть, но рука уже снова закрыла мне рот. Черняев совсем рядом… Не-е-ет!

В отчаянии я повисаю в руках «императора» и со всей дури бью «Черняева» обеими ногами в грудь. Того подбрасывает в воздух, и он тяжело рушится на пол, попутно приложившись головой к столу.

От инерции удара качнуло и «Александра». Мне удается извернуться, и я наношу хлесткий удар расслабленной кистью куда-то назад, мечтая попасть в пах. Если судить по тому, как дернулся нападающий, я попал. А ну-ка еще…

После четвертой попытки, рука, зажимающая мне рот, слабеет. Я резко дергаю головой. Ура! Рот свободен!

— Ко мне! Помо…! — конец фразы комкается вторым ударом "копра".

Черняев, должно быть получил преизрядно, потому что лежит совершенно неподвижно. Шприц выпал из его руки и теперь валяется возле стола. Туда-то и волочет меня Александр, пытаясь видимо, закончить все в одиночку…

За дверью грохает выстрел, затем дверь с треском распахивается и в нее влетает медвежья шапка дворцового гвардейца. Через мгновение за ней следует ее обладатель, с выпученными глазами на окровавленном лице. Он мешком налетает на «императора», чуть не сбивая нас обоих с ног. А следом в кабинет врывается моя банда.

— Назад! — рявкает «Александр» грозно. — Прочь!

С полгода тому назад это, может быть, и сработало бы, но с тех пор многое изменилось. Ренненкампф, не говоря худого слова, нацеливает "Смит и Вессон" прямо в лоб "самодержца":

— Руки вверх! Буду стрелять! — сообщает он таким голосом, что совершенно очевидно: это — не шутка.

А вот интересно: если «Александр» сейчас свернет мне шею, а мои орлы его за это пристрелят — во что все это выльется, с исторической точки зрения?

Хронокаратель не собирается меня отпускать, но, видимо, если его здесь убьют, то в будущем у него тоже возникнут некоторые неприятности. Пат.

Да нет, не пат. Краем глаза я вижу, как Шелихов осторожненько смещается в сторону. Давай, милый, давай, родной…

Они кидаются вперед все вдруг. Эссен взмахивает кортиком, и я чувствую, что руки, сжимавшие меня слабеют. Звучат несколько глухих ударов. Свобода!

Я моментально откатываюсь в сторону, вскакиваю на ноги. Ого! Досталось императору по самое не могу. Голова в крови (рукоять револьвера Ренненкампфа подозрительно сверкает красным лаком), рука пропорота (кортик Эссена тоже в крови), мундир разорван (в руках у Егора и Филимона куски сукна). Но это еще не конец. Ну, ладно, Шелихов с Махаевым, но адъютанты-то, адъютанты! Цвет русского дворянства яростно месит ногами упавшего царя. Э-э! Вы что творите? Он же сейчас от "геморроидальных коликов"[13] скончается!

— Отставить! Прекратить!

Они поворачиваются на мой голос "все вдруг". Затем кидаются ко мне:

— Государь! Вы живы!

— Государь, вы не пострадали?

— Батюшка, твое величество, цел ты?

Я кое-как успокаиваю своих спасителей. А в коридоре уже слышен топот ног, крики, команды.

Мои парни мгновенно смыкаются вокруг меня. Картина маслом: на полу лежит окровавленный Всероссийский Самодержец, возле стола — его адъютант с пробитой башкой, а центре кабинета стоит расхристанный цесаревич, вокруг которого ощетинились револьверами Ренненкампф, Васильчиков и Хабалов, и выставили вперед кортик, шашку и бебут[14] Эссен, Шелихов и Махаев соответственно.

Я лихорадочно соображаю. Если сейчас сюда ворвутся люди — быть беде. Быть большой беде! Эта шестерка рассуждать не станет. Если уж они на царя руку подняли, то остальных… Да они их в мелкую сечку покрошат!

— Быстро! Дверь закрыть! Тела из коридора убрать! Хабалов, Махаев: делайте что хотите, но чтобы четверть часа сюда никто не входил! Хоть дворец поджигайте!

Я подхожу и нагибаюсь к Александру. Ну, жить, похоже, будет, вот только интересно бы знать: кем? Это вообще Александр или внедренец? Вот сейчас как очухается, да как обвинит меня с моими ребятами в попытке переворота. Вот будет номер! Может его и в самом деле, того?

— Государь, — негромко произносит Васильчиков, — позвольте нам закончить. Пожалуйста…

— Все равно, не будет проку от сумасшедшего на троне, — добавляет Ренненкампф. — Государь, вы молоды, вы умны, при вас Россия расцветет…

— Царь-батюшка, — Господи, и Шелихов туда же! — Дозволь. Я его легонько, он и не почует даже.

Эссен молчит, но по его лицу видно, что с предыдущими ораторами он согласен на все сто. Э, э, э!

— Николай Оттович, не надо отдавать Егору кортик. Ради бога, подождите. Видите, он приходит в себя…

Александр медленно поднимает голову:

— Это что было? — интересуется он своим утробным басом.

Ну, судя по его реакции, он — это он.

— А это вы, батюшка, меня убить решили — холодно роняю я. — Черняева вон, убили, за то, что за меня заступился, гренадера своего — тоже. Спасибо моим ребятам, что отбили…

Он тупо смотрит вокруг. Вид разгромленного кабинета приводит его в состояние ступора. За дверью шумят голоса, Хабалов рявкает что-то грозное, и голоса стихают. Я не расслышал точно, что он сказал собравшимся за дверями, но готов присягнуть, что в его короткой, но содержательной речи присутствовало слово "стрелять".

Император медленно встает на ноги. Его пошатывает (еще бы: рукоятью револьвера — по башке!). Он тяжело поворачивается ко мне. Мои парни теснее смыкаются вокруг меня. Ну, что скажете, ваше Величество?

— Колька, — голос срывается и дрожит. Мамочка, да у него слезы! — Колька. Ты прости меня, дурака пьяного. Господом Богом клянусь: ничего не помню. Как отрезало…

У него трясутся губы. Он нерешительно протягивает ко мне руки, и мне вдруг становится нестерпимо жалко этого огромного, нескладного человека. Он совершенно не похож на моего покойного отца, но все отцы, все равно, чем-то похожи…

Я раздвигаю своих защитников и подхожу к нему. Прижимаюсь к его груди, обнимаю. Как своего отца…

— Батюшка. Простите и вы меня…

Он неуклюже гладит меня по голове, сильно прижимает к себе. Но теперь это совсем другая сила.

— Отрекусь, — шепчет он мне на ухо. — Вот женим тебя — и отрекусь. Только смотри, Колька, водки не пей. Вон она, что делает… Черняева…

Внезапно он всхлипывает и начинает заваливаться набок. Мы подхватываем его и кое-как доводим до кресла. Александр тяжело рушится в него и тихо, беззвучно рыдает. Видно только, как вздрагивают могучие плечи.

Пора уходить отсюда. К императору нужно прислать супругу и врачей. А мне… Мне просто тяжело здесь оставаться.

На пороге кабинета я оглядываюсь. Человек-гора съежился в кресле и чуть заметно покачивается. Острая жалость снова полосует сердце. Теперь он остался совсем один. Надо к нему поласковее, жалко его. Царь-то он был не их последних…

Моя милая душка Минни, собственная моя маленькая жена!

Прошу у тебя прощения за то, что был невежлив по отношению к тебе, когда вы были рядом со мной после произошедшего ужасного случая. Я вообще не люблю, да и не умею передавать свои душевные мысли и думы, но, помня советы Перовского[16], решил изложить на бумаге то, что вырывается само из души.

Тогда мне было необходимо побыть одному, обдумать со мной произошедшее, решить для себя как быть дальше. Вы суетились рядом со мной, задавали вопросы. Ты отирала кровь с моей головы. Милейший наш доктор измерял температуру и ставил примочки. А я молчал или отговаривался, что совершенно ничего не могу вспомнить. Когда ушёл доктор, а ты осталась рядом со мной, желая провести ночь вместе, я просил тебя уйти, невзирая на твою обиду, которую я прочитал в твоих глазах. Мне больно смотреть, как ты расстроенная, поджав рот, отправилась в свои покои. В голове всё шло кругом, разобраться нельзя было в этом омуте, и друг друга нам было не понять!

…Я помнил всё произошедшее в кабинете до мельчайшей подробности, но ни с кем не собирался делиться этим знанием.

Позавтракав с Черняевым я собирался заняться бумагами, вдруг в голове словно помутилось, как бывает от близкого разрыва гранаты. Тело больше не подчинялось мне, боком соскользнув со стула, я упал на пол, почувствовав сотрясение, но ни малейшей боли. В следующее мгновение я обнаружил себя встающим на ноги. Ощущение тела не возвращалось, я видел смещающийся из стороны в сторону обстановку кабинета, но не мог направить взгляд хоть на что-то по своему желанию.

Неясные мне мысли, быстрые и холодные, угрями скользили у меня в голове.

The fixation of psychomatrix in the recipient's consciousness[17].

Я не успевал понимать, что происходит со мной. Перед глазами возникла моя собственная ладонь и сжалась в кулак до хруста в костяшках. Затем я увидел, что зачем-то приподнял стол и поставил его на место.

Yes, he is a beаr![18]

Чужая мысль прошелестела в голове.

"Пс-с-с-ст!" — я услышал звук и понял, что издал его сам, помимо воли.

– Doc! Call your bloody defector! Quick![19] — Снова услышал я из своих уст. Передо мной, растеряно оглаживая ладонями своё платье, стоял Черняева. И обращался я именно к нему. — We've got no time![20].

Don't twitch, big guy. I've got you already, and will get your damn sonny as easily![21] — Очередная чужая мысль резанула мозг.

Яростной гневной вспышкой я на секунду смог поднять руку к лицу. И подумал душевной молитвой отогнать беса вселившегося в меня, но, начав молиться, вместо просветления, я ощутил темноту, накатывающую на меня со всех сторон.

Pray. Drink your vodka from the saucer, Russian bear, and get into your den. Your lot should know your place![22] — голос в голове явно издевался надо мной.

Из всех сил я воззвал к Господу!

He's had it. This damn son of a bitch won't help you beat the rap. I'll wring from him the bastard that decided to change everything![23]

Багровый мрак скрыл от меня свет…

…Ты знаешь моё отношение к тем смутным временам, начавшимся после смерти горячо любимой МамА[24]. Вся грязь, всё дрянноё вылезло тогда наружу и поглотило всё светлое, всё святое! Ангел-хранитель улетел, и всё пошло кругом, чем дальше, тем хуже и, наконец, увенчалось этим страшным, кошмарным и непостижимым.

Если есть что доброе, хорошее и честное во мне, то этим я обязан единственно нашей дорогой милой МамА. Она постоянно нами занималась, своим примером и глубоко христианской верою приучила нас любить и понимать христианскую веру, как она сама понимала. Благодаря МамА мы, все братья и Мари, сделались истинными христианами и полюбили и веру и церковь. Сто раз прав митрополит Платон, говоря, раз есть Бог, значит есть и Диавол. Даже тогда находясь в этой багровой и ватной темноте, лишённый контроля за своим телом, я ни на секунду не усомнился в истинном свете слова Господня. Искренне молясь, и не впадая в отчаяние, я старался отогнать демона захватившего меня. Демона думавшего по-английски, на языке врагов давних и подлых. Теперь мне был понятен успех, сопутствовавший им во многих делах, не имеющий объяснения с точки зрения рациональной. Ясно, что они, боясь потерять жизнь, что ждёт их души кроме адовой серы, страшатся воевать против нас напрямую, выставляя перед собой союзников или другие страны. У России союзников в этой войне просто нет. Как поздно мне явилось понимание многих обманов произошедших с нами! Подействовала ли моя горячая молитва, явилось Чудо Господне, или по другой причине, но наваждение отступило. Первым пришло ощущение боли, и я был рад ему, как солнечному лучу. В ушах били колокола, приподняв голову, я неожиданно увидел перед собой взъерошенного Ники, вглядывающегося мне в лицо, и офицеров его "малого двора"…

…После твоего ухода я долго сидел на кровати, потом просил подать закусить и пил чай, больше я даже думать не хочу о водке или вине. Именно через водку и вино, я думаю, бесы нашли ключик ко мне. Ужасно было тяжело и грустно. Спать я не мог совершенно, чувствовал себя совершенно разбитым морально.

Мне совершенно не с кем было посоветоваться или даже поговорить о произошедшем. Только с МамА и Никсой я мог быть так откровенным. Сколько бывало разговоров самых разнообразных, задушевных; всегда МамА выслушивала спокойно, давала время всё высказать и всегда находила что ответить, успокоить, побранить или одобрить. ПапА[25] я очень любил и уважал, но он по роду своих занятий и заваленный работой не мог столько со мной заниматься как милая, дорогая МамА. Всем, всем я обязан МамА — и моим характером и тем, что есть! Кроме МамА, только один человек имел влияние на мою жизнь и характер — это дорогой брат и друг Никса, все остальные только мелькали перед моими глазами и умом, и ничего меня не останавливало обратить на них внимание. Но увы, сейчас их нет, этих единственно дорогих мне людей: МамА и Никсы.

Милая душка Минни, как мало я сам уделяю внимание нашим детям, уже выросшим и встающим на взрослый путь, и как боюсь я их потерять. Бесы целили в Ники, посчитав его опасным для себя, они ведь чуть не убили мальчика моими собственными руками!

Надо что-то решать с этими несносными британцами, ведь они уже окружили нас своими «интересами» со всех сторон, действительно, как медведя в берлоге. Ничтожная нация обманом правящая миллионами людей разных народов на всех континентах. Может быть не все они в союзе с Врагом, должны остаться чистые души среди них, не поддавшиеся искушению, но об уступках и отсрочках в борьбе с ними мы должны забыть. Всякий человек с сердцем не может желать войны, а всякий правитель, которому Богом вверен народ, должен принимать все меры, для того чтобы избегать ужасов войны. Сейчас выбора нет, мы срочно должны готовить все силы, с одной только определённой целью, иначе о нас не останется воспоминания.

Вечером подходил начальник дворцовой охраны, докладывал, что во флигеле собрались лейб-гвардейские офицеры разных полков, и о том, что к ним вышел Ники. Начальник охраны просил разрешения задержать всех собравшихся сию минуту. Получив мой отказ, и, не понимая мою апатию, он был крайне огорчён, сказав, что я собираюсь повторить печальную судьбу несчастного Павла Петровича. Мне пришлось настоять на своём и категорически запретить предпринимать какие-либо действия. Отнюдь не фатализм двигал мною. Я подумал, что государь подверженный влиянию бесов не имеет права оставаться на троне, и Царь Небесный должен рассудить его, ибо всё только в его руках.

Эти мысли успокоили меня, утром будет виднее, всё встанет на свои места, сейчас мой горячо любимый сын и наследник проходит самое большое испытание в своей жизни. Его выбор многое определит, жаль, что возмужание приходит к нему так рано.

Я помолился, попросив Бога помочь Ники.

Потом, поев простокваши, лёг спать, так же хорошо и мирно я спал в палатке под Рощуком[26]…

Вечером того же дня я оказался на импровизированном военном совете. Васильчиков и Ренненкампф собрали всю "партию цесаревича". Я как-то все не удосуживался подсчитать, сколько же людей приняли, так сказать, "мою руку". Оказалось куда как немало!

На совете присутствовали все офицеры Императорской Фамилии Стрелкового батальона, разве что без командира, тоже — от Лейб-гвардии Финляндского полка, шефом которого я являюсь, половина офицеров Лейб-гвардии Атаманского полка с десятком выборных казаков, и почти весь состав офицеров Лейб-гвардии Конно-гренадерского полка. Кроме этих полков, рядышком пристроились с полдесятка флотских офицеров, под руководством Макарова и Эссена, несколько лейб-артиллеристов, трое лейб-егерей, столько же — от Гродненского Лейб-гвардии гусарского, двое из Лейб-гвардии конного полка и, к моему неописуемому изумлению, по пять человек из Павловского и Николаевского юнкерских училищ и трое офицеров из кадетского корпуса.

…Флигель «Поленница» наполнен серьезными, насупленными людьми в военной форме. Когда Хабалов вводит меня внутрь, и по жару и по табачному дыму я понимаю: беседа здесь идет уже не первый час. И первое, что я слышу, это конец яростной филиппики кого-то из конных гренадер:

— Кавалергардов мы из казарм не выпустим. Караулы снимем, у дверей встанем, штыки наизготовку — сами не сунутся. Синих кирасир тоже возьмем. С лейб-жандармами мы договорились, они лейб-уланский полк заблокируют…

— Не много ль на себя берете? — усмехается рослый, плечистый есаул-атаманец. — Как у вас легко все получается, господин ротмистр: снимем, заблокируем, не сунутся… А ну, как сунутся, рискнут? Синие кирасиры и кавалергарды вас ведь на шнурочки раздергают. Мы на себя лейб-конвой возьмем. Предлагать им нечего: они верные. Кончим всех, разом и баста!

— А лейб-гусаров кто возьмет? И лейб-драгунов?

Ренненкампф подается вперед, собираясь ответить, но замечает меня:

— Господа офицеры!

Все головы одновременно поворачиваются ко мне. Офицеры замирают по стойке смирно.

— Здравствуйте, господа!

В уши грохает слитное:

— Здравия желаем, Ваше Императорское Величество!

Вот так. Ну что, господин Таругин, "ваше высочество", вот и пора вам решать. Здесь не декабристы собрались, это, скорее, будущие лейб-кампанцы. Вас просто собираются посадить на трон… И очень не вовремя! Мне еще кучу дел надо переделать, а станешь государем — прощай куча, здравствуйте ежедневные обязанности…

А может быть, так и надо? Ведь эти офицеры вовсе не восторженные пацаны! И в глазах у них не восторженные мечты о "прекрасном, новом мире", а самая что ни наесть простая надежда — надежда на то, что новый царь, хоть и молод, но окажется лучше предыдущего. Правда, все они относительно молоды и, само собой, не хотят жить под рукой «миротворца». Им подавай ордена, выслугу, чины… А то, что за это придется рискнуть шкурой, так "наше дело стрелять и помирать, а в кого и за что — господин полковник знает!" Они прямо сейчас готовы принять под команду полки и дивизии и рвануть вперед, сокрушая всё на пути, пока не остановит пуля-дура или штык-молодец…

Да что это я, в самом деле? Совсем рехнулся? Да если я сейчас взойду на престол — беды не миновать! Во-первых, все мои милые дядюшки и кузены кинуться оттирать меня от власти, надеясь урвать побольше при регентстве. Во-вторых, мои англофобские взгляды известны, и у меня есть все шансы получить из заботливых рук британских агентов яд в кофе или адскую машину в карету. У них там в "Форин офис"[27] людишки не даром свой пудинг лопают. В-третьих, все придется делать открыто, а я, честно говоря, опасаюсь такой открытости. Вокруг совсем не так уж мало толковых умов, которые смогут разобраться, что к чему. И повторить в любимом «фатерланде» или «мазерлэнде». А тогда — тогда все будет куда как хуже, чем мне бы хотелось…

— Вот что, господа, — я стараюсь подобрать слова так, чтобы с одной стороны не допустить готовящегося переворота, а с другой — не обидеть присутствующих. — Не поймите меня неправильно, но я не хочу. По двум причинам.

Все замирают в ожидании.

— Господа. Я не могу понять, с чего вы решили, что меня привлекают лавры Александра Павловича? Отцеубийство — тяжкий грех, и мне вовсе не улыбается брать его на душу.

Молчание становится гнетущим.

— Я хочу сказать вам, что никогда не забуду вашей преданности и верности. Даже не будучи императором, я найду способ выразить вам, господа, свое благоволение. Но я очень прошу вас, друзья мои: пощадите моего несчастного отца!

Мне удается почти идеально сымитировать срывающийся голос. Заговорщики в растерянности. Те, что помоложе опускают головы, те, что постарше мрачнеют взглядами. Видимо им и в голову не могло прийти, что цесаревич откажется от престола из сыновней любви…

— Ваше Величество! Разрешите? — давешний конно-гренадер встает передо мной. — Штабс-ротмистр Гревс[28]. Поверьте, Ваше Величество: мы готовы предпринять все необходимые предосторожности, чтобы сохранить жизнь вашего отца.

Вполне возможно, что этот парень говорит искренне. Ну, прямо так и рисуется эдакая идиллическая картина: собственный конвой добровольно сложил оружие, дворцовые гренадеры дружно салютуют в последний раз низложенному императору и в первый — новому. И отправляется бывший император разводить помидоры в деревне. Или по грибы ходить. Тишь, гладь, да божья благодать… Но как-то сразу встала перед глазами другая картина…

… Желтые каменистые дороги, обжигающий ветер, отчаянный, беспросветный ужас. Война в Афганистане зацепила меня самым краешком. Я влетел в завершающий этап этой уродской войны, последнего позорища великой Империи. Отделался сравнительно легко, но даже здесь нет-нет, да и подскочит на постели облитый холодным потом нынешний "Наследник Престола Российского" с рвущимся из распяленного рта криком: "Духи! Духи справа!"

…Эта операция должна была привести к ликвидации банды какого-то курбаши. Как его звали — режьте меня на части — не помню! Вылетело. А, может, и не удосужились сказать — у нас в армии младшим сержантам последние оперативные сводки не докладывали. Но операцию эту я запомнил навсегда.

Замысел был, в принципе, прост и незатейлив как мычание. Т-72, пара бэмпэшек и десяток пустых грузовиков имитируют грузовую колонну. Душманы, ясен день, на нее нападут, польстившись на легкую добычу, тут из-за холмов появится кавалерия в виде роты вэдэвэшников при вертолетной поддержке и все — можно вертеть дырочки для орденов.

В один из грузовиков-приманок я и был посажен в качестве водителя. Причем наш капитан Остапенко (царствие ему небесное, хороший был мужик!), понимая, что мы все участвуем в ловле на живца в качестве последнего, уверил нас, что опасности почти никакой нет, и что для нашей безопасности приняты все мыслимые и немыслимые меры. Затем сам залез в один из грузовиков, и мы поехали…

Оказывается бензовоз, даже если пустой, от очереди из пулемета взрывается почище любой бомбы. И рад бы забыть, да не получается: я лежу выброшенный взрывом из кабины на обочине дороги, а прямо передо мной лезет из пылающей кабины задушевный дружок Федька Хилько, родом из города со смешным именем Урюпинск. Лезет, да так и не может вылезти. А рядышком валяется голова того, кто еще пять минут тому назад был бравым капитаном… Ну, да это я отвлекся…

— Вот что, штаб-ротмистр! Если вы действительно решили присягать мне как императору и самодержцу, — а вот тут в голосе и металл не повредит, — то советую запомнить: мои приказы не обсуждаются, а выполняются!

Ох, ты! Проняло! Похоже, так и следовало с самого начала. Это до них доходит, это они понять могут. Приказ есть приказ. Наше дело военное.

— Хочу еще раз отметить, господа, что даже и не предполагал, сколько есть людей, заслуживающих моего безграничного, абсолютного доверия.

Я обхожу весь флигель и каждому пожимаю руку. Что-то я запамятовал: сколько там рукопожатий было в книге рекордов? А вроде не испортил я впечатления о себе. Вон как глазами сверкают: еще бы — друзья будущего императора…

Моя милая душка Минни!

Ужасно скучаю без тебя. Как жаль, что ты вместе с Ксенией[30] из-за её болезни не можешь сопровождать нас сейчас, но дела требуют присутствия здесь.

Утром были доклады, приезжал Гирс[31], он замечательно поправился и не слаб. Завтракал с ним и Сергеем Михайловичем[32], а потом приехал Сандро[33], и они втроём отправились осматривать военную картинную галерею Зимнего Дворца. Занимался бумагами до половины второго пополудни, затем отправился в манеж, давать смотр новобранцам.

Погода отвратительная, утром только 2 градуса, туман и мокрый снег, а потом весь день дождь и темнота, просто уныние наводит, чистый сплин[34].

Закуска в 8 часов вдвоём с Ники, он теперь приходит ко мне всегда со своими «мамелюками», и они ждут его за дверьми. Последнее время Ники часто бывает мрачен, наверно сохнет по своей немке. Дела молодости, не от этого ли он ищет занятий, чтоб отвлечься от душевного томления.

После рассказа о том, что твой любезный рарА[35] во время прошлогодней поездки в милую Данию, предлагал купить о-ва Св. Фомы, Св. Иоанна и Св. Креста, Ники пришёл в страшную ажитацию[36]. Уговаривал меня их обязательно приобрести, лез со штофом "особо очищенной", настаивал на их важности для флота нашей страны. Я ведь и сам не далёк от понимания нужд нашего флота и использования его в крейсерской войне. Вместе с Победоносцевым[37] начинали такое важное дело, как создание Добровольного Флота[38] и преуспели в нём. Считаю, придётся отказать в этой затее. Не нужны нам острова в Вест-Индии[39], не удержать нам их, да и денег будут стоить изрядно.

Как мне странно жить теперь снова в Зимнем Дворце, из которого я выехал 20 лет назад, проживши в нём со дня моего рождения 21 год до самой нашей свадьбы. Боже, сколько времени прошло, а воспоминания столь же свежи и грусть вся та же. Что за перемена произошли в связи с гибелью любимого ПапА, и какая страшная ответственность свалилась на мои плечи и вместе с тем решилась дальнейшая моя судьба и счастье всей моей семейной жизни!

Спальню я себе устроил в маленькой угловой комнате, там уютно и хорошо. Ники живёт в твоих комнатах.

Вот пока и всё, завтра снова буду писать. Обнимаю тебя, милая душка Минни, крепко целую и благословляю.

Поцелуй от меня Ксению и Ольгу[40]. Христос с вами, мои душки!

Навсегда твой друг Саша.

Моретта уехала в конце февраля. Не могу сказать, что она мне не нравится, но… это, пожалуй, даже хорошо, что она уехала. А то я ничего с ней не успеваю. Она с милой непосредственностью съедает три четверти моего времени, которое тратится на поцелуи, бесконечное "Любишь? Люблю!", томные вздохи, прогулки и прочее. Помолвка уже состоялась? Ну, так и хватит. Мне работать надо.

Бурное прощание на вокзале, потом долгое махание платком вслед и — здравствуй, свобода! Ну, правда, свобода — понятие относительное…

Два месяца я активно вожусь с полками, чьи офицеры проявили верность во время подготовки "январского путча". Первым в списке идет конно-гренадерский полк. Злые языки именуют его "Лейб-гвардии конно-похоронным". В принципе правильно. Мундиры черные, кони черные, приборный металл серебро — так куда ж их, кроме как на похороны?

Вот только читал я когда-то статейку под многообещающим названием: "Конные гренадеры — спецназ королей". И в соответствии с этой статьей решил призаняться с нынешними потомками королевских спецназовцев. Ничего-ничего, получается недурно. Недавний конно-похоронный полк лихо скачет рассыпным строем, уверенно осваивает азы диверсионного дела, изучает работу с пироксилином, динамитом и мелинитом. Плюс к тому: маскировка на местности, снайперское дело (спасибо братцу Вилли — прислал двадцать телескопов!), разведка — самое необходимое, на уровне курса молодого бойца. Хоть бы и так, все одно — лучше, чем ничего…

Затем на повестке дня Менделеев с работами по взрывчатым веществам, их компонентам и порохам. Предложил ему поработать с алюминиевой пудрой. Вроде внял. Теперь так: Горловский завод меня не устраивает — на хрена с французами делиться технологией? Ярославль. Как бы еще уговорить Дмитрия свет Ивановича переехать в этот город на Волге и принять на себя работу по этому заводу. Даром что ли он потом будет носить имя Менделеева? А тут еще и Зелинский тоже вроде как не озадачен. Да еще работы по кораблестроению (ведь не строить же «Рюрик» рангоутным крейсером!), и подумать о бронепоездах, и побеседовать с Константиновым о новых артиллерийских системах…

Что интересно — мой «папенька», после того случая я покушением, совсем перестал пить. И ведет себя во всех делах гораздо рассудительней. С одной стороны я, иной раз, жалею, что не могу решить какой-нибудь вопрос, просто угостив императора "балтийским коктейлем"[45], но всё имеет и светлую сторону — большинство моих проектов Александр теперь рассматривает зело внимательно. И даже дает дельные комментарии и поправки.

В общем, работы на меня свалилось столько, что я в какой-то момент даже пожалел об отсутствии нареченной. Но, впрочем. Разлука оказалась недолгой…

В июне месяце мои венценосные родители надумали отправить меня в кругосветное путешествие. Типа мир посмотреть и себя показать. И вот Министерство Иностранных Дел начало активно разрабатывать маршрут моего путешествия. Их первый вариант поверг меня в состояние устойчивого ступора. Нет, это они здорово придумали, начать поездку с… Великобритании. Интересно, а что, там уже забыли о "лучшем украшении Лондона"? Боюсь, что нет…

Второй вариант оказался тоже, мягко говоря, гениальным. Ну, и что я, по мнению мудрых министерских, должен два месяца во Франции делать? Коньяк дегустировать или француженок? Озверев от такой заботы, я, в конце концов, решил взять выбор маршрута в свои руки, поручив мидовцам только детальную проработку и утрясание деталей.

И вот мы уже двигаемся в путь. Мы — это расширившийся в последнее время круг адъютантов и телохранителей. Адъютантов добавилось еще семь человек, включая незабвенного конного гренадера Гревса, а Шелихов и Махаев прошерстили свои части и подобрали еще по десятку "верных людишек". Несмотря на дикий шок в дворцовом ведомстве, со мной в поездку не отправился ни один из этих "министров, камергеров, писцов, секретарей, герольдов, курьеров" и прочей бесполезной шушеры. Нечего дармоедов по заграницам таскать!

Первым пунктом на нашем маршруте стала Швеция. Прием в Стокгольме, парады, балы — все, как обычно. Правда вот съездили на железные заводы, да и оружейные не пропустили, но — увы — не оказалось ничего интересного. Пудлинговые печи, конвертеров видел всего два, прокатных станов нет и в помине. В общем, все как везде, в 80-х годах XIX столетия…

Единственным светлым пятном в этой стране была встреча с Эдвардом Григом. Мы без всякой помпы закатились к нему на виллу «Тролльхауген» и весьма мило с ним посидели, пообщались. Великий норвежский композитор оказался вовсе не дурак выпить, хотя, конечно, с гвардейскими офицерами ему было не тягаться. Короче говоря, когда мы, изрядно покачиваясь, заносили невменяемого Хабалова в карету, творец прекрасной музыки пребывал в состоянии полной прострации и уже не только не помнил где он, но и кто он. Но, как выяснилось в дальнейшем, этой встречи он так и не забыл, и перед самым моим отъездом, нам принесли тетрадку, озаглавленную "Славяне и викинги". Шесть вполне симпатичных мелодий, хотя если верить им, в прежней истории между нашими народами ничего, кроме совместных пьянок и не происходило…

Следующим номером нашей программы стала Дания. Ох, мама моя, датчанка! Сколько ж у меня родственников! Ей-ей, как собак нерезаных. И самое главное — голь перекатная! Тут же любезный дедушка Кристиан IХ, бабушка Луиза и их многочисленные отпрыски стали буквально выклянчивать у меня деньги. Будь оно все трижды неладно! Пришлось-таки пожертвовать "милым родственничкам" десять тысяч рублей. А ведь в Дании было необходимо задержаться на целый месяц: Николай Оттович со товарищи добывали в Королевском Датском флоте военные лоции Каттегата и Скагеррака и налаживали соответствующие связи. Кильский канал штука, конечно, хорошая, но все-таки… Мало ли что, может случиться…

Но все на свете приходит к завершению. И вот наконец-то: прощай, унылая Дания — здравствуй, моя Германия! При пересечении границы я продекламировал это вслух, и теперь Шелихов с Махаевым утвердились в мысли, что я еще и поэт!

Прямо на платформе нас встречают Вилли с супругой и раскрасневшаяся Моретта. Ну, вот, началось… Первые две недели у меня ничего не получается кроме большой любви с моей невестой (только платонической, разумеется! А то ведь придется и ее с собой брать!). Потом становится вроде бы полегче: и к Круппу удалось съездить, и в Рур, на угольные копи, и с Сименсом и Хальске пообщаться. Кое о чем даже и договорились. Крупп, к примеру, готов приступить к постройке завода у нас на Урале. Магнитку я ему, ясен день, не отдам, а вот в районе старых казенных заводов пусть порезвится. Там руда — гематит чистейший, так что сталь будет — мое почтение! И Сименс с Хальске готовы нам уже трамваи в крупных городах пускать. Для начала: Питер, Москва, Харьков, Нижний — потом: Одесса, Киев, Казань, Владивосток, Севастополь. Дальше — посмотрим. Главное, что эти ребята готовы до 90 % оборудования и механизмов производить в России, для чего и наладят соответствующее производство. Ну-с поживем, попробуем, так?

Однако за более чем трехмесячное пребывание в Германии я столкнулся и с некоторыми странностями. Несмотря на все свои старания, я не сумел разыскать ни Майбаха[46], ни Даймлера[47]. Вот это фокус, блин! Куда эти технические гении подевались? Все что удалось узнать, так это то, что эта "сладкая парочка" еще в 1885 году за каким-то чертом поперлась в Россию и там затерялась на бескрайних просторах. Правда, информация весьма смутная, да и честно говоря, не верю я в такие чудеса! Ну, кому, кому они могли понадобиться у нас?! Там ведь и промышленности-то подходящей нет! В какой-то момент я, было, испугался, что уважаемые хронокаратели решили просто и без затей повыбить всех известных ученых и инженеров, чтобы поставить меня в невыгодные условия. Но потом сообразил, что эдак они историю поменяют еще почище моего. Может, они и вправду когда-то ездили в Россию[48]? Я ж их биографии не очень знаю…

Самым сильным впечатлением в Германии для всей моей оравы было посещение Байрейтского театра, где мы слушали "Кольцо Нибелунгов". Э-эх, жаль, что Вагнер уже скончался. Был бы жив — умер бы от перепоя на банкете, который мы закатили бы в его честь! Какой все-таки восторг — услышать гениальную музыку в том виде, в котором ее и задумал создатель. Эти вагнеровские трубы, которые специально сконструировали для его опер, этот огромный оркестр, этот амфитеатр с изумительной акустикой — поистине, это сказка — настоящая волшебная сказка!

Когда в "Золоте Рейна" в финале оркестр взревел на всю свою мощь — видит небо, я думал, Моретта сломает мне пальцы! Она с такой силой стиснула мою ладонь, что изрядно поранилась своим же собственным кольцом. Ну, и мне, соответственно, досталось… А все же великий композитор — Вагнер. Махаев аж слезы утирал в момент гибели Зигфрида. Шелихова тоже пробрало. Да, воздействие музыки на дикие умы — это что-то!..

Ровно через полгода после Рейха я оказываюсь в Северо-Американских Соединенных штатах. За эти полгода я со своей верной свитой успеваю посетить Австро-Венгрию, Италию, Испанию, Грецию, Сербию, Болгарию и Черногорию. Все было не так уж плохо, хотя не обошлось и без эксцессов…

Собственно, после Германской Империи наш вояж по Европе пошел несколько наперекосяк. Началось все, разумеется, в двуединой монархии. Кой черт меня дернул отправиться на Сокольский съезд?! Чехи-то пьют, еще похлеще нашего, и, само собой, мы надрались до посинения. Я практически не помню, что было после первой половины съезда, но на утро, явившийся заниматься рукопашным боем, Шелихов любезно проинформировал меня о том, что "дал ты им вчера, государь!" Что именно, и кому я дал он был не в состоянии объяснить, а только глуповато улыбался и все повторял как заклинание: "Так им, батюшка, и надо, мордам нерусским! Так им и надо!" Поднятые по тревоге адъютанты тоже не смогли внести ясность в события вчерашнего дня, пребывая в состоянии близком к коматозному.

Все разъяснилось, когда в мои апартаменты заскреблись чиновники российского консульства в Праге. Оказалось, что, будучи изумительно нетрезвым, я умудрился произнести перед соколами речь, которую вполне можно трактовать как призыв к "чешским братьям" переходить в русское подданство, поднять открытый мятеж против их законного императора и даже вроде бы обещал им помощь, причем не только поставками оружия, снаряжения и деньгами, но (вот ужас-то!) даже намекал на непременную вооруженную интервенцию! М-да уж! Теперь у наших дипломатов единственная задача: как не допустить распространения этой информации по всей Австро-Венгрии. А то ведь, не ровен час, их Императорское Высочество Цесаревич может и не успеть выбраться из гостеприимных пределов соседней державы. Прям тут и порешат…

Дабы не искушать судьбу, мы рванули прочь из империи черного орла назад в Германию, затратив на сборы не более получаса. И уже оттуда, бочком и околицей, отправились в Италию через Швейцарию.

В Женеве обзавелись отменными часами, а я еще поискал каких-нибудь пращуров швейцарских армейских складников. И, представьте себе, нашел. Между прочим, совершено такие же, как и привычные мне ножи ХХ века. Разве что рукоятки не пластмассовые, а костяные. Ну да это даже лучше. В руках не скользит…

В Италии посетили верфи Специи. Хорошие верфи. Посетили "Ла Скала". Хороший "Ла Скала"… Посетили Ватикан. Хороший Ватикан… На улице Неаполя я привел своих спутников в восторг, познакомив их с пиццей. Тонняга и сноб Ренненкампф обнаружил, что "сие блюдо, государь, куда как оригинально", а простодушный Махаев, сыто рыгнув, сообщил, что "эта лепешка супротив селянки лучше!" Зато от спагетти с полипами моих ординарцев чуть не затошнило, да и адъютанты сочли, что уже чересчур. Ну-с, само собой, родные блины да лапша милее…

Хотел было отыскать Маркони и набить ему морду, да потом подумал да и плюнул. Охота руки марать. Ничего, если все пойдет так, как задумывалось — про этого «Макарони» никто и не вспомнит.

Из Италии мы скорым маршем направились в Грецию к нашим единоверцам. Там мы поболтались по историческим руинам, приложились к ручке патриарха, отметились на балу у греческого короля и поприсутствовали на цирковом представлении, именуемом "парад греческой армии". Ха-ха. После достославного парада, на котором мне была продемонстрирована "несокрушимая мощь победоносной греческой армии", я был вынужден обсуждать перспективы русско-греческого военного союза. Какие они все-таки занятные, братья-единоверцы! Сдается, что греки всерьез полагают себя настоящим великим государством. О-хо-хонюшки, уж эти мне маленькие народы…

Впрочем, в Греции мне понравилось. Во-первых, в своей прошлой жизни я так и не удосужился там побывать, а во-вторых… Во-вторых я свел там очень полезное в будущем знакомство. Будущий граф Корфский Георг. Тот самый, который в реальной истории спас непутевого Николя от самурайского меча охреневшего японского полицейского…

— Кузен?! Безумно рад видеть Вас на нашей земле. Надеюсь, что хоть в малой степени удастся отплатить за то гостеприимство, которое Ваш венценосный отец оказывал нам в России!

Навстречу мне широкими шагами шел, нет, почти бежал высокий, симпатичный паренек, лет… хм-м, паренек… Да он лет на пять постарше Николая будет! Парень между тем подбежал ко мне, искренне и хорошо улыбаясь, обнял:

— А вы возмужали, кузен! Недаром, наши придворные дамы уже неделю обсуждали ваш приезд.

— Благодарю вас, кузен. Я тоже очень рад нашей встрече.

Интересно, а когда Александр приезжал к своему российскому тезке? Пес его знает. Но раз уж мы так дружны, надо что-нибудь изобразить, эдакое…

— Я частенько вспоминал вас, кузен…

Он улыбается:

— Я полагаю, вы вспоминали мои уроки фехтования, которые вас так интересовали.

Ну, вот и все встало на свои места. Очевидно, маленький цесаревич с восторгом наблюдал, как более взрослого Георга Греческого обучали фехтованию, сам втайне мечтая, что когда-нибудь и он сам…

— Я слышал, кузен, что мой учитель фехтования давал после и вам уроки.

Вот это новость! Значит, Николай обучался у того же самого… Интересно, а как его зовут? Или звали?

— Может быть, — глаза-то у него как заблестели! — попробуем друг против друга?

Ты это чего задумал, морда твоя греческая? Лично у меня по спортивному фехтованию твердый ноль, но вот если попробовать… Ну, давай, рискнем, что ли…

Рискнул, твою мать! Не успела начаться схватка, а у меня уже два укола пропущено! Наверное, мне это только кажется, но я готов поклясться, что вижу, как весело блестят под маской глаза у этого греческого уб… стоп! Не заводись! Ну вот, я же говорил: не заводись! Еще один укол!

Клинок свистит у самого лица. Главное сейчас не слушать, что орут мне в простоте душевной Махаев и Шелихов. Вот будет номер, если я их послушаюсь…

Ноги Георга внезапно взлетают вверх, причем обе сразу, а сам он воспаряет над полом. Шпага с печальным звоном падает где-то в дальнем углу фехтовального зала, а ее хозяин рушится вниз с тяжелым стуком набитого картофелем мешка. Маску с греческого принца снесло, и теперь он сидит, ошарашенный, на паркете, мучительно пытаясь понять: что это было?

— Простите, кузен. Видит бог, я совершенно рефлекторно сделал этот прием…

Черта с два «рефлекторно»! Это ж мне господин Эссен насоветовал. Орал Николай Оттович, что твой колокол громкого боя на броненосце: "Ногой его, государь! Под клинок перекатом и ногой!" Ну, я так и сделал…

Георг поднимается с трудом, точно проверяя: все ли у него цело после замечательного поединка с русским цесаревичем. Затем медленно, с растяжкой произносит:

— Знаете, кузен, — а глаза-то, глаза! Злющие — аж жуть! — я наслышан о ваших… м-м-м… занятиях, но не ожидал, что сам невольно приму в них участие.

Честно говоря, я почти смущен. Ну, действительно, зря я этого паренька так-то уж… Будущий граф меж тем продолжает:

— Правда, я догадываюсь, что подобные м-м-м… познания понадобились вам после печальных событий с вашим отцом. Я, к сожалению, наслышан о том, что Его Величество, м-м-м… страдает некоторыми… выпадениями памяти, во время которых он, так сказать… может быть неоправданно жесток…

О, Господи, неужели слухи о событиях в Гатчине докатились и до Греции?! Хотя, чему удивляться? Телеграф-то уже давно изобрели…

— Благодарю, Джеймс. Можете быть свободны.

Лакей беззвучно удалился, оставив собравшихся в каминной, наедине с кларетом и сигарами.

— Итак, джентльмены, я полагаю, — чуть резковатый голос словно бы читал официальный документ: четко, внятно, без малейшего намека на интонацию, — я полагаю, что все здесь присутствующие знают, какой вопрос сейчас будоражит всех честных поданных Ее Величества.

В ответ не раздалось ни звука, и говоривший продолжил:

— Русский cesarevitch, — последнее слово было произнесено с ужасным акцентом, — наследник престола Российской Империи, уже сейчас прославился, как у себя на родине, так и за ее пределами, как ярый ненавистник Британии. Большего англофоба в мире не было со времен Наполеона Бонапарта! Несмотря на свой юный возраст, он представляет собой реальную опасность. Русский наследник прекрасно образован, пользуется любовью и уважением среди передовых представителей русской промышленной и торговой элиты, составил себе авторитет в научных кругах, а молодые офицеры его просто боготворят.

— Что и не удивительно, — заметил сидящий у камина. — Ныне здравствующий император России не слишком воинственен, а молодым хочется новых чинов и высоких орденов.

— Совершенно верно. И вот теперь, джентльмены, перед нами со всей остротой встает проблема: любыми путями не допустить восшествия на престол этого ненавистника нашей империи.

— Но мне кажется, — новый голос был одышливым и сиплым, — что подобные… проблемы нам всегда удавалось успешно решать, не так ли?

— О да, милорд, вы совершенно правы. Но этот случай — особый. У нас нет возможности… решить эту проблему на территории России.

— Почему?

— Видите ли, милорд, охраной русского наследника ведают люди, беззаветно ему преданные, я бы даже сказал — молящиеся на него, как на бога. Любые попытки найти хоть какие-то походы, предпринятые нашими людьми, наталкивались на самое жестокое противодействие.

— Но я полагаю, во дворце можно было бы найти людей, которых легко… заинтересовать… предполагаемой работой?

— Увы, милорд! Наследник любим двором. Возможно, вы слышали о некоем инциденте, произошедшем между императором Александром и его сыном? Так вот, император пытался напасть на cesarevitch'а, но охрана последнего отбила нападение. С изрядным уроном для императора. К несчастью, обошлось почти без жертв, так что русским удалось замять это печальное событие. Но! Единственным человеком, погибшим при этом нападении, был адъютант императора, бросившийся на защиту наследника! Представьте себе, милорд: человек, пользующийся всеми благами личного доверия самодержца, жертвует этим ради спасения наследника.

— Да-а-а… — одышливый голос был явно поражен. — Прямо скажем, это нечто необыкновенное. Но в таком случае, что мешает вам, сэр, организовать некий заговор, припутать к нему этого юного агрессора и выдать весь заговор русскому императору? Такое не прощают.

— Вы совершенно правы, милорд, но, — у первого оратора в голосе прорезались ехидные нотки. — Сразу же после указанного инцидента между наследником и императором, офицеры гвардейских частей и столичного гарнизона предложили cesarevitch'у занять престол.

— И что же? — заинтересованно спросил одышливый голос.

— Наследник поблагодарил офицеров, пообещал им свое расположение (кстати, свое обещание выполнил!), но решительно отверг предложение, сказав, что его не прельщают сомнительные лавры двоюродного прадеда, Александра I, убившего родного отца на… простите, милорд, "на проклятые деньги проклятых англичан".

— Каков наглец! Но что же вы предлагаете, баронет? Видимо, вы правы, утверждая, что справиться с этой напастью в России невозможно.

— Сейчас этот юный англофоб совершает большое зарубежное путешествие. К сожалению, акция, запланированная и подготовленная в Вене, сорвалась. По неизвестным причинам Русские отказались от посещения столицы Австро-Венгрии и покинули пределы двуединой монархии в самые сжатые сроки. Но теперь…

— Позвольте, а почему операция была запланирована только в Австро-Венгрии? Насколько мне известно, русский наследник довольно долго гостил в Швеции, Дании и Германской империи.

— К сожалению, джентльмены, мы вынуждены признать, что наши возможности в скандинавских странах слишком скромны, чтобы рассчитывать на успех подобной акции.

— Ну, а Германская империя? Насколько я могу судить, германский кронпринц — наш ярый сторонник. Можно было бы…

— Сэр, вы вероятно не в курсе: германский кронпринц — не жилец на этой грешной земле. Неизвестно, успеет ли он побывать императором, или так и умрет наследником. Скорее всего, нам нужно ориентироваться на принца Вильгельма…

— Но позвольте, он тоже наш горячий сторонник…

— Да-да, сэр, он был нашим горячим поклонником. Но вот уже два года, как он попал под влияние русского наследника. Теперь Вильгельм охладел к нам, полностью очарованный этим молодым дьяволом…

— Я прошу вас, баронет, не поминать врага человеческого рода. Итак, что же вы предлагаете?

— В настоящее время cesarevitch находится в Греции. К нему присоединился один из греческих принцев, Георг. В окружении Георга есть несколько польских эмигрантов. Ради своей родины они готовы взять на себя…

— Ну, что же, — одышливый голос сделал паузу. — Я полагаю, что наш прямой долг — помочь отважным патриотам в борьбе за освобождение многострадальной Польши от ига московитов.

И что только некоторые находят в этом Париже? Питер, по-моему, в сто раз красивее! Нет, разумеется, Лувр и Нотр-Дам великолепны, но вот что, к примеру, нашли в этом самом Монмартре? Трущоба, она и в Париже трущоба…

Трудно сказать, что подумали мои тонтон-макуты, когда, выходя из воспетого Гюго собора, я замурлыкал себе под нос арию, в русской версии исполняемую Питкуном. Ну, то есть, что подумали Шелихов с Махаевым — это понятно: Государь — гений! А вот остальные? Ведь как ни крути, Гюго они должны были читать: больно уж славный писатель. Интересно, что они решили?

Георг-то попроще. Да-да, греческий принц отправился с нами в путешествие. Ну что ж, парень он, вроде, неплохой. Да и ко мне проявляет неподдельный интерес. Даже начал заниматься с нами рукопашным боем по утрам. Правда, мне кажется, он не совсем бескорыстен. Ну, в самом деле, что его ожидает в родной Греции? Графом каким-то местным будет… А тут — простор для карьеры! Россия, господа, она всяко-разно побольше Греции. Вот и старается паренек, может удастся прилепиться к наследнику и будущему императору. Да, ладно, я не против: пусть будет. Похоже, неглупый малый… Да и в реальной истории спас-таки непутевого Ники от самурайской катаны. Положительно, его прибытие ко мне на службу — почти находка.

Вот разве что его свита мне не по вкусу. Нет, против греков я ничего не скажу: ну, обычные южане. Хвастливые, задиристые, импульсивные — все, как и полагается у южан. Но к этому легко привыкаешь. Да и гонора южного у греков значительно поубавилось после первого же занятия "русской гимнастикой". Так окрестил наши ежедневные тренировки Ренненкампф. Ну, пусть так и будет, жалко, что ли?!

Но в свите Георга пятеро поляков. Ума не приложу: каким ветром этих панов надуло в Грецию? Не должно их тут быть. Но факты — упрямая вещь: вот они — собственными персонами, ясновельможные до тошноты!

Гонору у той пятерки — как у всей Греции. Даже больше. А уж нахальства, да наглости — как и у всего Балканского полуострова. Вот он, один из этой пятерки: пан Войцеховский. Собственной персоной пожаловали. Так-с: судя по помятой физиономии — пан вечерял с французскими шлюхами, запивая удовольствие французским же коньячком-с. Причем, и то и другое было дешевеньким. Ну, а откуда этим нищебродам взять денег на что-то поприличнее?

— Ваше императорское ясновельможство! Пшепрашем, но я вынужден обратиться к вам с нижайшей просьбой.

— Ну-с, и какого рожна вам надобно, любезный?

— Дело чести. Вы поймете меня как мужчина мужчину…

Понятно… Опять кто-то из этой шантрапы проигрался в пух или не может заплатить проститутке. Положим, здесь их принято называть куртизанками, но от названия суть не меняется…

— И почем же сейчас польская честь? — Как же вы меня, выражаясь языком ХХ столетия, достали, паны драные!

— Ваше высочество! — ишь ты, обиделся! — Честь польского дворянина не имеет цены! Но вот наш Анжей… — Боже ж ты мой! Как меня раздражают все эти Кшипшицюльские[49]! — Он… он познакомил меня вчера с очаровательной, совершенно очаровательной особой. Возможно, вы, Ваше ясновельможство, помните… в театре…

А? Да, вроде помню. Такая вот миленькая девица, очень даже во вкусе конца ХIХ столетия. Пела еще очень ничего себе…

— Ну-с, и что же?

— Она запросила за свидание тысячу франков. Я не сдержался, и пообещал. Но теперь я ума не приложу: где мне взять такую пшклентую кучу пенензов?…

Понятно. Наврал девчонке с три короба, а теперь поджал хвост и в кусты. Знакомая ситуация. Господи! Ну почему все поганцы так похожи, хоть в ХIХ веке, хоть в ХХ, хоть до рождества Христова?!

— Девица где?

— Здесь, пся крев! Явилась требовать…

— Ну что же. Я сейчас встречусь с ней и заплачу ваш долг. Но прошу учесть: в следующий раз я попросту сдам вас парижским ажанам, и тогда уж разбирайтесь с ними: почем там польская честь…

Так. Вот и девица. Вроде бы не та, которая была вчера, но тоже очень симпатичная. Эх, если бы не Моретта… отставить! Благо Родины прежде всего! Да и подло это будет: любит ведь меня эта девочка.

Шелихов подает мне портмоне:

— Сударыня, вот ваша тысяча франков. И на будущее: польская честь — такая эфемерная штуковина, что…

О-па! А что это у нас глазки загорелись?!

— Государь!!! — истошный вопль сзади и тут же девица выхватывает из ридикюля короткорылый револьвер:

— Ще польска не сгинела!

Твою мать! Я шлепаюсь на пол и пытаюсь перекатом уйти с линии выстрела. Сзади меня Егор в прыжке выбил ногой револьвер из рук Войцеховского, и теперь ногами же выбивает из него сознание. Но мне не до них. Проклятая девица палит из своего бульдога как заведенная. Уй, сука! Попала, тварь такая! Плечо сразу налилось свинцом и в него словно вонзили раскаленную спицу. Одно утешает: у этой гадины вроде должны были кончиться патроны…

— Государь! Государь! — на разные голоса крики с лестницы. Это мои бравые сподвижники несутся вниз с грохотом горного обвала. И вовремя, черт возьми! В коридоре еще двое поляков. Они одновременно выхватывают револьверы…

Грохочут выстрелы. Один из ляхов, выронив оружие, сламывается пополам и оседает на пол. Ренненкампф и Эссен остановились и открыли огонь, прикрывая меня, грешного. Шелихов тут же включился в перестрелку, заставив второго поляка укрыться за углом. Возле меня появляются тяжело дышащие Махаев и Васильчиков, которые тут же ощетиниваются стволами и прикрывают меня собой. Хабалов красивым прыжком выскакивает из-за кадки с пальмой и в два выстрела кладет польского террориста. Ну что, Бен Ладены недоделанные: не знали, что за зверь такой — контртеррористическая подготовка?

— Государь, все в порядке? Вы ранены? Не двигайтесь, сейчас наложу повязку, — галдят мои друзья-защитники. Да все в порядке, ребята, не поднимайте паники. Лучше вон, проконтролируйте, чтоб Шелихов в простоте душевной пленного не прикончил… Мама моя, императрица!..

Некий человечек во фраке, коего я счел кем-то из обслуги отеля, с разбегу бросает в нас НЕЧТО. И пусть меня повесят, если это нечто — не бомба!..

Время словно замедляется. Я отчетливо вижу, как, кувыркаясь, летит к нам тяжелый сверток, из которого тоненькой струйкой тянется дымок от химического запала. Вот сейчас она прилетит и все…

Великие небеса! Такое я видел только однажды, в далекой прежней жизни. В старой кинохронике вот так же Лев Яшин…

Хабалов прыгает под невероятным углом и, извернувшись, в полете ногой отправляет бомбу назад, отправителю. Вот это да! Фантастика! Если у нас когда-нибудь в этом мире будет футбол, то я точно знаю, кому стоит доверить тренировать нашу сборную!

Тяжелый грохот разрыва ватной кувалдой толкается в уши. Мимо нас пролетает обломок стойки портье. И, кажется, сам портье тоже. Фрагментами… А что ж это так дышать-то тяжело?

— Махаев, братишка! И вы, князь, убедительно прошу вас: слезьте с меня! Я же сейчас задохнусь.

— Государь, вы живы? — Васильчиков.

— Цел, батюшка? — Махаев.

— Жив и цел. Но если вы немедленно не слезете с моих ребер, последнее утверждение может оказаться ложным. Да первое тоже — дышать не могу!

Через пару минут, я, заботливо перевязанный, присутствую при первом допросе пленного Войцеховского. Учитывая тот факт, что пленника, скорее всего, придется отдать сотрудникам Сюрте[50], прибытие которых ожидается с минуты на минуту, допрос идет в бешеном темпе, с полным и абсолютным несоблюдением норм гуманности и права.

Войцеховский выглядит сейчас… Ну, в общем, раньше он выглядел лучше. Намного. Шелихов и Махаев на полном серьезе обсуждают возможность посажения оного Войцеховского на кол, собираясь использовать для этой цели ножку рояля. Технически подкованный Эссен бурчит то-то о возможности применения гальванизма, в то время как кавалеристы Ренненкампф и Хабалов стоят за старые надежные хлысты и нагайки. И только умница Васильчиков, не отвлекаясь на внешние раздражители, гонит допрос в темпе allegro vivacious[51].

— Кто послал? От кого получены деньги? Как держали связь? Говори! Говори! — и хлесткие удары.

— Батюшка, дозволь… — Шелихов просительно смотрит на меня.

— Не дозволю. Не мешайте Васильчикову работать.

— Да мы ж помочь хотим…

— От вашей «помощи» поляк загнется, как хрен на сковородке, а нам сведения нужны, — эх, ладно, помощь-то все же требуется. В общем, есть у меня кое-какой опыт…

От полученного совета Васильчиков изумленно кашляет, но потом, совладав с собой, берется за дело. Через секунду пан Войцеховский уже без штанов и прочей одежды ниже пояса, а еще через мгновение он пронзительно визжит, сообразив, для чего его мучитель собирается использовать замечательную клинковую бритву.

— Не! Не надо, панове! Прошу, не!

— Говори, курва, а то живо выхолощу!

В подтверждение своих слов Васильчиков чуть-чуть ведет бритвой там, где поляк и ожидает. Истошный визг подрезанного поросенка только что не взрывает парижский отель. Но сразу же после визга Войцеховский начинает выкладывать такое…

Через два часа, когда поляк уже увезен сотрудниками Сюрте, а с нас, с предельной вежливостью сняты самые подробные показания, мы все вместе снова собираемся в зале у камина. Разумеется, без Георга и его греков, которые битых двадцать минут ломились к нам, дабы выразить свои самые искренние соболезнования и заверить в том, что они к этому безобразию не имели ни малейшего отношения. Но сейчас не до них. Надо переварить все то, что мы услышали от пленного.

— Ну вот, князь, и наступил тот самый момент, о котором я вам говорил ранее. Думаю, вам следует подумать об адекватном ответе.

— Непременно, государь, — Васильчиков встает. — Ваше императорское высочество. Дела службы вынуждают меня отправиться в Лондон. Прошу выдать мне соответствующие документы.

Вновь уютно потрескивает камин. Те же бокалы, те же сигары, те же голоса:

— Итак, господа, из вашей затеи ничего не вышло, не так ли? — в одышливом голосе слышалась неприкрытая ирония.

— Увы, милорд, увы! Этому проклятому cesarevitch'у опять удалось избежать опасности. Правда, он ранен…

— Легко! — вмешался скрипучий, точно несмазанная дверь, дискант. — Легко и его жизни ничего не угрожает. А я уже в первый раз предлагал вам, сэр, рассмотреть вопрос о привлечении королевского флота. Вот поплывет этот византиец куда-нибудь, — в скрипучем дисканте появились мечтательные нотки, — а тут наш крейсер, например "Шах"[52], и р-р-раз!

— Сэр, простите, но вы порете чушь! Нам достоверно известно, что морское путешествие наследник Российского престола собирается совершать на новейшем русском броненосном крейсере "Адмирал Нахимов"[53]. Который, кстати, уже прибыл в Брест. Вы совершенно уверены, что «Шах» справится?

— Ну, так эскадру послать!..

— А если ему удастся уйти? Получить в свой адрес обвинение в пиратстве — бр-р…

— Джентльмены, мы не о том говорим! Нужно немедленно решать, что предпринять, пока этот cesarevitch не решил вдруг внезапно вернуться в Россию…

— Вот что, джентльмены! — одышливый голос налился металлом. — Я полагаю, что этот вопрос необходимо обсудить непосредственно с премьером.

— А разве маркиз Солсбери еще не знает? — изумление было неподдельным.

— Он знает, но не официально. В настоящий момент нет необходимости официально информировать премьера…

Осторожный стук в дверь прервал начавшуюся было тираду.

— Что вам, Джеймс?

— Чрезвычайное известие, милорд. Только что принесли телеграмму.

— Давайте сюда, — пальцы нетерпеливо схватили бумажный квадратик с серебряного подноса. — Не может быть! Этого просто не может быть!!!

— Что? Что случилось?! Да не томите же, говорите! — гомон всех голосов разом.

Прерывающийся голос зачитал то, что держали дрожащие пальцы:

— Только что, на Даунинг-стрит, неизвестными застрелен премьер-министр, третий маркиз Солсбери…

Из сообщений "Таймс":

Передовица:

"Вчера, в шесть часов вечера, у входа в свою резиденцию был злодейски убит премьер-министр, третий маркиз Солсбери.

Выйдя из дверей, лорд Солсбери направлялся к экипажу, который должен был отвезти его в Адмиралтейство, на совещание по вопросам морского бюджета на следующий год. В тот самый момент, когда премьер-министр подошел к карете, двое неизвестных, мужчина и женщина, выхватили оружие и открыли огонь.

Премьер-министр получил восемь огнестрельных ранений и скончался на месте. Воспользовавшись паникой, нападавшие вскочили в ожидавший их кэб и скрылись в неизвестном направлении. Скотлэнд-Ярд ведет активные поиски…"

Последняя страница:

"В районе доков обнаружено мертвое тело, принадлежащее молодой женщине, приблизительно 25 лет. Среднего роста, волосы светлые. Одета в твидовый костюм парижского производства. Смерть наступила, вероятно, в результате взрыва, так как лицо, руки, грудь сильно изуродованы. При ней найден разряженный револьвер и отпечатанная типографским способом карточка, содержащая следующее высказывание: "Все чувства хороши, когда они взаимны, не так ли?" Полиция просит всех, кто может сообщить что-либо об этой девушке, обратиться по адресу…"

— Князь, поздравляю!

— Рад стараться, государь!

— Молодчина, так держать! Списки представляемых к наградам принесете мне завтра. Я очень вами доволен, Сергей… Но послушайте, — нет ей Богу — молодец! — Послушайте, князь, зачем было подбрасывать труп этой несчастной польки?

— Чтобы было непонятнее и, стало быть, страшнее. Вы же меня сами учили, государь…

Верно, было такое, учил. Молодец ученик, схватывает на лету. Далеко пойдет…

Из-за польской эскапады и ответного вояжа Васильчикова, нам пришлось задержаться в la belle France значительно дольше предполагаемого. Новейший крейсер "Адмирал Нахимов", выделенный мне для морских вояжей, бестолково простаивал в Бресте, а мы все никак не могли отправиться в путь. Уже и Новый год не за горами — да и осень в столице Франции довольно далека от описанной и восхваленной бесчисленными ордами пиитов. Почти беспрерывно идет дождь. Скучно и тоскливо.

Но все на свете конечно, кроме человеческой глупости. А так как князь Сергей Илларионович у нас далеко не дурак, то вот и он явился пред светлые наши очи. Ну, пора, уже, пора… А то, в Ле Крезо[54] были, Бертло[55] нашли (кстати, ничего уж такого интересного), и в пору было уже волком завыть от тоски, но…

Но тут на меня свалилось "огромное, ничем незамутненное счастье", которое в виде Моретты примчалось инкогнито к "одру умирающего жениха"! Вас никогда не лечила влюбленная девушка? Тогда вам меня не понять…

Во второй половине ХХ века стали весьма популярны фильмы ужасов о врачах-маньяках. Так я могу вам с уверенностью сказать: любой, самый страшный маньяк в белом халате бледнеет перед влюбленной женщиной!

Атаманцы-ординарцы во главе с Шелиховым, который уже с пятого на десятое понимает по-немецки, сбились с ног, пытаясь угодить этому тайфуну по имени Моретта. Я чуть не умер от обилия самых разнообразных лекарств, лакомств, бурных объятий, поцелуев и не менее бурных изъявлений чувств. Нужно заметить, что деятельность Моретты вовсе не стала менее бурной, после того, как она, наконец, поняла, что жизни и здоровью ее "несравненного Ники" ничего не угрожает. Тут же начались бесконечные прогулки, вылазки в "живописнейшие предместья Парижа", походы в театры и варьете и, разумеется, набеги на магазины, сравнимые по воздействию на мой золотой запас разве что с татаро-монгольским нашествием…

Но, как я уже отмечал, все на свете имеет свой конец, и теперь мы отправляемся в САСШ. Собственно говоря, осталось только подняться в Бресте на борт "Адмирала Нахимова" (как-то я неспокоен по поводу этого названия, в голову лезут очень неприятные ассоциации!) и — в путь!

Сегодня — наш последний вечер в Париже. Моретта уютно уткнулась носом в мое плечо и лежит тихо-тихо, как мышка. Да, да, да! Вот уже пять дней, как она послала куда подальше "облико морале" и теперь мы наслаждаемся радостями любви на всю катушку. Нельзя сказать, что моя избранница была абсолютно неграмотной в области секса, но по неписанным канонам XIX столетия, вплоть до последнего момента не имела практических познаний в этой области человеческих взаимоотношений, довольствуясь углубленным изучением теории. Нужно заметить, что новое молодое тело великолепно справилось с возложенными на него задачами. Да и забавно было дополнить рассказы фрейлин и прочих «специалисток» прусского двора познаниями, почерпнутыми в другом времени из "Кама Сутры", "Энциклопедии современного секса" и многочисленных фильмов категории "Das ist fantastisher!". Плюс основательный практический опыт…

Я курю, по неистребимой привычке конца ХХ века отмечать очередную победу на ложе любви хорошим табачком.

— Милый, — страстно шепчет Моретта. — Милый…

В голове вспыхивает голос волка-Джигарханяна из замечательного мультика: "Шо, опять?"

— Да, счастье мое…

— Милый, давай больше никогда не разлучаться.

Слегка приобняв ее за плечи, я нежно воркую:

— Жизнь моя, клянусь: как только я вернусь в Россию — сразу же начнем готовиться к свадьбе…

— Нет, ты не понял — жаркое дыхание обдает шею, — я не хочу быть без тебя. — Давай поедем дальше вместе, а?

М-да. Значит:

"Миленький ты мой,

Да ты возьми меня с собой!

Там, в краю далеком…"

Нет, это она здорово придумала. Просто замечательно! Как же мне тебе отказать-то, чтобы ты не обиделась? Ну, или чтоб не очень обиделась?…

— Дорогая, — предельно честный взгляд в глаза, голос чуть дрожит (то ли от волнения, то ли от страсти). — Жизнь моя, счастье мое! Ничего на свете я не хотел бы так, как никогда больше не расставаться с тобой… Но, — теперь попробовать отвести глаза или чуть прикрыть их. — Ты же видишь: рядом со мной — небезопасно. Мне даже страшно подумать, что если бы ты тогда была рядом, эти негодяи могли причинить тебе… они могли тебя…

Голос срывается и дрожит. Моретта смотрит на меня своими светлыми прусскими глазами, на которых уже блестят слезы:

— Ты не хочешь, чтобы я поехала с тобой? Ты не хочешь, чтобы мы были вместе?

— Хочу счастье мое, но я боюсь за тебя…

Она разражается рыданиями, которые прерываются примитивными домыслами о том, что я разлюбил ее, что я никогда ее не любил, что… Да в самом деле! Любой мужчина средних лет, не слишком гнусного нрава и не самой крокодильей внешности хоть раз в жизни да слышал эти попреки, на которые так щедра прекрасная половина человечества!

Утешение прекрасной немки слегка затянулось. Но "все проходит и это пройдет!" И вот мы уже третий день идем по бескрайним просторам Атлантики. Морская болезнь, начавшаяся в первый день путешествия, так и продолжает терзать меня. Тем не менее, дела я не бросаю и сейчас я стою на мостике в картинной позе, как минимум, Христофора Колумба, слушая пространные объяснения Эссена об устройстве корабля. Но мысли мои далеко. Я пытаюсь решить одну загадку или ребус, что ли. Вроде бы и незначительную, но…

В Бресте, на прощальном обеде в мою честь, ко мне подошел, путаясь в ногах и отчаянно краснея, невысокий жилистый человек, оказавшийся членом магистрата. А по совместительству — страстным охотником. С трудом подбирая слова, он, наконец, родил просьбу посодействовать ему в приобретении замечательной русской винтовки. В качестве подкрепления своей просьбы он преподнес мне великолепную шкуру тигра, которого подстрелил где-то в джунглях Индокитая.

Умиленный его просьбой, я послал пару атаманцев с Хабаловым во главе, и уже через сорок минут протянул лягушатнику новенькую берданку, которую мои орлы позаимствовали из оружейки «Нахимова». Но вот тут и начались непонятки. Галл заявил, что имел в виду совсем другое оружие.

Быстро перебрав в уме все, что у нас было на тот момент, я сообщил ему, что винтовка Крнка значительно хуже, а Карле — вообще анахронизм. Но он настаивал на том, что у нас в России, где-то в Нижнем Новгороде производят замечательный охотничий штуцер — малокалиберный, магазинный да еще и под названием… "Печаль"!!! Интересно, кто же это печалится: дичь или охотник? Да и о производстве стрелкового оружия в Нижнем я впервые слышу. Хотя… Ну не могу же я все помнить! Нет, все-таки странно: в Нижнем вроде бы никто не делал винтовок… Может, какая-нибудь мелкосерийка?…

В кабинете Его Императорского Величества кайзера Германии сидели два старика, реликта ушедшего века, сам кайзер и его верный канцлер. На ковре перед письменным столом топтался молодцеватый молодой человек с военной выправкой. Последней, впрочем, кого-либо в Пруссии удивить крайне трудно, так уж исторически сложилось. Пруссаков очень часто пробовали на зуб решительно все соседи и, за редким исключением, означенный зуб обламывался. Исключение презрительно взирало на всех троих с картины русского живописца Сурикоффа… но не стоило забывать, где и при каких обстоятельствах скончалась жертва русско-прусского союза. — Значит, Вилли, ты уверен, что наш друг Ники искренне влюблен в девочку? — голос одного из стариков, первого императора совсем недавно объединенной Германии, слегка дрожал, но именно что слегка. Ничего здесь не было от трусости или сомнений — просто за последний год император здорово сдал. И то сказать — приближался конец девятого десятка прожитых лет.

— Абсолютно, мой кайзер, — бравировать родством внук не стал. Это он в семейных отношениях — внук. А сейчас — как и обычно, доверенное лицо двух самых выдающихся в истории страны людей. Лицо, будем честны, ПОДЧИНЕННОЕ. Испытуемый, так сказать. — Ники и Моретта… да в конце концов, что я в десятый раз распинаюсь! — чуть не грохнул по столу кулаком молодцеватый тезка старика. — Просто поговорите с ним вот так же приватно, у него же сейчас такое состояние, что он даже репортерам САСШ будет во всех подробностях рассказывать о своих отношениях. А если слегка подпоить — не исключено, что расскажет и об иных подробностях в Бресте, где инкогнито находится…

— Нет, Вилли. Я этого знать не хочу, — устало прервал император. — Со всем этим будешь иметь дело уже ты, нам это просто не интересно. Тут другое. Дело в том, что Ники НИКОГДА не видел девочку до этой вашей истории в духе Дюма. Это установлено достоверно.

— Невероятно, — осунулся наследник. Сразу вспомнилась дурацкая импровизация — клятва на мече, сестра, которую с трудом удалось уговорить дать, скажем так, неофициальную аудиенцию кузену… да в конце концов доклады из Парижа, недвусмысленно свидетельствовавшие о знакомстве милой Виктории с иными областями человеческой деятельности. Тут особо и следить не надо, да и не утаить ничего — уж больно характерные вздохи доносятся по ночам из одной комнаты покоев русского наследника, находящегося в кругосветном путешествии. — Неужели все это — гнусная ложь?

— Не спеши с выводами, Вилли, — подал голос второй собеседник. Первый канцлер единой Германии был в некоторых отношениях фигурой легендарной, и уж всяко куда более весомой, чем тот, кто в перспективе когда-нибудь должен наследовать отцу. — Я вот, каюсь, по-стариковски приглядывал за Ники и Мореттой. Определенно наш друг и впрямь в восторге от девушки. И ничего, признаться, удивительного — мне бы сбросить лет сорок, и уж прости, Вилли, но красотки двора на тебя и не глянули бы даже. А уж нашей девочке я бы особое внимание уделил, и не побоялся бы повторить подвиг того kazak. Кажется, он чуть не побил нашего болгарина? Так что… уж поверь старику, я бы не стеснялся.

В это верилось охотно. Даже сейчас грузный старикан выглядел человеком, вполне способным отправить в нокаут проклятого болгарского выскочку. Разумеется, хватит его на пару полноценных ударов — но если уж НАЧНЕТСЯ, Его Высочество Вильгельм не замедлит продолжить. А тренировки с этим казаком, милостиво одолженным Ники, дают результаты, так что…

— У меня складывается впечатление, что этот шустрый парень разом подстрелил двух куропаток, — вновь вступил в разговор Его Императорское Величество. — Он собрался жениться по расчету, а в ходе знакомства с Викторией попросту влюбился — дело молодое, дело хорошее. Девочка, Отто прав, и не такого сопляка может с ума свести. Сдается мне, на него надо было обратить внимание еще во время той дурацкой выходки с гессенской принцессой. Мальчик недвусмысленно дал понять, что хочет дружить. И это замечательно, Вилли. Ты, внучек, дружи с ним, дружи обязательно.

Тот, кому было суждено стать третьим и последним (впрочем — последним ли?) императором Второго Рейха, содрогнулся. Яснее и сказать нельзя. «Внучек», надо же. Это ведь не просто наставление, это — ЗАВЕЩАНИЕ.

— Мой фюрер, — проникся моментом старый канцлер. Мой вождь, мой повелитель… Бисмарк обращался так к императору считанное число раз — хватит пальцев одной руки, даже если парочка невесть где потеряна. — Мой фюрер, быть может, нам…

— Нет, Отто, я не хочу встречаться с этим юношей. Вражда, нейтралитет, союз, торговые отношения с империей Николая — это уже дело Вилли… впрочем, точно известно, что…

— Да, Ваше Величество. Совершенно достоверно. Интересующая Вас персона не…

— Вот и славно, Отто, вот и славно.

Этого диалога наследник не то чтобы не понял — ему попросту не положено было понимать. Ну да, краем уха он слышал, что отец на этом свете не задержится, но радоваться скорой смерти будущего кайзера Фридриха и даже знать о таковой наследнику официально не полагалось. Благо, разговор свернул в сугубо практические эмпиреи.

— А вот скажи мне, старый друг, чем кончился твой разговор с Ники? Ты носишься с этим договором перестраховки, как дурень с писаной торбой… так, кажется, говорили твои знакомые на Певческом мосту?

— Весьма… интересно закончился, мой император, — да, "железный канцлер" выглядел изрядно озадаченным. Но будущий Вильгельм II понимал: это — спектакль для одного зрителя. Для него. — Большую часть разговора юноша прилепился взглядом к милой Виктории, и на намеки о союзе с Германией отвечал так, как будто ему предлагают немедленно с Мореттой уединиться. А вот в конце… он пообещал, представьте, надавить на медведя. Но в ответ попросил целевой кредит русским промышленникам — как довесок к соглашению.

— Мальчик знает такие сложные слова? — слегка оживился император. — Отто, а ты уверен, что это ты с ним говорил, а не он с тобой… если ты меня понимаешь.

— Не уверен, — немедленно отреагировал канцлер. Чувствуется, что он долго думал над ответом на подобный вопрос… и чувствуется, что весь этот диалог — одно из последних наставлений юному тезке императора. — Он, представь себе, довольно подробно расписал, чего хочет. Кредиты в машиностроение, угольную и нефтяную промышленность. В обмен на льготы и выгодные проценты — обязательное строительство заводов по производству оборудования в России. Освобождение от налогов тех средств, что пойдут на обучение работников. И…

— Отто, Отто, перестань, — приподнял ладонь кайзер. — Я и так понял. Мальчик очень симпатизирует… своей будущей жене — это решено, так что если болгарин будет сопротивляться… — император не закончил, а наследник поспешно отвернул взгляд. Такие вещи, знаете ли, не обсуждаются, они просто улавливаются всеми собеседниками. Надо думать, примерно так в неизвестном им (именно неизвестном — догадки не в счет) кругу обсуждалась судьба третьего лорда Солсбери. — Но и своей выгоды он упускать не намерен. Как ты думаешь, Вилли, мы сможем пойти Ники навстречу?

Очередной экзамен двух стариков — сразу видно, с канцлером этот вопрос обговорен, то-то он так расслабленно откинулся на спинку кресла.

— Думаю, сможем, Ваше Величество. Особенно если Вы доверите мне разговор с Круппом и…

— Это уже ТВОЕ дело, Вилли. И только твое. Мы с Отто — всего лишь задержавшиеся на этом свете статисты, поверь, мой мальчик. Подумай, сынок, с кем нужно поговорить, на кого нужно надавить, кому и что пообещать. А когда подумаешь — делай. Отто мне все уши прожужжал, что с Россией ни в коем случае нельзя воевать.

Статный молодец в прусской военной форме дисциплинированно прищелкнул каблуками, кивнул и отправился в свою резиденцию. У Вилли там, в одном неприметном шкафчике — подробнейшая подборка данных по немецким банкирам и промышленникам. С разбивкой по отраслям промышленности и стоимости основных средств… вроде бы что-то еще, Вилли как-то объяснял, но император в подробности вдаваться не стал — уж слишком мало осталось времени. А в другом шкафчике — похожая разбивка по вооруженным силам всех европейских и кое-каких азиатских стран. И это, право, не единственные шкафчики… что и говорить, Вильгельм вполне готов не просто сидеть на троне, но и править.

— Знаете, Ваше Величество, меня все же кое-что беспокоит.

— Да, Отто? — сейчас император ничем не напоминал одного из могущественнейших людей Европы. Так, военный пенсионер, сдавший решительно все дела своему сменщику и твердо намеренный в кое-то веки выспаться как следует. То есть, хотя бы часа четыре.

— Как бы наш Ники не стал большей проблемой, чем мы думаем. Уж очень он непрост для юноши. И больно непросты те, кто за ним стоит…

— Отто, ты все же недолюбливаешь этих славных восточных ребят, — ворчливо отозвался Вильгельм-старший. — Одно дело — слегка осадить их, как десяток лет назад на конгрессе, нечего им делать на Балканах, право… и совсем другое — ловить блох в чешуе змеи. У них всегда была неплохая разведка…

"Железный канцлер" сжал кулаки и слегка побагровел.

— НАСТОЛЬКО неплохая, Ваше Величество, чтобы совершенно точно знать то, что знаем только мы с Вами и доктор… впрочем, теперь уже только мы. Юноша смотрит на кронцпринца, как на ходячий труп. Он готов часами слушать воркование нашей милой Моретты, брататься с Вилли, беседовать с Круппом, Сименсом… черт побери, даже с их инженерами… но вот к Фридриху он даже неприязни не испытывает — просто игнорирует, прах побери!

— Ты слишком много говоришь, Отто, — тихий голос кайзера уверенно перекрыл рык начинающего закипать фон Шёнхаузена. — Да, мальчик ЗНАЕТ. И в отличие от тебя он ценит время, не желая общаться с мертвым человеком. Что ж, в конце концов Вилли мог и проговориться… возможно, наш будущий кайзер Вильгельм Второй тоже готовится править и ищет союзников. Попомни мои слова, Эдуард Леопольд, он и тебе уже подбирает сменщика.

— Возможно, — как-то невесело отозвался канцлер. — А эти его встречи с промышленниками, его поиск инженеров и технологов?

— А с этим-то что не так, Отто? — резко выпрямился в кресле император. Впрочем, не оттого, что встревожился — просто пора было идти, впереди была аудиенция с французским послом. — Положительно, старый друг, тебе стоит съездить на воды, успокоить нервы. Русские уже лет пятьсот нанимают иностранных инженеров, архитекторов, кораблестроителей.

— Цесаревич Николай, — канцлеру вновь удалось чисто выговорить проклятые «ц» и «ч» — не искал «инженеров» и «архитекторов». Он искал конкретных людей. У него, полное впечатление, есть такой же шкафчик, как у нашего Вилли, только по известным ученым и специалистам. И если он не мог найти по списку номера один (например, герра Даймлера, которого кто-то из русских миллионеров уже перекупил), он переходил к номеру два, три и так далее. А это значит — за ним… ну-у, если и не личная разведка, то нечто близкое к тому. Группа толковых приближенных, подготовивших ему нужные данные. Значит — весьма разветвленная сеть контактов в Европе. И весомые позиции в армии, флоте и гвардии — Вы помните, Ваше Величество, когда правящая особа поссорилась с наследником, дело чуть не кончилось переворотом. И отборные головорезы, способные покрошить как террористов, так и…

Договаривать не стоило. Есть, знаете ли, догадки, что недавнее досадное происшествие с премьером Солсбери планировалось и готовилось людьми, говорившими на русском.

— Кстати, Отто, мы предупредили наших английских… хм… «друзей», что еще одна попытка…

— Две недели назад этот их, так называемый "советник по культуре" в Берлине получил неофициальную, но очень весомую просьбу не делать того, чего делать не стоит. В противном случае… ну тут наш агент слегка увлекся. Он пообещал… хм… адекватный ответ.

— Какое досадное совпадение, — вот только ничего досадного на лице императора не отразилось — напротив, этакое подобие хищной усмешки. — Впрочем, так даже лучше. Пусть островитяне слегка успокоятся, право… и пусть окончательно решат, что Ники — НАШ! Тем сложнее ему будет с ними о чем-нибудь договориться. Что до того, что ты перечислил… — на долгих полминуты Вильгельм замолчал, уставившись, как сыч, в лицо картинного Наполеона, — резон в этом есть. Нужно перетрясти наш русский сектор агентуры. Что-то этакое они определенно упустили. А так — сам знаешь, Отто, нам просто некуда деваться. С Ники надо дружить, отдать ему в жены Викторию, не жадничать с кредитами… в общем, сделать все, чтобы русских олухов не переманили на свою сторону лягушатники или англичане. И вот тут Ники ведет себя просто образцово. Ладно, все это — уже не моя печаль. Я уже слышу шаги старухи с косой… мне остались даже не месяцы — дни, Отто, дни. Постарайся не тревожить меня всякими мелочами…

Когда, наконец, после трехнедельного «круиза» по зимней, беспрерывно штормящей Атлантике наш "Адмирал Нахимов" уверенно вваливается в Нью-Йорк, единственное что мне хочется сделать — так это отслужить благодарственный молебен моему ангельскому терпению. Я настолько измотан морской болезнью, что готов вплавь отправиться к берегу, не дожидаясь швартовки. Хорошо, что время в переходе через океан не пропало зря! До скуки не дошло! Я, в сотрудничестве с Пашей Ренненкампфом почти закончил писать "Боевой устав регулярной кавалерии". Книжица получилась весьма солидная. Основным постулатом являлся тезис с определением кавалерии, как совершенно самостоятельного вида войск, призванного решать любые оперативные и даже стратегические задачи. С Эссеном мы усиленно занимались отработкой тактики и оперативных приемов крейсерской войны. Имея в виду действие именно на коммуникациях "Владычицы морей". По утрам вся моя уже довольно многочисленная команда дружно отрабатывала на палубе приемы рукопашного боя (махать руками и ногами, находясь на асинхронно качающейся опоре — увлекательнейшее занятие!). А вечерами казаки и матросы устраивали замечательные концерты, попеременно исполняя песни из «сухопутного» и «морского» репертуара. Только перед самым сном, уже опустив голову на подушку меня убаюкивал ставший привычным рефрен: "Печаль… Печаль… Пе-чаль… Штуцер. Охотничий. Неизвестный…"

Но вот, наконец, и Нью-Йорк. Если бы хоть кто-нибудь сказал мне, что я буду счастлив, узрев тетку с факелом, и чуть не вприпрыжку рвану в "Большое Яблоко", я б даже смеяться не стал. Отправил бы бедолагу на Обухов мост, в желтый дом, и вся недолга. А вот, поди ж ты…

Во главе своей свиты я сгружаюсь на берег, под многократный салют крейсера и береговых батарей. Э-эх, ведь просил же без лишнего афиширования. Что-то у меня на душе неспокойно после парижских событий…

Но все идет более или менее спокойно. Встреча в мэрии преславного Нового Амстердама прошла удовлетворительно. Я не напился до посинения, и, соответственно, не выложил янкесам все то, что я о них думаю, знаю, буду думать и знать. И, слава Богу. Несколько двусмысленных фраз, оброненных мной в ходе торжественного банкета, кажется, остались без внимания. Так что гуляйте братцы, наслаждайтесь "воздухом свободы"…

Собственно говоря, в САСШ мне делать-то особенно и нечего. Форда еще нет, промышленность пока — на стадии развития и подъема, наука — все еще в Европах обитается… Вот разве что Майкельсона прихватить, который, как я помню из курса физики определил скорость света и вообще — был физиком-теоретиком, да еще и не слабым. Вот обживусь здесь как следует, глядишь, к пятидесятилетию Ники первый взрыв в Семипалатинске произведем. Если доживем, конечно… И разумеется ухватить за бока Николу по фамилии Тесла. Вот его я повидать хочу. Я уже поручил Васильчикову и Гревсу организовать нам встречу, да такую, чтобы Тесла не смог отказаться от моих предложений…

— …Государь!

— Слушаю вас, Павел Карлович…

— Васильчиков только что прислал телеграмму: на 5-й Авеню горит компания Теслы…

— Хорошо горит?

— Сергей написал: тушат, тушат — не потушат, заливают — не зальют! — короткий смешок из под нафабренных усов. Удивительно, как быстро прижились в этом мире детские стихи XX столетия. — Государь, а чего он нам сделал-то, сербияшка этот?

— Да ничего такого, друг мой. Просто ему надо помочь сделать правильный выбор…

— …Ваше Императорское Высочество, я глубоко польщен вашим столь сердечным участием к судьбе бедного ученого…

Худощавый человек склоняется в неумелом поклоне. Ну, вот и он, чернокнижник от науки. После вчерашнего пожара, который уничтожил все его невеликое достояние, присланные мною шесть тысяч червонцев оказались куда как кстати. И, разумеется, он тут же кинулся выражать мне свою благодарность и преданность…

— Помилуйте, господин Тесла, что за странные речи? Как всякий образованный современный человек, я пекусь о всемерном развитии науки и техники. Мне доводилось слышать о ваших идеях по поводу переменного электрического тока, я читал ваши статьи…

— Мои статьи, Ваше Высочество?!

В его голосе сквозит такое удивление, что я даже не обращаю внимания на то, что он перебил меня. "Статьи!" А он уже написал хоть одну?! Эк я ляпнул-то не подумавши. Но Тесла тут же успокаивает меня следующим вопросом:

— Обе мои статьи? Но ведь это совершенно специальные работы, предназначенные только для инженеров и физиков…

— Но, милейший господин Тесла! Я уже говорил вам, что отношу себя к числу образованных людей.

Он польщен и растроган. Он горит желанием доказать мне свою благодарность. Предложение переехать в Россию встречает не без внутреннего содрогания, но и без особых противоречий. Вот так: выиграна еще одна пешка в большой игре…

Уговорить Майкельсона переехать в Россию было значительно проще. Не знаю, для чего в начале ХХ века может потребоваться скорость света, но там видно будет. Куда-нибудь да приспособим. И вот мы всей компанией покидаем Нью-Йорк и движемся "на запад, к морю". Главным объектом моего интереса в САСШ стали владельцы газет и их главные редакторы. Еще со времен советского детства и отрочества в моем мозгу укрепился стандартный оборот "продажная буржуазная пресса". Дальнейшая жизнь в при «капитализме» подтвердила абсолютную верность данного определения. И вот теперь я просто вербую себе помощников на будущее. Washington Post, New York World, Chicago Tribune, New York Times и Los Angeles Times — вот мои будущие союзники в информационной войне с янки. Так что сейчас есть прямой смысл прикормить издателей и журналюг, а так же наиболее активных борзописцев. Глядишь пригодятся. По крайней мере, Джозеф Пулитцер принял мое малое подношение и согласился на сотрудничество. Идею о премии поддержал и приятно покраснел, когда я сообщил ему о моем желании назвать премию его именем. Забавно будет, если премию означенного Пулитцера будут вручать только по согласованию с русским цесаревичем, а? Самое главное: все эти херсты, пулитцеры и гулды берут деньги и оставляют расписки о получении. Пусть только кому-то из них придет потом идея написать о России что-то плохое. Васильчиков и Гревс постараются, чтобы расписки оказались где надо и у кого надо!..

Ну и конечно никто не забывает о промышленности. Посмотреть, пощупать как у них и что. В Чикаго мы разжились клятвенными заверениями о вложении немалых средств в мясохладобойни и консервную промышленность России, в Питсбурге — как следует посидели на банкете стальных королей и договорились о поставках стали. Правда, смутило одно: называли янки какую-то незнакомую фамилию — Рукавишников. Вроде бы этот молодчик пинками выгнал иностранцев с отечественного рынка стального литья и скобяных товаров. Что-то я такого не помню: кто таков? Откуда взялся? Да, ладно, там разберемся. Толковый — поможем, нет — уберем…

Стучат колеса поезда, везущего нас с восточного побережья на западное. Бизонов нет, индейцев — тоже. Скука… И пробивается сквозь стук колес: "Печаль… Печаль… Пе-чаль… Штуцер. Охотничий. Магазинный. Малокалиберный. Неизвестный…"

Долгое ожидание во Фриско наконец сменяется радостной вестью: на траверзе Золотых ворот замечен русский крейсер. Бог ты мой, какое облегчение! Теперь-то можно закончить с этим надоевшим хуже горькой редьки путешествием и — домой! Домой! На радостях я даже не налагаю никакого взыскания на пятерых стрелков, которые вчера умудрились ввязаться в пьяное побоище возле третьесортного публичного дома. Нет, ребята почти не пострадали (несколько синяков и ссадин — не в счет), да и противников угостили преизрядно (я видел их трофеи — два ножа, кастет и маленький револьвер), но за каким бесом им понадобилось давать интервью, да еще и сообщать журналюгам, что они — личная охрана наследника российского престола, я вас спрашиваю?!!

В общем, ребятишек ожидал бы серьезный разговор, но ради такой новости по отряду объявлен Вселенский праздник и всеобщая амнистия. Вот только через пару часов выясняется, что я поторопился с празднованием. Дело в том, что атаманцы, отправленные в порт, приносят известие странное и непонятное: русский крейсер — никакой не "Адмирал Нахимов"! В порт Сан-Франциско вползает старенький «Забияка», приобретенный во времена оны в САСШ для возможной борьбы с английской морской торговлей в русско-турецкую войну, отгремевшую лет десять тому.

Это сообщение будит во мне самые черные мысли и догадки. Дома меня не было… ой-ой-ой, меня ж уже целый год в России не было! А если за это время какой-нибудь новый хронотеррорист снова оседлал непутевого Александра III? А что, очень даже запросто! И вот теперь, к берегам Нового Света отправлен из Иокогамы крейсер с конкретным приказом по команде: цесаревича арестовать и в кандалах залопатить в какой-нибудь там Туруханск? Не может быть? Черта с два не может! Эти ребятки из светлого будущего могут все! Ну, или почти все…

Вот на этом самом месте в моей башке вдруг наступает успокоение. Чего это я, в самом-то деле, затрясся, как деревенская баба в купальскую ночь? Это кого это я так испугался? Какого-то паршивенького крейсера, всего десять лет назад бывшего коммерческим пароходом? С парой стареньких шестидюймовок и смехотворной командой в полтораста человек? Да моя гвардия порвет их, как Бобик газету, и даже не чихнет! А там, Николай Оттович, надо полагать управится с нехитрым управлением этой лоханкой, доберемся до дома, а вот уже после поглядим: не надоело ли внедренцу царствовать?!

Утешенный такими соображениями я отдаю приказы, и мои орлы начинают отрабатывать действия, предусмотренные сценарием "Угроза государю со стороны десанта враждебных военно-морских сил" (шутка!). Но, впрочем, как гласила (или будет гласить) народная мудрость ХХ столетия: "В каждой шутке есть доля шутки". Что-то подобное мы и в самом деле отрабатывали…

Передовой дозор атаманцев выслан в порт, с приказом докладывать все, что они только увидят. На этажах замерли часовые в парадных мундирах, с совсем не парадными револьверами под этими самыми мундирами. Да еще и за каждой дверью, возле которой стоит такой вот ряженый болванчик притаились по одному-два бойца со свежеприобретенными магазинками Винчестера или Спенсера, готовые в любой момент преподнести незваным гостям пренеприятнейший сюрприз. И, наконец, в танцевальном зале, который тоже не получится миновать, если придет охота добраться до моей скромной особы, припрятан последний, неучтенный козырь — картечница Гатлинга! За совсем небольшие денежки мы прикупили этого дедушку всех пулеметов, несколько стрелков научились им пользоваться, так что — добро пожаловать!..

Рассуждая подобным образом, я шагаю из угла в угол своего кабинета. Верные Васильчиков и Шелихов сперва пытались следовать за мной, но очень скоро утомились и теперь отдыхают, усевшись верхом на стулья. Ну, какого черта время тянется как резиновый жгут?! Новости где?!! Новостей! Но-вос-тей!! НО-ВОС-ТЕЙ!!!

За дверью возникает какая-то возня, потом передо мной предстает запыхавшийся Хабалов:

— Государь! Там ваш брат…

— Близнец?! — в голове галопом несутся воспоминания о "Железной маске". Из будущего прислали полного двойника, которого подло вырастили в пробирке. Сейчас этот двойник перехватит управление… остров Иф… какая-нибудь хрень, навеки закрывающая «мое» лицо… От этих хроногадов всего можно ожидать, поэтому я с ужасом переспрашиваю:

— Близнец?

Хабалов смотрит на меня с изумлением, перемешанным с испугом:

— Почему близнец?

— Сергей Семенович, брат — близнец?

Видимо окончательно потеряв надежду разобраться в этом дурдоме, Хабалов терпеливо, словно ребенку отвечает, тщательно подбирая и выговаривая слова:

— Государь. К отелю приближается ваш младший брат, Георгий. Судя по всему, он желает увидеться с вами.

Святые угодники! Этот-то откуда взялся? Вот кого мне недоставало для полноты счастья, так это милых родственничков… Правда о Георгии я ничего особенно плохого сказать не могу, но и хорошего — тоже что-то не богато… Вообще этому парню по жизни не повезло. Туберкулезник, умер задолго до Великого Октября[57] — вот и не отмечен в позднейшей истории практически ничем. В принципе, мне не за что катить на него бочку, но больно уж я хорошо себе представляю всю это шайку коронованного жулья. Вряд ли он от них сильно отличается. Из всей когорты Романовых я неплохо отношусь только к блаженненькой сестренке Ксении, которая уже сейчас готова свихнуться на почве филантропии, да к Константину, которого в недалеком будущем ожидает слава одного из лучших поэтов "Серебряного века" — знаменитого "К.Р.". Но, впрочем, это все не играет существенной роли: вряд ли хронокаратели узурпировали младшего брата — он все равно ничего не сможет противопоставить старшему. Ну, разве что попробует пальнуть в меня из чего-нибудь, но да это — пускай рискнет своим невеликим здоровьишком.

Успокоенный такими рассуждениями, я сообщаю Ренненкампфу и Васильчикову, что уровень тревоги понижается с «ноль» до «два» (посты перевести на обычное состояние, снайперам оставаться только на двух постах, без команды стрелять только в случае непосредственной угрозы мне или им самим), и выхожу на встречу к "нечаянной радости" — свежеприбывшему "бесценному братцу Егорушке"…

Мое высочество в атаманском мундире спускается вниз по лестнице, в сопровождении конвоя в тех же мундирах, а в холл отеля уже входит небольшая группа людей, сплошь одетых в морскую форму. Миленькая такая встреча: ни дать не взять — морская кавалерия устроила слет! Невольно я улыбаюсь этим мыслям и тут же с удивлением вижу, как из группы моряков вырывается и чуть не галопом мчится ко мне молодой паренек, в общем очень похожий на меня нового. А на лице у него написано такое… странно, но я, пожалуй, не могу определить, что именно написано на этой радостной физии. Такое ощущение, что он хочет признаться мне в любви и одновременно боится, что я его пошлю куда подальше. Вот интересно: что бы это значило?

— Здравствуйте, Ваше Императорское Высочество… — голос паренька дрожит от волнения.

— Полноте, братец, полноте. Что за счеты между своими? — надо проявить толику благородства, тем паче, что вокруг не только мои сподвижники, но и целая толпа чужаков. Приобнимаю его за плечи. — Здравствуй, Егорушка.

Он расцветает и так яростно стискивает меня в объятиях, словно хочет придушить. Господи Вседержитель, как же мало человеку надо для счастья…

Вечером мы с ним сидим в цирке. Предварительная проверка показала, что мой ненаглядный братец не представляет для меня никакой угрозы. И хотя это только предварительная проверка, но для начала и этого довольно. В конце-то концов, что ж там, в "светлом будущем", сидят сплошные идиоты? Проверяли уже меня на прочность, поняли, что не по зубам, так что ж — опять пошлют бойцов на смерть? Пожалуй, что и нет…

А на арене… Я-то, лопух, при слове «цирк» умиленно вспоминал Юрия Никулина, Олега Попова и братьев Запашных. "Ах, эти девушки в трико!.." Щаз! На арене разворачивается «чемпионат» по «боксу». В принципе это напоминает реслинг, но в колорите XIX века. Как объявили в начале: "бой идет по Лондонским правилам: в тонких перчатках, раунд — до нокдауна". Очень мило. Третий раунд у первой пары продолжался минут двадцать, зато четвертый — секунд пятнадцать. Наконец, после битого часа бестолкового топтания и дурацких ударов, которые мои орлы активно комментировали, определился победитель — ражий детина под два метра ростом и весом в добрый центнер. На его окровавленном лице написан уровень интеллекта, сделавший бы честь самому толковому из лемуров. Не хочу показаться циником и хвастуном, но каждый из моей свиты, не исключая греков, уделает этого питекантропа и даже не очень вспотеет… Э-э! Это чего там орет шпрехшталмейстер? Ну-ка, ну-ка…

— …Джентльмены и леди! Наш победитель готов бросить вызов любому из свиты русского наследника и на деле доказать, что американцы — непобедимы! Попросим, джентльмены и леди!..

Вот он — результат общения с представителями "продажной буржуазной желтой прессы"! Естественно, весть о вчерашнем побоище уже облетела весь Сан-Франциско. Теперь придется кого-то выбрать и уговорить на позорище цирковой схватки. Да еще и предупредить, чтоб не очень усердствовал, а то ведь убьют троглодита…

М-да, ну про позорище и уговоры — это я, пожалуй, малость прилгнул. Атаманцы и стрелки готовы затеять потасовку за право умыть этого самонадеянного янки. Даже вернейшие Шелихов и Махаев и те смотрят на меня влюбленными глазами котов, увидевших горшок со сметаной. Но это-то как раз не самое удивительное! Господа офицеры, белая кость, голубая кровь, все как один готовы унизиться до обычного балаганного шута и лично продемонстрировать ошибочность утверждения о непобедимости жителей западного полушария… О, Господи! Да что ж это будет?…

— Государь, государь, — это жарко шепчет в ухо Павел Карлович Ренненкампф, — Я вас умоляю, государь, позвольте мне кое-что продемонстрировать этому… — тут Павел Карлович вставляет такое определение, что, видит бог, покраснел бы и столбик, к которому привязана лошадь одесского биндюжника. Ну, вот это уж дудки, господин ротмистр! Никуда вы не пойдете, незачем российский мундир позорить…

— Шелихов! Вот что, дружище, а ну-ка отвесь этому янки погорячее!

— С горошком! — сообщает в спину вскочившему Шелихову Васильчиков. Нет, как все-таки быстро прижились в этом мире выражения конца ХХ века…

В зале свист и топот ног. Еще бы: по сравнению со своим монструозным соперником Егор выглядит сущим заморышем. Правда, когда он скидывает кафтан и рубаху, кое-кто в зале замечает, что парень состоит из сплошных мускулов. Но все равно: с одной стороны пусть и мускулистый, но не слишком крупный казак, с другой — натуральный человек-гора.

Посланный вдогон Эссен объясняется с группой рефери, уточняя правила поединка. Поединка? Ха! Шелихов азартно жестикулирует, и только полный кретин или слепой крот не сообразит, что означают три пальца, которые он упрямо тычет всем чуть не в нос. Янки рычит нечто, что у него, видимо, считается членораздельной речью, но его жесты тоже не оставляют сомнений: эта горилла готова драться одна против всей моей свиты. Ну, или хотя бы, против пятерых.

Бой одного против троих не сложился. Одного против пятерых — тоже. Посовещавшись, американская сторона принимает соломоново решение: ни вашим, ни нашим. На арене, непонятным для меня самого образом, оказывается еще один атаманец и подполковник Хабалов собственной персоной. Со стороны "звезд и полос" — пятеро. Шестой участник сегодняшнего «чемпионата» надолго вышел из строя и сейчас общается с хирургом. Так, Николай Оттович закончил объяснения. Ну, понеслась…

Янки ломанулись вперед неорганизованной толпой. Ой, мама моя, императрица! Бедненький, как же это тебя так злобный Шелихов, да в самое больное-то место! Так-с, ну этот лежит с приступом острого скрючелита… О, господи! А этого-то как через канаты вынесло?! В нем же не меньше полутора центнеров живого веса! Проглядел я, что ж это такое с тобой Сергей Семенович сотворил… Э-э-э! Вы что делаете?! Вы ж ему так руку совсем оторвете!

Краем глаза я замечаю, что «братик» следит за ходом схватки с явно несоответствующим реальности интересом. Он подался вперед, глаза горят, ноздри раздуваются. Что это с ним? Любит бессмысленное насилие или эти гладиаторские бои щекочут нервы? Заметив мой пристальный взгляд, Георгий бросает, словно в оправдание:

— Здорово вы их натаскали, братец!

Это — да! Ребята порвут кого угодно, что сейчас с блеском и доказывают.

— Вот что значит — человек с боевым опытом! — внезапно добавляет Георгий.

О чем это он? Какой у меня ЗДЕСЬ боевой опыт? Мысль о странности фразы промелькнула, но тут же ее заслонили события, происходящие на ристалище.

На ринге остались только двое янки, которые теперь бестолково пытаются защититься от града ударов, которыми их награждают танцующие вокруг них оппоненты. Оп! Один рухнул от удара в висок, а вот и второго скрутили. Ну, вы чего, вы чего?! На хрена ему руки-то связывать? Вы ж его не в плен берете!..

— Сорок четыре секунды — сообщает Васильчиков и щелкает крышкой часов.

— В норматив уложились — информирует Ренненкампф.

Зал выжидающе молчит. На ринге стоят только наши бойцы. Пауза тянется. Минута, другая… М-да, хорошо все же они тут цирки строят. От такого рева здание поплоше непременно бы развалилось. Так, а чего это они, вроде как и недовольны?

А-а! Вот оно что! «Благовоспитанные» янки горят пламенным негодованием, так как все убеждены: «боксеры» поддались моим бойцам! Ну, еще бы! Бой-то и минуты не шел. Вот они и вопят теперь напропалую, что, мол, матч — купленный. А они ведь пари заключали…

На арену лезет сразу несколько вполне прилично одетых джентльменов. Один из них, здоровый, аки медведь гризли, замахивается тяжелой тростью на ни в чем не повинного Гревса, спустившегося с парой стрелков помочь героям облачиться. Шелихов издает предупреждающий крик. Все последующее происходит буквально в долю секунды. Отработанным движением Гревс приседает и сильно бьет подавшегося вперед по инерции противника в солнечное сплетение. Тот икает и спокойно укладывается рядом с участниками только что окончившегося боя. Зал снова замирает. Вот только нам не хватало сейчас всеобщей бойни…

Мои спутники подбираются, как хищники перед прыжком. Темпераментные греки во главе с Георгом готовятся с диким визгом выхватывать сабли. Куда более сдержанные стрелки и атаманцы уже потихоньку тянут из ножен шашки и бебуты, офицеры беззвучно взводят курки револьверов. Даже среди новоприбывших с Георгием морячков я уже заметил шевеление, недвусмысленно свидетельствующее о том, что "врагу не сдается наш гордый «Варяг», пощады никто не желает!"

Черт его разберет, чем кончилось бы побоище в цирке, но в этот момент выключенный янки встает, обнимает Гревса за плечи и разражается грандиозным спичем:

— … Джентльмены! Верьте мне, джентльмены, это был честный бой! Я даю вам слово Патрика Криспа, которое стоит не один миллион долларов! Этот русский сбил меня в честном бою! Меня, который на спор поднимал триста двадцать фунтов серебра на руднике! Посмотрите на него и посмотрите на меня! Вряд ли он сможет поднять вес в триста фунтов! Но он сбил меня с ног и выбил из меня дух! Хвала Господу, что мне не врезал русский, который может поднять триста фунтов! Тогда я уже сейчас предстал бы перед высшим судьей!

Американец делает паузу. Ну, насчет веса, который в состоянии поднять ротмистр Гревс, я не был бы на его месте так уверен, но в целом пока все верно…

— Джентльмены! Я, Патрик Крисп, говорю вам: это — не люди, это — настоящие черти! Чтобы вот так сбить меня с ног одним ударом!.. Я утверждаю, джентльмены, этих русских лучше не злить! Я искренне надеюсь, что дружба между нашими странами, которую Россия демонстрировала во время войны Севера и Юга, останется вечной. Покарай Господь того сумасшедшего, который предложит нам ввязаться в войну с русскими! Нам нечего делить, а этих парней лучше иметь в друзьях!

Весьма мудро подмечено. Ну, что ж: вояж в цирк был не бесполезным.

Зрители вопят и свистят, а из продолжения речи Криспа (кстати, слышал я вроде эту фамилию, что-то связанное с серебряными рудниками, в Калифорнии, кажется…) мне удается выловить только приглашение русских героев в ресторан. Можно и принять. Принимаем…

Следующее утро приносит головную боль, которая, правда, быстро проходит на тренировке. Кстати, "любезный братец Егорушка" напросился в ней поучаствовать. Я внутренне напрягаюсь, ожидая подвоха, но уже через минуту, совершенно успокоенный, вынужден вмешаться в процесс обучения меньшого Романова. Оставив распростертого на полу Хабалова самостоятельно приходить в чувства, я кидаюсь на выручку родственнику.

— Легче, Митрич, легче! Ты что, не соображаешь, что он ни черта еще не умеет!

Смущенный урядник-атаманец отпускает моего брата, бормоча под нос нечто вроде: "Дык, твое ж велико, они ж сами… я ж не думал, что так… а оно вона как…" Георгий лежит на полу снятого под тренировки танцзала, пытаясь вздохнуть широко разинутым ртом. Глядя на это недвижимое тулово, я отчетливо понимаю: так подставиться не смог бы ни один профессионал. Парнишка реально ни хрена не умеет! И, слава богу! Значит — не внедренец. А кто его знает, может у Георгия и впрямь были нежные братские чувства к Николаю? Во всяком случае, из разряда вероятных подозреваемых его можно смело вычеркивать. Ну, почти смело…

— Ах, братец, — о, очнулось мертвое тело! — Я много был наслышан о ваших занятиях, но, право же, никак не мог помыслить о том, сколь сложно это искусство!

Забавно. Георгий — один из первых в этом времени, кто называет рукопашный бой «искусством». И вот еще одна странность: какой-то у него взгляд… что-то он мне напоминает… Вот только не соображу — что? Или кого?…

Утро проходит без особых происшествий или новостей. Сегодняшний день — обычная рутина, один из множества серых и унылых будней. Программа на сегодня: прогулка по городу, обед в ресторане, визит в русское консульство, на предмет уточнения даты прибытия "Адмирала Нахимова" — вот, собственно говоря, и все. Ладно уж: позавтракали — пошли гулять…

Сан-Франциско с утра выглядит очень даже ничего себе. Нужно взять себе на заметку: зайти в мэрию и выяснить, как это им удалось наладить службу уборки улиц? Нам бы так…

— Государь, позвольте? — Гревс указывает мне на магазин с большой вывеской. — Надо пополнить наши запасы табаку.

— Отлично, ротмистр, — никогда не пресекайте рвение подчиненных! — Пожалуй, можно посмотреть и каких-нибудь хреновин в подарок…

Гревс выглядит озадаченно. Остальные офицеры заинтересованно поворачиваются в нашу сторону. Эх ты ж — досадная оплошность! Вообще-то я уже привык следить за своим языком, но нет-нет, да и вырвется неправильное словечко. Вот и сейчас приходится потратить минут пять, чтобы разъяснить, что «хреновина» — это не распространённая в Сибири острая приправа, а вольная русификация французского термина «Сувенир». Вроде, и на этот раз проскочило…

А магазин и впрямь — хорош! Настоящий универсальный магазин. Любой товар, на любой вкус. Интересно, интересно… Ох, ты, какие симпатичные пончо! Пожалуй, стоит взять для Моретты, да и для маменьки… И вон то, тоже мне подайте… Нет, вот этот тотемный столб я точно не возьму… Хороший револьвер… Рукоятка из слоновой кости великолепно смотрится… Что? Не слоновая кость? Моржовый бивень? Тем более, возьмем… А вон там что такое? ЧЕГО?!!

На стойке стоит натуральный карабин Маузера, 98К. Мамочки мои, до него ж еще лет десять… И чего ж, интересно я не видел этой прелести в Германии. Ведь был же я на заводах… А ну-ка, ну-ка…

Продавец с угодливой улыбкой подает мне заинтересовавшее меня оружие. Ну, так. Я, конечно, не великий эксперт, но маузеровский карабин в руках держал. В Югославии, вечная ей память! И из любопытства даже разбирать пытался. Так-с…

Через двадцать минут я откладываю карабин в полном недоумении. С одной стороны это карабин Маузера, с обойменным заряжанием, магазином на пять патронов с бесфланцевыми гильзами и остроконечными пулями, плакированными мельхиором. Правда калибр 6,5 мм, но и в этом нет ничего необыкновенного — были эти карабины под такой калибр. Но вот каким таким манером эта фиговина появилась уже сейчас — этого я понять решительно не в состоянии. Масла в огонь моего любопытства подливает приказчик:

— Вас заинтересовал этот карабин? Вы сделали правильный выбор, сэр! Только в нашем магазине вы можете приобрести этот великолепный образчик оружия из России!

Он разливается соловьем по поводу несравненных достоинств этого «чудо-оружия», великолепных баллистических характеристик ("обратите внимание: патроны снаряжены пироксилином!"), а я, в полном обалдении, осознаю, что нашел решение одной задачи, и, походя, оптом и по дешевке заимел целую кучу новых.

На казенной части ствола славянской вязью выбито: «Пищаль». И чуть ниже: "Заводъ братьевъ Рукавишниковыхъ", после чего следует веселенький набор из букв и цифр, долженствующий, по-видимому, обозначать серийный номер. Так вот: Серийный номер у этого чуда — АА000793. Если кто не понял, повторяю: АА000793! То есть неизвестный мне производитель, в моем родном отечестве, штампует обалденные винтовки, явно военного назначения, да еще заранее закладывает в порядковом номере 1 089 000 000 комбинаций[57]! Парню явно не дают спать лавры Калашникова!

Карабин, разумеется, куплен. Причем все четыре экземпляра, которые имелись в магазине. И все патроны к ним — тоже. А вечером у нас с Васильчиковым и Гревсом, который медленно, но верно превращается в заместителя Сергея Илларионовича по вопросам государственной безопасности, происходит серьезнейший разговор:

— Господа, делайте, что сочтете нужным, но я должен знать об этих братьях Рукавишниковых всё! Кто конкретно сконструировал это оружие, кто патроны, кто делает пироксилиновый порох? Причем знать всю их подноготную: где родился, как учился, с кем живет, кого предпочитает и прочая! Срок — пятнадцать дней от возвращения в Питер. Пытайте, убивайте, предавайте Родину — но чтоб результат у меня был! Вопросы?

Отсутствие вопросов — половина результата. Ну-с, будем надеяться…

Лорд Валлентайн тяжело смотрел на сидевшего перед ним высокого плотного азиата. Вот уже минуты две, как он пытался давить его взглядом, но проклятый японец не поддавался. Наконец чиновник не выдержал:

— Итак, вы — Дэндзиро Хирикава, единственный из руководителей недоброй памяти "Заговора самураев", оставшийся после лечения практически без изменений личности, так?

Японец молча наклонил голову. Валлентайн продолжил:

— Три года назад нам с большим трудом удалось справиться с вашим заговором. Если не ошибаюсь, вы планировали уничтожить крейсер «Индианаполис» и не допустить атомную бомбардировку Японии. — Говоря это, Валлентайн сильно погрешил против истины. Все «заговорщики» были простыми клерками, членами военно-исторического клуба. Раскрыть их так называемый «Заговор» не представляло большого труда. Да и дальше благих намерений взять штурмом местный филиал Института Времени, захватить установку хронопереноса и хоть как-то повлиять на события в далеком XX веке дело не пошло. — Скажите, Дэндзиро, лично мне и без всякого протокола: чего вы все-таки собирались добиться?

— Вам не понять, — промолвил японец после секундной паузы. — Вам кажется, что прошлое должно быть незыблемым. Но мы, дети Ямато, думаем иначе. Наша страна должна была занять иное, более достойное ее место.

— И вы считаете, что если не допустить прибытие атомных бомб на остров Тиниан, то эта проблема могла бы решиться?

Японец утвердительно кивнул, и снова замер в позе древнего божка.

— А то, что война была фактически проиграна, и применение атомного оружия мало сказалось на конечном итоге — вы не подумали?

Дэндзиро остался недвижим, только в его глазах мелькнуло нечто…

Добившись необходимого эффекта, лорд Валлентайн продолжил:

— Для вас есть гораздо более значимое дело, успешное выполнение которого поможет исполнению вашего желания добиться для своей страны более достойного места.

Японец промолчал.

— Некий человек, неважно кто, из 2004 года попал в конец ХIХ века. Неважно — как, важно — зачем. — Негромко сказал чиновник, так и не добившись от собеседника хоть каких-нибудь эмоций.

— Зачем? — спросил японец безо всякого интереса.

Лорд Валлентайн прищурился, тяжело посмотрел на японца и сообщил:

— А затем, многоуважаемый господин Дэндзиро, что у него, так же как и у вас родилась «гениальная» идея подправить историю. Только в пользу своей родины — России.

В узких глазах азиата впервые промелькнул намек на интерес. И тут же потух.

— Нереально. У росске, — японец нарочито произнес это слово на свой национальный манер, — слишком плохи руководители. Что может изменить один человек? Как он убедит императора Николая правильно руководить страной?

— А ему и не надо убеждать императора. С помощью ментального ретранслятора он и есть Николай. И относится к своей роли очень и очень серьезно.

— Какой год? — хрипло спросил Дэндзиро, подавшись вперед. — Какой год? Сколько у него лет до начала войны?

— Почти двадцать. Правда…

Японец жестом остановил спецпредставителя Генсека ООН:

— Я понял, чего вы хотите. Хорошо. Мы остановим его. Но один я не смогу. Мне нужны мои люди. Все.

— Мы согласны. Но некоторые уже… — лорд замялся. — Некоторые уже окончательно прошли перестройку психоматрицы и…

— Я вас понял. Эти мне не нужны. Оружие…

— Современного оружия вам не дадут ни при каких условиях! — вскинулся Валлентайн.

— Вы не дослушали — нам не нужно это ваше "современное оружие"! Нет славы в том, чтобы сбросить на противника ядерный заряд. Или издалека поджарить его из плазмогана. Мы, истинные наследники великих воинов прошлого страны Ямато, пойдем исключительно с холодным оружием! — гордо сказал Дэндзиро. — Распорядитесь, чтобы мне и моим людям вернули фамильные мечи!

— Думаю, что это будет сделать нетрудно! — кивнул Валлентайн. — Еще пожелания будут?

— Только одно условие: после проведения операции вы оставите нас там, где мы будем находиться. Для вас это безопасно: вряд ли кто-нибудь сможет дожить до 1945 года.

— Я не готов решить этот вопрос. Мне нужно посоветоваться и получить результаты вероятностного просчета хроноискажений…

— Разумеется, — японец вновь был невозмутим. — Нам нужно попасть в точку, отстоящую от вероятной встречи с объектом на срок не менее одного месяца.

Выйдя из камеры, лорд Валлентайн подумал:

"Очень хочется надеяться, что эти недоделанные обезьяны, возомнившие себя настоящими самураями, истинными потомками Ямато, а на деле не знающими, как держать этот свой "фамильный меч", сумеют достаточно разозлить возмутителя спокойствия, и он, очертя голову, ринется мстить всей Японии. Может быть, даже затеет войну. В любом случае — сфера интересов матриканта сместится с Западной Европы на Дальний Восток. А мы тем временем проведем в Европе интересную операцию, которая надежно нейтрализует этого выскочку".

…И довелось мне с государем нашим по всей земле-матушке проехать да по всем морям-окиянам проплыть. Я ведь теперь кто? Я не просто государев первый ординарец, я государев друг! Что, скажете не бывает так, чтоб государь да с простым казаком дружбу водил? Ан, бывает. Аккурат опосля того случая, когда государя нашего евойный батюшка чуть не убили (да и убили б, когда б мы все не помешали), государь наш заказал у самого Фабержея часы, ровнехонько шесть штук. Поперву-то мы с Филимоном, дружком моим отныне задушевным, даже удивились, что мол, не золотые часы, а серебряные, да спасибо адъютант государев, Павел Карлович, разъяснил, что к чему. Часы те, говорит, из металла платина, что дороже золота втрое! О как! Совсем одинакие часы, вся-то и разница — что на крышке прорисовано. У меня, на приклад, казак на коне на врагов во весь опор летит, пику перед себя держит. У Филимона — стрелок в засаде ворога выцеливат. У Николая Оттовича — корабль в море бой ведет. Словом, каждому то прорисовано, что кому ближе. Вот. А на обратной стороне крышки прописано: "Другу моему, Егору Шелихову, от всего сердца, на память и в благодарность за мое спасение". И подпись. Батюшка мой не верит, хоть и прописал я в станицу о том. И братья мои прописывали, потому как видели! Старший-то братец мой, ровнехонько через два дня, посля того случая в Берлин, в немецкую землю отправился. Он теперь ихнего принца, который государю нашему и нареченной его помогал завсегда, донскому бою учит. А все ж и ему часы мои повидать довелось, когда мы вместе с государем в Германии были. И он про то также батюшке в Затонскую отписал. Да только старик-то наш все одно не верит, ни в какую! Вот ужо, воротимся домой, в Россию, тогда приеду в станицу да всю правду и окажу!

Теперь-то уж до России-матушки вовсе недолго осталось. Как отплыли мы на крейсере "Адмирал Нахимов" из Сан-Франциски, так вот уж и до Японской земли добрались. По пути на острова заплывали, Гавайские. От уж доложу — чудная земля, чуднее и не выдумаешь! Песок здесь черный! Люди веселые, добрые, приветливые, но могут и съесть! Заместо золота, да камней драгоценных тут птичьи перья носят. А правит у них король — имячко у него смешное — Калакун[58]! Армия тамошняя чуть не нагишом, но винтовки новенькие. Но самый смак — девки гавайские! Растелешутся и мужикам сами на шею вешаются. Вот рассказывать стану, так никто и не поверит, а ведь одну правду и говорю!

Только это все когда еще будет, а пока надобно бежать, потому как часы мои знаменитые прозвонили: пора тренироваться! Стало быть, ступай на палубу да изволь с государем и прочим донским боем заняться, да другим многим тож…

Государь-батюшка там уже. Ох и ловок же он стал за последний год, ох и ловок. Иной раз так двинется, прыгнет или откатится, что и глазом уследить невозможно! Ой! Вот, я ж говорил: не уследил, и качусь теперь кубарем по надраенной палубе…

"Закончить занятия!" По этой команде все (кто смог) встали, друг дружке руки пожимают. А вот смотрю на нашего государя и думаю, что все-таки верно говорят: любит Господь Россию! Вот и государь наш: не смотрите что молод, двадцати годков еще не исполнилось. Вы в глаза его посмотрите. Удивительные у государя глаза: я такие только у некоторых стариков видел! Знаете, взгляд такой усталый, все знающий. Я-то спервоначалу думал, что такой взгляд только у государя нашего и есть, а вот с тех пор как приехал к нему братец его, Георгий, вижу — фамильное это у них! У Георгия, даром что моложе, взгляд ровно такой же. Тоже не по годам…

Думал я про то думал, да и пошел к Филе Махаеву, обсудить то, что заметил. Выслушал меня Филимон, помараковал что-то, да и говорит:

— А ведь беда это, Егор, коли братец у нашего государя такой же.

Удивился я, хотел было спросить, в чем беда-то, да тут меня словно плетью по спине кто перетянул! Аж вспотел. Верно Филька говорит: видывал я, как братья родные из-за битой миски, из-за старого подсошника, что в отцовском наследстве остался, друг-дружку чуть не до смерти били. А тут ведь не чугунок старый — венец императорский да престол российский! За такое наследство может такая буча выйти. А не для того ль Георгий к нашему государю приехал?…

— Вот что, Филя, — говорю. — Побежим-ка сейчас к князю Сергею Илларионовичу в каюту, да все ему и обскажем. Может что и присоветует.

Сергей Илларионович, хотя и князь, а нас с Филимоном уже три года знает, потому и слушает со вниманием. До конца дослушал, помолчал, да и говорит:

— Вот что, братцы. Что заметили — молодцы, только теперь молчите. Сами ни во что не лезьте, тут проверить все еще надобно. А уж коли не ошиблись: пусть Его Высочество на нас, грешных, обиды не держит…

Лицо у него при этом такое стало, что мы с Филимоном враз и успокоились: князь Васильчиков нашего государя в обиду не даст! Хоть бы и своему родному отцу, хоть бы и самому господу богу…

А вот уж и конец нашего путешествия близится. Завтра в японскую землю придем, в порт, как бишь его… Ёкадама, что ли? Говорил мне Николай Оттович, как этот порт называется, да я подзапамятовал. Да и бог с ним, с портом этим. Государь сказал, что в Японии долго задерживаться не будет. Так, пару неделек, и все — домой!

В маленькой чистенькой комнатке было жарко от пылающих жаровен. Седзи[59] задвинуты, но на всякий случай вокруг дома ходят четверо, с мечами и револьверами. Никак нельзя допустить, чтобы хоть одно слово из сказанных здесь и сейчас достигло непосвященных ушей…

— Итак, братья, завтра — великий день в истории империи, который, правда, вряд ли будет отмечен праздником. Хотя, кто может угадать пути богов?…

Дэндзиро Хирикава поклонился присутствующим и отставил чашку с сакэ. Девятнадцать пар глаз уперлись в своего лидера.

— Вот уже семь месяцев мы с вами ожидаем этого великого дня. Того, что мы знаем, достаточно, чтобы уничтожить наглеца, дерзнувшего поднять нечестивую руку на блистательную Ниппон. Правда, одними клинками тут дела не решить… Хатори! — указательный палец уткнулся в одного из сидевших. — Все готово?

— Мины заложены, сенсей, — названный поклонился. — На основном маршруте — четыре, на резервных — по три.

— Замечательно, — короткая, словно падение лепестка сливы, улыбка. — Сасаи, — указательный палец сместился вправо. — Как у тебя?

— Нам удалось достать две картечницы Норуденферда[60]. Одна замаскирована под тележку продавца лапши, другая — в паланкине.

— Прекрасно, — снова короткая улыбка. — Ёнекава?

— Обе винтовки Спенсера пристреляны на 140 кэн[61]. У меня и у Теруо по восемь разрывных пуль. Позиции на основном маршруте — храм богини Каннон и дом Кинтаро Михаси, на резервных — харчевня Угаки, американский ресторан, дом Тосиюки Ёкои и таможенный склад.

— Очень хорошо, — улыбка задержалась чуть дольше. — И, наконец, Горо Нонака?

— Сенсей, я со своим отрядом выступаю, как только окончательно станет ясно, какой маршрут они выберут, — говоривший издал короткий смешок: — Мы развернем его к вам лицом.

— Замечательно — Дэндзиро Хирикава встал. — Я буду страховать вас, дети мои. И да поможет нам богиня Аматэрасу-оо-ми-ками[62]!

Иокогама… Последний пункт в маршруте моего кругосветного путешествия.

Шлюпка с «Нахимова» летит к берегу, морячки слаженно взмахивают веслами. Рядом со мной "ближний круг": Васильчиков, Ренненкампф, Эссен, Шелихов и Махаев. В наличии отсутствует только Хабалов, который совершенно самостоятельно возложил на себя обязанности начальника моей личной охраны. В принципе, это верно: Ренненкампф бредит армией. Эссен — флотом, а у Васильчикова своих собственных обязанностей невпроворот. Так что Сергей Семенович высадился в Иокогаме еще вчера. Он согласовал с местными властями маршрут нашего следования, лично инструктировал туземную полицию, и, просто так, на всякий случай, организовал по пути нашего следования сопровождение снайперскими парами. Это вот у нас такая новинка. После закупки замечательных «Пищалей», Хабалов быстро сообразил, что эти винтовки как нельзя лучше подходят для «городских» или «лесных» снайперов. В общем, для любого поля боя, где видимость ограничена 50- 700 метрами. Сказались-таки занятия по стрелковому делу у Императорской Фамилии стрелков и Конных гренадеров!

Не рассчитывая на милости от природы, Сергей Семенович самолично заказал длиннющие четырехкратные телескопические прицелы, выдернул из Личного Его Императорского Высочества Конвоя (именно так теперь именуется мое сопровождение!) лучших стрелков, пристрелял эти винтовки и вручил каждому из бойцов под личную ответственность. Заинтересовавшись его деятельностью, я дал несколько практических советов и, вплоть до самого прибытия «Нахимова», Хабалов вдохновенно натаскивал снайперские пары — снайпер + наблюдатель. Наблюдатели получили здоровенные морские бинокли, отработали взаимодействие со стрелками и всю дорогу до Японии только и делали, что упражнялись. На чайках. Так что теперь по пути следования моей особы где-то расселись снайперы. Понятия не имею, что еще учудил Хабалов, но после парижских событий разумная осторожность не кажется мне излишней…

На пирсе нас встречает довольно большая толпа местных жителей и официальные лица. До личного прибытия микадо дело не дошло, но компания впечатляет: министр двора, министр иностранных дел, губернатор провинции, градоправитель. И все эти высокопоставленные чины окружены сонмом мелкой сошки. Из "наших здесь" присутствует генеральный консул.

Для организации торжественного кортежа японцы расстарались и собрали уйму карет и колясок. Со всей страны собирали что ли? Вряд ли в Йокогаме может находиться одновременно около полусотни экипажей. Здесь на лошадях, в основном, иностранцы ездят. Но раз собрали — молодцы! Ибо невместно моему высочеству и сопровождающим ножками топать или рикш нанимать.

Предварительные приветствия (полную церемонию с банкетом планируется провести в доме градоправителя) и рассадка по каретам занимает почти полчаса. Из каких-то там соображений мой экипаж задвигают куда-то в середину длинной колонны. Вместе со мной в открытом четырехместном ландо усаживаются Васильчиков и Шелихов. Я, развалившись, на заднем сиденье, соратники — на переднем, лицом ко мне. Филя Махаев взгромождается на козлы рядом с кучером. Японский министр двора делает попытку влезть четвертым, но, наткнувшись на взгляд князя, теряется и начинает что-то лопотать. О чем ты, сердешный? Ага, оказывается, по протоколу сей субъект должен меня сопровождать. Этого еще не хватало — гида без знания языка! Я лениво отмахиваюсь и растерянный министр садится в другую карету. Наконец-то трогаемся! Кортеж медленно втягивается на не слишком просторные улицы. К счастью, ехать предстоит по сеттльменту — той части города, где живут и ведут свои дела иностранцы. В туземных кварталах мы бы просто заблудились — уж больно там улочки кривые и узкие. А здесь почти проспект — прямой и метров семь шириной! Вдоль стен двух-трех этажных домов тесно, подпертые цепью полицейских, толпятся аборигены. Особой радости на их лицах нет, скорее любопытство и некоторое удовольствие от зрелища. Нечасто к ним приезжают наследники великой империи.

Коляски двигаются медленней пешехода. Особых красот вокруг нет — колонизаторский стандарт, такие дома можно увидеть и в Африке, глазу не на чем остановиться. Я поневоле начинаю размышлять о дальнейших планах. Долго задерживаться в Японии я не собираюсь. Нечего рассиживаться. Да, если честно, в Японии мне и смотреть-то нечего. Разумеется, я мог бы порадовать себя обозрением разнообразных удивительных пейзажей, посетить синтоистские храмы и монастыри, прикупить с полдесятка замечательных гравюр, полюбоваться садами камней, посетить театры «Но» и «Кобуки», пополнить коллекцию нэцке… да мало ли что еще можно было бы сделать.

Вот только времени у меня на все эти прелести нет. То есть абсолютно. Дома столько дел, что все и не перечесть. Надо всерьез заняться новым полевым уставом, как следует прошерстить программу Академии Генерального Штаба, поработать с проектами кораблей, проследить, чтобы Круппу и компании создали нужные условия и т. д., и т. п… А ведь все это я буду делать один, вот этими вот двумя руками!

Как все-таки досадно, что я здесь один-одинешенек! Насколько было бы легче если бы… Да ладно, что уж и помечтать нельзя? Вот был бы со мной кто-нибудь из моего времени. Да еще такой, на кого я могу рассчитывать… Кто-то, с кем можно посоветоваться, все обсудить, не изображая при этом господа бога или гениального провидца. Э-эх, сейчас бы сюда ребят с кем довелось врага в прицел выглядывать… Димыч, где ж ты сейчас?! В последнее время что-то я его частенько вспоминаю. Интересно, он хоть видит по этому странному ноутбуку, чего я тут вытворяю?…

Непонятный шум отвлекает меня от приятных мыслей о Димке и "старых добрых временах", когда трава была зеленее, небо — синее, а я сам — изрядно моложе и вообще — в другом времени. Так-с, ну что у нас тут?…

Трое молодых японцев слева от нашей процессии что-то бурно выясняют с полицейскими из оцепления. Я не понял: этим желтозадым обязательно надо прорваться поближе к процессии? Ага, так у них тележка с лапшой! И сейчас эти придурки пытаются то ли убрать ее с проезжей части, то ли вытолкнуть прямо поперек процессии. Господи, они что — собираются предложить гэйдзинам местный деликатес или у них просто дикая тяга дотронуться до августейшего тела?! Причем в качестве "августейшего тела" в данный момент выступает кто-то из офицеров-атаманцев, напротив экипажа которого и происходит вся эта непонятная возня! Попутали со мной или?… Причем как раз в той коляске сидит министр двора. Еще одна странность — эти «страждущие» выше на целую голову окружающей толпы! Ну, не на ходулях же они! Или здесь проходит съезд японцев-великанов?

Дикий крик: "Спасай государя!", и в ту же секунду хлестко ударяет выстрел из «Пищали». Еще один! Все-таки началось?!!

Я выскакиваю из коляски и пригибаюсь. Васильчиков и Шелихов стоят во весь рост в ландо, с обнаженными револьверами в руках.

Внезапно земля подо мной вздрагивает, и в уши тяжело толкается оглушительный грохот! Потом на меня рушится нечто невообразимо тяжелое, и только спустя мгновение я понимаю, что это — Филя Махаев. Господи, тяжелый-то он какой!

— Ништо, государь, ништо, батюшка, — прерывисто шепчет он мне в самое ухо. — Ужо сейчас супостатам будет…

Неожиданно Махаев куда-то исчезает. Я осторожно приподнимаюсь… Э-э! Филя вдохновенно отмахивается от двоих ублюдков в кимоно, в то время как Васильчиков пытается выцелить одного из нападающих из револьвера. Надо бы вмешаться, но тут рядом со мной возникает Хабалов, во главе полудесятка атаманцев. Не тратя времени на долгие разговоры, атаманцы окружают меня плотным кольцом и чуть не бегом двигаются в сторону порта. Шелихов бежит рядом, старательно пытаясь прикрыть меня сразу со всех направлений — на деле просто путаясь под ногами. Я рявкаю на Егора, чтобы не мельтешил и, наконец-то, походный ордер устаканивается — Егор слева, Сергей Семенович справа.

Позади нас натуральный ад. Грохочут выстрелы, воинственные возгласы "Банзай!" перемешиваются с отборным русским матом. Истошно вопят мирные жители, которые получили что называется "в чужом пиру похмелье". Неожиданно начинается быстрая пальба залпами. Не успев подумать о том, какого рожна здесь забыла регулярная японская армия, я соображаю, что в дело вступили картечницы. М-да, вот и гадай теперь, что это у нас такое: хронокаратели, или длинные руки спецслужб "Виндзорской Вдовы"?…

Я на бегу успеваю сообразить, что отступление по основному маршруту движения кортежа — не есть хорошо! Неужели Хабалов не предусмотрел запасных путей отхода? Нет, предусмотрел — толкает меня в какой-то переулок. Мы всей толпой пытаемся втиснуться в узкий проход, дополнительно загроможденный корзинами, ящиками и укрывающимися за этим барахлом мирными жителями.

Очень вовремя!

Внезапно прямо за нашей группой вспучивается мощеная камнем мостовая. Тяжелый удар бьет по ногам, и я лечу куда-то, надеясь, что приземление окажется не очень жестким. К счастью, плюхаюсь я на что-то мягкое, при ближайшем рассмотрении оказавшееся трупом японца. Но и такой финиш едва не выбивает из меня сознание. С трудом приподнимаюсь, нащупывая на поясе оружие, но ремень вместе с кобурой просто сдуло взрывной волной. Дым быстро рассеивается.

О, Господи! Моим телохранителям досталось по самое не балуйся! Четверо атаманцев лежат, разорванные осколками каменного крошева, пятого не видно вообще, Хабалов шипит от боли, зажимая левое плечо. А у меня в голове весело звенят колокольчики — знакомый симптом контузии. Только Шелихов стоит, покачиваясь, посреди кровавых луж.

А из глубины переулка к нам спешат двое очень серьезных молодцов, на ходу извлекая из свернутых в рулон соломенных ковриков… катаны. И опять-таки — росточка в этих ребятишках добрых два метра! Ну, если и не два, то 180 сантиметров — точно! И откуда они такие взялись? Увидев эту "сладкую парочку", Шелихов выхватывает шашку и, ощерив зубы в недоброй ухмылке, движется им навстречу. Блин, а я не рассказывал своим ребятам о приемах кендо! Сейчас ведь моего верного паладина на куски построгают…

Странно, что я недооценивал казачье искусство фехтования. Егорка закрутил шашку вокруг себя с такой скоростью, что она просто-таки слилась в единую серебристую полосу, кольцом опоясывающую атаманца. Интересно, интересно…

Бл…ь! Да что это я — совсем, рехнулся что ли? Кой пес «интересно»? Это ж ведь меня убивать пришли, а я — точно кино смотрю!!! Пора и мне вмешаться в это развеселое действо!

"Смит и Вессон", извлеченный из кобуры одного из убитых казаков, быстро плюется огнем три раза подряд. Что, косорылые, вкусно? То-то, это тебе не мисо[63] у тещи наворачивать и не суши скирдовать! Один из нападающих сломанной куклой валится на бок. Второй пытается уклониться от пуль и тут же подворачивается под вихрь казачьего клинка. Есть!

— Вставай, государь, иттить надобно, там еще двое сюда бегут! — Почему-то радостно (или мне так кажется из-за контузии) сообщает Егорка, вытирая клинок шашки о полу кимоно поверженного противника.

В глубине переулка действительно появляются две характерных рослых фигуры. Мы с Шелиховым торопливо выпускаем по японцам остаток патронов в барабане. Нападающие залегают.

Пользуясь оперативной паузой, я обращаюсь к нашему раненому товарищу:

— Сергей Семенович, ты сам-то идти можешь?

Хабалов начинает уговаривать нас бросить его прямо здесь, оставив патронов. Он, мол, сумеет здесь продержаться до подхода… Не слушая его слов, мы с Шелиховым помогаем ему встать, и с трудом выбираемся из прохода на заваленный битым камнем и трупами "магистральный проспект" и… тут у Хабалова разлетается голова! Меня густо обдает брызгами крови и мозгов. Ну, ни хрена себе! Такое поражающее действие могут нанести только… пули «дум-дум»! Неужели их уже изобрели?! Значит, все-таки, иновременцы… То-то я смотрю — ростику в этих «лбах» не по нынешней низкобелковой диете!

Шелихов толкает меня в одну сторону, а сам, отвлекая внимание снайпера, зигзагом бежит в другую. Рядом с ним вырастают фонтанчики выбитой пулями земли. Эге! Кроме снайпера совсем рядом еще двое с револьверами! Я вскакиваю, как ужаленный и, петляя, словно взбесившийся заяц, мчусь назад, к своему конвою. Мимо свистит пара пуль — и это все! Похоже, что японцы просто растерялись, не понимая толком, в кого стрелять! Эх, Сергей Семеныч… Сергей Семеныч… Даже ценой своей смерти отвел глаза гадам! Выходит, что террористы решили: раз два человека, рискуя жизнью, старательно тащат раненого — он важная птица! Наконец мне вроде бы удается добежать до кортежа и затеряться среди нагромождений карет, конских трупов и мельтешащих людей. Уж снайпер то точно меня потерял. Пригнувшись, я пробираюсь вперед. Неожиданно я налетаю на Георгия. "Милый братец", похоже, всерьез решил за меня заступиться. По крайней мере, именно на эту мысль наводят револьвер в правой руке и обнаженный кортик — в левой. Глаза его безумно вытаращены, похоже, что он сам не очень соображает — где находится, но, разобравшись, кто перед ним, он кидается ко мне:

— Почему ты еще здесь?! — ого, как "его высочество" заговорили! — Немедленно уходи на крейсер, здесь очень опасно!

— Спокойно, Егорка. Своих не бросаю. Сейчас вместе и уйдем…

Близкий взрыв заставляет нас пригнуться. Еще один фугас? Солидно подготовились ребята!

Внезапно Георгий с каким-то звериным криком бросается на меня. Я не успеваю понять, в чем собственно дело, когда он начинает заваливаться на бок. С трудом успеваю подхватить смертельно раненного «брата» (в ранах я разбираюсь). Руки Георгия прижаты к груди, а из-под сцепленных пальцев, толчками, выплескивается темная кровь. Я с трудом отрываю взгляд от этого "живого источника" и поднимаю глаза. Господи!..

Человек в разорванном кимоно целится в меня из револьвера. На такой дистанции уклониться невозможно. Ну, все, отцарствовался…

Нет?… Револьвер впустую щелкает курком. Террорист уже успел расстрелять все патроны и последний достался «брату». Выплюнув энергичную фразу, японец отбрасывает разряженное оружие. Но мне от этого не легче: парень одним махом обнажает клинок, хоть и вдвое меньше катаны, но все равно солидный, и делает шаг в мою сторону… А я… Адреналиновый допинг, подстегнувший меня в момент снайперской атаки, закончил действие. Ватные после контузии ноги почти не держат — я глупо стою столбом, придерживая легкое тело Георгия.

Неожиданно животное торжество на лице убийцы сменяется выражением крайнего изумления. Из груди японца высовывает свой кончик сабля. Ноги его подламываются, точно из них разом вынули кости, косоглазый рушится на колени. А моему взору открывается греческий принц, застывший в картинной позе, продолжая удерживать рукоять проткнувшей нападавшего сабли. Чудны дела твои, Вседержитель! Видно, этому греку на роду написано спасти цесаревича Николая[64]…

— Кузен, вы не пострадали? Похоже, что я успел вовремя, — обращается ко мне Георг с легким поклоном. И тут же заметив мою страшную ношу, — Боже, что с вашим братом?

Что? А так не видно? Георгий со стоном приоткрывает глаза, находит меня взглядом:

— Хорошо, что ты уцелел, Олег…

И, правда, непло… Что?! Как ты меня назвал?!! КАКОЙ ОЛЕГ?!! Георгий между тем хриплым шепотом продолжает:

— Ты им еще всем покажешь… Ты сильный… Они… Им не справиться… Жаль, что я не буду с тобой… Теперь… — он замолкает надолго. Я осторожно опускаю его на землю, наклоняюсь поближе:

— Братка, ты кто?

— Ле… Леонид…

Похоже — все. Финиш… Леонид? Да, дела… И защищал меня? Фантастика…

Теперь около меня сгрудились все мои спутники. Греки прямо-таки лопаются от гордости и тараторят без умолку, обсуждая перипетии окончившегося боя. Атаманцы и стрелки стоят молча. На подошедших Васильчикове и Ренненкамфе просто лица нет — они прекрасно понимают, что спасло нас только чудо. Появляется Шелихов, начинает говорить что-то о ликвидированных снайперах, но, увидев Георгия, замолкает. "Не переживай, Егор — счет все равно в нашу пользу!" — устало думаю я. Господа офицеры ждут дальнейших приказаний. Пожалуй, надо возвращаться. Васильчиков коротко взмахивает рукой, меня снова окружают уцелевшие атаманцы. Мы поворачиваем в порт…

Неожиданно мое внимание привлекает странный персонаж. Только что этот немолодой высокий японец смирно стоял в толпе, а вот теперь, решительно расталкивая людей, идет ко мне навстречу.

Дэндзиро Хирикава спокойно шел навстречу своей смерти. Они проиграли. Дэндзиро даже не предполагал, что может натворить человек, взращенный не в рафинированном XXIII столетии, а в кровавом и хищном ХХ веке.

Дэндзиро не ощущал разочарования. Они сделали все, что от них зависело. Они боролись за свою родину, за бессмертную славу древней Ямато, но потерпели поражение. Матрикант собрал и обучил такую сильную команду, что соратники японца оказались слабее. Как эти длинноносые варвары бросались на картечницы! Неприятно признавать, но их дух был не слабее японского. А как быстро и страшно расправлялись их стрелки с его людьми! И в бое на мечах не уступали. Это не стыдно: проиграть тому, кто сильнее и хитрее тебя. Так учит древний кодекс Бусидо, а заветам этого кодекса бывший младший бухгалтер финансового отдела компании «Комори» Дэндзиро Хирикава следовал всю свою жизнь. Проигравший не должен оставаться в живых. Он сейчас окажет этому росске последнюю почесть. Тот заслужил ее…

Хирикава полуобнажил меч и начал обматывать клинок плотным оби[65]. Несколько русских подались было вперед, но росске коротким жестом остановил своих людей. "Он понял. Он знает", — подумал Дэндзиро, и, до конца распахнув кимоно, поклонился своему противнику. Затем, опустившись на колени поверх упавшей одежды, японец неторопливо потянул клинок из ножен. Фамильный меч, верой и правдой служивший тридцати поколениям его предков. Он не опозорит этого святого оружия…

Матрикант вдруг что-то сказал своему спутнику, молодому воину с курчавой короткой бородкой. Тот было возразил, но в голосе его хозяина зазвучали повелительные нотки, и он, молча кивнув, сделал шаг вперед.

Матрикант повернулся к Хирикаве:

— Кайсяку[66], - произнес он негромко.

Хирикава чуть улыбнулся и снова кивнул. "О, благая богиня Канон! — подумалось ему вдруг. Благодарю тебя за оказанную милость. Я успел лицезреть великого императора, властелина мира!" Дэндзиро вонзил меч себе в живот, резко дернул, увеличивая разрез. Он услышал, как матрикант негромко произнес "Соёнара"[67], хотел было ответить, но молодой воин уже подошел к нему, и последнее, что видел в своей жизни Дэндзиро Хирикава, был стремительный взблеск стали, принесшей ему избавление от боли и успокоение.

В японской земле мы и одного дня не пробыли. Напали на нас японцы и государева брата погубили. Да Хабалова Сергея Семеныча, да станичников и стрелков более двух десятков. Мы, как отбились, разом на крейсер кинулись. А государь-то, батюшка, уж так по брату убивался, так убивался! Как на крейсере оказались — до самой ночи в каюте просидел, рядом с телом, значит. Офицеры к нему рвутся, князь Сергей Илларионович извелся весь, а государь молчит. Никого не принимает, не ест, не пьет, молчит. Только к ночи и отошел. Велел в каюту себе подать водки, закуски там какой, да нас всех шестерых и пригласил. Сели, поминать всех убитых стали. А как штофа четыре приговорили, так государь и говорит, господа офицеры, мол, боле вас не задерживаю, возвращайтесь, говорит, к своим обязанностям. А нас с Филей оставил!

Вот как мы втроем-то остались, так государь почал крепко пить. Уже и не закусыват, а так, машет одну за другой. А потом и говорит, а не знаешь ли, Егор, каких песен, да таких, чтоб, не стыдно ими было хорошего человека помянуть. Брата твоего, батюшка, спрашиваю. А он словно запнулся, а потом и говорит, брата мол, да, брата. Ну, а как песен-то не знать? Знаю. А он опять спрашиват, не знаешь ли, Егор, "Как на дикий Терек"? Да как не знаю — знаю, оченно даже знаю. Запевай, говорит.

Спели мы, стал быть, а потом еще и "Черного ворона", и "Скакал казак через долину". Я-то еще поразился, откуда ж государь наш песни-то казачьи так хорошо знает. Да меня потом Махаев надоумил. Грит, еще в детстве, маленькому государю нашему, дед его, светлой памяти Александр Освободитель, песенников из гвардии присылал. Кто-то ему это рассказывал. А оно и видать. Коли человек на хороших песнях взрастал, так это за всегда себя окажет.

Вот только япошкам бы всем себе теперь лучше самим пузы повзрезать, как тот, которому я башку снес. Не простит им этого государь наш, ох, не простит! Как мы допели, так государь вдруг махнул полстакана «орленой», да и запел. Хорошая песня, душевная. Сам, верно, сложил. Всех-то слов я не упомню, а только поется в той песне, что, мол, ежели, к примеру, завтра, храни бог, война, то за батюшку царя да за Русь-матушку весь рассейский народ как один человек встанет! И что, мол, если завтра война, то ужо сегодня к походу готовиться надобно! Ну, мы как с Филимоном это услыхали, так сразу государю и говорим: "Приказывай, батюшка! Готовы мы!" А он посмотрел на нас, обнял, да и отвечает, что, мол, он и сам это знает, а только пока не все и не всё еще к войне готово. А то эти макаки у нас бы красной юшкой еще бы вчера умылись! Не простит им государь, ничего не простит!

А потом государь наш совсем напился. Про то мы одни с Филимоном знаем, да вот только никомушеньки не расскажем. Хоть на куски нас режь! Даром мы, что ль, государевы друзья?

Стакан-то государь отставил и вдруг видим мы с Махаевым, что глаза у него изменились. Смотрит на нас государь и, видно, понять не может: кто мы такие, откуда взялись? Потом петь что-то про артиллеристов начал, которым кто-то с чудным прозвищем «Сталин» приказ отдал. Потом батюшка-то наш молиться стал. Вот сколько я с государем, а ни разу не видел, чтоб он на колени перед образами падал. Лоб перекрестит и ладно. А тут так молился, что аж страшно становилось. Все о каком-то освобождении просил. Перемигнулись мы тут с Филей, да и решили, что не гоже государю в таком виде перед остальными себя оказывать. Ну, и… короче, скрутили мы его, опояской махаевской связали, да на постелю и положили. И вот что удивительно: я-то думал, что нам это большим боком выйдет, ведь государь-то дерется, прости господи, чисто как сатанюка, ан нет! Даже и противиться-то толком не мог, только отмахивался как-то вяло… Ну, да оно и к лучшему, а то без синяков и ссадин бы не обошлось.

На другой день государь и занятия утренние и завтрак проспал, и только уж опосля обеда пробудиться изволил. К тому времени наш «Нахимов», а с ним и еще четыре русских корабля уж давно от японского берега уплыли и во Владивосток торопились. А мы все это время, хоть и пьяные были, каюту государеву охраняли, да никого к нему не допускали. А как проснулся он, так ровно и не пил ничего вчера. Я его еще, грешным делом, спросил, про песню ту, что он вчера сложил. Мол, вели, батюшка, чтоб атаманцы твои эту песню выучили. А он улыбается, и ласково так говорит мне: не время, мол, братишка, еще для этой песни. Придет время, не то, что атаманцы — вся страна ее выучит…

Нельзя сказать, чтобы смерть Георгия-Леонида тронула меня очень уж сильно. Все-таки и «братец» Георгий и «иновремянин» Леонид были люди малознакомые. Я больше жалел о потере Хабалова да своих атаманцев и стрелков. Эти ребята со мной почти три года прожили — я всех по именам знал! Но все произошедшие в Японии события наглядно показали, что ребятишки из будущего окончательно перестали стесняться в выборе средств. Стало окончательно, до донышка ясно, что покинь я сейчас тело цесаревича — ему все равно не жить, а заодно «зачистят» и всех к нему приближенных и отдаленных.

Вот это прибило мой мозг до состояния анабиоза — осознание факта неминуемой скорой смерти и разрушение всего дела, над которым я столько работал. Остро захотелось спрятаться куда-нибудь в глухой медвежий угол и чтобы все про меня забыли. Но потом, взглянув на спокойные, открытые лица Егора и Фили, полные самого святого доверия ко мне, доверия, сравнимого разве что с доверием Господу Богу, я понял — нет, не могу я их оставить! Они простят мне все, что угодно — кроме трусости! Ну, а раз так — вперед! Что бы я не делал в дальнейшем, самолюбие утешала одна догадка — раз уж на меня бросили такой десант — значит, я уже сделал что-то такое, в корне поменявшее "естественный ход истории"!

Последствия покушения были весьма интересными и удивительными.

Во-первых — мой «батюшка», император Александр, всегда был решительным мужиком, а уж с тех пор как пить завязал… в общем, он объявил мобилизацию первой очереди резервистов и отдал приказ Балтийскому флоту о подготовке к переходу на Дальневосточный ТВД. Хорошо еще, что до прямого объявления войны пока не дошло.

Во-вторых — мировая общественность однозначно была на нашей стороне и через свои средства массовой информации настойчиво требовала покарать зарвавшихся косоглазых обезьян. Однако уклон был скорее в межрасовые отношения — мы были "белыми прогрессорами", а японцы — "желтыми дикарями".

В-третьих — японский император, жутко напуганный как покушением, так и фактом нашего быстрого «бегства» из пределов страны Ямато, видимо вообразил, что с такой скоростью мы бросились за подмогой и вот-вот на рейде Токийского залива появятся корабли Балтфлота. В связи с этим простыми извинениями дело не ограничилось — среди администрации Йокогамы была проведена своеобразная децимация — все городское руководство и высшие полицейские чины в спешном порядке сделали сеппуку. Не пережив позора, следом за ними последовал чудом уцелевший во время покушения министр двора (министр иностранных дел во время покушения погиб). Дурной пример заразителен — по всей стране восходящего солнца прокатилась волна ритуальных самоубийств.

Я с минуты на минуту ожидал, что меня нагонит в пути наследник хризантемового трона Хирохито, несущий на плечах мешок с отрубленными головами. Но до таких ужасов, к счастью, не дошло…

Пока мировое сообщество издавало воинственный клекот, Россия демонстративно готовилась к войне, а Япония изнуряла себя кровавой епитимьей, дипломаты торопливо обменивались нотами и коммюнике, пытаясь хоть как-то урегулировать конфликт, не доводя вопрос до горячей стадии.

Дорога по бескрайним просторам Российской империи из Владика в европейскую часть страны заняла более трех месяцев. Был бы построен Транссиб — ушло бы недели две, а так…

По пути мы регулярно встречались с людьми, как простым народом, так и облеченными властью. Весть о гибели Георгия летела впереди нас. Народ жалел меня и возмущался поведением японцев. Со всех сторон я слышал: уж только позволь, батюшка, мы этих желтопузых макак голыми руками порвем. По мере движения на запад градус настроения все повышался и повышался. Встречи с большим скоплением людей теперь больше напоминали митинги.

Но в Красноярске я получил письмо от «папы», с наказом прекратить муссирование темы ответного удара. Оказывается, дипломаты все-таки сумели договориться. И размеры компенсации физического и морального ущерба были потрясающими — японцы передавали нам Окинаву, которую сами хапнули всего лет пятнадцать назад. А еще нашей торговле предоставлялись существенные преференции. Ну и что-то еще по мелочи. На мое ответное возмущенное письмо, мол, как же так — разменяли жизнь сына на какой-то островок, «папа» в резкой и категоричной форме высказался в том смысле, что лично он ничего забывать и прощать не собирается. А просто не время сейчас — вот соберем силы и тогда… Да, я все больше убеждаюсь, что трезвый Александр мне нравится больше!

Поэтому дальнейшая поездка по стране уже не носила характера агитационно-пропагандистской. Тело Георгия, с небольшим сопровождением, отправилось в Петербург ускоренным маршем, а я с соратниками продолжил неспешный вояж по регионам. Так мы доехали до Волги в канун Рождества, отпраздновав Новый, 1888 год в пути.

Так. Что у нас там дальше по программе? Ага, Нижний Новгород. Экономический центр России. Жаль, что в это посещение не увижу знаменитую ярмарку — она проходит осенью, ну, да ничего! Здесь и без ярмарки хватает достопримечательностей и интересных людей. Кстати, об интересных людях… У Васильчикова должны быть записаны самые крупные воротилы города, с которыми стоит наладить контакт.

— Сергей Илларионович! — негромко окликаю я.

— Слушаю, государь! — Васильчиков приподнимает голову от каких-то документов, которые он увлеченно изучает вот уже второй час.

— Кто у нас в Нижнем на повестке дня? Из крупных промышленников?

Князь несколько секунд смотрит на меня, потом неожиданно хмыкает:

— Вы, государь, словно мысли читать умеете! — На обращения моей свиты ко мне императорским титулом я уже давно махнул рукой, но сейчас слово «государь» прозвучало из уст Сергея Илларионовича как-то по-особенному. А князюшка, переложив несколько бумажек, продолжает: — Вот как раз сейчас я в последний раз сверял данные, полученные из разных источников, и уже хотел доложить, а вы…

Я улыбаюсь и киваю Васильчикову, мол, говори дальше. И князь начинает докладывать:

— Первой и самой главной промышленно-финансовой компаний Нижнего Новгорода на сегодняшний момент является Торговый дом братьев Рукавишниковых.

— Тех самых, что?…

— Да, тех самых, чьи винтовки мы купили в Сан-Франциско. Семейное дело принадлежит четырем братьям, но наиболее интересным представляется самый младший — Александр. Характерная деталь — три года назад этот молодой человек, а от роду ему тогда было 25 лет, забирает свою долю из компании "Рукавишников и сыновья", где в то время заправлял старший брат — Иван. Действие это сопровождалось скандалом, связанным с попыткой старших братьев лишить Александра его доли, мотивируя свой отказ молодостью и умственной неполноценностью младшенького. Однако Александр сумел преодолеть все препоны. Позднее к нему присоединился средний брат, с которым Александр и организовал новый торговый дом, названный "Братья Рукавишниковы". Доставшийся им при разделе старый железоплавильный заводик был полностью перестроен и оснащен новым оборудованием. Именно на нем сейчас производятся так заинтересовавшие вас, государь, винтовки. По отдельным слухам их изобретателем был именно Александр…

Оставшиеся до Нижнего несколько часов пути я еще и еще раз перечитываю документы по братьям Рукавишниковым, собранные Васильчиковы, Гревсом и их присными. Ну, что ж… Главный в этой братской компании, несомненно, Александр. Вот, блин, гений-самоучка! Или не гений, а просто хорошо ЗАПОМНИВШИЙ? Ведь появилась, а точнее — проявилась эта одиозная личность практически одновременно со мной — в 1884 году. Очередной «вселенец», на которых я уже насмотрелся? С большой долей вероятности — да! Тем более что возникший вокруг завода городок имеет весьма примечательное нменование — Стальград! А это — очень интересный штрих! Но если предыдущие встреченные мною «вселенцы» норовили меня нейтрализовать, а позднее и убить, то этот человек тихо, относительно тихо, сидел в Нижнем и тщательно, скрупулезно занимался модернизацией промышленности. Как явствовало из докладных записок — буквально днюя и ночуя на заводе. Чем, несомненно, работал на благо России, а, следовательно, и того дела, что я задумал.

Снедаемый любопытством я выгружаюсь в Нижнем, принимаю визит вежливости губернатора и градоначальника и немедля беру быка за рога. В приемной собраны основные промышленники земли Нижегородской. И даже через дверь ощущается их напряженное ожидание. Начнем, благословясь…

— Егор, давай Александра Рукавишникова, а как запустишь, будь настороже! — командую я, и через мгновение Шелихов вводит ко мне искомого персонажа. Ну-с, посмотрим, полюбопытствуем…

Передо мной стоит молодой человек, одетый по последней парижской моде. По виду и не скажешь, что мужик вкалывает по восемнадцать-двадцать часов в сутки. Подтянутый, стройный. Даже через сюртук видно, что мышцами его бог не обидел. Забавно, но ощущение такое, что парень тренируется не хуже моего…

— Здравствуйте, Александр Михайлович! Присаживайтесь!

— Здравствуйте, Ваше Высочество!

Эка! Уселся так, словно и не ожидал ничего другого! Ну, блин, дает. Да еще и рассматривать меня взялся. Не люблю, когда меня вот так вот в упор разглядывают. По привычке еще из прежней жизни прикусываю губу. Поиграем в гляделки? Ну, попробуй. Вот гад! И взгляд мой держит…

— Весьма наслышан о ваших успехах и достижениях, Александр Михайлович!

Не вставая с кресла, Рукавишников слегка кланяется:

— Пустяки, Ваше Высочество!

— Да уж, какие пустяки? Завод сталелитейный полностью реконструировали! А теперь еще и химический комбинат строить собрались! А потяните ли?

— Потянем, Ваше Высочество. Отчего не потянуть? — степенно отвечает он. Вот теперь все же видно — купчина.

Неожиданно в глазах у него мелькает некое странное выражение:

— Это ведь как черешню в садах Приднестровья по ночам собирать — и знаешь, что опасно, а сладенького хочется!

Чего? Чего он сказал?! КАКУЮ ЧЕРЕШНЮ?!! Что он несет?

— Черешню? В Приднестровье? По ночам? — ничего не понимая, обалдело переспрашиваю я.

— Да, — купчина степенно кивает, хотя в его глазах сейчас… и продолжает, неожиданно подавшись ко мне всем телом, — сидишь на ветке, почти у самой верхушки дерева, потому как внизу уже все ободрали и молишься, чтобы с правого берега «крупняк» по пристрелянному садику не долбанул…

Какой КРУПНЯК?!! У него крыша поехала? С правого берега?!! С ПРАВОГО берега!!! Днестра!!!

Я вскакиваю, отбрасывая кресло.

— Откуда ты ЭТО знаешь?!! — ору я и тут до меня доходит, что только один человек из моих знакомых знает вкус приднестровской черешни и этот человек…

— ДИМКА?!!

В тусклом свете кажется, что лица сидящих в зале людей — посмертные гипсовые маски. Стоит гробовая тишина. Кто-то роняет на пол карандаш, собравшиеся вздрагивают, словно в зале рванула граната.

— Коллеги! — прокашлявшись, начинает Председатель, — с горечью должен констатировать: Две тщательно спланированных операции по устранению матриканта с треском провалились! Во время первой — руками его, так называемого отца, мы не учли способность ближнего окружения цесаревича пойти на акт прямого неповиновения своему Императору. Вплоть до убийства… Во время второй — массированного нападения во время визита в Японию, нами было упущено из вида, что после первого покушения матрикант будет все время настороже, да и его верные опричники оказались прекрасно подготовлены к скоротечной уличной схватке. Чего только стоят размещенные на крышах снайперы? Боюсь, что наши способы как-либо повлиять на изменения в исторической последовательности исчерпаны. Ситуация катастрофическая. Уже и в нашем институте произошло несколько случаев хроноамнезии, а также пропажи людей и полной замены одних людей другими. — По залу пронесся ветерок от одновременного вздоха десятков человек. — Передаю слово спецпредставителю Генсека ООН лорду Валлентайну.

— Проведенными мною лично следственными мероприятиями установлено, что переносной мнемотранслятор типа ПМВ-13бис оказался в руках неподготовленного аборигена из кластера 2004 не только и не столько вследствие преступной халатности доктора Фалина и магистра Крупиной. — Спецпредставитель Генсека ООН роняет слова, словно тяжелые камни. — Практически доказан злой умысел Фалина, позволившего неустановленному лицу унести прибор сразу после переноса матрицы. — Невнятный шепот возмущения с задних рядов утихает под хмурым взглядом чиновника. Еще раз окинув присмиревших под глыбой неслыханного обвинения ученых, инспектор продолжает. — Вероятно, магистр Крупина не была посвящена в замыслы своего непосредственного начальника, но расследование ее действий продолжается. Сейчас она отстранена от должности и находится под домашним арестом.

— А сам Фалин? — выкрикнул с задних рядов фальцет.

Валлентайн поднимает голову и целую минуту буравит взглядом лица собравшихся. При этом становиться видно, что его подбородок и щеки покрыты ярко-розовыми пятнами молодой кожи — совсем недавно лорд проходил процедуры регенерации. Тишина в зале становиться оглушающей. Спецпредставитель удовлетворенно кивает и неспешно продолжает рассказ:

— Чтобы установить все это, мне самому пришлось отправляться в означенный кластер. Выяснилось, что сразу после переноса матрицы абориген естественным образом впал в кому. Его тело было помещено в дорогую, по меркам кластера клинику, где и находится в настоящий момент. Если, конечно, отстоящий от нас на несколько столетий год, можно назвать «настоящим». — Улыбка Валлентайна заставила участников собрания нервно сжаться. — А деньги на оплату содержания семьи донора и больничных счетов выделяет близкий друг виновника всех неприятностей — некий Дмитрий Политов. Этот господин находился в плотном контакте с донором последние десять лет. Участвовал вместе с ним в боевых действиях, разделяет взгляды донора на историю. В частности, на поливариативность протекающих в России на рубеже XIX–XX веков процессов. По свидетельству жены донора, Политов неоднократно навещал ее мужа по утрам выходных дней. А как раз в один из таких дней и произошло событие, последствия которого мы все здесь расхлебываем. Так что, с вероятностью 80–90 процентов, именно Политов забрал мнемотранслятор сразу после переноса.

— Ну, так найти его и отобрать прибор! — взревывает низкий глухой голос. — Там же есть функция принудительного возврата!

— Это не представляется возможным! — сжав зубы, чиновник цедит слова, — наш интересант впал в состояние, сходное с комой первого донора. Сейчас они лежат в одной палате.

— Господи! — испуганно вскрикивает фальцет, — неужели еще один донор?!!

Гробовая тишина похоронена под валом панических голосов. Валлентайн терпеливо подождал, когда участники собрания выговорятся. И следующие его слова ввергли всех в еще большую панику.

— Но это еще не все. Во время проведения оперативных мероприятий мы наткнулись на явное противодействие, исходящее от аборигенов. Вероятно, что наша возможность перемещаться во времени раскрыта на уровне спецслужб кластера 2004. Мне с трудом удалось уйти, эти мерзавцы били меня руками по лицу! — Лорд машинально дотрагивается до розового пятна на подбородке. — Дальнейшее проведение каких-либо активных действий в означенном кластере представляется мне невозможным.

— Почему? — спрашивают сразу несколько голосов.

— Доктор Фалин был захвачен нашими оппонентами. Или сдался сам. Сейчас это уже неважно — главное в том, что наши неведомые противники отлично сумели воспользоваться своим трофеем. Судя по всему, Фалин сдал им всю находящуюся на территории России сеть стационарных трансляторов. Теперь этот кластер закрыт для физического проникновения. А без промежуточной базы мы не сможем использовать активных матрикантов, даже если бы нам удалось найти подходящих реципиентов из окружения Таругина-Политова. Остается только пассивное наблюдение.

— Но это значит… надо готовить прямое вторжение в кластер 2004? — догадался фальцет. — Десант?!!

В то памятное воскресное утро я в очередной раз погнал на сервис свой «Субарик». Несмотря на «молодость» машины, а купил я ее всего три месяца назад, сервис мне пришлось посетить уже добрый десяток раз. Чертов барахлящий инжектор не давался мастерам, а «отрываться» они начали на мне. Можно подумать, я сам портил движок, чтобы доставить сервис-менам дополнительные неудобства. Мне начали назначать часы посещения на самое неудобное время: раннее утро или поздний вечер. Причем сами работы выполнялись спустя рукава, а номинальное время на них затрачивалось немалое. Хорошо хоть, что автомобиль еще был на гарантии, что добавляло мастерам дополнительной злобы. В общем, если вам кто-нибудь скажет, что японские машины не ломаются — плюньте ему в лицо!

Вот и в этот раз мне пришлось гнать «Субарик» на сервис к девяти утра в выходной день. Услышав привычное "заберёте завтра", я в сердцах плюнул и побрел в ближайший супермаркет за пивом и чипсами, готовясь обмыть «горе» со своим старым другом Олегом Таругиным, по счастливой случайности живущим рядом с сервисным центром.

Путем аналитической обработки предварительно собранных разведданных (я засек полуночное бдение Олега на форуме альтернативщиков, что, будь дома его жена, не случилось бы никогда) я выяснил — плацдарм для дружеской посиделки свободен. Посему я набрал двойную порцию, предполагая «зависнуть» у Олега, как минимум, до вечера.

На мой звонок в дверь никакой реакции не последовало. "Спит, бедолага, — подумал я, — замаялся ночью с альтернативщиками рубиться!" Минут через пять, когда я уже примеривался позвонить еще раз, дверь рывком распахнулась. Над порогом нависло хмурое и небритое лицо друга.

— Ну и за каким хреном ты приперся в такую рань? — вопросил Олег, дыхнув на меня перегаром.

— Однако! — отреагировал я, животом заталкивая друга в прихожую. — Вот так ты сейчас гостей встречаешь? Да вы никак с бодуна, ваше благородие? И когда только успел? Еще в два часа ночи я наблюдал и наслаждался, как ты вполне осмысленно бодался на форуме с альтернативщиками. А с утра наш боец предстает передо мной с помятой мордой, дыша хорошо выдержанным перегаром! Или ты на форум уже «тепленький» флудил?

— Здорово, братишка! — Отбросив маску негостеприимного хозяина, Олег крепко меня обнял и повлек на кухню. — Тут такие дела творятся, сейчас расскажу — не поверишь!

Повесть о чудесном спасении от ночных хулиганов парочки пришельцев из будущего огорошила меня. Как-то не замечал раньше за другом склонности к неумным розыгрышам. На всякий случай я сходил проверить наличие в квартире означенных гостей. Да, сладкая парочка присутствовала, а с девушкой, судя по всему, Олег сумел войти в более плотный контакт. Орел он у нас, мой бывший командир!

Но, собственно, само присутствие в квартире Таругина каких-то людей ничего не говорило. Да, Его Благородие — тертый калач, и кого ни попадя в гости приглашать не станет, тем более, посреди ночи. Но… Нет ли каких более существенных доказательств иновременной сущности пришельцев? Ах, костюмчики, речь, манера поведения? Не смешно…

Тогда-то Олег и извлек на свет божий раздолбанный кейс.

С первого взгляда увиденный девайс не произвел на меня особого впечатления. Ноутбук — как ноутбук. Я ж ими торгую — сколько модификаций перевидал! Однако, посмотрев внимательней, нашел "десять отличий". Техника явно была земной, причем рассчитанной на применение русскоговорящими, о чем говорила двойная, кириллицей и латиницей, маркировка клавиш. Но сама компоновка компьютера… Где здесь вообще монитор? Должен быть отдельно? И зачем здесь три ряда явно лишних клавиш? Может, гости Олега — безумные изобретатели, решившие дать отпор засилью «вражеских» ЭВМ?

Но, раз компоновка компа похожа на нашу, то и логика работы должна быть сходной. Я, решительно освободив место на столе от бутылок и пакетов, положил загадочный прибор перед собой и нажал клавишу, обозначенную значком включения (разомкнутый кружок с черточкой). Ё-моё! Над панелью развернулась голозавеса! Ни хрена себе, техника! Голограмма трансформировалась в плоский экран нехилого размера, по которому побежали символы загрузки. А это что за лейбачок? Уж не родной ли «Windows»? Точно, он самый! Если гости Олега — люди из будущего, то и там у гражданина Гейтса "усё у порядке"!

Загрузился компутер гораздо быстрее современных. Уже секунд через пять он поприветствовал меня бодрой надписью на русском: Введите пароль. Вспомнив внешность гостя мужского пола (типичный кабинетный ученый), я набрал слово «пароль». Фигушки! Не настолько уж ученый кабинетный! А вот его имя? Вроде бы Леонид. Так, набираю «Леонид». Опять фигушки! Но, чувствую, пароль должен быть очень простой! Имя плюс возраст? А сколько ему лет? Примерно лет сорок-пятьдесят. Я начал в быстром темпе набирать имя владельца, добавляя двузначные цифры, начиная от сорока, надеясь, что программа не заблокирует комп при введении множества неправильных паролей. И, о чудо! На числе «48» вредный «сторож» отрапортовал, что пароль принят.

На «экране» развернулись строчки таблицы, похожей на поисковик, только использующий для работы несколько значений. В первом окошке мигала фраза: "Укажите интересующую Вас страну".

— Ну-ка! — оживился Олег, отодвигая меня в сторону, — сейчас разберемся!

"Укажите интересующую Вас страну". «Россия» — отщелкал на клавишах Олег.

"Введите необходимую личность". "Николай II". Однако! Ну и пристрастия у командира!

"Введите интересующий Вас год". «1884». Честно говоря, я не помню, чем ознаменован этот год.

"Введите интересующую Вас дату". "8-е июня". Вроде бы сегодняшнее число. И что могло произойти 8 июня 1884 года, могущее заинтересовать Олега?

Видимо, загрузка условий поиска закончилась, потому как на голоэкране появилась крупная надпись: "Зафиксируйте свой взгляд на визире". А это еще зачем? Проверка сетчатки глаза?

На голограмме появился «клубок», переливающийся всеми цветами радуги. Олег застыл, зачарованно уставившись на этот «визир». Прошла минута. Таругин, не отрываясь, смотрел на голограмму. Я толкнул друга в бок:

— И что такое интересное ты там увидел?

Голова Олега качнулась в сторону, и он начал плавно валится на пол. Мне едва удалось придержать его грузное тело, стараясь не превратить падение в лавинообразное. Да, блин, что же это такое с ним? Осторожно перевернув обмякшего друга на спину, я первым делом, как учили на курсах первой помощи, запрокинул ему голову, чтобы открыть дыхательные пути. Потом пощупал пульс. Пульс был четким и спокойным. На сердечный приступ не похоже… Выходит, простой обморок? Перетрудился бедняга? Последствия неумеренных ночных возлияний? Вроде ночью они всего бутылку коньяку на троих выпили, что Его Благородию как слону дробина.

Нашатырю бы ему дать нюхнуть! Да где я его возьму? Может где-то в квартире и есть аптечка, но пока найдешь… Вызвать «Скорую»? А что я им скажу? Сердечный приступ? Да и пока они приедут… Беда была в том, что я хоть и разбирался в военно-полевой медицине, как-никак три войны прошел, но что делать с простым обмороком не знал совершенно и потому малость растерялся. Где-то, когда-то я слышал (или видел), что в таком случае может помочь влитое в организм пациента спиртное. Так… Пиво вряд ли подходит в этом случае. Я рванул дверцу холодильника. Ага! Есть полбутылки водки! Торопливо скрутив пробку, я бережно приподнял голову Олега, приоткрыл ему рот и влил туда несколько капель. Олег кашлянул, водка выплеснулась. Никакого эффекта!

А может здесь приборчик этот чертов виноват? Я глянул на слегка мерцающий голоэкран. На нем висела надпись: "Перенос матрицы донора в сознание реципиента прошел удачно. Код возвращения — 31Е412."

Это что же? Матрица, то есть сознание Таругина, перенеслось в тело неведомого реципиента? Впрочем, почему неведомого? В сознание Николая Второго! А тело, значит, здесь осталось.

Я снова присел за стол. И как ввести этот код? Я тронул клавишу «Esc». Надпись про перенос исчезла, зато появились две виртуальные кнопки. На одной было написано «Возврат», на другой — «Просмотр». Ага, все, в принципе, просто. Я уже было собрался вернуть блуждающее в вихре времен сознание Олега в бренное тело, но черт дернул меня кликнуть квадратик просмотра. Голоэкран увеличился, став размером с плазменную панель домашнего кинотеатра. К тому же изображение приобрело объем и звук. На меня в упор смотрел смутно знакомый бородач в мундире.

— Обойдется Сережка без нас! — басом прогрохотал мужик. — Ему и невесты хватит! А мы с цесаревичем останемся!

Мать моя, женщина! Так это же Александр Третий, собственной персоной! Ну и голосок у императора! Изображение начало меняться, словно камеру приподнимали, и я догадался, что вижу все глазами "реципиента".

— Со мной все в порядке, Ваше Величество, — прозвучал ломкий юношеский голосок. — Просто мне на мгновение стало дурно. Но сейчас уже все в порядке. Разве можно оставить mon uncle Serge без Вашего присутствия?

Это, судя по всему, вступил в разговор цесаревич. А сколько ему лет то было в 1884 году? Вот не помню, это у нас Олежек специалист по этому периоду времени. И кстати, как это у него получается так здорово на французском чесать? Аглицким-то мой друг хорошо владел, три года в Штатах стажировался, а вот язык "Belle France"… Или он Николашу не контролирует?

Действие захватило меня, и я решил погодить с возвратом. Откупорив новую бутылку пива, я поудобнее устроился на кухонной табуретке, приготовившись наслаждаться представлением.

Следующий час пролетел незаметно. Олег меня не разочаровал, а что это действует именно Таругин — у меня уже сомнений не оставалось, достаточно было послушать его разговор с будущей женой. Английским я владел ровно в той степени, чтобы понять — теперь цесаревичу придется искать новую жену. Аликс вряд ли простит Николаю то, что он назвал ее бабушку "старой шлюхой"!

Досмотрев прием до конца, я обратил внимание, что время близится к полудню, а у меня кончилось пиво и чипсы. Когда же это я успел так подмести запасы? На экране Олег в теле цесаревича переодевался к поездке в театр, тихонько напевая себе под нос любимую песенку: "Артиллеристы, Сталин дал приказ…" Чувствовал он себя прекрасно, и мне не хотелось выдергивать его, только-только вошедшего во вкус хулиганства. Да и самому было интересно посмотреть, что он еще отчебучит. Но вот хозяева компьютера… Кстати, а как там они?

Я, крадучись, заглянул в комнату. Мужчина по-прежнему был в отключке (Вот здоровье! С двухсот грамм коньяку срубился!), а девушка проснулась и слепо таращилась круглыми, пустыми глазами куда-то. Видимо в третье измерение или в это… "свое будущее". Однако, пора заканчивать представление! Но, черт возьми, как не хочется!

И тут мне в голову пришло неожиданное предложение — стырить компьютер и подарить себе и другу еще несколько дней иновременного хулиганства. Больше-то вряд ли получится — найдут, наверняка найдут, раз у них техника такая. Быстро уничтожив все следы своего пребывания в квартире (пустые бутылки и пакеты — в мусоропровод, стол — протереть, стаканы — помыть), я, все еще немного сомневаясь, глянул на безжизненное тело друга (а не сделали бы ему "пришельцы из будущего" чего недоброго?), схватил раздолбанный кейс с лежавшим в нем чужим ноутбуком и выскользнул из квартиры.

Звонок Марины, жены Олега, прозвучал поздним вечером. Срывающимся голосом женщина сообщила мне ожидаемую новость — она приехала домой с дачи и обнаружила мужа лежавшим на кухне в полной отключке. Я с облегчением выдохнул — скребла, эх, скребла меня совестливая мыслишка, что "пришельцы из будущего" могут забрать Олега с собой, или еще что-нибудь в этом роде. В таком случае мне бы осталось только застрелиться — бросил ведь командира, бросил. Но раз уж всё прошло тихо-мирно…

Я, как мог, успокоил Марину и тут же бросился к ней, чтобы оказать моральную и финансовую поддержку. Сначала тело Олега забрала «Скорая» и поместила в обычную больницу. Но через три дня, когда "люди в белых халатах" убедились в тщетности своих попыток привести пациента в чувство и даже просто поставить диагноз… Я забрал друга из цепких лап эскулапов и поместил в дорогую частную клинику, в отдельный бокс. Там Олега кормили внутривенно и через трубочку, стимулируя желудок слабым током, а также ежедневно делали массаж и миостимуляцию, чтобы не атрофировались мышцы. Так что за телесное здоровье друга я был спокоен. Сутки пребывание в сем заведении обходились в кругленькую сумму, причем в условных единицах, но это было меньшее, что я мог сделать для старого товарища. Ладно, я мог себе это позволить, а уж если финансы истощатся… Вот тогда и подумаю о возврате души в бренное тело.

Марина, поубивавшись о потере мужа, сумела взять себя в руки — на ней остались трое детей. Я помогал, как мог, стараясь заменить женщине кормильца, а детям — отца. И то и другое удавалось мне неплохо, и жизнь постепенно вошла в колею. Я по-прежнему занимался коммерцией, зарабатывая деньги уже не только для себя. Что интересно — после последнего ремонта мой автомобиль уже не проявлял норов. Или мастера сервиса взялись за ум, вспомнив, откуда растут руки или… судьба, приведя меня в нужное время и место, успокоилась.

Удивительно, но дни летели, а меня никто не искал. Я благодарил Всевышнего за каждый лишний час, проведенный наедине с чужим компьютером. Олежика несло галопом. Таким темпом он, пожалуй, социализм раньше Ленина построит. Да и не доживет Ленин до светлого будущего… Мой друг никогда не отличался пустым гуманизмом.

Наблюдая, как Таругин давится по утрам черной икрой, как дрессирует Ренненкапфа, как подсовывает пьяному Александру Третьему различные документы на подпись, я испытывал настоящее наслаждение. Отказаться от этих «сеансов» было совершенно невозможно. "Подключения к прошлому" стали для меня настоящим наркотиком. Едва в череде повседневных дел удавалось уединиться хоть на пару минут, я включал ноутбук и кликал "Просмотр".

Поначалу у меня и в мыслях не было вести эту «программу» до бесконечности. Ну, невозможно держать человека на положении овоща долгое время, без того, чтобы тело не утратило тонус. Хотя… мировые прецеденты были. И даже недавно в новостях мелькнуло сообщение о какой-то женщине из Америки, пролежавшей в коме несколько лет, но сумевшей очнуться и быть при этом в рассудке и относительно здоровой.

Ну, потяну я время еще пару месяцев, а потом… А вот любопытно — отразятся ли действия Олега на реальной истории, или по его возвращении все вернется на круги своя? Существует ли инерция времени, когда внесенные изменения повлияют на наше настоящее с опозданием? И на нашей ли линии мировой истории орудует Олег?

Эти вопросы заставили меня плотно приступить к исследованию удивительного девайса, и по-настоящему расковырять его. Для консультаций мне пришлось привлекать сотрудников своей фирмы, хорошо разбирающихся в «софте». По офису даже поползли слухи, что шеф готовится выпустить новую прогу, предназначенную выгнать с рынка «Майкрософт». Залез я в чужой комп настолько глубоко, что вскоре мне стал понятен даже язык программирования. Всё оказалось достаточно просто, и вскоре сведения из чужого ноутбука были вычерпаны "до донышка".

Базы данных оказались громадными! В них находились досье чуть ли не на всех живущих на земле Российской (сотрудники Института Времени, у которых я умыкнул ноутбук специализировались на России). Списки потенциальных реципиентов насчитывали миллионы имен. В том числе и вышеупомянутый Николай II и Александр III, а также предыдущие по счету Александры и Николай. Романовы присутствовали все. Навскидку, не сверяясь с учебником истории, Рюриковичи тоже. И Ярославичи и Ольговичи. Вся русская номенклатура чуть ли не с Рождества Христова и до текущего года! А в разделе XX века я обнаружил и себя с Олегом, с удивлением узнав, что, оказывается, был женат (!!!) на женщине по имени Анастасия. Причем дата свадьбы приходилась на время моей очередной «командировки». Да и подруг с таким именем у меня сроду не было! Так что и у ребят из будущего случаются проколы!

Через несколько дней изучения справочного материала я обратил внимание, что некоторая часть «клиентуры» обозначена грифом "только наблюдение". В частности как раз я и Олежек. Среди Романовых этот гриф украшал досье Николая и Петра Первых, "Тишайшего Алексея Михайловича" и, почему-то, Софьи Алексеевны. А вот Рюриковичи и дохристианские князья практически поголовно обозначались статусом "только наблюдаемых". Заинтересовавшись этой коллизией, я влез в раздел хранящихся на компьютере должностных и служебных инструкций, памяток и регламентов работы.

Оказалось, что если для внедрения сознания «донора» подходит почти любой «реципиент», ну, за исключением психически ненормальных, то вот управлять «носителем» получается только в очень редких случаях. Играло роль множество перечисленных в институтских инструкциях факторов, но основной параметр я бы определил как "сила воли". Получалось, что почти все наши цари этим качеством не обладали. Нда… не повезло нам с правителями.

Впрочем, невозможность управлять реципиентом вполне устраивала ученых Института Времени. Они то, как раз, именно наблюдением и занимались. А чтобы по-настоящему «оседлать» жертву, приходилось проделывать более существенную работу, одним из этапов которой было прямое проникновение в своем физическом теле в интересующую эпоху. В памятке упоминался "контакт психоматриц категории «А». Как я понял, само время отрицательно влияло на возможность "подавления матрицы иновременного реципиента". И чем больший временной период разделял донора и реципиента, тем слабее был контакт. К примеру, из их (пришельцев) счастливого XXIV века люди начала первого тысячелетия даже не «читались». Не то что — управляться! Судя по отдельным записям, у институтских исследователей где-то в средних веках находилась промежуточная база.

Изучение всего попавшего мне в руки материала только прибавило загадок. Если пришельцам, для того, чтобы подавить психоматрицу реципиента, требовалось прямое нахождение в том же временном отрезке, то как тот же маневр удался Олегу, разделенному со своим «носителем» доброй сотней лет? И как, в конце концов, скажутся на нашем настоящем те фокусы, что вытворял сейчас Олег в XIX веке? Прецедентов я в записях пришельцев не нашел. «Иновремяне» никогда не вмешивались в ход истории, а "полное внедрение" им было нужно лишь для направления «носителя» в нужное место для более полного наблюдения за каким-нибудь интересным событием.

А может ничего и не будет? Изменения, внесенные Олегом в исторический процесс, постепенно нивелируются и дадут в итоге нулевой результат? Ведь чем он располагал? Некоторой информацией о событиях вековой давности? Так через какое-то время эта информация устареет, раз уж он так рьяно взялся "тасовать колоду" персонажей.

Эх, ему бы подкрепление в виде справочника по материаловедению и учебника прикладной механики! А еще лучше — индустриальную базу, аналогичную хотя бы довоенной, тридцатых годов XX века!

Ведь сколько не переставляй фигуры на шахматной доске, больше их не станет! От перемены мест слагаемых — сумма не меняется. Ну, если вы, шахматист-гроссмейстер — профессионал, вы справитесь. А если простой любитель, как Олег? К тому же, совершенно не готовившийся к партии и разыгрывающий сейчас этюд исключительно по памяти? Как тогда? К тому же ваш противник — Ее Величество История!

А вот если у вас на доске в два раза больше фигур, и все они — ферзи? Игра пойдет гораздо веселей! Но пока игрок сидит за доской, кто-то должен сделать ему эти лишние фигуры… Волей-неволей напрашивалось, что в одиночку Олегу не справиться. Для полного загиба вектора истории ему нужен помощник, готовящий индустриальную базу. И этим помощником мог стать только я. Не посвящать же чужих людей в тайну "Золотого ключика" к прошлому? Да и кому еще будет интересно заниматься прогрессорством без всякой надежды увидеть когда-либо плоды своих усилий?

Но… бросить всё нажитое непосильным трудом? Успешный бизнес, отлаженную личную жизнь, комфорт, в конце концов, ведь там еще и ватерклозет не изобрели (или изобрели?)… Оставить свое бренное тело, наконец? Ради чего?

Толчок к действию произвел разговор, произошедший на днях…

Мой компаньон уговорил меня съездить за город, поиграть в современную «Зарницу» для "настоящих мушшын" — страйкбол. "Дети, чистые дети" — подумал я, наблюдая, как холеные топ-менеджеры в новеньких американских камуфляжах выгружают из багажников крутых тачек страйкбольные «приводы», в точности имитирующие реальное оружие. Мама дорогая! Такую экзотику мне доводилось видеть только на оружейных сайтах. Немецкие штурмовые винтовки G36, австрийские Steyr AUG, французские FAMAS, американские карабины Colt М4, швейцарские автоматы SIG 550… И всё это хозяйство густо увешано коллиматорными и оптическими прицелами, тактическими фонарями и лазерными целеуказателями.

Я, в своей старой, выгоревшей и застиранной комке отечественного образца, да с самым дешевым, не прошедшим многоуровневый «кастомайзинг» приводом, выглядел на фоне "крутых парней" "подносчиком боеприпасов"! Но развернувшиеся в замусоренном подмосковном лесу "боевые действия" быстро поставили всё на свои места. Когда мне надоело перестреливаться с расстояния в тридцать метров через густой кустарник, «ловивший» почти все страйкбольные «снаряды» — шарики, я сделал то, к чему привык — обошел противника с фланга. Естественно, что никакого охранения «противник» не выставил, да и сами «бойцы», разгоряченные игрой, обнаруживали обошедшего их стрелка только после третьего моего выстрела, да и то — в голову. Перещелкал я их довольно быстро, и двух минут не прошло. Испортил пацанам отдых! — ворчали игроки, возвращаясь на «исходную». Даже члены моей команды и те были недовольны столь обескураживающим исходом поединка. Они-то настраивались на долгую бестолковую беготню, неприцельную перестрелку и смешные для профессионала "тактические перестроения в составе малой группы".

Так и получилось, что на накрытой после «сражения» "поляне" я сидел в гордом одиночестве. Тут-то ко мне и подсел этот парень, хозяин сети автосервисов. Он резко выделялся из массы в целом культурных ребят устаревшим «пацанским» стилем — носил на пальцах огромные золотые «гайки», а на шее — золотую цепочку весом под три кило. Да и речь у него была… через слово — мат. Нет, он не старался оскорбить собеседника, он не ругался — он так разговаривал. При знакомстве парень представился Вованом.

— Ты эта, тля, слышь, брателла… — неопределенно начал Вован, скользнув взглядом по аккуратной круглой заплате на плече моей куртки, следу давнего ранения. — Твой кореш, сцуко, пездел, что ты, тля, типа три войны прошел.

"Опять за старое взялся, — беззлобно помянул я своего компаньона, — ну сколько раз говорить, чтобы не трепал языком о моих подвигах!"

— Да, было дело, — кивнул я, моля, чтобы не начались расспросы по принципу: а как там было?

— А это, тля, типа Гражданская и Отечественная? — уточнил Вован, на этих войнах, видимо, его познания в истории Отечества заканчивались.

Глухо хмыкнув, я понял, что от объяснений не отвертеться, к месту вспомнив увиденную несколько лет назад сценку в Измаиле. Там мальчик спросил своего папу, показывая на памятник Суворову: мол, кто это? Суворов, ответил отец. Любознательный мальчик продолжил: А за что ему памятник поставили, он что, как Чапаев фашистов рубал?

— Нет, Вован, это Приднестровье, Абхазия и Сербия, — терпеливо пояснил я. Олег называл людей, подобных моему собеседнику, имбецилами.

— О-о-о-о, тля-я-я-я! — протянул Вован, переваривая полученную информацию, и через минуту тщетных мозговых усилий задал новый вопрос: — А ты там, тля, типа хачиков резал?

— Нет, я артиллерист — в Приднестровье и Абхазии взводом минометов командовал, а в Сербии — установкой "Акация".

— А-а-а-а, тля-я-я-я-я! — новая порция информации с массой незнакомых слов так напрягла "могучий ум" Вована, что мне на секунду показалось — еще чуть-чуть и его «процессор» перезагрузится. Но Вован с честью вышел из этого испытания. Отбросив, видимо, осмысление сути моего ответа, собеседник задал очередной вопрос: — А ты, тля, типа за кого там воевал?

— За наших, — грустно улыбнулся я, по лицу Вована поняв, что такой ответ он не осилит никогда. Больше вопросов не было.

Вернувшись домой, я в очередной раз включил просмотр сериала "Олег в XIX веке". Но сейчас действие не радовало глаз. Меня грызла одна мысль — Олег продолжает бой, он до сих пор сражается "за наших". А я? Променял свои принципы на сладкую жизнь. Стреляю краской, а не пулями, а потом пью водку с дебилами, которым в прежние времена и руки бы не подал!

С этого момента я твердо решил отправиться на подмогу командиру.

Приняв это судьбоносное решение, я начал всестороннюю подготовку. Не хотелось пускаться в дебри времени невооруженным. И «Калашник» бы мне не помог, хотя я, как мог, постарался запомнить чертежи. Основное мое вооружение — технологии, а проблема в том, что держать массу специфических и весьма точных знаний предстояло в голове. Конспекты с собой не возьмешь. Поэтому я выбирал только те изобретения, до которых люди XIX века не додумаются. Я сам теперь становлюсь оружием, и моя боевая эффективность напрямую зависит от количества патронов (знаний), умещающихся в магазине (голове).

И набивал я свой «магазин» настолько плотно, что к вечеру пухла голова. Жалко, что мне не 20 лет, когда любая, даже совершенно ненужная информация легко ложится на молодой мозг. Однако, основной проблемой оставалось обеспечение моего прикрытия. Если Олега прикрыл я, то кто поможет мне?

В принципе, надежный человек был. Мой родной дедушка Владимир Альбертович Политов, генерал-лейтенант в отставке. После гибели отца в Афгане, дед обеспечил мне "твердое мужское плечо". Именно он благословил меня вопреки протесту матери на первую боевую командировку в Приднестровье. Сейчас дед, ветеран ГРУ ГШ ВС СССР[68], жил отшельником на своей небольшой дачке в Тульской области.

В ближайший выходной, прихватив пару бутылок настоящего армянского коньяку, другого старик не употреблял, я отправился к деду за советом. Альбертыч, словно почувствовав, встречал меня у ворот дачного товарищества. Я всегда поражался этой способности деда — знать, когда к нему пожалует очередной визитер. Со временем я даже перестал предупреждать старика о своих планах, проверяя и каждый раз убеждаясь, что Альбертыч верен себе — подъезжая к даче, я видел у ворот высокую, слегка сутулую фигуру генерала.

— Ну, Димка, рассказывай, с чем пожаловал! — приказал дед, после традиционного легкого перекусона "с дорожки" и первой рюмки «Юбилейного». — Чувствую, что-то серьезное опять задумал. Как бы не в очередную командировку собрался? Так вроде в мире сейчас тихо! Не в Чечню же, упаси бог?

Спокойно смотревший и даже поощрявший мои поездки "на войну", дедушка был резко против моего закономерного желания отправиться в мятежную республику, назвав Чеченскую кампанию "грязной политической игрой". Даже поругавшись с ним тогда, я все-таки послушался совета, за что потом был несказанно деду благодарен.

Сейчас, подивившись в очередной раз интуиции старика, я, внутренне усмехнувшись (ох, и удивлю я дедулю!), рассказал ему обо всех произошедших событиях и в доказательство показал ноутбук пришельцев.

Альбертыч не разочаровал меня. Он даже и бровью не повел на мой невероятный фантастический рассказ. Молча выслушав до конца, дед бегло просмотрел несколько файлов на компе, посмотрел список «реципиентов», уделив особенное внимание своему собственному досье.

— Нда, история… — задумчиво хмыкнул старик в итоге, — кстати, в моем досье ошибка — в Анголу-то я в 1977 году ездил, а не в восемьдесят седьмом! Вот уж не думал, не гадал, что доживу до встречи с потомками, хотя тему их визита мы еще с шестьдесят второго года разрабатывали. Были основания… да.

Я глянул на деда в некотором обалдении. Вот так! Хотел старика удивить, а вышло, что он сам меня огорошил.

— А не показалось ли тебе, Димка, что информацию о себе и этот прибор пришельцы твоему другу специально "слили"? — дед пристально глянул на меня. — Какими бы они там у себя в будущем вегетарианцами не были, но такого прокола, как пьянка в незнакомом месте, с незнакомыми людьми разведчики любой степени подготовки себе позволить не могут!

Ни хрена себе вопросики! Я чуть в осадок не выпал! А ведь верно старик говорит! Что это за разведчики, которые позволяют себе "расслабится по полной" в боевой, можно сказать, обстановке?

— Ну, ты, дед, и задачки задаешь! — я наполнил рюмки. Мы быстро чокнулись, махнули и закусили лимончиком. — В таком разрезе я на данную проблему не смотрел!

— Напрасно! — сурово отрезал Альбертыч, — чему я тебя учил? Обстановку надо оценивать со всех сторон! Если происходит непонятное тебе событие, представь, кому оно выгодно! А ты решил, что тебе всё понятно — дураки пришельцы нажрались до свинского состояния и подарили тебе секретный прибор!

— Получается, что Олежек сейчас, думая, что вершит судьбу России, представляет из себя марионетку? И я, собираясь ему помочь, лью воду на мельницу неведомых сил? — думать такое было неприятно.

— Мне, почему-то, кажется, что слив информации и потеря прибора — инициатива частного лица, ну, или группы лиц, — спокойно поправил меня дед. — Ты упомянул, что Олега уже навещала дама с подсаженной матрицей донора, имеющая целью забрать его из прошлого… Вполне естественно, что эта операция была инспирирована руководством Института Времени. Следовательно, руководство сложившейся ситуацией недовольно. Из чего я заключаю, что передача информации и прибора в планы верхушки не входила. С девяностопроцентной вероятностью могу утверждать — инициатива всего дела исходила от второго пришельца — Леонида. А вот зачем ему всё это нужно — вопрос отдельный!

— И что же теперь делать? — растерянно спросил я. Все мои планы летели к черту.

— Делай, что задумал! — резко отрезал старик. — Если есть хотя бы небольшой шанс, что вы своими усилиями сможете сломать установившуюся историческую последовательность, при которой России разные карликовые государства все время звездулей взвешивали, а потом, силами своей агентуры переворот устроили… то надо этот шанс использовать! Говори, Димка, что мне надо будет сделать конкретно?

— Так, это… — промямлил я, сраженный решением старика, но тут же взял себя в руки. — После моего ухода тебе нужно обеспечить моему бренному телу нормальные условия существования. Пускай меня, как Олега, на искусственное питание посадят. С массажем и миостимуляцией. Чтобы в случае возврата я развалиной не был.

— Финансирование проекта? — деловито поинтересовался старик.

— Переведу на тебя все свои активы, — ответил я. — Дела в моей фирме отлажены, компаньон и один справится. А ты, со своей стороны сумеешь проследить, чтобы он не забаловался и крысятничать не начал. Я думаю, что было бы практичней, если мы будем лежать в одной палате с Олегом.

— Если ребятки из Института Времени свой хлебушек не зря едят, а сомневаться в их профессионализме глупо, то такой кульбит для них будет настоящим подарком! — усмехнулся Альбертыч. — Ну, как же! Второй случай необъяснимой летаргии! Сразу догадаются, кто прибор увел, а потом и на меня выйдут! Хотя… — дед призадумался, — а не поймать ли мне их на живца? Кое-кто из моих учеников еще в строю, думаю, что и тему иновремян Управление не закрыло. Тут намечается интересная оперативная игра… — старик словно хлебнул стопарик эликсира молодости — плечи расправились, в глазах появился хищный блеск, ноздри раздулись, чуя запах добычи, — да, пожалуй, так и сделаем — положим вас в одну палату, так мне будет удобней отслеживать «шевеления» пришельцев!

Я, в шоке от услышанного, только молча кивнул и выпил еще рюмочку коньяку. Эх, не знаю собственного деда! Старый конь встрепенулся от звука боевой трубы!

— Так, а теперь, Димка, давай, показывай, как с этой хреновиной управляться! — дед кивнул на ноутбук. — Хочу быть в курсе твоих подвигов!

Ну, здравствуй, светлое прошлое! Открываю глаза и с любопытством осматриваюсь. Так, тело мне досталось неплохое, но в плане физической подготовки запущенное. Ладно, потренируем, поднакачаем… И как они тут спят? Задница тонет в пухлой пуховой перине, а сверху толстое одеяло, тоже пуховое. Еще и ночная рубашка! И всё это несмотря на то, что за окном должен быть сентябрь. Сентябрь 1884 года.

Путем долгих раздумий я пришел к выводу, что внедряться в ближайшее окружение Олега нет смысла — этак я пойду за ним паровозиком, практически не влияя на реальность. Да и в его окружении почти все действующие лица проходили под грифом "только наблюдение". Крепкие духом ребята.

А для поднятия российской промышленности нужен был человек финансово независимый, причем обладающий достаточно большим капиталом. Идеально для моей цели подходили русские купцы-миллионщики. Однако проработка базы потенциальных реципиентов выявила неприятную для меня особенность — почти все купцы, живущие в нужный период, тоже проходили под грифом "только наблюдение". Это было понятно — слабовольный человек много денег не наживет.

Но все же нашел я одну подходящую кандидатуру. Купец первой гильдии Александр Михайлович Рукавишников. Из нижегородской ветви знаменитой купеческой фамилии. Младший, пятый сын Михаила Григорьевича Рукавишникова, прозванного "железным стариком". Прозванного так и за характер и за направление бизнеса. После своей смерти в 1875 году он оставил своим многочисленным отпрыскам (пять сыновей и две дочери) по 2–3 миллиона рублей — сумма вполне подходящая для моей цели. Что удивительно, среди детей Михаила Григорьевича было три сына, подходящих для внедрения. Вторым был Сергей, старше Александра на десять лет. Но Сергей уже успел к 1884 году профукать большую часть наследства, потратившись на сооружение грандиозного "семейного гнездышка" — трехэтажного особняка, до сих пор радующего жителей Нижнего Новгорода изысками архитектурной эклектики[69]. К тому же Сергей был женат, а Александр еще нет. А мне как-то не хотелось получать вместе с капиталом чужую жену. Третьим в списке шел Митрофан, четвертый сын Михаила Григорьевича. Этот мне не годился по эстетическим соображениям — в детстве его уронила нянька, и он стал горбуном. Да и в настоящее время большая часть его доли ушла на безумные «свадьбы» с проститутками.

Путаясь в длинной ночной рубашке, я с трудом сполз с высокой кровати и прошлепал босыми ногами по спальне в поисках зеркала. Должна же где-то здесь быть ванна? Ан нет — в углу я обнаружил причудливую деревянную тумбочку, на которой красовались тазик с кувшином, а рядышком приютился ночной горшок. Это что же, вот такие у миллионеров санитарно-гигиенические удобства? Зеркальце здесь было, но маленькое, в две ладони величиной. Побриться и то будет затруднительно. А я так хотел посмотреть на свое новое тело в полный рост. Придется по-другому…

Представляя, как сейчас хихикает дед, видя на мониторе мои потуги, я снял ночнушку и принялся знакомиться со своим реципиентом. Ну, что же… Первое впечатление благотворное — руки-ноги на месте, то, что между ног — тоже. Пуза нет, мускулатура слаборазвита, но это мы исправим… Вот за ощупыванием меня и застукали!

Дверь внезапно, без стука, распахнулась и на пороге возникла толстая тетка, с круглым румяным лицом. «Нянька» — подсказала мне память реципиента.

— Это что же ты, Александр свет Михайлович, делаешь? — грозно завопила она. — Никак рукоблудием решил заняться? Да и стоишь голяком на сквозняке! А ну как простудишься? Немедленно оденься!

Вот как! Парень уже четвертной разменял, а до сих пор по указке няньки живет. Правильно сказал мой дед, проглядывая досье кандидата на внедрение: "великовозрастный балбес". Все свое свободное от сна время мой герой проводил за чтением церковных книг, беседами с бабками-богомолками и раздачей милостыньки. А может и к лучшему, что он не тратил состояние на водку и баб, как братец Митрофанушка.

— Закрой рот, Марковна! — грубо бросил я разбушевавшейся старушке.

— Ах, ты… ах, ты! — буквально задохнулась от возмущения нянька, замахиваясь на меня пухлым кулачком.

Но я просто молча глянул на нее и Марковну словно сдули. Она испуганно отскочила к двери и вдруг залилась слезами. Я даже не оглянулся — все равно ведь придется её строить в три шеренги, так почему бы не начать прямо сейчас.

Я наклонился к крохотному зеркалу, пытаясь рассмотреть свое лицо. Хорошая такая физиономия, носик курносый, глазки голубенькие, щечки-яблочки. Отличный образчик русского генофонда. А что это такое на щеках? Я ощупал подбородок — так и есть — реденькая бороденка. Нет, ну с этим мы будем беспощадно бороться! Я, было, открыл рот, чтобы приказать няньке принести бритву и остальные принадлежности, как память Александра услужливо подсказала, что бритвы нет во всем доме. Ну, не положено уважающим себя купцам ходить с босым лицом. Ладно, отложим на потом…

— Кончай хныкать, Марковна! — взбодрил я няньку. — Неси умываться, да прикажи Захару коляску закладывать.

— А покушать то, батюшка, Александр Михайлович? — недоуменно спросила нянька. — Да и куда вы в такую рань?

— Некогда мне завтракать, Марковна! — отрезал я, — а поеду я к брату, Ивану Михалычу.

Иван Михайлович был, после смерти патриарха, старшим в семье. Он держал свой банк и несколько железоплавильных заводов. Весь капитал моего носителя находился в банке братца, который регулярно, раз в месяц, отстегивал младшенькому на жизнь довольно крупную сумму. Александру этих денег вполне хватало на содержание себя, небольшого особнячка, двух десятков человек дворни, да на щедрые подаяния "святым людям". А вот лично мне нужна вся сумма, причем в единоличное пользование. Вот об этом я и решил переговорить с Иваном, не откладывая дело в долгий ящик.

Но выехать немедленно мне так и не удалось. Нянька буквально повисла на мне, вереща, что не отпустит никуда, пока я "не поснедаю". Бить мне ее не хотелось, а без физического воздействия вырваться из дома было проблематично. Пришлось подчиниться заведенному в доме распорядку.

Под строгим взглядом Марковны я помочился в горшок и ополоснул морду из тазика (надо будет завести в доме ватерклозет и душ!). Приготовленная одежда заставила задуматься над умственными способностями моего реципиента. Длинная, чуть ли не до колен плисовая рубашка навыпуск, черные суконные шаровары и шевровые сапоги. В качестве нижнего белья — льняная распашонка без ворота и подштанники. А на улице градусов двадцать пять тепла! Эх, упрею…

На завтрак было подано такое количество еды, что на миг закралось сомнение, а не ждем ли мы к столу гостей. Пироги с картошкой, пироги с вязигой, пироги с грибами, каша гречневая и каша перловая, стопка блинов высотой в полметра. Из напитков был морс клюквенный и смородиновый, компот вишневый и трехведерный самовар чая.

Обожрусь и помру молодым! — мелькнуло в голове. Но руки привычно стали прибирать со стола кушанья, а челюсти автоматически включились в работу, перемалывая гору еды. Остановить этот процесс удалось лишь с большим напряжением воли. Под оханья и причитания няньки, я решительно встал из-за почти полного стола и велел закладывать коляску.

Нет, быстро работать в этом доме не привыкли. Обленившийся кучер провозился целый час, за что получил от меня увесистый пинок в разжиревшую задницу. Так… первоначальный план — поехать к Ивану Михалычу срывался. Тяжеловато мне будет требовать от братца деньги, выглядя при этом, как деревенский дурачок. Надо сперва прибарахлится! На мое требование к няньке выдать мне тысячу рублей, та снова залилась слезами, умоляя "Александра свет Михайловича" не дурить. Опять пришлось на неё прикрикнуть. На этот раз подействовало быстрее. Утирая слезы передником, Марковна достала из-под образов в столовой чистую тряпицу, в которой и оказались завернуты "карманные денежки".

Марковна начала было, слюнявя пальцы и проговаривая цифры вслух, отсчитывать требуемую сумму, шурша здоровенными, как наволочки, купюрами, но я грубо пресек сей, собирающийся затянуться надолго, процесс, просто отобрав у старушки все деньги и, не глядя, сунул их в карман шаровар. Навскидку там было тысяч пять.

Марковна вознамерилась было снова пустить слезу, но, наткнувшись на мой взгляд, примолкла. Провожали меня в полном молчании. Причем во двор высыпали все обитатели особняка, включая поломоек и поварят. Под аккомпанемент шумного сопения домочадцев я и выехал со двора.

— Эй, Захар, давай гони на Мещерскую! — окликнул я кучера.

— Дык, барин, банк то на Рождественке стоит! — лениво ответил кучер, явно игнорируя приказ.

— Делай, что велят, козел, и без пререканий! — рявкнул я, отвешивая зажравшемуся халдею крепкий подзатыльник. Ошарашенный невиданным обращением, кучер хлопнул вожжами по крупу каурого смирного мерина. Тот, бедолага, видимо тоже не привык к такому. Дернувшись с перепугу, мерин взбрыкнул и потрусил неуверенной рысцой.

Мещерская улица была признанным «Бродвеем» Нижнего. На ней стояли самые большие и шикарные магазины, рестораны и трактиры. Прокатившись вдоль зеркальных витрин, я присмотрел магазин одежды средней руки и велел Захару остановиться. На этот раз команда была выполнена беспрекословно.

Приказчиком в магазине (или по-нашему менеджером по продажам) оказался молодой человек с прилизанными жидкими волосиками и малюсенькими усиками, одетый в жуткий клетчатый кургузый пиджачок. "К такому пиджачку хорошо подойдет соломенная шляпа-канотье, — мельком подумал я".

При виде меня в глазах приказчика мелькнуло удивление, но он тут же взял себя в руки.

— Чего-с изволите, милостивый государь? Есть отличная ткань из Шотландии, есть Лионский бархат, есть… — затараторил паренек, расплывшись в самой любезной улыбке.

— Мне бы, уважаемый, модный журнал посмотреть, — хмуро буркнул я, представляя, что сейчас там увижу. На фоне этого ужасного пиджачка мой наряд выглядел… более уместным!

— Да, да, конечно! — немного смешался приказчик, доставая из-под прилавка стопку журналов. Нда… на наши глянцевые издания эти произведения местной полиграфии не походили решительно, напоминая скорее толстые газеты. Но, тем не менее, картинки в них были, пусть и бледноватые, но цветные.

Предчувствие меня не обмануло — последние веяния мужской моды отличались крайней, на мой вкус, нелепостью. Коротенькие, чуть ниже пояса пиджачки, коротенькие, по щиколотку узкие брючки. Неужели здесь нет приличных костюмов? Тут я пожалел, что не внедрился в окружение Олега — по крайней мере, в мундире я выглядел бы по-человечески.

— Вот что, любезный, позови-ка своего хозяина! — мрачно сказал я, продолжая меланхолично листать журналы.

Офигевший приказчик кивнул и скрылся в подсобке. Не прошло и минуты, как передо мной нарисовался хозяин магазинчика — толстый лысый дядька, одетый в коричневый сюртук. Вид у него был недовольный — судя по тому, что он вытирал жирные губы кружевным платочком, я оторвал человека от еды.

— Так что вы хотите, сударь? — нелюбезно поинтересовался толстяк, окидывая меня оценивающим взглядом. Видимо мой вид заставил его усомниться в моей кредитоспособности, потому как следующая фраза прозвучала уже откровенно по-хамски: — мы тут шароварами не торгуем!

Я вскинул на мужика глаза и тут с толстяком произошла интересная метаморфоза. Он неожиданно побелел, хватанул открытым ртом воздух, в его глазах мелькнуло безмерное удивление, но удивление другого рода, нежели давеча у приказчика. Он явно меня узнал, вернее, узнал моё нынешнее тело.

— Ххосподи! — выдохнул он наконец. — Уважаемый Александр Михайлович! Что же вы сразу не сказали, что это вы? А то мой дурак, — пинок в бок изумлено пялившемуся на эту сцену приказчику, — прибегает и говорит, мол, какой-то мастеровой хозяина требует! Я выхожу, а здесь вы! Что вам угодно, Александр Михайлович? Всё, буквально, всё сделаем!

— Вот что, любезный…э… — я тщетно поискал в памяти Александра имя этого человека. Вполне естественно, что тот знал в лицо представителя богатейшей в городе семьи. Но вот представитель семьи видел его в первый раз.

— Фролов! Савелий Федотович Фролов! — радостно отрекомендовался хозяин. — К вашим услугам, милостивый государь!

— Вот что, любезный Савелий Федотович, — повторил я, — мне пришло в голову обновить свой гардероб. Что порекомендуете? Только не из этого ассортимента, — я брезгливо отодвинул журналы, — последние моды из Парижа мне не подходят. Что сейчас носят деловые люди?

Фролов оторопело пялился на меня минуты две. Всё это время в лавке висело гробовое молчание. Приказчик вообще не дышал, напоминая статую. Наконец в глазах Савелия мелькнуло понимание, он жадно облизнулся — обновить гардероб миллионера — это же приличный куш.

— Очень, очень хорошо! — счастливо возопил Фролов. — Я буду несказанно рад помочь такому человеку! Прошу, прошу вас, пройдемте в примерочную!

Из лавки я вышел спустя два часа, совершенно обновленным. Магазинов готовой одежды, в нашем понимании, здесь не существовало, поэтому с меня сняли мерку и тут же, на месте, раскроили ткани и наскоро, на белую нитку прикинули три костюма и сюртук. Окончательно вещи должны были быть готовы только завтра, но в мастерской уже висела готовая тройка, заказчик которой не потянул цены. Костюм был вполне приличный, из тонкой, темно-бежевой чесучи. Мне он сразу понравился, и портной за десять минут подогнал его по моей фигуре. Тут же на месте мне подобрали несколько рубашек и галстуков, две пары ботинок. К счастью, в примерочной было большое ростовое зеркало и мне удалось, наконец-то, как следует себя рассмотреть. Что ж… Я остался доволен новым приобретением — парень был довольно высокого роста, под метр девяносто, с широкими, хотя и костлявыми плечами. Мускулы действительно слабоваты, кожа на теле очень бледная, да еще и в мелких прыщиках. На лице тоже присутствовали прыщи — последствие неправильного питания. Я припомнил завтрак… Хм… если Александр так питался каждый день, то удивительно, что он еще пузо не отрастил. Видимо дело было в худощавой конституции. Волосы на голове были довольно длинными и малость спутанными — не любил парень причесываться. Бороденка же была откровенно смешной — три волосинки в шесть рядов, смех один. Заметив, что я недовольно морщусь, пытаясь расчесать пальцами густую русую гриву, Фролов заметил, что его приказчик уже давненько учится на парикмахера и вполне может помочь мне с прической прямо сейчас. Это меня порадовало, и я бестрепетно согласился стать жертвой куафюра-недоучки, справедливо рассудив, что хуже уже не будет. Прилизанный паренек подстриг меня достаточно умело, а также сбрил дурацкую бороденку, оставив лишь легкий пушок над губой — пародию на усы. Это я вовремя вспомнил, что в нынешнем благословенном веке мужчины с совершенно босым лицом не ходят.

От местного аналога бриолина я отказался, просто зачесал волосы назад. В итоге, все услуги обошлись мне всего в сто пятьдесят три рубля шестьдесят семь копеек, что меня несколько смутило. Из далекого будущего казалось, что цены были выше…

Плата за шитье была такой: сюртука — 8 рублей, брюк — по 2 рубля 50 копеек, жилет — 2 рубля, пиджаки — от 5 до 8 рублей. Плюс к тому стоимость тканей, из которых самая дорогая — чесуча — тянула всего на 1 рубль 15 копеек за аршин.

Мой внешний вид настолько изменился, что когда я сел в коляску, Захар, не узнав меня, лениво буркнул:

— Ну, куды, куды прешь?

— Под муды! — веско сказал я, отвешивая кучеру новый подзатыльник. — Вот теперь едем на Рождественку!

Морда у кучера стала… настолько своеобразной, особенно цвет, что я громко, в голос, расхохотался. Захар судорожно вздохнул, очумело мотнул головой и свистнул вожжами. Застоявшийся мерин неожиданно пошел галопом, а я удовлетворенно откинулся на спинку сиденья — фокус удался! Теперь и братец Иван Михалыч будет ошарашен, а с ошарашенным, выбитым из колеи купцом договориться будет проще!

Здание банка Рукавишниковых, так же как дворец на Волжском откосе, продолжает украшать Нижний и в XXI веке. Красивый двухэтажный дом в стиле "русского барокко". Со вкусом у Ивана Михайловича, в отличие от Сергея всё было в порядке. Впрочем, как и с умом. Он постоянно прокручивал сложные многоходовые сделки, спекулируя железом и солью. Рисковал, конечно, проигрывал, причем иногда на таких сделках терялись довольно крупные суммы. До полумиллиона включительно. Но чаще выигрывал. Жил Иван Рукавишников только интересами бизнеса. Я знал, что он приезжает в контору ни свет, ни заря, а уезжает домой только заполночь. Но, несмотря на подобный фанатизм в работе, труд его был непроизводительным. Деньги приносили деньги, только и всего. Железоплавильные заводы, поставленные патриархом Михаилом Григорьевичем, постепенно приходили в запустение. И я точно знал, что к 1890 году самый большой завод, стоящий в Канавине[70], полностью устареет и пойдет с молотка за смешную сумму в 5500 рублей. А к началу XX века спекуляции доведут семью до финансового краха. Допустить подобное развитие событий я не мог.

Я беспрепятственно прошел в контору, провожаемый равнодушными взглядами служащих. Кабинет брата находился на втором этаже. Перед кабинетом располагалась обширная приемная, где сидели два приказчика и помощник. Естественно, что никаких длинноногих секретарш-блондинок и в проекте не было.

При моем появлении все трое вскинули глаза на "нарушителя спокойствия". В глазах я заметил легкое удивление — не все посетители поднимались на второй этаж. Этого удостаивались только, говоря современным языком, VIP-персоны. Узнать во мне брата своего босса приказчики не могли — Александр вообще никогда не появлялся в этом месте. Но чесучовый костюм говорил, что носящий его — человек небедный (встречают по одежке!). Поэтому помощник, почти точная копия давешнего "менеджера по продажам", такой же прилизанный молодой человек с тонкими усиками, только одетый более консервативно, встал из-за стола и вежливо поздоровавшись, поинтересовался у меня целью визита.

— Любезный! — томным голосом начал я. — Доложите Ивану Михайловичу, что его хочет видеть брат Александр.

На лице секретаря не дрогнул ни один мускул. Только усики приняли почти вертикальное положение. Кивнув, молодой человек прошел в кабинет. Из-за неплотно закрытой двери донеслось:

— Что за глупые шутки?!! — братец не мог поверить в визит Александра. — Гоните в шею этого самозванца! Нет, погоди, я сам его с лестницы спущу!!!

Дверь рывком распахнулась и на пороге возникла тщедушная фигурка «братика» Ивана. Интересно, как с такой комплекцией он собрался меня с лестницы спускать? На грозном лике "старшего в роду" последовательно прошла целая гамма эмоций. Начиная от праведного гнева — к узнаванию и далее — до безмерного удивления. Я сполна насладился произведенным впечатлением.

— Ну, здравствуй, братец Иван Михайлович! — разрушил я милое очарование "немой сцены".

— Э-э-э-э-э-э! — только и смог выдавить Иван. Если бы небо обрушилось на землю или пошел дождь из лягушек, он бы удивился меньше. Приказчики, пораженные нетипичным поведением хозяина привстали из-за столов и пялились на «спектакль», раскрыв рты.

— Или ты, братец, не рад меня видеть? — кротко вопросил я.

— Сашенька? — зачем-то решил уточнить Иван.

— Он самый, Ванечка! — продолжая издеваться над банкиром, медовым голоском пропел я. — Во плоти! Пощупать хочешь?

— Э-э-э-э-э-э! — Похоже Ванин мозг, попытавшийся осмыслить нестандартную ситуацию, начал перезагружаться. Как бы он еще и форматирование не запустил!

— Может, пригласишь в кабинет? — я решил прийти на выручку Ивану. Тот только рукой махнул, мол, заходи.

В кабинете Ивана Михайловича можно было смело устраивать соревнования по игре в волейбол. От двери до рабочего стола расстояние составило (я считал!) 33 шага! Сам стол был размером с бильярдный. Сходство еще больше усиливала обивка из зеленого сукна. По внешнему краю этого шедевра столярного искусства шла низенькая деревянная балюстрада с причудливыми балясинами. Большую часть столешницы занимал грандиозный бронзовый чернильный прибор в виде двух римских колесниц.

Прямо над хозяйским креслом, резная деревянная спинка которого напоминала вычурные башни средневекового замка, висела большая, писанная маслом картина, изображавшая основателя ветви рода — "железного старика" Михаила Григорьевича. На противоположной стене с ним «переглядывался» ростовой портрет Его Величества Императора Российского Александра Третьего.

Усевшись на свое законное место, братец помолчал минуту, восстанавливая душевное равновесие, грубо нарушенное резкой сменой моего имиджа. Я в это время, вальяжно развалившись в гостевом кресле, делал вид, что любуюсь бликами солнца на носках своих лакированных туфель. Молчание затягивалось, но я совершенно не переживал по этому поводу — пусть первый ход сделает братец. Наконец Иван достаточно пришел в себя, чтобы задать осторожный вопрос:

— Что-нибудь случилось, Сашенька?

— Нет, Ванечка, совершенно ничего не случилось! — безмятежно ответил я, переводя взгляд с туфель на переносицу брата.

— Да, но… — Иван проглотил вопрос типа: зачем ты так вырядился? Закончил братец более округло: Но твой вид…

— А что такое? — деланно озаботился я, отряхивая лацканы пиджака от несуществующих пылинок. — Галстук криво повязан?

— Нет, но… — Иван снова замялся, пытаясь сформулировать свои мысли.

— Вот, что, братец Иван Михайлович… — мне надоело ломать комедию, и я решил взять быка за рога. — Мне нужны деньги!

— Так я ведь уже переводил тебе десять тысяч рублей в начале месяца!

— Ты меня не понял, Ванечка! — елейно ответил я. — Мне нужны ВСЕ мои деньги!

— Но… но… зачем?!! — Ивана чуть удар не хватил.

— Да вот, решил самостоятельно заняться торговлишкой, по примеру батюшки нашего, — выразительный взгляд на портрет предка.

— Но ты же… — концовка вопроса повисла в воздухе.

— … ничего в этом не понимаю? — закончил я.

— Да! — буквально выдохнул Иван.

— Ничего, Ванечка, — кротко сказал я. — Как-нибудь разберусь! А теперь вели принести бухгалтерские книги. Я хочу посмотреть текущее состояние дел.

Это требование окончательно добило Ивана Михайловича. И без того тщедушный, он словно стал в два раза меньше.

— Э-э-э! Это сейчас невозможно! — проблеял Иван. — Они… они сейчас у аудиторов! Точно, они у аудиторов! На проверке!

Врет! — убежденно подумал я, а вслух сказал:

— И когда эта… проверка закончится?

— Через неделю! — неуверенно сказал Иван.

— Даю тебе два дня! — твердо сказал я, вставая. — Послезавтра с утра чтоб книги были в этом кабинете. И не вздумай подчищать — я всё равно обнаружу! И учти — по моим самым скромным прикидкам общий капитал нашей семьи составляет около 16 миллионов рублей. Из чего можно высчитать, что на мою долю приходится четвертая часть.

— Седьмая! — быстро сказал Иван.

Опять врет! — констатировал я, а вслух язвительно спросил:

— Да неужели? Сестрички вышли замуж, и их доля была выплачена в качестве приданого! Ты на этом хорошо нагрел рученьки — вместо 2–3 миллионов, выплатил по пятьсот тысяч, да и то большую часть акциями компании. Братец Сереженька забрал свою долю, которая на тот момент составляла 2900000 рублей ассигнациями, сразу после смерти батюшки и уже успел потратить половину. В деле остались только ты, я, братец Мишенька и братец Митрофанушка.

Иван Михайлович, словно громом пораженный откинулся на спинку кресла. Если бы с ним вдруг заговорил его письменный прибор, он бы воспринял это спокойней, чем вид «дурачка» Сашеньки, спокойно рассуждающего о семейном капитале!

— Но как?… Откуда узнал?… — забормотал себе под нос Иван, позыркивая на меня из-под нахмуренных бровей.

— Обидно, братец, что вы меня за мальчика держите! Братику Митрофанушке ты по сотенке тысяч в месяц платишь! — я подпустил в голос обидку.

— Но если дело только в этом… — попробовал ухватиться за соломинку Иван. — Скажи, сколько ты хочешь!

— Я уже сказал! ВСЁ! Понимаю, что капитал вложен в дело и свободных денег у тебя нет. Готов половину взять акциями компании, четверть отдашь натурой — Канавинским железоплавильным заводом. А уж миллиончик, извини, ассигнациями! — твердо сформулировал я. Уже повернувшись к двери, я бросил через плечо: — Два дня у тебя есть, послезавтра утром жди!

Я был на сто процентов уверен, что братец Ванечка непременно попытается что-нибудь в бухгалтерских книгах подчистить. К счастью, в этом благословенном веке еще не додумались до "двойной бухгалтерии"! А, попытавшись подчистить — непременно выдаст себя. В своей способности обнаружить подлог я нисколько не сомневался. Недаром в своей родной фирме я благополучно «пережил» двух вороватых главбухов, аудиторскую проверку и "конкретный наезд" Налоговой службы, чуть было не превратившийся в "маски-шоу".

Вернувшись домой, я еще на крылечке столкнулся с нянькой.

— Господи! Да на кого ты стал похож! — с ходу запричитала Марковна. — Истинно говорю — не доведет до добра твое поведение, Александр Михайлович! Сначала платье немецкое, потом дурман-трава, а там и до винопития дело дойдет!

Рассмеявшись словосочетанию «дурман-трава» (знала бы старушка, ЧТО мы в XXI веке вкладываем в эти слова!), я небрежно отодвинул Марковну с прохода и вошел в дом, кратко отдав приказ:

— Умываться и ужинать!

Нянька тут же заткнулась и порскнула куда-то в глубину дома. Вскоре уже оттуда стал доноситься ее пронзительный визг — слуги в доме были ленивы и нерасторопны. Эх, все-таки придется мне их построить в три шеренги и заставить строем ходить!

Зверски хотелось под душ, но, покопавшись в памяти реципиента, я вдруг с ужасом понял, что в доме даже водопровода и того не было. Так, а баня? Баня была, но чтобы протопить ее необходимо много времени. Сегодня попариться не получится… Из всех гигиенических процедур мне было доступно только умывание. Хотя… попросив няньку принести еще два кувшина с водой, мне удалось-таки помыться до пояса.

Нда… Это станет серьезной проблемой! — подумал я, растираясь накрахмаленным до каменной твердости полотенцем. Этак я грязью зарасту по самые… помидоры. Человеку из XXI века, привыкшему два раза в день принимать душ, здесь будет нелегко. Ладно, устройство санитарно-гигиенических удобств оставим на потом.

Ужин откровенно разочаровал. Опять пироги четырех сортов, те же каши в ассортименте, морсы, компоты и чай. Единственным разнообразием послужили щи из кислой капусты, которых утром не было. Так… с гастрономической проблемой тоже придется бороться.

После ужина я прошел в так называемый «кабинет», хотя никакой осмысленной деятельностью Александр сроду не занимался. Мне необходимо было записать несколько тезисов и я начал искать в кабинете перо и бумагу. Тщетно. Память Сашеньки услужливо подсказала, что последний раз пачкать свои белые рученьки чернилами ему довелось еще в гимназии. А посему перо и бумагу он не держал.

Я позвал няньку и потребовал необходимые предметы у нее. Как она на меня взглянула! Ну, всё! Качусь по наклонной! Мало того, что костюм «немецкий» нацепил, так еще и писать собрался! Да, недалеко уже и до курения с выпивкой! Пока я тихо хихикал над ней, Марковна принесла искомое. В романе "Собака Баскервилей" Шерлок Холмс упоминает, что собственные перо и чернильницу редко доводят до плохого состояния. Здесь и сейчас был как раз тот самый редкий случай. Чернильница загажена так, что на неё страшно смотреть, перо чуть ли не расщеплено. Бумага оказалась самой дешевой из писчих, почти оберточная. Сделав на будущее еще одну зарубку в памяти (скоро там живого места не останется!) — сменить письменный прибор, я с трудом разместился за крохотным кофейным столиком, положил перед собой лист бумаги и аккуратно выписал столбиками:

1. Бензиновый двигатель — Даймлер и Майбах — 1883 год

2. Паровая турбина — Парсон — 1883 год

3. Пулемет — Хайрем Максим — 1883 год

4. Гидравлический пресс — Витворт — 1884 год

5. Пневматические шины — Данлоп — 1885 год

6. Радиотелеграф — Герц — 1886 год

7. Электролиз алюминия — Эри — 1887 год

8. Роторное бурение — Атчинс — 1889 год

9. Автомобиль — Даймлер и Майбах — 1891 год

10. Дизельный двигатель — Рудольф Дизель — 1893 год

Да, прав был Иосиф Виссарионович, прав! Кадры действительно решают всё! Еще во время подготовки к перемещению я понял, что совершенно необязательно запоминать чертежи, если уже на месте ты можешь нанять изобретателя. Главное — обеспечить ему необходимые условия работы, включая производственно-техническую базу. А для тех изобретений, что будут сделаны только через десятилетия, вполне можно просто подкинуть идею нужным людям. Пусть даже они и воспользуются в результате подброшенной идеей немного по-другому.

То, что три изобретения из списка датируются прошлым годом, меня не смущало — это были испытания прототипов. Ведь более-менее работающий двигатель Даймлер с Майбахом создадут только в 1885-м. А Парсон доведет свою паровую турбину до ума к началу 1886-го. У того же Хайрема Максима в прошлом году проходил испытание образец больше похожий на пушку, что по весу, что по размерам, что по калибру. А Дизеля можно вообще пока не трогать — ему сейчас всего 26 лет и о двигателе имени себя он еще не помышляет. Вот годика через два…

На следующее утро Марковна, строго предупрежденная мною накануне, вошла в спальню, предварительно постучав и дождавшись разрешения. Поэтому она не видела моих занятий физкультурой, а то бы опять подняла вой, на этот раз из-за «дрыгоножества» и «рукомашества». Теплой воды принесли аж четыре кувшина, и я кое-как помылся полностью, стоя в тазике.

Поскольку бритвенный станок, впрочем, как и зубная щетка, а также масса других необходимых мелочей в доме отсутствовали, то я решил сегодняшний день посвятить шопингу. После завтрака я велел закладывать коляску. Напуганная переменами дворня больше не обсуждала моих приказаний. Даже толстозадый конюх Захар, получивший накануне десяток крепких подзатыльников, проявил недюжинную прыть.

Не успел я одеться к выходу, как запряженная коляска уже ждала меня у крыльца. Я снова двинул на Мещанскую. Перво-наперво заглянул в лавочку Фролова. Савелий Федотович порадовал меня сообщением, что первый из заказанных костюмов уже готов. Это была сюртучная тройка из тончайшего аглицкого сукна снежно-белого цвета. Почти точная копия костюмчика, в котором Никита Михалков распевал "Мохнатого шмеля".

Но к костюмам еще нужно подобрать сорочки, ботинки, галстуки. Вчера-то я взял всего по паре. Да и еще кучу другой мелочевки, отсутствие которой серьезно сказывается на имидже делового человека — запонки, булавки, часы с цепочкой и брелоками. И это не считая белья, чулок (носки еще не изобрели), носовых платков и шляп! Прикинув мысленно список, я ужаснулся! Да мне в неделю всего не собрать! И память Сашеньки не поможет — он в галантерее еще меньше меня понимал. И тут мой взгляд упал на того самого молодого приказчика, что поразил меня вчера своим кургузым пиджачком. Вот тот человек, что поможет мне в нелегком деле покупки барахла!

— Как зовут? — угрюмо спросил я.

— Т-т-тихон! — испуганно квакнул приказчик.

— Ты что, заика? — прикололся я.

— Да! — с готовностью подтвердил Тихон. — Ой! То есть, никак нет!

— Так почему заикаешься? — продолжил я развлечение. Эх, мне бы еще рекомендовать ему вырабатывать "громкий командный голос"! Так не поймут — не по военной части паренек, а до съемок культового фильма «Офицеры» остается восемьдесят лет!

Впрочем, паренек оказался понятливым:

— Разрешите рекомендоваться: Тихон Лукич Мосейков! — именно "громким командным голосом" доложил приказчик.

— Молод ты еще для "Лукича"! — в этот момент я как-то подзабыл, что мой носитель — ровесник этому парню. — Но боек! Мне нужна твоя помощь! Савелий Федотыч! — я повернулся к хозяину лавки. — Отпустите Тихона со мной на пару часиков — по магазинам пробежаться?

— Конечно, конечно! — кивая, пробасил Фролов. — Да хоть на весь день!

И он оказался прав — именно целый день наш «шопинг-тур» и занял. Мы несколько раз нагружали коляску свертками и коробками доверху, и Захар отвозил «добро» домой, пока Тихон не подсказал, что доставку вполне возможно заказывать. Надо только оставить хозяину магазина или лавки адрес и мальчишка-посыльный принесет твою покупку раньше, чем ты сам окажешься дома. Обманывать покупателей, подменяя товар или вообще «забывая» о покупке, здесь еще не научились. Через полчаса нашего поступательного движения по Мещанской пронесся слух, что купец-миллионщик скупает всё, что видит. Хозяева магазинов бросали свои конторки и выходили на мостовую, чтобы лично встретить мой экипаж. Вокруг начинали крутиться молодые продавцы, наперебой предлагая «посмотреть», "примерить", «подобрать». У меня сразу начинало рябить в глазах от разноцветных тканей. Спасал только Тихон — он рассекал процесс, словно ледокол весенний лед, безошибочно указывая на разные недостатки товара и непременно замечавшего достоинства.

— Вот смотрите, Александр Михалыч, полотно батистовое голландское, тонкое, как паутинка! — шептал он мне на ухо. — Отлично подойдет для нижнего платья. Но здесь мы его брать не будем! Агашин, жидовская морда, по три рубля за штуку[71] ломит, а вот в лавке напротив, у Егора Просейкина за то же самое полотно мы два с полтиной отдадим!

Известность начала приносить свои первые плоды — в третьем по счету магазине с меня не взяли денег на месте, сказав, что я вполне могу отдать «потом». Дальше такие предложения пошли косяком, но я всё равно записывал карандашом в небольшой блокнотик (подаренный мне тут же по случаю) все расходы, стараясь, чтобы они не превысили бюджет. Но до полной выборки лимита было еще далеко. Я не уставал поражаться низким, с моей точки зрения, ценам.

Полный мужской костюм для повседневного ношения можно было приобрести за 10–20 рублей. Брюки отдельно — полтора-два рубля. Костюмы на заказ, да еще и из импортных «заморских» тканей стоили, конечно, дороже, но и их цена не зашкаливала за 80-100 рублей. Женские платья индивидуального пошива шли по 50–70 рублей, категории «Люкс» — 150–300 рублей. Но простой дамский жакет 5-15 рублей, юбка — 2–3 рубля. Пальто драповое или бобриковое на вате — 9-12 рублей, пальто на барашковом меху — 18–30 рублей.

А на продукты цены, в сравнении с 21 веком, так и вообще были смешными!

Фунт[72] пшеничной муки — 6 копеек, ржаной — 3 копейки. Фунт хлеба "ржанаго, простаго, чернаго" — 2 копейки! Ситник по 6 копеек за фунт! Сливочное масло — 35 копеек за фунт, подсолнечное — 18 копеек, сметана — 20–25 копеек, бутылка[73] молока — 8 копеек, десяток яиц — 20 копеек. Грибочков маринованных — 15 копеек за фунт! Даже мясо и рыба не входили в категорию "недоступных продуктов": говядина высшего сорта — 17 копеек, свинина — 12 копеек, телятина — 20 копеек за фунт! Фунт стерляди — 15 копеек, лососины — 35 копеек, осетрины — 30 копеек. А картошка так и вообще летом шла по 1 рублю за мешок!

Было даже как-то удивительно, что в это же время гуляки разных сословий умудрялись просаживать на пьянки тысячи рублей! Это сколько же водки надо выпить?!! Или врали нам историки?

По ходу дела у меня возникла одна идея — а не нанять ли мне Тихона камердинером? А что? Молод, умен, отлично разбирается в шмотках, да еще и парикмахер! По-любому он сможет лучше Марковны ухаживать за формируемым гардеробом. Идею эту подсказал сам Тихон, спросив, после покупки шелковых сорочек, не сожгут ли при глажке мои домашние тонкую ткань. Вспомнив тронутые артритом руки Марковны, я понял — сожгут!

В обеденном перерыве мы по рекомендации Тихона взяли столик в ресторане «Светозар», где во время посещений Нижнего любил откушать Шаляпин. Выпив по рюмке настоянной на лимонных корочках водки, мы, следуя заветам профессора Преображенского, неспешно закусили горячими севрюжьими котлетками. Затем последовала наваристая уха «по-архиерейски», расстегаи с телячьим мозгом, а на десерт засахаренная дыня. Затем нам предложили кофе и сигары. Тихон кофе выпил, а от курева отказался. Я же не удержался, хотя зарекался в новом теле не курить, и взял сигару, оказавшуюся гаванской «Короной» ручной «сборки». Попыхивая ароматным дымом (девственное Сашенькино горло драло немилосердно, хотя курил я не затягиваясь!), я спросил у официанта коньячку. Принесенный напиток превзошел все мои самые смелые ожидания! Коньяк оказался российского производства, марки, что погибла в революцию — Шустовский. Его действительно хотелось смаковать во рту, чувствуя, как он испаряется на языке, оставляя тонкое приятное послевкусие. Эх, пивал я в «старой» жизни разные коньяки, в том числе и очень дорогие, но этот… Этот мог поспорить с лучшим «Хеннеси» пятидесятилетней выдержки, хотя сам был всего лишь пятилетним. В чем тут секрет? Сорт винограда? Купаж? Местность, где произрастали дубы, отдавшие древесину на бочки. А может всему виной экология? Ведь как не старайся, а на почве, впитавшей соли тяжелых металлов, да под небесами, закопченными выхлопами миллионов автомобилей хороший виноград не вырастишь!

Вот под этот божественный коньячок я и выкатил Тихону предложение, от которого он, вопреки законам жанра отказался.

— Спасибо за лестно предложение, Александр Михалыч, но… — Тихон запнулся. — Только не могу я. План у меня есть и нарушать его не хочу. Я сейчас у Савелия Федотовича за правую руку, а вскоре он расширяться собирается, так на этой лавке я старшим останусь. Поднакоплю деньжат и в Москву! Я здесь на парикмахера учусь, чтобы потом продолжить обучение в салоне мусье Ришара. А уж выпускник его «академии» может потом в любой салон поступить. А куафюры получают…

— Погоди! — прервал я изложение жизненного плана Мосейкова. — А в финале то что?

— Хочу свой салон открыть! Назову его "Салон красоты"! — с энтузиазмом воскликнул Тихон.

— Так я твоей карьере мешать не буду! — сказал я. — Поработаешь у меня пару лет — хватит денег на два салона!

— А умение? Навыки? — удивленно приподнял брови Тихон. Мол, что же я такие простые вещи объясняю.

— Да на заработанные денюжки ты сможешь этого мусье… как там его? Ришара? Его случайно не Пьер зовут? Жиль? Так вот, ты сможешь этого Жиля Ришара полотером в свое заведение нанять! Или главным консультантом — на твой выбор!

— Так какое же вы собираетесь мне жалованье положить? — опешил Тихон, за несколько секунд прикинув в уме стоимость салонов и плату именитому парикмахеру.

— 1000 рублей в год! — озвучил я сумму. Выстрел был практически наповал — армейский поручик получал в месяц 80 рублей.

Тихон задумался. Не каждый день просчитываешь последствия резкого изменения тщательно продуманных планов. Меняешь размеренное поступательное движение на прыжок с трамплина, позволяющий разом проскочить большой кусок отмерянного пути. А не окажется ли этот трамплин хлипким, не лучше ли твердая дорожка под ногами? К чести Мосейкова — соображал он быстро, да и авантюрной жилки был не лишен. Уже через минуту он поднял глаза от узора на скатерти и, твердо глядя на меня, сказал:

— Я согласен, Александр Михалыч!

Так у меня появился первый самостоятельно выбранный сотрудник. Этим же вечером я дал расчет кастелянше, трем прачкам (из пяти), двум гладильщицам и одной белошвейке. Узнав о таком количестве бесполезного персонала я пришел в ярость, чем полностью подавил сопротивление Марковны. На увольнение работниц она только вздохнула. Еще бы ей не вздыхать — развела дармоедов. И ведь прикармливает земляков из своей деревни!

Получив солидное внушение и обещание "пересмотреть штатное расписание" на предмет дальнейшего поиска ненужных людей (очень сомневаюсь, что для обслуживания особняка площадью в двести метров нужно три десятка человек), Марковна стала тише воды, ниже травы и совершенно безропотно восприняла переезд в отдельную комнату мансарды Тихона Мосейкова.

На следующий день я встал рано. Отработал полный комплекс своей обычной утренней гимнастики. Новое тело слушалось плохо, да и силушка… Вместо трех подходов по пятьдесят отжиманий удалось выжать два подхода по пятнадцать! То же самое было и с приседаниями. Про пресс я вообще умолчу. Но мышцы я разогрел, да и суставы слегка поразмял. Погоняв себя до обильного пота, я помылся в небольшой медной ванне, венцу вчерашних покупок (правда воду все равно нагревали в котле на кухне и таскали кувшинами). Тихон побрил меня золингеновской бритвой, подравнял, расчесал и уложил волосы. На этот раз завтрак был легким — хватит с меня излишеств! Мосейкова я посадил с собой за стол, чем вызвал недовольство Марковны, проявившееся, впрочем, только поджатием губ. После завтрака я почистил зубы новомодной аглицкой зубной щеткой (корпус из сандалового дерева и натуральная конская щетина!) и прополоскал рот какой-то ароматной эссенцией, купленной исключительно по настоятельной рекомендации Тихона. Затем Мосейков подал одежду "на выход". Для поездки в контору брата я надел ту самую эффектную сюртучную тройку белого цвета. Шелковый галстук украсила золотая булавка с крупным «брульянтом», запонки, тоже золотые, были размером с пятачок. Довершением ансамбля «купец-миллионщик» стали карманные часы. Естественно, золотые с золотой же цепочкой поперек пуза. Сияя, как новогодняя елка, я уселся в коляску, наказав няньке слушаться Тихона во всем, что касается гардероба. Им сегодня предстояла разборка созданных вчера запасов (купленные накануне вещи мальчишки-посыльные тащили до сих пор!).

Мое повторное появление в конторе брата вызвало настоящий ажиотаж. На этот раз служащие были хорошо осведомлены, кто явился на прием к хозяину и, скорее всего, знали, зачем я явился. Пока я шел через нижний зал, провожаемый тремя десятками пар глаз, в помещении стоял гул, словно от работающего на пределе трансформатора — клерки перешептывались, обсуждая мои перспективы на лидерство.

Когда до лестницы на второй этаж оставалось несколько шагов, мою траекторию торопливо пересек вихрастый паренек в черных нарукавниках. Он как-то нарочито неловко выронил папку с бумагами прямо мне под ноги, да так «удачно», что листочки легли широким ковром, полностью перекрыв подход к лестнице. Громко ойкнув, паренек принялся собирать бумаги. Я молча стоял, ожидая, когда мне освободят дорогу. В какой-то момент я заметил, что паренек подмигивает мне. Я наклонился, делая вид, что хочу помочь.

— Александр Михалыч! Не ходите туда! — одними губами произнес клерк.

— Что такое? — так же шепотом поинтересовался я.

— Ваш брат хочет объявить вас сумасшедшим. Он какого-то доктора вызвал, тот в кабинете дожидается, — объяснил парень, зорко оглядываясь по сторонам. — А на случай, если вы заартачитесь — в приемной четыре амбала[74] ждут!

— Спасибо, братишка! — прошептал я в ответ, разгибаясь, а вслух громко сказал недовольным тоном: — Экий ты неловкий! Я на тебя брату пожалуюсь! Как зовут?

— Кузьма Григорьев, милсдарь! — старательно изображая испуг, проблеял мой нечаянный доброжелатель.

— Ладно, иди, работай! — брюзгливо сказал я, незаметно пожимая парню руку.

Ну, что же, Иван Михалыч? Вы хотите играть грязно? Эх, не знаете вы, дорогой, что такое ПО-НАСТОЯЩЕМУ грязная игра! К вашему счастью не жили вы в России девяностых годов XX века! Я хотел по-хорошему, тихо, семейно… Вы, братец, решили поступить иначе. Так бог вам судия! Пеняйте на себя!

Твердой походкой поднявшись в приемную, я, мило улыбаясь, поздоровался с помощником и доверенными приказчиками Ивана Михайловича. Тут же, в приемной, топтались четыре здоровенных мужика. Трое усиленно делали вид, что наслаждаются видом из окна и только один, чернявый с явной примесью цыганской или кавказской крови смотрел прямо на меня. Я глянул на них только мельком, чтобы не насторожить. Но характеристики срисовал полные, так что в любой момент мог записать любой параметр ТТХ[75] этих "боевых роботов".

Самым опасным из всей четверки являлся именно чернявый мужик, напоминающий артиста Волонтира[76]. Габаритами он уступал своим товарищам — те были простыми увальнями, весом под сто пятьдесят килограммов, опасными только при жестком захвате, или при контакте лица с их кулаком. А «Цыган», судя по умному колючему взгляду, мог быть еще и неплохим тактиком. Да и его движения… Отлепившись от подоконника, он плавно перетек из одной позы в другую, словно ртуть. Значит, бой будет интересным! Эх, давно я не брал в руку шашку…

Не удержавшись от озорства, я, незаметно от окружающих, показал «Цыгану» кулак. В глазах чернявого мелькнуло понимание, он мгновенно догадался, что я знаю причину появления здоровяков в приемной. Снова обманчиво-плавно поменяв позу, «Цыган» ощерился, демонстрируя полный набор острых белых зубов. Улыбочка была одновременно озорной и угрожающей. Мол, посмотрим, кто — кого!

Кстати, наличие полного комплекта зубов — добавочный плюс к его ТТХ. Это говорит о том, что серьезно по морде ему еще не прилетало. Значит ловкий, черт! Нет, есть, конечно, небольшая теоретическая вероятность, что он вообще никогда в драках не участвовал. Но это вряд ли, как говорил товарищ Сухов.

Без стука и доклада (секретарь-помощник сделал вид, что чрезвычайно занят перекладыванием бумажек) я вошел в кабинет. Здесь меня ждала теплая компания. Кроме Ивана Михайловича "комитет по встрече" включал братьев Михаила и Митрофана. Значит, старший братик решил, что без свидетелей не обойтись. Серьезно подготовился! Ведь Михаила пришлось вызывать из Бора[77]!

Четвертым участником предстоящего спектакля, призванным сыграть первую скрипку, был дородный господин в полосатом темно-коричневом костюме. Мясистое лицо, с постоянным брезгливым выражением, чисто выбрито, только на раздвоенном подбородке оставлена узкая бородка-эспаньолка. Маленькие поросячьи глазки, прищурившись, смотрят через стекла золоченых пенсне.

— Здравствуйте, господа! — бархатным тоном голосом сказал я. — Мишенька! Давно не виделись! Как жена? Дочки?

Братья синхронно кивнули, разглядывая меня со странным выражением на лицах. Естественно, они знали со слов Ивана, что я несколько изменился, но, видимо, не ожидали, что настолько. Затем Михаил смущенно отвернулся, а Митрофан нагловато подмигнул. Инициативу начать разговор они предоставили Ивану.

— Здравствуй, Сашенька! — выдавил Иван Михайлович. На последнем слоге он закашлялся, прикрывая рот большим клетчатым платком. Откашлявшись, Иван продолжил, — вот, хочу тебе представить доктора медицины, профессора Сперанского.

Толстяк в пенсне кивнул. Я мило улыбнулся ему и, подпустив в голос озабоченность, спросил:

— Неужели кто-то из семьи заболел? Надеюсь, ничего серьезного?

— Тут такое дело… — снова начал Иван, взглядом ища поддержки у братьев. Но те опустили головы, пряча глаза. — Мне… нам кажется, что ты болен. Вот мы и решили — не будет ничего дурного, если тебя осмотрит профессор! Это не больно, не бойся!

— А как же бухгалтерские книги? — мягко вопросил я, — мы же договорились!

— Только после осмотра врача! — твердо сказал Иван.

— Да вы не беспокойтесь, юноша! — проскрипел Сперанский, влезая в разговор. — Снимите сюртучок и присядьте на диванчик!

— Ну, вот еще! — решительно сказал я, резко отбрасывая протянутую ко мне руку профессора. — Я чувствую себя совершенно здоровым! В последний раз, при свидетелях, прошу тебя, Ваня, покажи книги!

Ивана опять охватил нервный кашель. Михаил и Митрофан снова совершенно синхронно подняли на меня глаза. Теперь выражение их лиц немного поменялось — к удивлению примешалась некоторая… гордость. Так смотрят на сына-шалопая, мол, непутевый, но, тем не менее — удалец!

А Сперанский, сняв пенсне, принялся педантично их протирать кружевным платочком. Прелюдия спектакля закончилась. Сейчас все зависело от старшего брата — решиться он пойти на открытый конфликт или пойдет на попятный.

— Профессор! — Иван решился. — Делайте то, о чем мы договорились!

Стараясь не глядеть в мою сторону, профессор забормотал:

— После проведенного осмотра я, в присутствии трех родственников больного, выношу окончательный диагноз — прогрессирующая шизофрения, острая фаза, реактивный психоз. Констатирую временную недееспособность больного. Постоянная недееспособность может быть установлена только при проведении медицинского консилиума. — Сперанский встал, — на чем разрешите откланяться!

— Сидеть! — Свистящим шепотом приказал я. По кабинету словно ледяной заряд пронесся. Сперанский плюхнулся в кресло. Михаил с Митрофаном поежились. Я сделал небольшой шажок к профессору и ухватил его двумя пальцами за галстук, — сколько тебе, сволочь, заплатили? А?!! — я рывком приподнял тушу медицинского светила. Галстук немедленно затянулся на шее, глаза профессора полезли из орбит. Он захрипел.

Насладившись его испугом, я разжал пальцы, и толстяк шлепнулся мимо кресла на ковер. Звук при этом был такой, словно в здание ударили тараном.

— Ну а вы что сидите? — я повернулся к средним братьям, — вашего младшего братика хотят наследства лишить, а вы молчите? Значит, тоже на мне нажиться решили?

— Сашенька, послушай… — вякнул Михаил, но, наткнувшись на мой разъяренный взгляд, смешался и умолк.

— Да у вас тут целый заговор! — обличал я, стоя посреди кабинета. — Решили меня умалишенным объявить, чтобы денежки мои, батюшкино наследство, себе захапать! Ишь ты, не понравилось ему ("молния" из-под нахмуренных бровей в сторону Ивана), что я решил самостоятельно торговлей заняться! Другой бы радовался — младший братик на ноги встает! ВСЁ! Не брат ты мне более, не брат!!! И поступать я теперь буду, словно чужие вы! Хотел по-хорошему договориться, по-семейному… А теперь только через суд!!!

Иван, испуганно таращась, почти сполз на пол, и теперь из-за стола была видна только его голова. Михаил с Митрофаном сидели, будто контуженные, даже моргать перестали. Сперанский вообще отполз на карачках в угол и теперь посверкивал оттуда стеклышками пенсне.

— Помогите, убивают! — пролепетал братец Ванечка и позвонил в колокольчик.

По этому сигналу в кабинет ворвались амбалы.

Первого я встретил классическим мукуши в голову. Нога угодила громиле точно в нос. Извергнув фонтан крови, амбал рухнул как подрубленное дерево, оглашая кабинет диким ревом. Заходящий справа выбросил могучий кулак в направлении моей головы. Я легко нырнул под атакующую руку. Гигант уже летел надо мной, когда я, распрямляясь, рубанул его локтем в печень. Эффект был потрясающий — амбал аж перевернулся, в воздухе мелькнули ноги. Описав полный круг, причем центром вращения был мой локоть, мужик плашмя рухнул на спину. Стены солидного (не чета хрущевкам!) здания, вздрогнули, как от пятибалльного землетрясения. Заходящий слева несколько замешкался, оббегая своего поверженного товарища, и я успел сделать два быстрых шага вправо. Теперь я был сбоку от амбала, а он только начал поворачивать в мою сторону голову. Я резко разворачиваю корпус. Мое правое плечо следует за бугристой спиной мужика. В конце траектории я распрямляю руку, и ребро ладони рубит затылок амбала. Будь на его месте противник похлипче, тут бы ему и смерть от перелома шейных позвонков. А так… толстые мышцы спасли своего хозяина. Этот почти сабельный удар просто добавляет движению здоровяка дополнительную энергию. Оглушенный амбал по инерции пролетает несколько шагов и врезается в стену. Раздается неприятный хруст, и очередной противник сползает на пол.

Минус три! Так, а где «Цыган»? Это не значит, что я упустил его из виду. Краем глаза я все время «держал» его. Но он, войдя в кабинет, просто встал. Так он и простоял всю короткую схватку.

Закончив расправу над «мясом», я развернулся к чернявому. Он медленно, глядя мне точно в глаза, нагнулся и вытащил из сапога нож. Я укоризненно хмыкнул и погрозил «Цыгану» пальцем. Он мне уже почти нравился, жаль будет калечить, а ведь придется, раз у него в руках оружие. Но чернявый снова удивил меня — покачав лохматой головой, «Цыган» отбросил клинок.

Мы медленно сблизились. «Цыган» слегка покачнулся вправо. Ну, эти шутки мы знаем — я остался недвижим. Еще один отвлекающий финт — я снова не ведусь. Тогда «Цыган» решился на атаку — на приличной скорости бросив тело вправо, он вдруг скрутился и попытался сделать что-то похожее на "ножницы"[78]. Эх, не попадался тебе достойный противник, бородатое чудовище! — почти ласково подумал я, взмывая в воздух, — а ведь наверняка этим приемом он не один десяток деревенских увальней завалил! Уже в полете я развернулся и легонько, чтобы не покалечить, ударил чернявого в голову подъемом стопы. Такой удар хорошо получается в десантных берцах. Но в этот раз на мне щегольские белые туфли… правда, с высокими кожаными гетрами! Поэтому удар все-таки выходит неплохим! «Цыгана» уносит в приемную, а я, приземлившись, медленно поворачиваюсь к братьям. Ванечка охает и падает в обморок. Михаил с трудом сдерживает рвотные порывы. На лице Митрофана, по слухам — любителя посмотреть на кулачные бои, застыла глупая улыбка. Сперанский так и вообще залег у стенки в позе "ожидания ОМОНа" — мордой вниз, руки на затылке.

Что, братцы, не ожидали ТАКОГО от домашнего дурачка? А что вы хотите — я с восьми лет самбо занимаюсь. А чем еще заниматься сыну офицера ВДВ? Не бальными же танцами? Мелькнула мысль: "А ведь с их точки зрения Сашенька одержим бесом!"

За моей спиной, в приемной, что-то зашуршало. Цыган недобитый поднимается? Я развернулся и на полусогнутых (в голове все еще бухали боевые литавры, а адреналин бурлил в крови) вышел посмотреть на источник шума. В приемной тоже была немая сцена: оба приказчика и секретарь, раскрыв рты, таращились на чернявого мужика, медленно принимавшего вертикальное положение. Я сделал полушажок в сторону, уже примеряясь нанести финишный удар. Но Цыган повел себя странно: увидев меня, он низко, в ноги, поклонился и сказал:

— Прости, Ляксандра Михалыч, что сразу не признал в тебе ХОЗЯИНА!

Однако! В моей армии появился первый боец! Я хмуро оглядел нежданного сторонника. Нет, он не шутит и не издевается — он действительно верит, что если я его побил — то, несомненно, являюсь более крутым.

— Как зовут? — спросил я. Горло после драки пересохло, и мой голос напоминал карканье ворона.

— Еремей, хозяин, — ответил Цыган, потирая окровавленное (это его пуговицей на гетре зацепило) ухо. — Еремей Засечный.

— Вот что, Ерема, ступай на улицу и позови городового! Скажешь ему, что господа Рукавишниковы подрались, а ты разнимал!

Еремей молча кивнул и быстро, но без суеты стал спускаться на первый этаж. Приказа он обсуждать не стал.

— Ну-с, милостивые государи! — сказал я, вернувшись в кабинет. — Через пять минут здесь будет полиция. И только от вас зависит — подозреваемыми вы будете или свидетелями! Понятно излагаю?

Михаил и Митрофан кивнули. Клиенты почти созрели, продолжим психологический прессинг.

— Версия такая: я попросил Ивана показать бухгалтерские книги, а он решил выставить меня сумасшедшим. Для чего пригласил уважаемого профессора, — на этих словах Сперанский слегка приподнял лицо от пола. — Но вы и уважаемый профессор отказались участвовать в грязном замысле Ивана, — после этого заявления Сперанский, решив, что вот прямо сейчас его убивать не собираются, начал осторожно вставать. — Тогда Иван призвал на помощь своих амбалов. Но мы совместно сумели их утихомирить. Готовы подтвердить такое?

Братья снова молча кивнули. После полуминутной паузы кивнул и Сперанский. Что же — в соображалке им не откажешь. Умение вовремя принять сторону более сильного — великое искусство!

Только через четыре часа я покинул «гостеприимное» здание банка. Немилосердно болела отбитая нога, да и ладонь после столкновения с чугунным затылком амбала дико мозжила (как бы не перелом!), а из-за растяжения связок в паху, после героического мукуши, я еле ковылял (неприспособленно тело для рукопашной!). Однако чувствовал я себя настоящим триумфатором! Следующий в двух шагах за моим правым плечом, Засечный нес в объемистом саквояже плоды психологической атаки — подписанные, полностью деморализованными моим «наездом», братьями бумаги на передачу в мою личную собственность движимого и недвижимого имущества, а также активов. Там же, в саквояже, лежали толстые пачки акций, облигаций и ассигнаций, на общую сумму полтора "лимона".

Владимир Альбертович Политов, военный пенсионер, сидя в неудобном жестком кресле перед голографическим монитором иновремян, внимательно просмотрев, как его внучок разводит на бабки банкиров, одобрительно хмыкнул в финале и тихо произнес: "Ну, прямо таки цирк с конями!"

Нельзя сказать, чтобы увиденное на сто процентов порадовало генерала в отставке, потому как Владимир Альбертович считал силовые акции грязной работой, постоянно наставляя молодых офицеров, что если разведчик довел дело до стрельбы с поножовщиной, то дело наполовину провалено.

Но в данном конкретном случае действующим лицом выступал единственный и любимый внук, которому многое прощалось. Да и действовать ему пришлось в режиме отражения агрессии. По крайней мере жестокая и быстрая расправа с «качками» послужила дополнительным психологическим рычагом, позволив Диме дожать банкиров.

Владимир Альбертович выключил ноутбук и, откинувшись на угловатую спинку старого кресла, с удовольствием сделал несколько энергичных махов руками, разгоняя застоявшуюся кровь.

— Слышь, Альбертыч! — донесся из соседней комнаты голос Дорофеева. — Пойди-ка сюда! Здесь какое-то непонятное ДВИЖЕНИЕ намечается!

Илья Петрович Дорофеев, старый друг и сослуживец, в прошлом генерал-майор ГРУ, а ныне тоже пенсионер, был привлечен Политовым на подмогу, наряду еще с тремя отставниками — бывшими сотрудниками разведки. Старики, не задумываясь, приняли приглашение Владимира Альбертовича поучаствовать в "одном интересном дельце". Заскучавшие "на гражданке", они встрепенулись, словно дряхлые боевые кони, услышавшие сигнал горна.

В настоящий момент тесная группа единомышленников сидела на съемной квартире неподалеку от частной клиники, где лежали тела Таругина и младшего Политова. Наблюдение за палатой осуществлялось техническими средствами, предоставленными в безвозмездное пользование Владимиру Альбертовичу одним из его учеников, держащим ныне детективное агентство.

Политов встал, беззлобно матюгнув дурацкое кресло, впившееся напоследок своему седоку в поясницу чем-то острым, и прошел в соседнюю комнату, где стояли несколько мониторов наблюдения. Дежуривший перед экранами Дорофеев, оглянувшись через плечо на подошедшего друга, ткнул пальцем в изображение больничного коридора и сказал:

— Смотри, Альбертыч! Эта сестричка как-то подозрительно себя вести стала!

На экране было видно, как больничная медсестра зигзагом шла по коридору, заглядывая во все палаты.

— И ведь только что эта девушка спокойно занималась своими делами, ставила капельницу мужику в дальней палате и вдруг сорвалась с места! Ты же предупреждал, что больничный персонал могут "оседлать"!

— Да, Петрович, похоже, что гости таки пожаловали! — Кивнул Политов, внимательно следя за манипуляциями медсестры.

Девушка, наконец, обнаружила палату с поднадзорными. Теперь ее было видно сразу на четырех экранах — помещение было буквально нашпиговано скрытыми камерами. Медсестра стала тщательно рассматривать лица Олега и Дмитрия, словно сверяясь с невидимой фотографией из архива. Закончив идентификацию, девушка почти выбежала из палаты, пулей пролетела по коридору в ординаторскую и стала рыться в историях болезни пациентов.

— Будем брать? — азартно предложил Дорофеев. — Или хвост прицепим?

Услышав волшебное слово «брать», с кухни подошла "группа захвата". Самому младшему в этой тройке было 64 года. Оглядев своих «орлов», на лицах которых уже светилось ПРЕДВКУШЕНИЕ, Политов ответил:

— Смысла нет! Они ее как «оседлали» так и отпустят! Вот только убедятся, что пациенты именно те, кто им нужен. Ага, Петрович, гляди — уже отпустили!

На экране было видно, как сестричка удивленно крутит головой и хлопает глазами, силясь понять, что её занесло в ординаторскую. Видимо, усилия вспомнить ни к чему не привели, поэтому девушка махнула рукой и отправилась заканчивать установку капельницы.

— Клюнула рыбка то! — с огромным удовлетворением сказал Политов.

Я осторожно, чтобы не стряхнуть длинный столбик пепла себе на брюки, положил сигару на край хрустальной пепельницы. Через облако ароматного дыма фигура Григорьева казалась призраком.

— Вот что, Кузя, — подчеркнув ногтем итоговую цифру столбца, сказал я. — Ты уверен, что в отчете нет ошибок? Сумма какая-то странная!

Кузьма Григорьев, тот самый паренек, который полгода назад предупредил меня о засаде в конторе "братца Ванечки", а ныне мой главбух, скорчил рожицу, долженствующую изобразить легкую степень неудовольствия. Ну, как же! Хозяин изволит сомневаться в его профессионализме! А ведь бухгалтером Кузьма оказался первостатейным, несмотря на молодость.

— Да что там странного то, Сашенька? — несколько развязным тоном «знатока» начал сидевший в кресле у стола Михаил Рукавишников, но, наткнувшись на мой взгляд, стушевался и замолчал.

— На арифмометре считал? — это я недавно прикупил Кузе в помощь «калькулятор», выпущенный в Питере на заводе Нобиля. А всего через несколько лет один из работающих на этом заводе инженеров — обрусевший швед Однер[79] изобретет прибор, который прослужит аж до середины XX века. Эх, надо не забыть переманить этого мужика к себе!

— Точно так, Ляксандра Михалыч! — Вначале Кузя шарахался от арифмометра, как раввин от борделя, но потом оценил удобство. — Да вы не сомневайтесь! Результат я четыре раза перепроверял. Просто реальная прибыль превысила предполагаемую на 27 процентов!

— Так, — я побарабанил по столешнице пальцами. Пустячок, конечно, но ведь приятно, черт возьми! За последнее время я, путем финансовых махинаций, сильно преумножил свой первоначальный капитал. Теперь мои свободные активы составляли более десяти миллионов рублей. Но вскоре изменения в истории, сделанные мной и Олежеком, станут настолько значимыми, что проводить крупные спекуляции, пользуясь почерпнутыми из архивов сведениями, станет невозможно. Уже сейчас торги на бирже давали несколько иной результат, нежели я запомнил, готовясь перемещаться в прошлое. Правда, на наше счастье результаты отличались в большую сторону. Однако пора завязывать с ерундой и вплотную заняться важными делами.

— Ладно, Кузьма, ступай, — кивнул я Григорьеву, снова беря с пепельницы сигару и поудобнее откидываясь в кресле.

Прошедшие два месяца оказались весьма насыщенными и плодотворными. Начав «рейдерским» наездом на родственников, я закончил созданием собственной «фирмы». Это пришлось сделать после того, как забрать личный капитал вознамерился «братец» Мишенька. А через неделю после его «дезертирства» и «братец» Сереженька. В пику Ивану Михайловичу и его концерну "Торговый дом "Рукавишников и сыновья", мы открыли "Торговый дом "Братья Рукавишниковы". Сергей Михалыч оказался совершенно неприспособленным к какой-либо осмысленной деятельности, да и его доля, внесенная в общий котел, оказалась самой маленькой. Поэтому Сергей остался "за бортом", а вот Михаил, на удивление, оказался достаточно сильным помощником в моих делах, выполняя ныне роль моего доверенного лица.

— Чему удивляться то, Сашенька? — прервал мои размышления «братец», вставая из кресла и делая несколько шагов по кабинету. Надо упомянуть, что кабинет был площадью «квадратов» в шестьдесят. Маленькие помещения для господ здесь не строили!

Чтобы обеспечить себе, наконец, более-менее сносные условия существования, я переехал в самые роскошные, что нашлись, апартаменты в самой лучшей и дорогой гостинице города — «Московской». Здесь было почти два десятка комнат и неплохой, даже по нашим меркам санузел. С большой мраморной ванной и ватерклозетом.

Половину комнат я использовал под жилье, а остальное — под контору. Где размещался мой, уже довольно большой штат персонала. Почти тридцать человек! А ведь когда я только переезжал сюда, то брал с собой я лишь Тихона Мосейкова и двух молоденьких горничных, Глашу и Машу (горняшек оставил почти исключительно ради секса, дуры они были первостатейные, но вот мордочки… фигурки…), разогнав к чертовой матери весь многочисленный штат прислуги, набранный Марковной в родной деревне. Саму Марковну, невзирая на ее слезы и вопли, отправил в почетную ссылку, снабдив приличной пожизненной пенсией. Просто достала она меня со своей мелочной опекой. Теперь, по крайней мере, я жил и работал в человеческих условиях.

— Как чему удивляться, Мишенька? — меня до сих пор коробила здешняя манера обращения между братьями уменьшительно-ласкательными именами, но приходилось терпеть. — Увеличение прибыли почти на четверть от запланированной тебя уже не волнует? С каких это пор?

— С прошлого месяца! — Останавливаясь у огромного окна, сказал Михаил. Я был настолько заинтригован ответом, что даже перестал затягиваться сигарой, с интересом ожидая продолжения. А Мишенька не торопился. Постояв пару минут у окна, «братец», не поворачиваясь, медленно проговорил:

— Да, только с прошлого месяца… А именно с того момента, как открытый тобой аттракцион под названием «Кинотеатр» начал приносить изрядную прибыль! Ведь незапланированные проценты именно оттуда пришли! От посетителей отбою нет! Дополнительные сеансы ввели, билеты на галерку и в партер в цене повысили, а народ всё валит и валит!

Михаил смолк, словно увидел за окном что-то интересное.

Аттракцион под название «Кинотеатр» я придумал чисто от скуки. Идея «оживления» картинок уже десятилетие витала в воздухе и многие умные люди в разных странах, включая Эдисона, бились над ее техническим воплощением. С переменным успехом. Собственно, братья Люмьер отнюдь не были первооткрывателями в этой области. Они всего лишь предложили наиболее функциональную работающую модель. Но и тут я их опередил. Сам-то аппарат ничего сложного не представлял. Сложнее было сделать нормальную пленку. Но, поскрипев мозгами, я сумел организовать производство. Пусть и очень ограниченными партиями — чисто для внутреннего употребления. Цех по производству пленки занимал помещение площадью в тридцать квадратных метров и работало в нем четыре человека. Съемками, в свободное от основной работы время, занимался Сергей Рукавишников, внезапно обнаруживший в себе страсть к тонкому искусству "рисования светом на целлулоиде". Снимал, в основном, сценки из бытовой жизни и панорамные пейзажи. Фильмы у него получались трех-четырех минутными, на большее не хватало длины пленки. Но и эти короткометражки пользовались у публики бешеной популярностью.

Выдержав еще одну театральную паузу, по длительности и глубокомыслию которой «братец» мог смело соперничать с великим актером Михаилом Чеховым, Мишенька продолжил:

— Каюсь, но поначалу я считал, что твоя возня с всякими механизмами — баловство! Ладно, думаю, чем бы дитё не тешилось… Однако именно твои механизмы в конце концов озолотят нас! Спекулировать железом и солью, да играть на бирже может любой! У того же братца Ванечки всё это неплохо получалось! Да и я бы справился… Особого ума то здесь не требуется — немного навыков, да удачливость!

Внезапно Михаил резко развернулся и, подойдя ко мне, наклонился над столом к самому лицу:

— Но вот изобретения эти твои — совсем другое дело! ТАК не может никто — даже нанятые тобой инженеры всего лишь оформляют твои идеи. А механизмы действительно работают! Бог с ним, с кинотеатром, но есть же и сталеплавильный завод! Конвертер новый кто спроектировал, да так, что приезжий швед-механик только руками разводил? А прокатный стан для бесшовных труб? Третий месяц работает! А буквально вчера читаю в газете — мол, в Северо-Американских Соединенных штатах, на заводе братьев Меннесманов начались работы по монтажу такого стана! Ты самих Меннесманов — стальных королей опередил! И откуда это в тебе?!!

— Откуда, откуда? — Я спокойно выдержал тревожный взгляд Михаила. — Оттуда! — Мой палец тычет в потолок, — от Господа нашего, Иисуса Христа!

Михаил, поморщившись, откинулся назад. Как я уже давно заметил, религиозность в среде русских купцов была скорее показной, нежели искренней. Только дождавшись, когда «братец» успокоится и снова сядет в кресло, я продолжил:

— Пока вы с Ваней папенькины капиталы крутили, я книги да журналы технические читал. С умными людьми беседовал, да головой своей думал — что да как!

Проверить мои слова Михаил не мог — последние пять лет он житьем-бытьем младшего брата не интересовался совершенно.

— И программа у меня на десять лет вперед расписана! — аккуратно снимая с края пепельницы сигару, сообщил я. — Вот ты назвал Меннесманов стальными королями… А здесь, в России стальными королями будем мы! Грядет новая эра, Мишенька, эра стали и электричества! А теперь слушай, Миша, что я задумал…

Основной своей задачей, после первоначального накопления капитала, я считал создание научно-производственного комбината, по типу Эдисоновских мастерских. Этот комбинат призван был объединить под одной крышей ученых и технологов. Беда России была именно в отсутствии производства. Собственно, изобрести-то у нас могли что угодно. А вот внедрение… Основным недостатком русской промышленности являлось очень слабое внедрение действительно гениальных изобретений отечественных ученых и инженеров (взять тех же Яблочкова, Лодыгина и Доливо-Добровольского). Поэтому на моем НПК, сразу после изобретения чего-либо (а уж о привлечении нужных людей я позабочусь), инженеры-технологи должны немедленно создать необходимую оснастку и оборудование для массового производства.

Начать я решил с двигателестроения и электротехники, поскольку именно эти отрасли промышленности тянули за собой все остальные. Кадры, квалифицированные кадры и технологии производства должны были решить всё! Я решил не подгонять лошадку прогресса, привнося опережающие свое время изобретения в мир. Пусть всё идет своим чередом. Но внедрение, в отличие от РИ, будет немедленное!

В дверь осторожно постучались.

— Войдите! — крикнул я.

Створка приоткрылась всего на три десятка сантиметров и в эту узкую щель просунулась голова Засечного. Еремей до сих пор относился ко мне с большим пиететом, я в его табели о рангах числился первым после Бога. Внебрачный сын терского казака и черкешенки, проведший детство и юность на Кавказе, Засечный следовал довольно сложному кодексу чести, собственного изобретения. И пока я соответствовал «статьям» его кодекса, Ерёма считал своим долгом служить мне. Сейчас Засечный выполнял в моей маленькой фирме роль моего личного телохранителя и порученца. На должность начальника Службы безопасности Засечный решительно не подходил — тут нужен был человек погибче, да и со связями. Ближайший кандидат на примете — бывший полицмейстер Нижнего Савва Лобов.

— Хозяин! Там к тебе немчины пожаловали! — доложил Ерёма.

Михаил поднялся из кресла и, со словами: "пойду, узнаю, кто такие", вышел в приемную. Через минуту «братец» доложил:

— Два господина из Германии. Говорят, что по твоему личному приглашению. Назвались Дамлером и Мабахом.

Ого! А вот и первая ласточка пожаловала!

Переписку с Готлибом Даймлером я завел буквально через неделю после внедрения. На текущий период он скромно жил в Каннштатте. А до того, с 1872 года занимал должность руководителя производства в акционерном обществе Отто и Лангена "Завод газовых двигателей. Дейтц", подняв скромные по тем временам мастерские до уровня крупного производства, одного из самых значительных предприятий подобного рода, где заняты почти 300 рабочих, с годовым производством более 600 двигателей.

Именно такой человек — производственник и технолог с огромным опытом именно в двигателестроении мне и был нужен. Что удивительно — на мое предложение Даймлер согласился практически сразу. Видимо спокойная жизнь в почти курортном местечке успела ему поднадоесть. Да и оклад я положил ему немалый — 20000 рублей в год. Руководя заводом в Дейтце, он получал всего 1500 талеров[80]. На закуску я получил и Майбаха, которого планировал поставить на конструкторское бюро. Как раз в 1884 году эти господа «обкатывали» свой "быстроходный"[81] двигатель, созданный годом раньше.

И вот теперь Готлиб Даймлер ждет в моей приемной!

— Зови! — кивнул я Михаилу.

Нельзя сказать, что письмо из России с приглашением на работу стало для меня полной неожиданностью. Я уже давно не считал, что там по заснеженным улицам бродят медведи. А после поездки по России в 1881 году я записал в своей памятной книжке:

"Неожиданно для себя в России я увидел индустриальную деятельность, о которой на Западе почти ничего не знали или, во всяком случае, имели совершенно неверные представления. Здесь все так и рвется к техническому прогрессу".

Тогда, уже через несколько дней после возвращения, 22 декабря, я представил руководству компании отчет о своих впечатлениях. Наблюдательный совет поддержал мое намерение создать в России, а именно в Санкт-Петербурге филиал завода. 28 декабря 1881 мне предложили взять на себя решение задачи. Одновременно расторгался существующий договор, предусматривающий предупреждение об увольнении за полгода. Но тогда, скрепя сердце, я был вынужден отклонить это предложение. Для меня оно означало бы конец всей деятельности в Дейтце, наполненной настоящей борьбой и неимоверными усилиями, принесшими значительные успехи моей компании.

Тем не менее — прошел год, и я все-таки лишился своего поста. Причин для того было несколько. Желание Лангена единолично управлять заводом постоянно наталкивалось на мою несговорчивость в производственных вопросах. И господин Отто только подливал масла в огонь, носясь со своими прожектами и будоража работников предприятия. Вследствие этого страдало сотрудничество, в основном, между мной и Отто, причем каждый из нас ссылался на свои успехи. Наши размолвки участились. Уже давно работа перестала приносить мне удовлетворение. Успешное коллегиальное управление, принесшее успех нашему делу десять лет назад, теперь было невозможно. Как бы ни угнетало меня предстоящее расставание с Дейтцем, обостренное нынешними неурядицами, моему другу и соратнику Майбаху приходилось сложнее.

Вильгельм всегда был моим верным сторонником — даже, несмотря на случайные размолвки. Вследствие этого, отношение влиятельных господ в Дейтце к Майбаху приняло недружелюбный характер. Вильгельм почувствовал себя отстраненным от дел, лишился доверия, которое, при его стремлении в жизни к высоким идеалам, всегда ставил выше материальных благ. В этой сложной ситуации я предложил Майбаху расторгнуть трудовой договор в Дейтце, если тот согласится принять участие в осуществлении моих планов. Я был абсолютно уверен в успехе замысла создать быстроходный двигатель внутреннего сгорания, которым теперь решил заняться вплотную. И Вильгельм разделил со мной мою уверенность, проявив безоговорочное доверие. 18 апреля 1882 года между нами был заключен договор, в десяти пунктах определявший наши взаимоотношения. В первом же параграфе говорилось:

"Господин Майбах занимает у господина Даймлера в Каннштате должность инженера и конструктора для разработки и практического воплощения различных проектов и идей по отраслям машиностроения, которые господин Даймлер будет поручать ему, а также, смотря по обстоятельствам, и другие технические и коммерческие работы". Остальные параграфы касались оплаты, участия в прибылях, финансового обеспечения на случай смерти. Договор вступал в силу 1 января 1883 года.

Успокоенный, я неторопливо начал переезд в Каннштат. В июле 1882 года я вместе с супругой Эммой и детьми Паулем, Адольфом, Эммой, Мартой и Вильгельмом переселился в наш новый дом. Это была небольшая вилла на краю парка. Оранжерею, расположенную в маленьком чудесном саду, расширили за счет пристройки. Подсобное помещение превратили в кабинет, в остальной части строения разместили мастерскую для испытаний.

Как все это отличалось от Дейтца! Там — быстро развивающийся завод, одно из самых значительных предприятий подобного рода. Здесь — тихое место, располагающее к идиллии, обескураживающее простотой и размерами. Родные края со своей притягательной силой, уединенность и тишина наполняли мою душу покоем и радостью. Употребляя воду знаменитых каннштатских минеральных источников, находящихся поблизости, я надеялся, что их целебные свойства окажут благотворное влияние на здоровье, заботой о котором я так часто пренебрегал. Небольшие сбережения составили материальную базу для моей личной работы.

Вильгельм присоединился ко мне в октябре того же года. Наша совместная работа была направлена на создание быстроходного двигателя, который должен приводить в движение транспортные средства. И уже в следующем году мы добились определенных успехов!

Хотя вначале были получены совершенно устрашающие результаты с внешним зажиганием и постоянными преждевременными запалами, которые все снова и снова повторялись! А при приведении в движение и сжатии перед мертвой точкой вдруг неожиданно отбрасывали маховик назад, вместо того, чтобы продвигать его вперед, как электрическим током выбивая экспериментатору пусковую ручку из рук! Будто старались доказать тем самым недостижимость поставленной цели самовоспламенения. Поэтому необходимы были невероятные усилия, чтобы не оставить все попытки, пока благодаря настойчивому продолжению испытаний, изменению формы и размеров камеры сгорания, изменению заряда смеси не были получены приемлемые и, наконец, хорошие постоянные диаграммы! А вместе с ними появилась и уверенность в реальности моего неуправляемого воспламенения и в том, что поставленная цель достигнута!

Так в конце 1883 года была заложена основа нашего двигателя. Его конструкторское исполнение наглядно демонстрировало наши представления о самой сути легкого двигателя. Но первые технические успехи не ввели нас в эйфорию. Для того чтобы осуществить задуманную цель, необходимо было преодолеть еще целый ряд препятствий.

Но годом позже, в самый разгар работ над усовершенствованием, я получил письмо из России. Мы с Вильгельмом, сидя в моем кабинете, обдумывали переход на водяное охлаждение, когда Эмма принесла тот конверт. Помнится, Майбах пренебрежительно поджал губы, мол, что интересного можно получить из России. Но содержимое письма буквально огорошило его. На десяти листочках отличной дорогой бумаги был бегло изложен принцип магнитно-электрического зажигания! С приложением нескольких чертежей и диаграмм, причем нарисованных от руки, походя! В конце письма говорилось, что если мы примем предложение о работе на купца Rukavishnikoff, подобных идей будет еще много! Сначала я подумал, что это глупая шутка. Но идея, немедленно проверенная нами, оказалась стоящей! Неужели эти люди были настолько уверенны в нашем согласии, что легко подарили нам столь важное изобретение? Я написал Rukavishnikoff ответное письмо, прося прислать конкретные предложения. И наш респондент не разочаровал! Его предложения об устройстве нас с семьями и нашей работы в России были не менее ошеломляющие, нежели принцип магнитно-электрического зажигания!

Нам были обещаны любые расходы на проектирование, мастерские с солидным штатом сотрудников, а для проживания отдельные дома. В перспективе планировалось строительство завода для производства двигателей нашей системы. Оклад денежного содержания в год был больше, нежели я заработал за все время работы на господ Лангена и Отто! Естественно, что я навел о Rukavishnikoff справки через торговых представителей немецких компаний. Сомнения были развеяны — на все наши запросы было отвечено, что торговый дом Rukavishnikoff является самым крупным в Нижнем Новгороде. Его обороты составляли миллионы рублей!

По вполне понятной причине мы с Вильгельмом, до того как принять окончательное решение, должны были лично убедиться в действительности предложений. И господин Rukavishnikoff любезно согласился оплатить нам проезд до России и обратно первым классом. Сборы были недолгими — уже через неделю мы покачивались на мягких подушках пульмановского вагона, глядя в окно на проплывающие мимо бесконечные поля и леса. Вильгельм не уставал восхищаться гигантскими масштабами страны, и даже я, уже бывавший здесь, присоединялся иной раз к восторгам друга. На вокзале Нижнего Новгорода ждал экипаж, лихо прокативший нас по сверкающим зеркальными витринами улицам к штаб-квартире загадочного миллионера. Она находилась в самой дорогой гостинице города, занимая целый этаж. В приемной нас встретил бородатый kazak. Я, по опыту предыдущей поездки уже знал, что чем солидней господин, тем более звероподобны у него слуги. Впрочем, в приемную немедленно вышел господин, вполне европейской наружности, одетый по последней парижской моде. Он назвался доверенным лицом господина Rukavishnikoff. Долго ждать не пришлось — сразу после доклада нас пригласили в кабинет.

В обширном кабинете из-за стола поднялся совсем еще молодой человек. Высокого роста, с гривой русых волос и голубыми глазами. Я поначалу оторопел — слишком юным оказался наш наниматель! Однако одет он был в костюм из дорогого лионского сукна, а на галстучной булавке сверкал крупный бриллиант. Поприветствовав нас на вполне приличном немецком, юноша предложил садиться, отдав слуге распоряжение накрыть столик с легкой закуской. Услышав "proshu otkushat s dorogi" я немного напрягся, зная любовь русских к неумеренному употреблению горячительных напитков и тяжелой еды. Впрочем, стол к завтраку был накрыт действительно по-европейски легкий. Кофе, тосты, сливочное масло, варенье трех сортов, ветчина, ну и конечно икра, которая стоила у нас баснословных денег, а здесь стояла в полукилограммовой вазочке.

Соответственно и разговор у нас за столом начался легкий. Вежливо поинтересовавшись условиями поездки, Rukavishnikoff начал бегло излагать свои идеи касательно будущего обустройства завода. Мы с Вильгельмом, через силу отрываясь от икры, внимательно слушали и были поражены масштабами задумок. Изредка в речи Rukavishnikoff проскакивали технические решения, над которыми мы с Вильгельмом безуспешно бились, а к некоторым даже боялись подступиться! А Rukavishnikoff говорил о них, как об уже решенных проблемах!

Изрядно загрузив наши мозги работой, а желудки пищей, Rukavishnikoff предложил отдохнуть с дороги, а уже после поехать в город для осмотра предназначенных нам особняков. Инспекция на производство была запланирована на завтрашний день. Для отдыха не пришлось далеко идти — нам были предоставлены шикарные номера в этой же гостинице.

Немного отдохнув и освежившись, мы с Вильгельмом разобрали вещи и переоделись к прогулке. И она нас не разочаровала! Виллы располагались в пригороде города, посреди больших фруктовых садов. Я выбрал дом с вишневым садом, а Вильгельму достался яблоневый. Виллы были почти одинаковые по размерам, но даже самая маленькая превосходила по размерам мой каннштатский дом в три раза! А Rukavishnikoff умудрился назвать эти виллы "маленькими и скромными"! Оба здания были в превосходном состоянии, с мебелью и необходимым инвентарем. Незадолго до нашего приезда в них провели водопровод и устроили сливную канализацию.

Вполне удовлетворившись увиденным, мы, по предложению нашего гостеприимного хозяина приняли приглашение на ужин.

Переодевшись к ужину, я зашел в номер к Вильгельму и мы вкратце обсудили предложения и перспективы. Вильгельм, недоверчивый по природе, все еще сомневался, идти ли нам на службу к Rukavishnikoff. Отличные условия для жизни и большой денежный оклад — это, конечно, по словам Майбаха, приятно. Но какова будет наша роль в том, что Вильгельм считал своей миссией по жизни — в продвижении технического прогресса. Посмеявшись над выспренне-идеализированными сентенциями своего друга, я посоветовал ему дождаться завтрашнего дня, чтобы, при осмотре нашего предполагаемого места работы, своими глазами убедиться в словах Rukavishnikoff, касаемо оснащения мастерских всеми новинками техники. На том и порешили.

Последующий ужин остался в памяти, как выставка достижений кулинарного искусства. Ресторан был с французской кухней и именно здесь мне впервые удалось попробовать недостижимые ранее, по причине высокой стоимости, блюда. Вроде фуа гра или черных трюфелей. А дегустация марочных вин… А коньяки столетней выдержки… Не привыкшие к такому изобилию мы с Вильгельмом немного перестарались, что, впрочем, никак не сказалось на нашей готовности утром следующего дня посетить мастерские.

Я сказал «мастерские»? Слово совершенно не отражающее смысл увиденного! Это был гигантский комплекс, вольготно раскинувшийся на площади в 40 гектаров! Собственная электростанция, собственное литейное производство, собственные станочные цеха. Больше половины всего этого уже функционировало, но часть строений еще возводилась. Предназначенное для нас здание было практически полностью готово. Там заканчивались отделочные работы. Каменное, трехэтажное, с большими светлыми помещениями — в нем легко бы поместился весь персонал и станочный парк моего старого заводика в Дейтце. Проведя нас с Майбахом по залам этого чудесного дома, Rukavishnikoff весьма подробно рассказал, какими приспособлениями и инструментами будет оборудовано каждое конкретное рабочее место. В конце экскурсии, Александр познакомил нас с будущими сотрудниками — прекрасно образованными молодыми людьми, инженерами и рабочими. Многие из них обучались за границей России и свободно владели немецким и английским. Однако в процессе общения с ними, я услышал массу специфических, относящихся к новинкам техники русских терминов, которым еще не было аналогов в других языках[82]. И я отметил для себя, что для улучшения контакта и развития более плодотворной работы мне придется выучить русский.

Наш совместный с Вильгельмом вердикт был категоричен — мы безоговорочно принимали все условия Александра Рукавишникова.

С самого раннего детства Леня Фалин был уверен, что именно ему судьба уготовила быть инициатором Великих свершений. Родители Лени сделали большую ошибку, подарив сыну на десятый день рождения толстый иллюстрированный том "Всемирной истории". Подарили бы кристалл с той же информацией — может быть все и обошлось. Текст и картинки на мониторе воспринимались совершенно по другому, нежели солидные, большого формата страницы из настоящей бумаги.

Именно эта книга, ставшая для Лени настольной, послужила катализатором создания амбиций, плохо согласующихся с мирным течением жизни XXIII века.

Фалин часто жалел, что никогда не доведется ему узнать, чем пахнет разогретая от частой стрельбы винтовка, с какой скоростью закипает вода в кожухе пулемета и как вдали, искаженные рефракцией горячего воздуха от ствола, кувыркаются фигурки врагов, сраженные его точными выстрелами.

Может и к лучшему, что сама эпоха не давала реализоваться мечтам мальчика. Именно из таких "юношей бледных, со взглядом горящим", тихих романтиков, художников и семинаристов, рождались самые страшные на земле диктаторы.

Однако Леонид все-таки нашел небольшую лазейку для своих амбиций. После успешного окончания школы Фалин поступил на Исторический факультет Московского Университета. А закончив учебу, с красным дипломом, попал в недавно созданный Институт Времени. Особенно разгуляться ему не давали — основная работа заключалась в достаточно нудном наблюдении за теми или иными неясными моментами истории человечества. А по результатам наблюдений приходилось писать сильно формализованные многостраничные отчеты. Каких-либо глобальных изменений генеральной исторической линии руководство Института не планировало, да и не хотело. Хотя, после открытия условий полного поглощения сознания реципиента, такая возможность имелась.

Но и в таком времяпрепровождении Фалин находил тайное удовольствие. Пребывая в «мозге» известной личности, глядя его глазами на отдаленный многими столетиями мир, Леонид строил планы глобальной переделки истории.

Усидчивость и фанатичная любовь к своей работе принесла должные плоды — Фалина заметили. А позднее, когда молодой сотрудник «пообжился», обзавелся нужными связями, семь лет поработал "на подхвате" у маститого коллеги — продвинули на начальника группы. На этой должности Фалин мог уже сам планировать исследования, выбирая их объектами наиболее интересных лично ему исторических деятелей. Но вскоре рутинное течение институтской жизни засосало Леонида. Он перестал в инициативном порядке выискивать интересные темы и интересных людей. И даже полученное через пятнадцать лет место начальника сектора уже не порадовало. Да и была эта должность скорее административной, нежели научной. Но через некоторое время в Институте начались более интересные события — простое изучение истории развивалось, при этом использовались кардинально отличные от первоначальных методы работы. Для удовлетворения научного любопытства стали практиковаться кратковременные (пока!) погружения в прошлое в собственных телах. Это давало некоторый простор исследователям, правда, подвергая их риску.

Но Леонид, невзирая на возраст, а он разменял уже пятый десяток, и занимаемый в институтской иерархии высокий пост, с юношеской пылкостью стал пользоваться новыми возможностями. Его авантюрная жилка просто требовала активных действий.

И вот в процессе одного из таких погружений, когда Фалин вместе со своей подчиненной Крупиной шел на довольно рутинное задание, случился сбой программы, выкинувший исследователей в незапланированный временной участок. Да мало того — это привело к совершенно неожиданным приключениям.

Первый шок. Но больше от самого факта нештатного срабатывания аппаратуры переноса. Особых бед от аборигенов сотрудники института не ждали — с первого взгляда здесь было вполне спокойно. Не похоже, что они попали в разгар войны или революции.

Второй шок. На них банально напали хулиганы. Никакой специальной подготовки Фалин и Крупина не проходили. В тихом XXIII веке само понятие "боевое искусство" было безвозвратно утрачено. Да и само место нападения — прямо на хорошо освещенной улице, хоть и пустынной по ночной поре, заставило исследователей растеряться. И постоянное участие магистра в наблюдательных акциях роли практически не сыграло. Наблюдение [Author ID1: at Mon Oct 6 17:39:00 2008]глазами аборигена - это [Author ID1: at Mon Oct 6 17:39:00 2008]все-таки опосредственное участие в событиях. Почти как просмотр фильма.[Author ID1: at Mon Oct 6 17:39:00 2008] И даже если ты регулярно смотришь фильмы, где неизменно присутствует насилие, жестокость, равнодушие к чужой жизни, интриги и вероломство[Author ID1: at Mon Oct 6 17:39:00 2008], то все равно, попав, [Author ID1: at Mon Oct 6 17:39:00 2008]впоследствии, в ситуацию, когда на улице к тебе подходят с банальным "дай закурить"[Author ID1: at Mon Oct 6 17:39:00 2008],[Author ID1: at Mon Oct 6 17:39:00 2008]для тебя будет большим удивлением дальнейшее развитие событий[Author ID1: at Mon Oct 6 17:39:00 2008].[Author ID1: at Mon Oct 6 17:39:00 2008]

Леониду крепко досталось — его никогда в жизни не били, тем более кулаками по лицу. А что ждало Крупину?

Выручил случайный прохожий, походя разогнавший малолетних бандитов. К счастью, кроме защиты от непосредственной опасности, спаситель проявил редкостное благородство и пригласил сотрудников Института в свой дом.

Третий шок. По нескольким оброненным словам, по деталям одежды, гостеприимный хозяин сумел распознать в них путешественников по времени.

Дальше было небольшое застолье, сопровождаемое возлияниями крепких спиртных напитков. Употребленные внутрь порции алкоголя были для гостей достаточно большими. И на каком-то этапе посиделок Фалин словно отключился.

Проснулся Леонид от жуткого грохота, сопровождаемого невнятной руганью. Вообразив, спросонья, что до них все-таки добрались давешние хулиганы, Фалин сжался, опасаясь даже открыть глаза. Но вскоре выяснилось, что ничего особо страшного не случилось. Просто Олег, их ночной спаситель, случайно наткнулся на мнемотранслятор. А буквально через несколько минут в доме появился еще один гость. По нескольким оброненным фразам Леонид понял, что пожаловал давний друг Олега. Решив не светиться перед еще одним аборигеном, Фалин стал продумывать, как бы ему незаметно покинуть этот гостеприимный дом. Леонид прислушался: Олег явно успел рассказать другу о ночных гостях и теперь в качестве свидетельства демонстрировал мнемотранслятор. Фалин уже было приподнялся, чтобы немедленно пресечь это безобразие. Но тут… Тут Леонид отчетливо понял — сейчас или никогда. Еще накануне, в процессе приятной беседы выяснилось, что их спаситель весьма неплохо ориентируется в мировой истории и истории России. Что, помноженное на его немалый житейский опыт могло послужить отличным трамплином для любого вмешательства в главную последовательность. В кого из исторических личностей вселить Олега, и к каким последствиям это может привести, Леонид не задумался. Главное, что Олег сможет перевернуть там все с ног на голову, создать приличный плацдарм. И, наверное, он не откажет впоследствии в хорошей должности своему гостю, фактически обеспечившему ему выход за пределы родного мирка? Уже встав и подойдя к ведущим на кухню дверям, чтобы огласить там свое предложение, Леонид услышал звук падения тяжелого тела. Фалин замер. Неужели? Уж ему-то было хорошо известно, от чего впадают в кому люди, зафиксировавшие свой взгляд на визире. Но как? Как им удалось включить мнемотранслятор?

Четвертый шок за неполные сутки!

Дальнейшее Фалин помнил смутно. Он снова лег на диван. Вроде бы в комнату заглядывал друг Олега. Какое-то время этот человек метался по квартире, потом затих. Странное оцепенение, охватившее Леонида, не проходило. Из ступора его вывело только пробуждение Крупиной. Тут то и выяснилось, что хозяин квартиры действительно лежит без сознания, а его собутыльник пропал. Но что самое ужасное — пропал и прибор!

Ну, а дальше было бесславное возвращение. Обвинение в преступной халатности. Отстранение от работы. Объявленное расследование. Домашний арест. Тщательно выстроенный мирок магистра Фалина в одночасье рухнул.

Но вскоре впереди забрезжила надежда. Приглашенный для расследования чиновник решился отправиться в прошлое, чтобы провести на месте необходимые для розыска прибора мероприятия и в ультимативной форме потребовал у руководства Института обязательного участия в этой экспедиции виновника всего кризиса — Фалина. Это был шанс. Шанс вырваться. Надо только оторваться от этого мужлана и остаться там, в том времени…

После рекрутирования Даймлера и Майбаха, работа над двигателем внутреннего сгорания пошла семимильными шагами. Упорство в достижении поставленной цели, необыкновенное трудолюбие, прекрасное техническое чутье Вильгельма, помноженное на отличный организаторский талант Готвальда, дало замечательный результат. Где-то через полтора года у нас был готов первый прототип четырехцилиндрового двигателя, мощностью в 50 лошадок. Он отличался от, созданного в реальной истории, шедевра моих немецких конструкторов, как авианосец от галеры. Этому немало способствовали и мои постоянные «рацпредложения», вносимые по ходу действия. Собственно, больше всего новый двигатель напоминал классический NL38TR, конструкции того же Майбаха. Однорядный, карбюраторный, с электрическим «свечным» зажиганием, водяного охлаждения.

Но мало того — в одном из цехов была собрана технологическая линия, для довольно массового (70 штук в месяц) выпуска двигателей. А главное — был подготовлен персонал. Поскольку развитие техники в данный период должно рассматриваться только в тесной связи с технологией, то есть с операциями, из которых складывается производственный процесс.

Но сколько труда мне стоило это достижение! Ведь нарисовать схему на бумаге — этого очень мало. Необходимо было с нуля создать техническую базу для воплощения задуманного "в металле"! А именно здесь и таилось большинство подводных камней. Для отливки блока цилиндров и гильз цилиндров пришлось создавать новые сорта сталей. В этом мне очень сильно помог Дмитрий Константинович Чернов[83], которого удалось поймать во временном зазоре между окончанием его работ по разведке месторождений в Донбассе и началом службы в Морском Техническом комитете. Причем соблазнил я этого подвижника отнюдь не большими деньгами. Основным условием договора найма было предоставление полной свободы творчества. Очень выручило то, что Чернов почти 15 лет проработал начальником литейного цеха на Обуховском заводе.

А работа с алюминием? В реальности первый промышленный электролиз был проведен только в 1887 году французским изобретателем Паскалем Эру. Но я не мог ждать два года, да и просто было приятно создать приоритет родной страны в этой области. Но сколько труда было потрачено на «пробивание» этого проекта. Собственные инженеры, презрев субординацию, вставали стеной на пути этого, как они его называли, "хозяйского прожекта". Приходилось уговаривать, доказывать, убеждать… Иной раз хотелось просто рявкнуть на маловеров, но какой результат принесла бы работа из-под палки? И все-таки дело сдвинулось — пусть и не в промышленном масштабе, но первые чушки "воздушного металла" пошли из литейки уже в 1886! Из алюминия я предполагал, до появления авиации, делать головки блока цилиндров и радиаторы. Однако сейчас наиболее массовым изделием из алюминия стали, так называемые, «походные» наборы — котелки, миски, ложки… Я осознавал, что такое применение — стрельба из пушки по воробьям, но сейчас мои мастера просто отрабатывали технологию электролиза и холодной штамповки.

А сама штамповка? Когда я рассказал Чернову и Даймлеру о таком способе производства деталей, они посмотрели на меня, как на сумасшедшего. Хотя были уже довольно привычными к моим «озарениям». Концепция штамповки просто не укладывалась в их головах! И опять пришлось убеждать, доказывать… В конце концов Чернов все-таки сварил нужную сталь, а Даймлер построил технологическую линию на основе многовалочных прокатных станов и гидравлических прессов.

На очереди была электросварка, которую я планировал применять, для начала, в кораблестроении. Этим вопросом с успехом занимался истинный изобретатель реального прототипа — Николай Николаевич Бенардос[84].

Поскольку именно технические, производственные потребности ставили новые задачи перед прикладными, точными и естественными науками, я постарался пригласить на свой завод всех, до кого смог дотянуться. И талантов Земли Русской, да и известных (пока еще только мне) мировых светил я набрал очень много.

Так, к примеру, электротехникой у меня занимались молодые ученые Попов[85] и Герц[86]. Именно, что молодые — Александру было всего двадцать шесть, а Генриху — двадцать восемь лет. Но работали ребята вполне успешно, отлично дополняя друг друга. Сработались будущие знаменитости настолько, что все научные диспуты вели на жуткой тарабарской смеси русского и немецкого, понятной только им двоим. Поэтому надежда, что первый действующий радиоаппарат появится достаточно скоро, была небезосновательной! Естественно, что я не позволю Герцу умереть в возрасте 36 лет!

Но мало иметь творчески мыслящих, грамотных инженеров — нужны квалифицированные рабочие руки, станки, точная измерительная аппаратура и инструменты. А вот с этим в России была самая большая напряженка. Отечественных станков не было вообще. И такая ситуация в реальности сохранится вплоть до Первой Мировой! Имеющийся на Канавинском заводе станочный парк годился только на металлолом. Обновление парка шло за счет закупки станков в САСШ — тогдашнего лидера машиностроительной индустрии. На все эти токарно-револьверные, токарно-лобовые, токарно-карусельные, радиально-сверлильные, горизонтально-расточные, продольно-строгальные, карусельно-фрезерные, кругло-шлифовальные, зубофрезерные и прочее, прочее, прочее мною была потрачена просто астрономическая сумма. Если бы перед началом модернизации я не создал избыток свободного капитала — то разорился бы в кратчайшие сроки. Сейчас проектированием "на фирме" занимался Семен Степанович Степанов. Высококлассный инженер-самоучка, в реальности создавший (пятью годами позже) нормально функционирующий комбайн из токарного, фрезерного и сверлильного станков. Однако в настоящий момент до собственного производства станков было еще далеко — два-три года. Да и то — на первое время покроем только собственные нужды, для продажи наши станочки дороговато выходят — мы планировали сразу оснащать станки электроприводом.

А квалифицированные рабочие? Да нужного мне количества токарей, фрезеровщиков, просто литейщиков — физически не существовало в природе! Персонал приходилось обучать на месте, без отрыва от работы. Сколько косоруких увальней мне пришлось выгнать к чертовой матери, прежде чем цеха перестали гнать 60–70 процентов брака! Зато оставшиеся постепенно становились мастерами своего дела, переставшими вздрагивать при словах: "допуск в одну сотую". Дальнейшую потребность в персонале я планировал покрывать за счет выпускников созданной при заводе школы — нечто вроде ФЗУ. На занятия в этом профессионально-техническом училище ходили не только подростки 14–15 лет, но и ребятишки в возрасте. И довольно часто я видел на вечерних уроках здоровенных деревенских парней, только-только "от сохи", которые с напряженным вниманием слушали учителя и старательно выводили в тетрадках закорючки. Кстати, одним из учителей при училище работал Константин Эдуардович Циолковский, выписанный мной из своего Мухосранска[87]. В текущем, 1886 году ему исполнилось всего 29 лет, и никакой научной школы он пока не создал. Но уже успел написать несколько интересных статей, одна из которых — объёмистое сочинение "Теория и опыт аэростата, имеющего в горизонтальном направлении удлинённую форму". Гоняя с ним по вечерам чай в нашем "научном клубе", я горячо обсуждал ТТХ его оригинальной конструкции дирижабля с тонкой металлической оболочкой.

"Научным клубом", с легкой руки Попова, стали называть заводской «кафетерий», где по вечерам собирались все инженерно-технические работники моего завода. Здесь пили кофе, чай, пиво, а иногда и кое-что покрепче. Обсуждали разные технические новинки, спорили до хрипоты, иной раз и ругались. Этот "научный клуб" стал центром кристаллизации интеллектуальной мощи моего завода. Здесь можно было в неформальной обстановке довести до людей любые новые идеи и научные направления, которые в другом месте были бы встречены в штыки, а здесь, после пары кружек пива — отлично ложились на неокрепшие умы моих сотрудников. Здесь же, три раза в неделю, для инженеров лично мною проводились лекции с целью "повышения квалификации". Именно на этих лекциях я ввел в обиход изометрические чертежи-эпюры, которые на тот период времени считались секретным ноу-хау французов. Именно здесь я вбивал в головы инженеров, что ускоренное развитие техники не может совершаться без широкого использования результатов научных исследований. И каждое новое научное открытие просто обязано становится основой для очередного изобретения!

К счастью я помнил аксиому, до которой здесь еще не додумались — залог успеха — в специализации процессов и разделении труда. Как говаривал незабвенный Ильич: "Для того чтобы повысилась производительность человеческого труда, направленного, например, на изготовление какой-нибудь частички всего продукта, необходимо, чтобы производство этой частички специализировалось, стало особым производством, имеющим дело с массовым продуктом и потому допускающим применение машин"[88].

На очереди было создание поточных и конвейерных линий — Генри Форд будет отдыхать! В общем-то, уже сейчас, часть производства, стараниями Даймлера (с моей подсказки), переводилась на конвейер. В частности "на широкий поток" было поставлено производство столь необходимых в России, на данный исторический период, стальных рельсов. Рельсы на моем заводе выходили самыми дешевыми по стране. И, с учетом нарастающего объема производства, я надеялся на скорую монополизацию этой отрасли. Что неминуемо приведет, в дальнейшем, к разорению конкурентов и скупкой, с последующей модернизацией, их заводов. Свободные денюжки на это у меня уже были припасены…

Но, к моему глубочайшему сожалению, похвастаться такими же достижениями в других областях я не мог. И дело тут было вовсе не в технологиях, а скорее в экономике. Большинство товаров, которые мой завод мог выпускать массово, просто не востребованы в современной России.

И эта невостребованность — вовсе не частное явление. Вся более-менее современная российская промышленность страшно угнетена, вследствие отсутствия нормального рынка сбыта своих товаров. По этой причине практически повсеместно начались сокращения производств. Пока еще малозаметные.

И виной всему — чрезвычайно низкая покупательная способность населения. У народа элементарно нет денег на все современные технические навороты. А еще в дело вмешивается деструктивная психология масс. Вот сделали инженеры на моем заводе новую конную сеялку, которой не будет аналогов еще лет 5–7. И что? Думаете, крестьяне бросились покупать такое полезное приспособление? Не тут-то было! Крестьянство в России — самая консервативная часть общества. А инициатива отдельных светлых голов мощно гасится общинной системой. До предложений Столыпина — как до Луны пешком, вот и вся надежда, что "милый друг" Николаша, взойдя на престол, озаботится реформой в сельском хозяйстве в первую очередь! А пока цех, вполне могущий выдавать 300–400 сеялок в месяц, делает 50–70, которые раскупаются немецкими колонистами с Юга…

А имеющий свободный капиталец потребитель, вследствие существования односторонне направленного для защиты промышленности протекционизма, предпочитает отечественным товарам заграничные. До внедрения в жизнь лозунга "Поддержи отечественного производителя!" оставалось почти 150 лет и некому, здесь и сейчас, начать пропаганду российских товаров. Которые, при сходном качестве, были все-таки несколько дороже в цене. Но и в таких условиях некоторые, особо одаренные, предприниматели, еще и умудрялись накручивать по 100–200 процентов на себестоимость товаров!

Так, к примеру, немецкие заводчики из Силезии предлагают кровельное железо по цене 2 рубля 55 копеек за пуд, а российские заводы ставят цену 2 рубля 60 копеек за пуд. При этом таможенный сбор для немцев — 97 копеек. В первый момент мне хотелось воскликнуть: Ну, увеличь ты для немцев таможенную пошлину, поддержи земляков! Но потом я узнал себестоимость «родного» железа — 1 рубль 50 копеек. Да у этих горе-торгашей железо быстрее сгниет на складах, чем они его продадут! Пришлось мне устроить в этой товарной группе тотальный демпинг. За счет введения в производство новых марок стали и использования вместо паровых молотов прокатных станов, я добился снижения стоимости кровельного железа до 1 рубля 15 копеек за пуд. И рынок кровельных материалов упал к моим ногам! Только за счет этих продаж удалось отбить кучу денег, вложенных в станочный парк и конструкторские бюро.

Как на меня после этого ополчились "земляки"!!! Дошло до прямых наездов — то в одном, то в другом общественном месте на меня пытались бросаться с кулаками полупьяные бородатые купчики. Впрочем, такие нападения всегда оканчивались одинаково — Ерема от души давал по чавке этим мужичкам. Всегда хватало одного удара. А мне так и вообще не приходилось рук марать.

В сфере мелких скобяных товаров нашему заводу вообще не было равных — ни по цене, ни по качеству, ни по предлагаемому ассортименту. Гвозди, болты, винты, шурупы, гайки — мы продавали эти изделия уже не сотнями, а тысячами тонн! В срочном порядке пришлось вводить стандартизацию — теперь гвозди шли 24 типоразмеров, а для винтовых изделий взяли метрическую систему. Огромным спросом пользовались лезвия кос и лемехи для плугов, которые мы делали из высокоуглеродистой стали.

Но по другим товарам ситуация была не столь радужная. Как я уже упоминал — совершенно не пользовались спросом сложные (относительно этого времени) сельскохозяйственные агрегаты. Срочно развернутая сеть коммивояжеров отправилась "в поля", но большого успеха не достигла. Особо «продвинутые» крестьяне если даже и хотели приобрести товар, но не могли — элементарно не было денег. Даже в достаточно больших помещичьих именьях ситуация была аналогичная. Покумекав и посоветовавшись с опытными людьми, в частности с «братиком» Сережей, который уже второй год пытался построить образцово-показательное зерноводческое хозяйство, я решил создать свой банк для кредитования населения. Но не простой — кредиты выдавались только целевые, а именно — на покупку техники и семян. Причем «живых» денег кредитуемый не видел — ему сразу вручали товар. А рассчитываться за кредит человек мог, опять-таки, товаром — зерном и прочими плодами земли. Банк назвали просто и без изысков — «Сельскохозяйственный». Причем служащие банка в каждом конкретном случае определяли, каким именно продуктом земледелия должен рассчитаться кредитуемый. И сразу фиксировали цены. Этим мы убивали сразу двух зайцев — снимали проблему снабжения сильно разросшегося населения заводского городка и ставили производство сельхозпродукции на поток. Не сразу, но дело пошло. Уже к концу 1886 года многие наши клиенты вдвое-втрое перекрыли рекордные показатели урожайности. Сделано это было благодаря внедрению новой техники, удобрений, элитных сортов семян, бесплатной консультации работающих при банке профессиональных агрономов. Кредитуемые не только рассчитались с долгом, но и получили небольшую прибыль. Что послужило отличным примером для сомневающихся. После сбора урожая количество запросов на кредиты выросло в четыре раза.

Таким образом я выполнил и вторую часть постулата, гласящего, что на развитие техники и технологии промышленности, транспорта, сельского хозяйства и других отраслей влияют основные хозяйственные признаки империализма — концентрация производства и образование финансового капитала.

Благодаря этому и многим другим, не столь масштабным проектам, мой завод вышел в лидеры российской индустрии. Зимой 1886 года мне даже пришлось прикупить 15 дополнительных гектаров земли, для размещения новых цехов. Последние мои нововведения — собственное производство оптического стекла и пневматических шин для конных колясок и велосипедов. Не всё же господам Цейсу и Данлопу нас снабжать!

Ассортимент выпускаемых заводом товаров был очень велик!

На заводе выпускали четыре вида конных экипажей: от ландо и фаэтона до коляски-тачанки. На экипажах мы отрабатывали постройку шасси и кузовов, для будущих автомобилей. Три типа велосипедов, два городских — мужской и дамский, и особо крепкий — для бездорожья. На основе последнего в дальнейшем можно будет делать мотоциклы.

Швейные машинки с ножным и ручным приводом (Зингер нервно курит!), механические замки, врезные и навесные, керосиновые и карбидные лампы, примусы. Инструмент: кирки, мотыги, лопаты, грабли, вилы, топоры, ножи, пилы. Тележные оси, обручи для бочек, стальные шины для тележных колес, цепи, стальные тросы, крюки и шкивы разных размеров. Стремена, мундштуки, удила, подковы. Наборы алюминиевой посуды, чайники, кастрюли, ложки, вилки. Ведра, металлические бочки, тазы, корыта.

И совсем мелочевка: канцелярские кнопки и скрепки, швейные иглы, дверные петли и щеколды, наперстки, ножницы. И самое модное: раскладные зонтики-автоматы, часы-будильники, бензиновые зажигалки (Зиппо отдыхает!). А для охотников: ножи, раскладные лопатки, мачете, бинокли, подзорные трубы, непромокаемые охотничьи костюмы с невиданной застежкой-молнией.

Отдельная песня — электрические товары: лампочки, патроны, изолированные провода, выключатели, распредщитки, дверные звонки. Люстры, бра, настольные светильники. А для активной части населения — карманные фонарики.

Ну и конечно предметы личной гигиены: зубные щетки, мыло "с запахом" в ассортименте, шампуни. Дешевые духи и одеколоны, вроде "Красной Москвы" и «Шипра» с "Тройным".

За некоторыми видами товаров приезжали даже из Москвы и Питера!

Не надо думать, что массовая штамповка товаров широкого потребления была предназначена для обогащения. Нет, основным плюсом данного производства, была отработка технологий, которые потом пригодятся для смежных отраслей. К примеру, изготовление иголок было прямым следствием применения легированных сталей, которые в реальности смогли изобрести только к шестидесятым годам века двадцатого!

К тому же, торговля ширпотребом давала максимально быструю оборачиваемость вложенных средств, доходность от которых я тут же пускал на разработку новых научных проектов. А третьим преимуществом такой торговли стало создание широкой сети дистрибьюторов. И эту сеть можно было использовать в будущем для внедрения в жизнь простых людей множества иных новинок, до которых пока не доросла местная промышленность.

Сидя на продавленном и потертом диване съемной квартиры, два старика, Владимир Альбертович и Илья Петрович, увлеченно, словно футбольный матч на Кубок Кубков, смотрели как на, совершенно не вязавшимся с обстановкой комнаты, голографическом экране некий молодой человек пытается научить уму-разуму своих наемных работников. Только чрезвычайно узкий специалист-историк смог бы опознать в работниках будущих гениев — Александра Попова и Генриха Герца. Гении явно пребывали в состоянии сильнейшей алкогольной абстиненции, то есть, в переводе на русский — мучились жестоким бодуном.

— Вот уж не ожидал, Альбертыч, что эти ребята такими выпивохами окажутся! — весело прокомментировал увиденное Дорофеев.

— Нда… — озадаченно потер подбородок Политов. — Надо было Димке с самого начала этим перцам готовые схемы радиостанции вручить!

Досмотрев сцену выволочки до конца, Владимир Альбертович выключил ноутбук и, хитро посмотрев на старого друга, громко расхохотался.

— Нет, ну ты видел, Петрович? А? Хороши великие изобретатели! Еще по стопарику, Сашка? Зер гут, Генрих! — передразнил Политов.

Веселье было прервано писком мобильника. Дорофеев приложил аппарат к уху. Внимательно выслушав невидимого собеседника, Петрович кивнул и сказал:

— Все понял! Молодец, что засекла!

— А вот теперь, Альбертыч, на нерест пошла крупная рыбка, — нажав на мобильнике кнопку отбоя, Дорофеев радостно взглянул на товарища. — Это сестричка из регистратуры звонила. — Только что к ней подходили два мужика, несколько странных на вид и изъясняющихся, как она сказала "высоким штилем". Интересовались родственниками наших коматозников.

— Ага! Пожаловали, иновремяне! А если выглядят странно — значит в реальных телах! — вскакивая, воскликнул Политов. — Вот их то и надо брать

К весне 1887 года территория завода занимала более 60 гектаров и была похожа на небольшой уездный город с населением 12000 человек. У него даже появилось неофициальное название "Стальград".

Кроме собственно производства, у нас были свои жилые кварталы. С пятиэтажными кирпичными многоквартирными домами для рабочих и двухэтажными коттеджами для ИТР. Своя церковь, больница и поликлиника, баня, своя пекарня и мясокомбинат. Три ресторана (с французской и русской кухнями), десять столовых для рабочих, три кофейни (в том числе и "Научный клуб"), пять пивных, два кабака, работавших, правда, только по выходным. Два кинотеатра, один драматический и один музыкальный театры. Начальная школа, так называемое, «реальное» училище. Магазины на любой вкус и достаток. Тихон Мосейков все-таки выполнил свою угрозу и открыл "Салон красоты", выписав себе из Москвы в помощники-консультанты пресловутого Жиля Ришара. Причем для рабочих и служащих, а также членов их семей, любой товар или услуга могли отпускаться в долг, с большими скидками или в рассрочку.

Жилая зона была неплохо озеленена, был даже парк с декоративным прудиком и фонтанами, где народ любил погулять семьями. Многоэтажные здания образовывали две улицы, а коттеджи — четыре квартала. Во все дома были проведены электричество, водопровод, канализация и пароводяное отопление. Квартиры для семейных рабочих состояли из двух комнат и санузла с ватерклозетом и душем. Несемейные размещались в комнатах на четверых, но тоже с санузлом. Поскольку для приготовления пищи в частном секторе здесь пользовались керосиновыми примусами, то во избежание пожаров, кухни в многоквартирных домах были общими. По одной на этаж.

Дети рабочих и ИТР ходили в бесплатную школу. Для самых маленьких были ясли и садик, но большинство жен работников предпочитали держать малолеток при себе. И хотя администрация активно пыталась привлечь довольно многочисленное женское население Стальграда к работе, еще очень многие женщины оставались домохозяйками.

Порядок на территории городка обеспечивали добровольные народные дружины, где поочередно дежурили все «боеспособные» мужчины. Естественно, что ДНД были навязаны, как и в реальности, приказом сверху, но постепенно народ оценил преимущества "малой демократии". Теперь любого хулигана и пьяницу мужики наказывали сами, не доводя до околотка.

Я тоже переехал из гостиницы в неплохой особнячок, оснащенный всем необходимым по последнему слову самой современной на текущий исторический момент времени. Мой миленький трехэтажный «домик» стоял прямо на центральной площади Стальграда, справа от церкви и напротив здания заводоуправления. Весь первый этаж особняка занимала моя личная канцелярия. Осталось место и для приемной, куда мог в отведенные для этого часы, прийти любой рабочий, инженер или служащий. Да и простой человек с улицы, если у него была хорошая идея. Просителей тоже хватало. Среди своих работников я слыл "добрым барином", потому как в мелочных просьбах типа дать небольшую прибавку под рождение ребенка или выделить квартирку побольше, я никогда не отказывал.

Но, несмотря на, в целом, благоприятное развитие, хватало и проблем.

Еще в 1885 году, в момент бурного и буйного строительства завода и жилого городка, я столкнулся с проблемой стройматериалов. Меня не устраивало качество, ассортимент и цены. Особенно цены. Поставщики словно задались целью выдоить из молодого и глупого миллионера побольше денег. Приходилось с этим бороться, привлекая материалы из соседних уездов и областей. Но вскоре цены взвинтили и там. А вскоре меня перестало удовлетворять и количество. Спрос начал опережать предложение. Стройка, словно гигантский насос, втягивала всё больше и больше бревен, кирпича, щебня. Пришлось срочно, на пустом месте, организовывать собственное производство стройматериалов. И теперь, весной 1887, это производство полностью покрывало все запросы моих строителей. Да еще и оставался значительный излишек на продажу.

Второй большой проблемой стали конкуренты. Нет, в сфере ширпотреба их не было — такие товары делались только в Стальграде. Но вот по метизам, рельсам, тому же кровельному железу, инструментам… Я сильно насолил ведущим производителям. До открытых покушений дело, слава Богу, не дошло — не те пока времена и нравы, но вот палки в колеса мне начали вставлять все активней! Перекупали сырье у моих поставщиков, с помощью взяток и откатов срывали подписание договоров на продажу. Демпинговали на грани собственного разорения. Подсылали на завод саботажников и соглядатаев. С последними неплохо справлялся мой начальник Службы безопасности. Как и планировал, на эту должность я нанял опытного дядьку — бывшего полицмейстера Нижнего Новгорода, Савву Алексеевича Лобова. Лобов успешно противостоял «черным» методам воздействия и даже умудрился полюбовно договориться, с несколькими, не особо рьяными конкурентами, о прекращении торговой войны. Но, наиболее оголтелая, кучка местных и московских купцов продолжала, с переменным успехом, мешать моей торговле. Вынужденный бороться с ними на их поле, я несколько раз довольно крупно «пролетал». Для нормального противостояния с этими людьми, мне бы следовало родиться и вырасти именно в этом веке, да еще и торговлей позаниматься лет двадцать. По здешним правилам. Опыт моего «бизнесменства», в прошлой жизни, совершенно не помогал. Условия отличались довольно сильно.

В какой-то момент я даже начал испытывать недостаток свободного капитала. Да, мною уже давно были приобретены участки земли с прячущимися в недрах полезными ископаемыми. Все более-менее значимые месторождения в Сибири и европейской части. Даже в совершенно безлюдной сейчас Якутии мною были скуплены будущие алмазные карьеры. И нужные концессии получены. Но на разворачивание массированной добычи всех этих полезных элементов таблицы Менделеева требовалось время. Время и деньги. И надежные люди на руководящих постах. Даже крутясь целыми днями, как белка в колесе, я физически не успевал уследить за всем. «Братец» Мишенька довольно хорошо выручал меня с заводскими делами, но в сфере крупной торговли и он был профаном.

И вот когда жарким летом 1886 года я вдруг оказался в жутком цейтноте… Дошло уже до того, что я, сидя в кабинете, прикидывал, где взять деньги на очередное жалованье рабочим… в дверь кабинета поскребся Ерема и, глядя преданными глазами кавказской овчарки, доложил:

— Тут эта… Хозяин… бывший хозяин пришел. Брат твой старшОй!

Я даже оторопел. Вот уж кого не ожидал увидеть! Неужели пришел злорадствовать? Нет, это вряд ли — не тот склад характера, да и мое бедственное положение не стало пока достоянием широких масс. Значит причина визита Ивана Михайловича в другом. Ну, что же… сейчас все узнаем!

— Проси! — скомандовал я Засечному.

Выглядел "братец Ванечка" довольно неплохо и даже несколько… помолодевшим. И что явно бросалось в глаза — шелковая рубашка и тщательно выглаженный костюм. Чувствовалось благотворное влияние женской руки — Иван недавно женился на девице Елене Николаевне Бириной. И, видимо, сразу был взят в оборот. Уж лучше поздно, чем никогда — жена, несомненно, облагораживает человека. Он и так проходил бобылем до 43 лет. И только я знал, к каким скандалам приведет его эта девица через два десятилетия[89]. Но это будет еще нескоро. А пока… вот он — яркий образчик женатого человека!

— Здравствуй, Ванечка! — Жестом предложив «брату» садиться, я заговорил первым, ощущая некоторое смущение Ивана, явно не знавшего с чего начать разговор. — Как здоровье жены? Извини, что не пришел на свадьбу!

— Здравствуй, Сашенька! — Смущение Ивана от моей последней фразы только усилилось. — Так… дык… я же сам тебя не пригласил. Уж, извини меня, братец!

— Пустое, брат! Как дела? — Продолжил я. — Как торговлишка?

— Всё слава Богу! — Немного приободрился Иван.

Бизнес Ивана и, правда, шел довольно неплохо. Массовый увод капитала из семейного бизнеса мало сказался на его делах. Как я уже упоминал, Иван Михайлович Рукавишников был умным человеком, опытным купцом и редкостным трудоголиком, поэтому отлично сумел справиться с возникшими тогда, два года назад, трудностями. Все-таки у него оставался довольно приличный капитал — почти восемь "лимонов".

— Послушай, Сашенька, у меня есть к тебе деловое предложение! — Не стал ходить вокруг, да около Иван. — Пора нам уже забыть о прошлых размолвках! Ты уж прости меня, дурака, за тот случай… ну, ты помнишь! Сгоряча я тогда, не по злобе', так поступил! Думал, что прогуляешь ты батюшкины деньги, а ты… ты вон как их преумножил! Из старого заводика целый город устроил, со всеми соседними губерниями торгуешь. Да товары у тебя новые, невиданные, да задумок на будущее — громадье! Вот и решил я, что лучше с тобой, чем без тебя… — Иван замолчал, переводя дыхание.

Ох, и непросто далось ему признание давнишней ошибки! Человек то он, в общем, был, действительно, не злобным. Погорячился, с кем не бывает!

— Ну-ну… — неопределенно сказал я, ожидая продолжения.

— Давно я уже думал над примирением! — Вымученно улыбнулся Иван, вытирая пот со лба надушенным (даже с расстояния в два метра я услышал запах!) кружевным батистовым платочком. Эге! Раньше у него платки были из клетчатой бумазеи! — Да все как-то повода не было. Помнил, что крепко обидел я тебя тогда, вот и не знал, как ты ко мне отнесешься! Боялся я чего-то… ты ведь на взлет резво пошел, как сокол ясный!

Я хмыкнул. Ишь ты, какая цветастая метафора!

— Боялся я, что ты подумаешь — примазаться хочет братик к делу твоему. На горбу твоем, да на уме выехать! — Иван сумел взять себя в руки и говорил сейчас весьма уверенно. — Но вот узнал я недавно, а слухами земля полниться, что зажимают тебя купцы, вздохнуть не дают. Поставщиков, да покупателей уводят. И понял я тогда — вот он, повод к тебе с извинением придти! Помощь я тебе предлагаю, Сашенька! У меня же и связей в кругах торговых и опыту в делах таких уж поболе, чем у тебя! Уж не обессудь, а только правда это — ты парень то умный, до придумок разных горазд, но в торговлишке это не главное!

Знал бы ты, Ванечка, какой у меня стаж работы в торговле! — подумал я. — Да еще такой специфический! Но ведь не помогает опыт этот в разборках местных. Нисколечко не помогает! Прав Ваня — здесь многое решают связи! А связи Иван Михайлович почти 20 лет нарабатывал, в отличие от меня. Ну, что сказать? Очень он вовремя пришел и помощь предложил.

Встал я тогда, подошел к Ивану, да обнял его. Братец аж прослезился. И стали мы с тех пор совместно дела торговые вести. Помог мне Иван Михайлович чрезвычайно. И капиталом, и связями и налаженными каналами сбыта.

Третьей проблемой оставался персонал. И если с рабочими, благодаря подготовительным курсам, было более-менее нормально, то с ИТР возникали самые большие неприятности. Набранные мною по всему миру молодые гении худо-бедно, но справлялись с возложенными на них обязанностями. Однако постоянно приходилось направлять их на путь истинный железной рукой. Иной раз доходило до анекдотических ситуаций. Два моих ставленника — Саша Попов и Генрих Герц никак не могли довести до ума свой радиоприбор.

И вот представьте себе картину маслом:

Отдельная мастерская, сидят в ней два молодых перца, морщат лбы и усиленно чего-то изобретают.

Заходит к ним купец-миллионщик Рукавишников и спрашивает:

— Ну-с, господа изобретатели, чего делаете?

— Да вот, радио изобретаем…

— Ну-ну, — говорит богатый купец, покровительственно похлопывая гениев по гулким спинам, — изобретайте. Чтоб через месяц изобрели.

Купец-миллионщик величественно удаляется…

Тут значит Герц и говорит:

— Сашка, а давай по пиву для усиления творческого процесса!

— Зер гут, Генрих, — отвечает Попов.

Вот и пошли великие и хорошо оплачиваемые изобретатели радио в ближайшую пивную. А потом с утра в мастерскую, опять радио изобретать.

Приходит через месяц купец Рукавишников и спрашивает: "Ребята, вы изобрели радио?"

— Не…Не изобрели чё-то, — хором говорят Герц и Попов, а у обоих носы красные и руки трясутся, — нам для творческой мысли пива не хватает, а с водки голова чё-то не соображает ничё.

— Эх вы, бестолочи! — Серчает купец Рукавишников, — слушайте сюда, я вам всё расскажу…

Представили такое? Вот я и о том же! До буквального воплощения в жизнь представленная картинка, слава Богу, не дошла, но крови из меня Саша с Генрихом выпили немало!

А выдранный мною с последнего курса Мюнхенского политехнического института Боря Луцкой[90]? Тот, так и вообще, оказался изрядный ходок по женской части! Вместо корпения над чертежами норовивший ускользнуть к прачкам и белошвейкам! Сколько я его штрафовал за прогулы и опоздания, сколько бесед провел… Ну, не увольнять же мне было будущего гениального инженера? С огромным трудом мне удалось направить безудержную энергию Бориса в «мирное» русло! Именно благодаря его стараниям патент на первый в мире автомобиль был взят именно нами, а не Бенцем!

Наученный горьким опытом с Поповым, Герцем и Луцким, я решил отложить приглашение Рудольфа Дизеля до 1890 года.

А сколько уже состоявшихся гениев мне так и не удалось привлечь на свою сторону? Если такой столп мировой науки, как Менделеев, ответил мне весьма благожелательно, и даже согласился помогать, хоть и отказался поступать ко мне на службу. То вот Можайский[91], к примеру, просто проигнорировал мое письмо. И повторное тоже. А Мосин[92] ответил… Но в своем коротком послании отец «чудо-оружия» послал меня куда подальше, причем в чрезвычайно хамских выражениях! Суть его ответа сводилась к тому, что невместно русскому офицеру и дворянину служить у какого-то там купчишки, пусть даже и миллионщика!

С Жуковским мне удалось наладить контакт, но только после того, как я сразил его фразой о том, что сфера человеческой цивилизации предъявляет все большие требования на машины и аппараты, металл, энергию, химическое сырье, топливо, грузовые перевозки. И отрасли, производящие эти виды товаров — машиностроение и приборостроение, металлургия, энергетика, горное дело, химическая промышленность, транспорт — выступают на первый план, становятся ведущими во всех отношениях, в том числе и в техническом прогрессе. Но и после этого Николай Егорович отказался покидать насиженное место и лабораторию. Хотя, в принципе, я не особенно настаивал, помня, что именно по его текущему месту работы — преподавателем в Московском высшем техническом училище[93], будет создана впоследствии целая научная школа, где получат необходимые знания множество известных впоследствии конструкторов самолётов и авиационных двигателей. Среди его учеников будут Аккерман, Архангельский, Делоне, Лейбензон. Но, по крайней мере, Жуковский не отказался со мной сотрудничать и даже, во время своего отпуска, приезжал на мой завод, чтобы ознакомиться с моими идеями и изучить производство. Своими идеями я его тогда загрузил по полной программе.

Со «стрелковкой» была беда — после отказа Мосина мне просто не на кого было опереться. Срочно разысканному на Дону Феде Токареву[94] было всего четырнадцать лет и ни о каком пистолете имени себя он пока не помышлял. Аналогичная ситуация была и с Дегтяревым[95], только годков Васе исполнилось шесть, и с Федоровым[96], ему стукнуло одиннадцать, а до рождения Симонова[97] так и вообще оставалось несколько лет. Токарева я, до поры, пристроил учеником технолога в механо-сборочный цех — пусть наберется базовых знаний.

Еще в родном мире, готовясь к переходу в прошлое, мне доводилось слышать смутные слухи о каком то лесничем из Владимирской губернии, по имени Д. А. Рудницкий. Якобы именно он стал первым в России конструктором автоматической винтовки. Работать над ней он начал в 1883 году, а в 1886 году в кустарной мастерской города Киржача Владимирской области изготовил модель. В декабре 1887 года Рудницкий обратился в артиллерийский комитет с просьбой рассмотреть проект "самострельной винтовки". В пояснении к проекту автор написал: "Не нашедшая до настоящего времени своего применения в военном деле сила пороховой отдачи при ружейной стрельбе заставила меня задаться мыслью утилизировать ее и заставить, таким образом, производить известного рода полезную работу. Исходной точкой моей задачи явилось применение этой же силы в проекте изготовления автоматического ружья…" Представляю себе внешний вид этого агрегата — помесь тяжелого пулемета и легкой пушки — при таком-то калибре из этой «дуры» можно было стрелять только со станка!

Ну и, естественно, финалом сей фантастической истории стало заключение: "предложение Рудницкого о переделке 10,67-мм винтовки Бердана образца 1870 года в автоматическую было рассмотрено, но не реализовано". Я потратил много усилий на поиски этого самородка, но так и не сумел найти не только изобретателя, но и выйти на какие-либо следы его деятельности.

Ввиду полного отсутствия генератора идей по данной тематике, мне пришлось самому «изобрести» пятизарядную магазинную винтовку с продольно-скользящим затвором. «Моя» винтовка впервые увидела свет в июле 1886 года. За основу была взята схема одной из лучших «магазинок» всех времен и народов — легендарной винтовки Маузера[98] образца 1898 года. Это оружие оказалось настолько удачным, что в малоизмененном виде прослужило в Германской армии вплоть до конца Второй Мировой войны. И даже в 21 веке винтовки, основанные на конструкции Gew.98 пользуются большой популярностью, производятся и продаются, правда, в основном, в виде охотничьего оружия. Достаточно сказать, что большинство современных английских охотничьих карабинов самых престижных марок, к примеру, Holland amp; Holland, Rigby, сделаны именно на основе Маузеровской конструкции.

Безжалостно обокрав, путем получения патента, талантливых братьев-изобретателей, я полностью скопировал затворную группу, двухрядный магазин с шахматным расположением патронов, пластинчатую обойму, полупистолетную форму ложа. Вот только ствол и прицел были несколько иными. Ствол с более пологим шагом нарезов. Потому как патрон, используемый этим оружием, был совершенно оригинальной разработки — его изобретение было, пожалуй, единственным новшеством, привнесенным в этот мир мною лично. Вот некоторые характеристики моего патрона:

калибр — 6,35 мм,

начальная скорость — 840 метров в секунду,

дульная энергия — 2500 Джоулей,

поперечная нагрузка — 0,250,

вес пули — 6,7 граммов,

длина гильзы — 45 мм.

Естественно, что порох был бездымным, на основе нитроцеллюлозы. Гильза без выступающей закраины, стальная, покрытая защитным лаком (задел для массового выпуска, когда не напасешься меди и латуни), пуля остроконечная, в стальной рубашке, с кольцевой выемкой, для лучшего крепления в гильзе.

Такой патрон сочетает в себе мощность традиционных "пулеметно-винтовочных" патронов и небольшую отдачу, позволяющую вести эффективный автоматический огонь "с плеча". Еще в 21 веке, при планировании экспедиции в прошлое, я решил не заморачиваться с традиционными патронами калибров 7,62х54ммR и 7,62х39мм. Пусть с самого начала у нас будет единый патрон для винтовок, легких пулеметов, карабинов, автоматов. Ведь гораздо удобнее создавать стрелковые комплексы под уже готовый боеприпас.

Из-за применения нового патрона «моя» винтовка имела несколько другие габариты, в сравнении с прототипом: общая длина — 873 мм, длина ствола — 500 мм, вес с патронами — 3,22 кг. С таким стволом и боеприпасом винтовка имела убойную дальность стрельбы в два километра, прицельную дальность — полтора, а эффективную — восемьсот метров. На рынок оружие было выставлено, как спортивное и для охоты на мелкую дичь, благо тогдашнее законодательство Российской Империи позволяло производить и продавать любые виды вооружения, вплоть до пулеметов (которые еще нужно было изобрести) и пушек. Данный сектор стрелкового оружия носил романтическое название «Монте-Кристо» и занимали его, в основном, всякие мелкашки под патроны кругового воспламенения. Еще на полигонных испытаниях я в шутку назвал свое детище «Пищалью», однако кличка прицепилась настолько прочно, что винтовка фигурировала под этим названием в рекламных буклетах и каталогах.

Популярность «Пищали» у покупателей взлетела до небес всего через месяц после начала продаж. Винтовку покупали в розницу, покупали оптом, платили авансы за еще невыпущенные партии. Причем дорогие и дешевые модели скупались одинаково тотально. Скупали модели с березовыми и ореховыми ложами, с гравировкой на стволе и без. Скупали в подарочных, оббитых сафьяном ящичках из палисандра и просто завернутые в замасленную ветошь. А уж на модели с новинкой — диоптрическими прицелами нашей разработки просто записывались в очередь на полгода вперед.

Сгоряча я даже хотел выпустить модель с 3-х кратным оптическим прицелом, благо, мои стекольщики все-таки смогли сварить стекло хорошего качества, достаточно прозрачное и без пузырьков, и неплохо отшлифовать линзы. Но, подумав, от этого опрометчивого шага отказался. С оптикой моя винтовка, хоть и, не дотягивая до уровня «нормальных» снайперок, все-таки являлась для этого времени безусловным Uberwaffe[99]. И мне, памятуя о судьбе Джона Кеннеди и в преддверии глобального Мирового передела, как-то не хотелось в один прекрасный день появиться в перекрестие прицела. Ведь воспроизвести конструкцию комплекса «оружие-прицел» было несложно, а уж те же англичане легко могли сделать такой комплекс на базе своего «Энфильда». В общем, кончилось тем, что сделать винтовку с оптикой мои мастера сделали, но в продажу она не пошла. Пусть останется козырем в рукаве.

"Пищаль" совершенно не годилась для охоты на любого крупного зверя, но зато идеально подходила для охоты на себе подобных. Больших войн сейчас не было, да и не готовы были государства с ходу перевооружаться на винтовки такого устройства и такого калибра. Однако разного рода авантюристам «Пищаль» явно пришлась по вкусу. До меня неоднократно доносились слухи об успешном ограблении почтового дилижанса на Техасщине, или в жаркой Африке. Хорошо еще, что в России народ, в массе своей, был более мирным.

Несколько оружейных заводов (в том числе и нагло обворованные братья Маузеры) пытались скопировать отдельные узлы «Пищали», но мои представители четко отслеживали такие поползновения и жестко пресекали их исками в суд. Денег на патенты я не пожалел — взял на самые мелкие детали, подробно описав каждый. Поэтому все судебные процессы были безоговорочно выиграны. Конкуренты попали на солидные штрафы, а фирмочка братьев Наганов[100] так даже и разорилась!

Поняв, что таким путем меня не обскакать, оружейники наперебой стали обращаться с предложениями о продаже лицензии на производство. Но я был неумолим — кукиш был показан всем без исключения.

Я, конечно, понимал, что, выпуская магазинную многозарядную винтовку в середине 1886 года, сильно рискую. Вокруг ведь отнюдь не дураки сидят. И те же англичане, поняв устройство, могут копировать, в случае нужды мое изобретение десятками тысяч. Но кроме собственно механизма, они не смогут скопировать технологии. Без спектроскопа никогда не смогут определить состав идущей на стволы стали. А уж об освоении производства патрона конкуренты могут даже не мечтать! Поточную линию я выстраивал сам, не доверяя даже главному инженеру завода Даймлеру. Он хоть и неплохой человек, но все ж таки немец!

Вполне закономерен вопрос, почему я не дождался момента, когда капитан Мосин закончит свою винтовку. Дело в том, что винтовка системы Мосина, воспетая советской пропагандой как великолепное оружие, была, хоть и не самым плохим, но совсем не идеальным образцом. Безусловно на тот исторический период «мосинка» отвечала выставленным к ней требованиям — она была проста, дешева в изготовлении и обслуживании, доступна даже мало обученным солдатам, в целом прочна и надежна, имела хорошие для своего времени баллистические качества. С другой стороны, сами по себе требования в значительной мере основывались на уже устаревших представлениях о тактике и роли стрелкового оружия. К примеру, тогда практиковалась залповая стрельба на расстояние в 2 (два!!!) километра! На таком расстоянии даже в двухэтажный дом попасть сложно, что уж говорить о маневрирующем человеке? Мало того — стараниями многих отечественных «гениев» тактики был вытащен на свет божий слоган Суворова (Александра, а не Виктора!): "Пуля — дура, штык — молодец!" В силу этих, а также еще ряда причин винтовка системы Мосина имела ряд значительных недостатков. Устаревшей конструкции штык, постоянно носимый примкнутым, утяжелял оружие в целом, к тому же снижая маневренность и без того длинной винтовки. Горизонтальная рукоятка затвора, менее удобная при переноске оружия и перезаряжании, чем загнутая книзу, и расположенная слишком далеко впереди от шейки приклада (что замедляло перезаряжание и способствовало сбиванию прицела при стрельбе). Кроме того, горизонтальная рукоятка по необходимости имела небольшую длину, а это требовало значительных усилий для извлечения застрявших в патроннике гильз (дело нередкое в условиях окопной жизни). Предохранитель требовал для своего включения и выключения отнятия винтовки от плеча. Тогда как на иностранных образцах, Маузере, Ли-Энфильде, Спрингфильде М1903, он мог управляться большим пальцем правой руки, без изменения хвата и положения оружия. В общем и целом, винтовка Мосина представляла собой довольно типичный образец русской и, позднее, советской оружейной идеи, когда удобство в обращении с оружием и эргономика приносились в жертву надежности, простоте в производстве и освоении, а также дешевизне. Посему, слава русского оружия, добытая в двух мировых войнах, и зачастую приписываемая самой винтовке Мосина, все-таки в большей степени принадлежит не оружию, а людям, невзирая на все недостатки оружия умевшим использовать его достоинства, воевавшим и победившим врага, зачастую имевшего лучшее с технической точки зрения оружие[101].

После триумфального появления революционной, в техническом плане, винтовки я скорректировал программу разработки новых вооружений с учетом новых реалий. Поскольку в борьбе с моими адвокатами небольшая семейная мастерская "Fabrique d'armes Emile et LИon Nagant"[102] разорилась, оставшиеся не у дел братья Эмиль и Леон получили предложение поработать на своего обидчика. С предлагаемыми суммами оплаты их труда я, как обычно, не стеснялся — деньги бельгийцам были предложены немаленькие, превышающие самые крупные доходы от их собственного бизнеса. Хотя по меркам моего завода их зарплата была достаточно скромной — Попов, Герц, Даймлер, Майбах, Чернов и Бенардос получили в полтора-два раза больше.

Согласившись на работу у меня, братья Наганы со своими семьями переехали в уютные коттеджи Стальграда сразу после православного Рождества нового 1887 года. И практически немедленно получили задание на разработку оригинального револьвера под новый малогабаритный, но мощный патрон. С этим патроном я не стал специально заморачиваться, просто тупо скопировав 9х19 Парабеллум (прости меня, Георг Люгер![103]).

Естественно, что техническое задание существенным образом отличалось от "Основных требований к армейскому револьверу"[104]. В частности мне совершенно не требовалось подгонять калибр, число, направление и профиль нарезов ствола револьвера к аналогичным характеристикам винтовки, чтобы при производстве револьверов можно было использовать бракованные винтовочные стволы. Брак по стволам на моем заводе составлял 0,02 процента. А уж такие пункты "Основных требований", как отсутствие стрельбы самовзводом и поочередное экстрагирование гильз, я считал попросту вредительскими! Военные, которые придумали такое, аргументировали «самовзвод» — вредным влиянием на меткость, а одновременное экстрагирование — повышенным расходом боеприпасов.

В принципе, мои пожелания сводились к следующему:

Револьвер должен обладать хорошей кучностью стрельбы.

Конструкция должна быть простой и технологичной.

Револьвер должен быть надёжен, нечувствителен к загрязнениям и плохим условиям эксплуатации, прост в обслуживании.

Емкость барабана — не менее 6 патронов.

Масса револьвера не должна превышать 700–800 граммов.

И братья Наганы меня не разочаровали! Уже через два месяца Эмиль и Леон представили первый вариант. Его я забраковал по массе — револьвер весил больше полутора килограммов. Посоветовав братьям получше ознакомиться с уже производимыми моим заводом материалами, я перегнул палку. В следующем прототипе Наганы сделали рамку револьвера алюминиевой! Масса оружия снизилась до 500 граммов, но из него совершенно невозможно было стрелять. Отдача достаточно мощного «парабеллумовского» патрона просто вышибала алюминиевый револьвер из рук.

И только в третьем варианте оружейникам удалось совместить в "одном флаконе" "коня и трепетную лань"!

Новый револьвер получился просто великолепным. Легкий, около 800 граммов весом, с прекрасным балансом. Рукоятка, обеспечивающая комфортный хват и удобное прицеливание, словно сама просится в руку. Барабан емкостью 6 патронов откидывается влево. Экстрагирование стреляных гильз — одновременное. Ударно-спусковой механизм двойного действия с открытым курком. Ударник смонтирован на курке. С десятисантиметровым стволом и фиксированными прицельными приспособлениями револьвер обеспечивал отличную кучность на дальностях до 70 метров. Отдача при стрельбе была хоть и сильной, но не резкой.

На рынок револьвер был выставлен как гражданское оружие самообороны. И позиционировался как незаменимый девайс для путешественников. В этот раз название я придумывал целенаправленно, с учетом исторических аналогий, как в случае с «Пищалью». После длительного перебора разных вариантов я остановился на имени «Кистень». Звучало это вполне в духе предназначения нового оружия — легкое, компактное, могущее использоваться для скрытого ношения.

Выпускали «Кистень» с тремя типами стволов. Пяти, десяти и пятнадцатисантиметровым. К ним в комплекте сразу шли «сбруи» для скрытого ношения и кобуры для ношения на поясе. Кобуры были и с клапаном и с ремешком в качестве фиксатора.

Поначалу торговля новыми револьверами шла довольно бойко — «Кистень» выгодно смотрелся на фоне линейки тогдашних предложений в области компактного оружия. Он, при аналогичной мощности, был гораздо легче и удобней своих конкурентов. А еще мы довольно удачно демпинговали — себестоимость изделия, благодаря штамповке и кокильному литью составляла всего шесть рублей. В продажу «Кистени», в зависимости от комплектации, шли от пятнадцати до двадцати рублей. А револьверы, к примеру, Смит-Вессона, стоили почти в полтора раза дороже. Да и цена на боеприпасы тоже играла немаловажную роль — наши "9мм Ру" шли по три с полтиной рубля за 100 штук. Массовое производство — что ж вы хотите! А стоимость патронов под западные образцы начиналась с пяти рублей за сотню. И то это были патроны 22 калибра, а за более мощные "тридцать восьмые" так и вообще просили по 12 рублей!

Но затем начались проблемы. Целым косяком пошли рекламации по поводу отказа механизма удержания и экстракции патронов. Все-таки он, из-за необходимости использования пистолетных патронов, был довольно сложен. Естественно, что в опытных, собранных с прецизионной точностью образцах, это прошло незамеченным. Но массовая сборка дала о себе знать. Технологи получили заслуженный фитиль и рекламации на механизм прекратились.

Но я поневоле задумался. Возможно, мое стремление унифицировать боеприпасы в этом случае неправильно? Револьвер — это штука такая… Хм… На века! И считать его переходной моделью к пистолету было моей ошибкой! Если револьверы пользуются устойчивым спросом вплоть до начала третьего тысячелетия, то что говорить о нынешних временах?

Теперь мне стало ясно, что нужно разрабатывать оригинальный револьверной патрон. А его отличительной особенностью является закраина на гильзе, против которой я выступал с самого начала. Ладно, наступлю на горло собственной песне… Осталось только решить — какой патрон использовать. Какой мощности и какого калибра.

Поначалу я глубоко задумался над 6,35мм… памятуя об аналогии с классическим «Наганом» и винтовкой Мосина. Но останавливающее действие малокалиберных, по сути, пуль будет очень низким. Сгоряча я стал выдумывать пустотелые пули, пули со смещенным центром тяжести, пули, «раскрывающиеся» лепестками. Однако вся эта экзотика очень сложна для нынешнего производства. А уж тем более, производства крупносерийного. Нужно было что-то очень простое, но действенное, как топор. Или тот же кистень.

Масла в огонь моих сомнений подлил Ханафи Магометов. Этот широко известный, в узких кругах, купец, дагестанец российского подданства, уже несколько лет успешно торговал в Абиссинии[105] на пару со своим братом Хаджи. Оттуда он возил, в основном, табак, а туда — практически всё, что имело спрос, начиная от иголок и ситцевых тканей, а заканчивая оружием и боеприпасами. Оружие, вполне естественно, почти всегда было жутким старьем. Но по спецзаказам от местных представителей элиты Магометов иной раз вез и новинки, небольшими партиями по 100–200 штук. И в частности за последний год успел поставить в этот дикий край несколько сотен «Пищалей» и полсотни «Кистеней». Если винтовки пошли у местных аскеров на «ура», то на револьверы, которым поначалу радовались как дети, стали жаловаться. И даже не на проблемы с экстракционно-запирающим механизмом барабана и утыкание, а на более банальную вещь — якобы одной пули "9мм Ру" (в девичестве 9мм Пар) не хватало, чтобы завалить в схватке мощного воина.

За чашкой зеленого чая, Ханафи рассказал, что как-то раз на его караван напали суданские разбойники. Нападение было неожиданным и дело быстро дошло до рукопашной. На Магометова пер здоровенный мужик, весело помахивая саблей. Человек не робкого десятка, Ханафи хладнокровно, практически в упор высадил по нему почти весь барабан. Но разбойничек, зараза, только морщился и пер дальше. Остановил атаку, когда сабля уже была занесена над купцом, точный выстрел между глаз бедуина. Чуть не лишившись головы, Магометов в дальнейшем стал пользоваться пусть более тяжелым и неудобным чем «Кистень», но зато крупнокалиберным "Смит и Вессоном II образца". Вот «Смит-Вессон», с его 4,2 линейным (10,67мм) патроном, валил любых противников с первого выстрела.

Я, в принципе, понял, что самым оптимальным было использовать патрон наподобие классического "357 Магнум" (9х29мм). Но, в конце концов, я, решив не заморачиваться собственной разработкой, просто дал задание Наганам переделать «Кистень» под популярный и массовый "сорок четвертый русский". Для этого конструкторам пришлось усилить рамку, немного увеличить диаметр барабана и переделать наклон рукоятки. Естественно, что возросла масса оружия — до 1,1 килограмма, но количество патронов не изменилось, а мощь и дальность стрельбы выросли. В целом револьвер стал только лучше. Новую модификацию, по уже устоявшейся традиции давать имена, связанные с оружием прошедших времен, назвали «Клевцом». Выстрел из такого оружия мог остановить атакующего слона. Теперь у нас было две линейки револьверов, потому как «Клевец», как и «Кистень», тоже шел в продажу с тремя типами стволов. Десяти, пятнадцати и двадцатипятисантиметровыми. Забегая вперед, скажу, что года через два мы все-таки выпустили револьвер под патроны с закраиной 9х29мм и даже 6,35х19мм. Первый назвали «Шестопер», а второй — "Стилет".

Сам то я на Тереке родился. Батька мой знатный казак был — Семен Засечный. Отец его, мой дед — Панкрат, на Кавказскую линию с Дона семью привез. Батьке в ту пору десять годков всего и было. Но жизнь в приграничье быстро пацанов учит — уже с двенадцати лет батька с дедом на засеки и в набеги за Терек ходил. И к шешнадцати годкам мой батька мог на шашках против любого из станичников полчаса продержатся! А из ружья на три сотни шагов в медную копейку попадал! Хабара[106] из набегов дед с батькой всегда знатно брали — семья процветала. Однако между ног у батьки зудело уже. И вот с одного из набегов привез он молодую черкешенку — соплячку еще совсем. Уж как у них там сладилось — силком ли, полюбовно ли — один Бог теперь ведает, но понесла черкешенка и вскоре я родился.

Мамку я свою не видал никогда и даже имени ее не знаю — умерла мамка родами. Батько то через несколько лет оженился — первую красавицу станицы взял. Хозяйство свое справил — дед ему щедрую долю на обзаведение дал, дом помог построить.

А я в дедовском доме жить остался. Поначалу то меня не тыркали особо. Братьёв у меня двоюродных, троюродных полно было. И играли вместе и скотину пасти ходили. Дразнились только — «чеченом» кликали. Волосом то я в мамку, видно, пошел — все вокруг русые, а я один черный. А как пришло время пацанят справе воинской обучать — и меня в ватагу взяли. Молодших дядька Иван учил — казак был опытный, хотя и не старый ишшо. Но в бою с чеченами руки он левой лишился, вот и поставили его на сходе пацанов учить. Ох, и гонял он нас! С первыми лучами солнца мы из станицы выходили, а возвращались только затемно. Научился я тогда и как засаду устраивать, и как лежку ночную делать и как следы, что звериные, что человеческие читать. Да и ухватки боя рукопашного Иван нам показывал. Вот только кончилось учение мое годкам к двенадцати. Как раз к тому сроку, когда молодших к огневому бою ставят, да шашку в руку дают — до того тяжело оружие пацану.

Дед то мой на меня всегда косо поглядывал. Ублюдок, мол, в дому растет. Да еще и волос черен. Но до поры не трогал. Батька в дедов дом изредка заглядывал — так меня завсегда проведывал, по головке гладил, петушков леденцовых на палочке дарил. Но вот женка батькина меня невзлюбила. Что там у нее по женской части со здоровьем было — Бог ведает! Но родить от батьки никак не могла — каждый раз плод недонашивала. И я у нее как бельмо на глазу был. Вот и стала она деда подговаривать — мол, ублюдок этот черкесский глаз дурной имеет. Вот я понести и не могу!

Поначалу то дед ее не слушал — мало ли чего глупая баба в свое оправдание придумает. Но прошло десять лет и задумываться стал дед — а вдруг права невестка?

И вот в один прекрасный день позвал меня дед, да молвил слово веское.

Мол, всем ты хорош, Еремей. От работы не отлыниваешь, дядька Иван тебя не нахвалит. Хороший бы казак из тебя вышел! Но только не жить тебе в станице. В сотню тебя не возьмут, да и не один казак свою дочку за тебя не выдаст. Вот тебе, Ерема, три рубля серебром — собирай котомку, хлеба на три дня возьми, да и ступай подобру-поздорову!

А все-таки к деду у меня зла нет! Другой бы просто за ворота выставил, а дед мне записку дал, для друга своего старинного, что на Дону остался. А в записке той просил приветить, да к делу какому приставить.

И в скором времени я на Дону оказался. Но уж тут никто и подумать не мог, чтобы меня справе воинской учить. Пошел я в батраки. И до семнадцати годков батрачил. Но и оттуда мне уйти пришлось. Даже сбежать. Как только я в мужскую силу входить начал, потянулись ко мне бабы станичные. По молодости то я гораздо стройнее был, да в чистом поле весь день — загорелый, да волос черный, вьющийся, как у цыгана. Вот на меня бабы и бросались. Станичники то поначалу на шашни эти внимания не обращали — вдовиц в станице много было. Но когда мужние женки, да девки молодые глазками заблестели — вот тогда казаки на меня и ополчились. Для начала поймали меня за околицей, да и поучили уму-разуму. И уж тут я осерчал — горячий нрав у меня тогда только проявляться стал. Другой бы успокоился, да и жил бы себе тихонько, вдовиц тешил. Но я нарочно дочку старосты захомутал, да невинности девичьей ее лишил. И ведь билась тогда шальная мысль — а ну как не захочет староста блуд на всеобщее обозрение выставлять? Оженит меня на дочке, и стану я полноправным казаком. Но не вышло! Дочку староста в монастырь отправил — до конца жизни свой грех замаливать. А на меня уже ватага была собрана — пришибли бы насмерть, да не успели — одна из вдовиц моих любезных предупредила меня о том. Сбежал я из станицы куда глаза глядят.

На Дону то мне жизни спокойной уже не было — не здесь, так там бы подстерегли. Ушел я на Волгу. И мотался я по реке этой годков десять. То бурлаком нанимался, то амбалом купеческим. Одно время даже с цирком бродячим ходил. Но долго на одном месте не засиживался. А все нрав мой буйный. Как что не по мне, так я сразу в драку! А ухватки то боя рукопашного казачьего в голове остались! Так супротив меня поодиночке уже и не выходили — в стаю собьются и ну бить! Только к ухваткам я еще и силушку свою прикладывал, да так, что пару раз насмерть мужиков забивал.

Кончились мои мытарства в Нижнем Новгороде. Подрядился я тогда амбалом на пристань знатного купца Ивана Рукавишникова. Про силу мою, да злость в бою народ быстро прознал — уже и не лез ко мне никто. Благо, до смертоубийства в этот раз не дошло. Но слухи о моем удальстве хорошую службу сослужили — подходит ко мне как-то раз старшой ватаги нашей, да говорит: собирайся, Ерема, в гости к хозяину пойдешь! Я даже оторопел малость. Но тут же выяснилось, что зовут меня не пироги с квасом трескать. Со мной еще троих амбалов отправили. Хозяину то сила наша понадобилась. Уже по дороге старшой пояснил, что у хозяина размолвка вышла с братом, тот вроде как не в себе и буен бывает. Вот нам и предстоит его утихомирить, если что. Правда, калечить того братца старшой запретил. Ну, товарищи мои равнодушны остались — им что прикажут, хоть старушку какую прибить, хоть мальчонку — то они и сделают! А я смекнул, что дело может быть нечисто — что там господам в голову взбредет, один Бог ведает. Но завсегда так было — паны дерутся, а у холопов чубы трещат.

Вот стало быть пришли мы в контору хозяина нашего. Старшой нам велел в приемной, где приказчики ближние сидели, подождать. Простояли мы с полчаса, а тут и сам барчук молодой пожаловал. Весь в белом, на пузе цепь золотая. Увидал нас и улыбнулся! Сразу я тогда понял — знает он, кто мы такие и для чего тут собраны! И знает, что драки не избежать, но не боится нисколечки! И даже предвкушает! Глаза у него эдак озорно сверкнули, а потом он мне подмигнул и тайком кулак показал! Сразу я тогда решил — очень непростой это человек!

Вошел барчук в кабинет и почти сразу оттуда шум донесся, да хозяин завопил. Ворвались мы в двери, так амбалы, как приказывали, сразу на молодого и бросились. Как он их бил-кидал! От падения эдаких туш стены тряслись! А сам и невредим совсем! Но и мне нужно было с ним умением, да силушкой помериться! Дождался я, когда он с амбалами расправится, да нож достал. Ох, как орел этот на меня зыркнул! Понял я, что оторвет он мне руку с ножом по локоть и даже не поморщится. Ладно, думаю, сила на силу! Бросил я нож, да стал подбираться. Вправо-влево качнусь, а барчук этот не ведется! Только смотрит внимательно. Уже догадываясь, что умение его гораздо лучше, чем мое, я все-таки ударил! И ведь самую хитрую свою ухватку использовал! Не тут то было! Что он такое со мной сотворил, я так тогда и не понял, но меня спиной вперед из кабинета унесло. Приказчики в приемной с мест повскакивали, глаза круглые. Приложило меня крепко, но встать я все же попытался. Услышав шум, супротивник мой в дверях показался. И так он шел! Как тигр перед прыжком! Я то на тигров этих в цирке насмотрелся! Всё, решил я. Или я сейчас покорюсь этому зверю, или он меня убьет. А за таким Хозяином не стыдно службу править. Встал я тогда, да в ноги ему поклонился!

А он только моргнул, совсем даже и не удивленно, да за городовым меня послал.

Так и началась моя служба у купца Александра Рукавишникова.

Поначалу то все просто было. Сопровождал я Хозяина во всех его поездках. Ляксандра Михалыч, смеясь, называл меня хранителем своего тела. Хотя охранять его было ни к чему — он сам кого хош завалить мог. И поперву свербила меня мыслишка: а откуда знает он ухватки такие? Не выдержал я как-то — спросил напрямую. А Ляксандра Михалыч ответил, что по книжке учился. Хозяин иной раз так говорит, что и не поймешь — шутит он или как… Вот и тогда я не понял… И вроде бы знаю, что невозможно науку сию по книжкам постичь, а с другой стороны — кто их, образованных, знает! Но про себя уяснил — не хочет Хозяин на этот вопрос отвечать напрямую.

Однако по прошествии полугода, видимо присмотревшись ко мне, Хозяин спрашивает: а что, Ерема, а не хочешь ли ты этим приемчикам научиться? Дык, с радостью, Ляксандра Михалыч, отвечаю я. И начали мы с ним, когда по вечерам, а когда и перед обедом, заниматься. Разувались, штаны холщовые, да рубахи просторные одевали и ну валять-кидать друг дружку. Тогда я только понял, во время занятий этих, что пожалел меня тогда Хозяин, во время драки в кабинете его брата. И меня пожалел и амбалов тех. А ведь запросто убить мог голыми то руками!

Нахватался я тогда от Хозяина ухваток этих хитрых. Но на этом дело не закончилось. Хозяин тогда завод свой вовсю строил-отстраивал, да работников нанимал-обучал. А городок вокруг завода разросся сильно, да так, что иной уездный город как бы не меньше. А уж народу в Стальграде сколько жить стало! Это мы так наш город меж собой называть стали, а потом и окрестный люд привык, да и в самом Нижнем, да вдоль по Волге-матушке иначе как Стальградом завод наш и город уже и не кликали!

Так вот разросся наш Стальград, тыщщ, почитай двадцать, а то и поболее людишек в нем обитает! А чтобы за порядком в городке следить придумал Хозяин Дружину особую. Любой работник мог туда записаться, да в урочное время на улицах за порядком следить. Навроде городовых. Хорошо это у Ляксандры Михалыча измыслилось! Городовой то, как ни крути — чужой человек, а тут свой же брат, рабочий. И перед своими то гораздо стыдней пьяным на улице попасться. И хотя в городке кабаков да пивных разных хватало, однако до свинского состояния никто не напивался и на улицах не буянил. Даже по выходным дням и праздникам! Хотя поначалу пара-тройка стычек все-таки случилась. С самыми упертыми. Этих дурней наши дружинники сами хорошенько проучили, даже в участок вести не стали. Но и дружинникам один раз крепко досталось. И сказал тогда Хозяин, как об этом случае узнал: а что, говорит, Ерема, не хотел бы ты дружинников наших каким-никаким ухваткам боевым поучить? Чтобы, значит, любого смутьяна и безобразника гарантированно выносили? Это его слово «гарантированно» я особенно запомнил! Мудреное то оно мудреное, а смысл простой — быстро, точно и без потерь! Отчего ж, говорю, Ляксандра Михалыч, не поучить мужичков то? Ладно, говорю, поучу! И стал я три раза в неделю по вечерам дружинников гонять. Парни, в основном, деревенские все были, просто кулаками махать горазды, да только без ума к этому делу подходили. Все-то ухватки я им показывать не стал, конечно. Да и поздновато этаких здоровенных балбесов учить — множество ухваток надо с самого детства осваивать, вроде как у нас, казаков, заведено. Пока, значит, руки-ноги еще гибкие. Но ничего — и основные удары-захваты-броски дружинники хорошо освоили. Как-то раз с заезжими купчиками схлестнулись — от тех только перья летели, так им наподдали хорошо! А как оружие стали на заводе делать, штуцера эти, которые Хозяин «Пищалью» назвал, то наиболее умелых, да толковых дружинников сам Ляксандра Михалыч начал стрельбе учить, да не просто стрельбе, а передвижению на поле боя, перебежкам, ныркам, кувыркам, перекатам. Тут и я снова в учениках оказался. Потому как в родной станице до науки этой не допущен был. Но в учениках, все-таки, лучших — задатки, как Хозяин сказал, у меня неплохие были!

Но и на этом Ляксандра Михалыч не остановился! Спрашивает он меня как-то: вот мол, Ерема, организуем мы школу вечернюю, для рабочих, где их грамоте учить будут. И не хочешь ли ты чему полезному там поучиться? А я то читал с трудом, в школу то не ходил никогда, то здесь то там что-нить запомню — и то ладно. Писать-то так и вообще… Имя свое умел выводить, да и то закорючки сплошные получались. Но вроде как не мальчик уже, за партой то сидеть. Так хозяину и сказал. А он, вместо ответа, хватает меня за рукав, да в школу эту на урок ташшыт. И смотрю я — а в классе то сидят мужики, да постарше меня годками многие. И все прилежно азбуку зубрят-учат. Ну, согласился я, конечно, зачем кочевряжиться — Хозяин плохого не посоветует! А Ляксандра Михалыч усмехнулся тогда, да слова сказал загадочные: мол, грамота, Ерема, повышает твою стоимость на рынке труда! Словно продавать меня на каком-то рынке собрался! Но не обиделся я, ибо знал уже, что Хозяин горазд такие шутки шутить.

И стал я вечерами в школу ходить, словно маленький. И научили меня письму-чтению, да арифметике. И что странное за собой заметил — стало мне это нравиться. Я ведь, выходит, не голь теперь перекатная, без роду-племени, а образованный человек. Пристрастился я газеты читать, да журналы всякие, что Ляксандра Михалыч во множестве выписывал. Журналы по технике всякой, в которой Хозяин мой горазд оказался. Поначалу то многое непонятным мне в журналах этих казалось. Но что непонятно — так я у Хозяина спрашивал, а он, добрая душа, не побрезговал ни разу — завсегда объяснял все подробно. С чертежами устройств всяких я возится начал. И что интересно — не просто тупо на чертежи эти пялился, а видел устройство это, словно наяву. Особливое пристрастие я к оружию начал питать. Хозяин то тогда как раз штуцер свой многозарядный выдумывал, так я постоянно рядом крутился, смотрел, да на ус мотал. И ведь странное дело — вроде бы несколько железок, хитровыточенных, да под разными углами соединенных, а после сборки — простейший, но смертоубийственный механизм. Раньше, когда на посиделках в пивнушке инженерА хозяйские разговоры заводили, про изобретения всякие-разные, а Ляксандра Михалыч отвечал им, да этак по-научному, то сидел я пень-пнем, чурка-чуркой, ничегошеньки не понимая в разговорах этих. Но прошло какое-то время — и стал я замечать, что понимаю я кой-что. А как-то раз даже, увлекшись их спором, сказал что-то. Ну, присоветовал… Левольвер тогда обсуждали, как сейчас помню. ИнженерА то, немчины, на меня вылупились, а Ляксандра Михалыч, даже и не удивился совсем. Хмыкнул только, предложенный мной рычажок так и эдак покрутил, да говорит: а ведь и верно — с рычажком то этим лучше выходит! Молодец, говорит, Ерема, светлая у тебя голова!

Ох, как я тогда похвалой хозяйской гордился! Три дня, словно мешком стукнутый ходил! Выходит, что и я, простой человек, могу что-нить полезное придумать! И начал я тогда с утроенной охоткой чертежами шуршать, да напрямую думать — а нельзя ли здесь что улучшить. Хозяин это рвение мое заметил и опять-таки, то ли в шутку, то ли всерьез сказал: а не слабо ли тебе, Ерема, винтовку эту улучшить? Чтобы магазин с патронами отъемный был, для облегчения и ускорения перезарядки, да чтобы механизм самовзводный? А сделать это можно примерно так и так: магазин отдельным девайсом (это у хозяина словечки такие хитрые!), а самовзвод за счет отвода части пороховых газов из ствола.

Крепко я тогда задумался. И ведь вижу — Ляксандра Михалыч сам это придумать может, а может и придумал уже, но меня проверяет. Заело меня — стал я голову ломать, как все это построить. И так прикину и эдак. По ночам спать перестал, все за столом в своей комнатушке сижу, да бумагу порчу. Нормальных то чертежей у меня не выходило — потому как наука это великая — грамотный чертеж накалякать. А вот рисуночки всяки-разные вполне получаться стали. Хозяин увидал — назвал их «эскизами». Не смеялся — просмотрел, поправил кой-чего, да добро дал на дальнейшую работу. Отъемный магазин то я быстро придумал — сложного там почти что и ничего — коробочка жестяная, да пружинка в ней, чтобы патроны к горловине подавать. Но с самозарядностью винтовки возился я изрядно. И вроде как тоже просто — газы из ствола отводятся по трубке, в трубке поршень стоит, да на затвор давит. Но и хитростей много — длину и ширину поршня рассчитать, да придумать, как затвор запирать. С расчетом поршня мне старший из братьев Наганов помог, а уж затвор я сам измыслил. С эскизами уже не получалось — так я начал детальки из дерева ножиком вырезать, да к друг дружке прикладывать. Хозяин мое рукоделие "полномасштабными моделями" назвал.

И ведь получилось. Как я не умер тогда, с перепугу, когда Ляксандра Михалыч со своими инженерАми мою модельку в руках крутил — один лишь Бог ведает. Три часа они тогда мою выдумку обсуждали. А я сидел, ни жив, ни мертв, с трудом губы разлеплял, чтобы на уточняющие вопросы ответить.

Но прошло часа три. Иссякли вопросы у инженерОв. И в наступившей тишине подошел ко мне Хозяин, обнял за плечи да и сказал: молодец, Ерема, самородок то мой золотой! Меня, верите, слеза пробила! А Ляксандра Михалыч к инженерАм обернулся и говорит: оружие это назовем самозарядным карабином Засечного! Сокращенно «СКЗ». Приступаем к изготовлению пробной партии и испытаниям!

Лежа за импровизированной баррикадой из наваленных в кучу пластиковых кресел, генерал продолжал бить вдоль коридора короткими, скупыми очередями. Уже не стараясь в кого-то попасть. Просто, чтобы показать — он не ушел, он здесь и по-прежнему бдит. Сейчас время играло на него — скоро появится спецназ — свой, родной, или милицейский — сейчас это уже не важно. Если не случится чего-либо неординарного — то, считай, этот бой генерал уже выиграл. Впрочем, чужаки уже не лезли напролом, как в первые минуты боя, когда они пытались задавить его массой и нахрапом. О тщетности их усилий свидетельствовали три тела в чудны'х, похожих на доспехи Робокопа, комбинезонах на полу коридора. Одно из тел еще дергалось, но вытащить раненого никто не решался.

Каждые полминуты в наушнике шуршал голос Петровича:

— У меня все тихо. Как сам? Помощь не требуется?

Политов бодро рапортовал о неизменности тактической позиции. От помощи отказывался. Сидящий в палате, у кроватей Олега и Димы, Дорофеев представлял собой последний рубеж обороны, контролируя не только тупиковую часть коридора, но и окна.

А все-таки они слабаки, эти гости из будущего — подумал Политов. Им бы сейчас прижать меня в три-четыре ствола, да выйти на дистанцию гранатного броска. И всё, привет! Но для этого нужно высунуть нос из-за угла, на простреливаемый участок, а у них, видимо, кишка тонка. Хотя с подготовкой, вроде бы, все в порядке. Генерал покосился на рваные дыры в сиденьях кресел. Стреляли чужаки достаточно точно.

Может быть, слишком рано Политов решил, что победил. Сглазил, как говорится. Или недооценил противника. Но в следующий момент фигуры в фантастической броне хлынули на него из дверей ближайших палат. Как они там очутились — теперь можно было только догадываться. Могли тихонько пробить тонкие межпалатные стенки. Могли спуститься с крыши на веревках.

Почему они для начала гранаты не кинули — успел подумать Политов, давя на спусковой крючок автомата. Длинная очередь смела первый ряд атакующих, потом патроны в магазине кончились. Краем уха генерал услышал дикий мат Петровича и голос его «Калаша». И до него добрались, суки! — выдохнул Политов, пытаясь подняться навстречу чужакам — сменить рожок он уже не успевал. Ближайший к генералу боевик взмахнул зажатой в кулаке хреновиной, похожей на короткую дубинку, голова взорвалась болью, а потом… "абонент находится вне зоны доступа!" — чёрное безмолвие за границами сознания…

Стоящий на краю стола новомодный агрегат — селектор, издал мелодичную трель. На палисандровой панели зажглась красная лампочка вызова.

Чертыхнувшись — как не вовремя — мне как раз удалось вспомнить схему трехступенчатой турбины Парсонса и я старался запечатлеть ее на бумаге. Отбросив карандаш и отложив линейку, я прижал клавишу из натуральной слоновой кости и буквально рыкнул в микрофон:

— Какого хрена?!!

— Александр Михалыч, извините, — донесся из динамика слегка напряженный голос моего секретаря, — но к вам посетитель без предварительной записи. Говорит, что по очень важному делу.

— И что ему надо?

— Э-э-э-э… — замялся секретарь.

Я догадался, что говорить открыто парень опасается. Видимо загадочный посетитель стоял у него над душой.

— Ладно, Саша, зайди, доложи подробно! — пришел я на выручку своему сотруднику.

Через несколько секунд дверь кабинета приоткрылась на две ладони, и в эту узкую щелку просочился секретарь Саша — молодой человек приятной наружности, которого я полгода назад вырвал с третьего курса Петербургского Университета, соблазнив большим окладом денежного содержания. К своим 20 годам Александр подавал большие надежды на поприще естественных наук. К счастью, Саша не знал, что, поступив ко мне на работу, он спас свою жизнь.

— Александр Михалыч, — я впервые видел этого юношу растерянным, — к вам на прием просится какой-то гусар. Но ведет себя странно — вроде бы не пьян, а глаза шальные. Я уж Ереме мигнул, чтобы присмотрел за сим субъектом. А то, как бы околоточного вызывать не пришлось…

— Ну, а чего он говорит то? — Усмехнулся я, доставая из кипарисового хьюмидора[107] гаванскую сигару ручной сборки. Раз уж все равно от дела оторвали, так хоть перекурю. Блин, напугала голая жопа ежа! Странный гусар! С бодунища, небось, мучается, да во время ночной игры в штосс проиграл кучу денег и родовое именьице под Тамбовом. И сейчас будет просить на опохмелку. Таких придурков я за последние три года навидался — совершенно никчемные люди, а гонору, гонору… А вот интересно, какой повод для взаимовоспомоществования этот типчик придумает? Если будет что-то оригинальное — дам три рубля, если нет — прикажу с лестницы спустить. И не посмотрю, что рюриковых кровей!

— Сказал, что пришел от юстаса! — выпалил Александр. — Сказал, мол, твой хозяин Александр. Сиречь — Алекс. Вот я и пришел к Алексу от Юстаса!

— Чего? — оторопел я. «Белочка» что ли гусара посетила? А потом до меня вдруг дошло…

— Зови его сюда немедленно!!! — заорал я.

Ошалевший Александр опрометью кинулся из кабинета, опять каким-то сложным маневром умудрившись просочится в узкую щель.

А вот мой гость не стеснялся! Дверь распахнулась настежь. Импульс к открытию явно был придан с помощью ноги. Сияя какой-то сложной, восхищенно-радостно-развязной улыбкой, в кабинет вальяжно вошел молодой темноволосый парень. Видок у него был… Обсыпанный блесками светофор можете представить? На ногах молодого человека были натянуты ярко-красные лосины, прошитые по швам золотой тесьмой. Поверх синего доломана, сплошь расшитого золотой канителью, небрежно накинут ментик с меховой оторочкой. Голову молодца венчал красный кивер, с золотой кокардой и золотыми же витыми шнурами. Высокие кавалерийские сапоги сверкали, словно антрацит.

"Интересно, в каком полку носят эту клоунскую форму?" — пронеслась по задворкам сознания шальная мысль. Я с жадностью рассматривал посетителя, пытаясь найти в нем знакомые черты. Ибо этот незамысловатый условный код с Алексом и Юстасом был придуман дедом на случай… Да, просто: на всякий случай!

Но ничего знакомого в облике гостя не просматривалось. Поручик сделал несколько шагов вперед, остановился точно в центре текинского ковра.

— У вас продается славянский шкаф? — звучным баритоном поинтересовался гусар, кокетливым жестом наматывая на палец кончик свисающего с кивера шнура.

— Шкафа нет, осталась только никелированная кровать! — на одном дыхании выпалил я.

— С тумбочкой? — уточнил гусар.

— С тумбочкой… — кивнул я, резко вставая. Откинутое кресло с грохотом рухнуло на паркет. Во входной проем заглянул Еремей. Я успокаивающе кивнул Засечному и он бесшумно закрыл дверь.

— Ну и что же ты не угощаешь дорогого гостя? — капризным тоном спросил гусар. — Сигарами гаванскими балуешься, а может у тебя и ром соответствующий к ним есть?

— Деда, неужели это ты? — У меня перехватило дыхание.

Гость торопливо оглянулся по сторонам. Потом его лицо приняло серьезно-озабоченное выражение. Гусар по периметру обошел кабинет, проверив, плотно ли закрыта дверь и не прячется ли кто за гардинами и в шкафу.

Закончив обход, пришелец ОТТУДА скинул кивер прямо на ковер, пригладил ладонью влажные волосы и, подойдя ко мне вплотную, полушепотом сказал:

— Нет, Димка, дед твой ТАМ остался! А мне вот пришлось… — парень вздохнул, — ёшкин дрын, да меня же ТАМ убили!!!

— Петрович? Дядя Илья? — догадался я. Словосочетание "Ёшкин дрын" было любимым выражением генерал-майора ГРУ в отставке Дорофеева

— Он самый, Димка! — радостно осклабился гусар. — И что самое удивительное — во плоти!

Мы крепко обнялись. С доломана отлетело несколько мелких пуговиц. В глазах Дорофеева блеснули слезы. Чтобы скрыть их, дядя Илья небрежно махнул рукавом и с нарочитой грубостью сказал:

— А ты совсем барином заделался! Весь в белом! Золотая цепь на пузе! В приемной секретарь с замашками пидора! А может ты и сам тут уже того… А?

Я громко засмеялся — Петрович был в своем репертуаре. Хлопнув по плечу старого соратника деда, я предложил ему присесть, а сам прошел в угол кабинета, где на массивной дубовой подставке покоилось "чучело Земли" — глобус. С Ильей Петровичем Дорофеевым меня связывала долгая дружба. Еще с тех времен, когда я пацаном, тихонько сидел в углу комнаты, а за накрытым столом, сняв галстуки и расстегнув до пупа рубашки, сидели матерые разведчики, вспоминая удачные акции и поминая погибших товарищей. Вся "старая банда" деда — его закадычные товарищи-напарники, считала меня кем-то вроде "сына полка".

Подойдя к глобусу, я нажал на изображение острова Хоккайдо. Петрович внимательно следил за моими манипуляциями. Верхняя половинка сферы откинулась, открыв забитый разнокалиберными бутылками минибарчик, а по-здешнему — погребец. Жестом фокусника я извлек бутылку настоящего ямайского рома и два толстостенных стакана.

— Пару кубиков льда? — улыбнулся я. Петрович тоже улыбнулся — это была старая шутка. Она пришла из тех времен, когда старший лейтенант Дорофеев служил на Кубе советником. От их «точки» до ближайшего кусочка льда было несколько сот километров. А вот рому, настоящего ямайского рому было хоть залейся.

Я щедро плеснул в стаканы и пододвинул Дорофееву открытый хьюмидор. Петрович неторопливо сделал большой глоток, смачно и одобрительно хмыкнул, допил остаток, занюхал рукавом и, поставив стакан на краешек стола, достал сигару.

— На твой основной вопрос отвечу! — ухмыльнулся я, по примеру старшего (какая разница, что он выглядит сейчас на десять лет моложе меня?) товарища устраиваясь в кресле и закуривая. — Для целей сугубо санитарно-гигиенических держу двух горничных. Недавно даже обучил их новомодному "ля минетту"!

Дорофеев заржал в голос.

— А по поводу сексуальных пристрастий своего секретаря ничего конкретного сказать не могу! — продолжил я, — потому как в реальной истории он так и умер девственником!

— Кого это ты к себе в услужение взял? — знакомо прищурился Петрович. Несколько странно было видеть «фирменный» дорофеевский прищур на совершенно незнакомом лице. — Ну-ка, не подсказывай — я догадаюсь. По виду — домашний мальчик из хорошей семьи, получивший классическое воспитание, не дурак — дурака бы ты не взял, смотрит смело… отзывается на имя Александр… Ёшкин дрын! Уж не Александр Федорович Керенский у тебя в приемной секретарствует?

Я подавился ромом, расхохотавшись над этим предположением!

— Окстись, Петрович! Керенскому[108] сейчас должно быть 6 лет!

— Блин, да у меня по этой вашей истории с географией завсегда в школе трояк был! — тоже рассмеялся Дорофеев. Но в глазах его мелькнуло что-то такое… И я понял, что Петрович уже давно угадал фамилию моего сотрудника, а нелепое предположение про Керенского — просто шутка! И старый разведчик немедленно подтвердил мою мысль, спросив:

— А младшего брата своего секретаря ты на какую должность пристроишь? Ему же сейчас должно быть 17 годков?

— Не знаю, не придумал еще! — ответил я. — Может быть, пущу дело на самотек — теперь ему мстить будет не за кого!

Мы посмеялись над старым анекдотом — было отчего — секретарем у меня работал Саша Ульянов[109].

— Ну, так, что там у вас стряслось? — посерьезнел я. — Как там дед?

— С дедом твоим все в порядке, — ответил Дорофеев, пуская клубы дыма. — А случилось то, что и должно было случится — на нас вышли ребятки из будущего! Поначалу-то все шло достаточно цивилизованно — они прислали пару разведчиков, чтобы выяснить, у кого находится мнемотранслятор.

— Это тот прибор, который я…?

— Да, тот компутер, который ты у пришельцев увел. Одним из засланцев и был тот самый Леонид, допустивший утечку информации и потерю прибора. Его мы аккуратно взяли. Кстати, он оказался старым знакомцем Альбертыча — пересекались они в семидесятых годах. Второму засланцу удалось уйти. А пойманный нами доктор Фалин пояснил, что это был представитель ихних правоохранительных органов. Полицейский, короче…

— Серьезно за нас взялись! — Хмыкнул я.

— Это еще цветочки! — Ухмыльнулся Дорофеев, — ягодки впереди! На допросе Фалин рассказал много интересного об инспирируемых Институтом Времени операциях. А также методах, целях, базах данных, дислокации стационарных постов наблюдения и прочих интересных вещах.

— Иголки под ногти? — Улыбнулся я.

— Отнюдь! Сам, совершенно добровольно! И оказалось, что инфу твоему другу он слил совершенно осознанно. И мнемотранслятор тебе упереть не препятствовал тоже специально!

— Зачем ему это было нужно? — Удивился я.

— Отговорился несогласием своих личных воззрений с общей политикой Института и ООН. ООН в их времени полностью подмяли под себя американцы. Они там вообще почти всем заправляют. А Фалин вроде как патриот России. Переговорил с твоим другом, понял, что тот человек знающий и решительный. И пошел на авантюру.

— Во как!

— А после неудачной попытки иновремян последовала попытка силового захвата ваших тушек! Прости, ваших бессознательных тел.

— Наши тела то им на хрена?

— Скорее всего, они решили с их помощью шантажировать тех, в чьих руках мнемотранслятор. Очень им нужно сей драгоценный приборчик вернуть. Но Фалин нас о таком развитии событий предупредил. И мы в самой клинике посменно дежурили. Держа под рукой автоматы. Однако такого массированного вторжения не ожидали. В общем, заварушка вышла славная. Альбертыч коридор держал, а я непосредственно у коек сидел. Двоих-троих боевиков Альбертыч завалил и тянул время, ожидая приезда спецназа. Но каким-то хитрым макаром пришельцы его позицию обошли. Вроде как межпалатные стены проломили. В нашу палату сунулись — я одного завалил, а они в ответ шоковую гранату кинули. Она вроде как безосколочная, но привела к детонации баллона с кислородом. Другу твоему маленький осколок в висок попал — наповал. Теперь ему возвращаться некуда. Твое то тело почти не пострадало, а меня только что не пополам разорвало. Всю требуху в клочья. Но тут родной спецназ ГРУ пожаловал — иновременных боевиков быстро перещелкали. Вояки они так себе! Альбертыч в схватке по башке получил, но оклемался быстро. Посмотрел на меня, а я всё время в сознании был, понял, что я не жилец, и говорит: Петрович! Готов и после смерти России послужить? Готов! — хриплю я. Ну, Володя быстренько сбегал к тайнику, принес мнемотранслятор. Пока бегал, меня какая-то сестричка уже перевязывать собралась. Я ей еще говорю: милая, ты сначала мои кишки с пола собери! Какие у нее глаза были, ты бы видел! Альбертыч всех из палаты выгнал, настроил прибор, а мы ведь заранее несколько кандидатур подобрали, ну и вот я здесь!

— Да, дела… — Протянул я.

Сходил к погребцу, нашел бутылку водки, налил по полстакана. Мы молча, не чокаясь, выпили, поминая безвозвратно утраченные тела Олега и Петровича. Значит, теперь назад дороги нет!

— Ну, чтож, дядя Илья… С прибытием на место постоянной службы! Как мне тебя звать-величать?

— А я не представился? — Вскинулся Дорофеев. — Ёшкин дрын! Досадная оплошность!

Петрович вскочил, отвесил шутовской поклон и четко оттарабанил:

— Корнет Лейб-гвардии Гусарского полка Владимир Петрович Шенк. Если точнее — фон Шенк. Остзейский барон. 23 года. Неженат. За четыре года службы — 18 дисциплинарных взысканий! Бильярдист, картежник, пьяница и бабник. Просадил почти все наследство Прошу любить и жаловать!

Дорофеев сел и добавил уже нормальным тоном:

— Прости за это фиглярство! У меня после переноса в новое молодое тело состояние такое… Словно я внутри пустой и меня гелием накачали! Легкость необыкновенная! Хочется бегать, прыгать, орать! И бабу!!!

Мы снова заржали.

— Слушай, Петрович… ой, простите, господин барон! А не рвануть ли нам в кабак? — Полушутя-полусерьезно сказал я.

— А я все ждал, когда ты это предложишь! Экий, думаю, купец-миллионщик негостеприимный! — Погрозил пальцем Дорофеев. — Да, ёшкин дрын, с удовольствием!

Под удивленным взглядом Ульянова мы с Петровичем вышли из кабинета. Предупредив Сашу, что мы в кабак, я сполна насладился гаммой чувств, проступивших на лице моего секретаря. Ну, как же! Чтобы начальник посреди рабочего дня срывался с места! Да еще с таким подозрительным гостем! А вот Ерема даже бровью не повел! Думаю, что прикажи я устроить погром или поджечь Нижний с трех концов — Засечный просто молча наточит топор, да проверит — есть ли сухие спички!

Сев за излюбленный столик в давно облюбованном ресторане «Светозар», мы с Петровичем заказали огромное количество разнообразных блюд. Правда, старался в основном именно Дорофеев.

Махнув пару рюмок настоянной на лимонных корочках водки и набив рот закусками, Петрович пояснил:

— Я здесь уже третий день обретаюсь, но вот пожрать нормально — первый раз сподобился! Гусар этот хренов — гол, как сокол. Все деньги в карты спустил, зар-р-р-р-раза! А тут еще такие разносолы!

— Так чего сразу ко мне не пришел?

— Так перенос застал Шенка в пути, а пока я до тебя добрался…

— Ага, понятно. Слушай, Петрович, а вот интересно, чего эти иновремяне три года валандались? Прежде чем к активным действиям приступить?

— Почему три года? — Удивился Дорофеев, с трудом отрываясь от растерзания блюда с печеночными тарталетками. — У нас после твоей отправки всего месяц прошел! Где-то через неделю они ваши тела обнаружили, еще через неделю Фалин с полицейским пожаловали, а еще через две — их боевики.

— Так, выходит, что вы с дедом про мои последние подвиги не знаете?

— Почему это не знаем? — Улыбнулся Петрович, — очень даже знаем! И про твои, и про подвиги Олега! На мнемотрансляторе есть функция перемотки! Когда мы Фалина поймали, он нам все функции подробно объяснил! Вовсе необязательно смотреть всё подряд! Так что… твои успехи оценены по достоинству! Да и Олеговы тоже! Ты бы видел, что твой друг в Японии учудил! Теперь война практически неминуема!

— Но если… вы могли заглядывать в будущее этой реальности, то наверняка видели чем все дело закончилось? — Сообразил я. — Ну, в смысле наше общее дело? Куда мы привели страну?

— Э, нет! — Помотал головой Дорофеев. — Мы хотели, но ничего не вышло! Заглянуть можно лишь на три года четыре месяца и пять дней. Дальше — хрен! Фалин сказал, что это связано с вариативностью вновь созданного бифуркационного узла первого порядка! Не смотри на меня так! Я просто цитирую по памяти, совершенно не понимая смысла этой ахинеи! Вот переместится Фалин сюда — можешь его наизнанку вывернуть!

— Так и он сюда собрался? — Опешил я.

— И не только он! — Огорошил Петрович. — Мы вообще целую экспедицию собрали! После того, как узнали, что вы тут своими изменениями напрямую на будущее влияете! Нет никаких параллельных миров и «ветвящегося» времени! Просто последствия ваших действий на будущем отражаются не сразу. Идет что-то типа волны изменений.

Вывалив на меня эту информацию, Петрович, чтобы отдышаться, махнул еще одну рюмочку лимонной и решительно придвинул к себе очередное блюдо. А я задумался. Выходило, что наша авантюра перерастает во что-то более значительное, нежели нам представлялось вначале.

— Значит, мне в ближайшее время следует ждать нашествия добровольных помощников? — Уточнил я, уже мысленно прикидывая, куда мне пристроить этих людей.

— Ну, с нашествием — это ты погорячился! — Хмыкнул Дорофеев, мужественно расправляясь с канапе из слабосоленой семги, приправленной тонким соусом. — Хотя… когда суть дела дошла до… — Петрович ткнул пальцев в потолок, — … самого верха, было предложено задействовать любые силы и средства.

— Что, прямо таки с САМОГО верха команда прошла? — я поднял руку, изображая высоту этого "верха".

— Ну, не совсем уж с самого… — немного смутился Петрович. — В общем… информация дошла до уровня начальника Пятого Управления[110]. А он, хоть и бывший мой ученичок, выше эту информацию не пропустил. Побоялся, что за идиота примут. Или по какой-то другой причине — сейчас не в этом суть! Но с оперативной поддержкой все же помог. Хотя и на почти общественных началах.

— Угу… — кивнул я.

— Что "угу"? — рассердился Дорофеев, видимо в отношениях со своим бывшим учеником у него некий казус произошел. — Нам и такая помощь весьма пригодилась! Однако, поскольку официально мы никакие госструктуры не представляем — вся подготовка, и техническая и кадровая, была отдана непосредственно Альбертычу. Дед твой уже намеревался чуть ли не целый полк тебе в помощь направить… Однако Фалин быстро охладил наш пыл, пояснив, что пропускная способность мнемотранслятора всего 8 человек. И связано это с оперативной памятью прибора — он ведь портативный. От этой печки и пришлось плясать! Вот и выходит: Олег — первый, ты — второй, я — третий. Остается пять мест. И одно из них оговорил себе Фалин. Ну, и последним пойдет Альбертыч. Так что…

— А если вернуть нас с Олегом, а на наше место каких-нибудь ученых-академиков, инженеров с мировым именем, что чертежи ядрён-батона в голове держат? Или талантливых администраторов-хозяйственников?

— Мы думали над этим… — Кивнул головой Дорофеев, — однако ничего не выйдет! На ваше место в головах Николая и Рукавишникова уже больше никого не вставить — мозг носителя не выдержит повторной установки матрицы. Тем более — матрицы другого человека. А найти других реципиентов… Так вы с Олегом прекрасно справляетесь и уже много сделали, а другим с чистого листа начинать. Да и время упущено. Бифуркационный узел пройден.

Я кивнул, искренне радуясь такому повороту. Предложить замену то я предложил, чего не сделаешь ради блага Родины. Но внутренне изрядно напрягся — все-таки я уже сроднился с этой эпохой, да и просто жалко было оставлять на чужого дядю хорошо поставленное дело.

— Ага, вижу — глазки заблестели! — весело хмыкнул Петрович. — Ты эту кашу заварил — тебе ее и расхлебывать! Никто за тебя ложку держать не будет, но поддержать тебя еще парой-тройкой ложек, а то и целым половником, мы вполне можем! А гуртом, как известно, и батьку бить легче!

— Так куда мне вас пристроить? — призадумался я, — пойдешь ко мне начальником службы безопасности? А деда мы на промышленную разведку поставим!

— Э, нет, милай! — подмигнул Петрович, — не в твою дружину, боярин, мы вольемся! Ты думаешь, я в тело этого корнета сдуру влез? Словно других реципиентов не было? Нет, Димка, мы все продумали — здесь и сейчас надо разведку и контрразведку поднимать. Вот мы с твоим дедом этим и займемся! Но из окружения твоего друга Олега. А чтобы офицерская кастовость в работе не мешала, мы и взяли носителями хоть и глупых, но перспективных и с обширными связями!

— Ну, вы и хитрованы! А Фалина куда?

— Фалин в советники к цесаревичу пойдет! Все прокрутим, дай только Олегу-Николаю из круиза вернутся!

Я задумался — идея была неплохой! Действительно, с разведкой, особенно агентурной, здесь сейчас полный швах. Но человек со стороны на посту начальника ГРУ будет воспринят офицерским корпусом в штыки. А если возглавят его люди "свои в доску"… Жаль только, что дед будет от меня далеко. Впрочем… сейчас то он еще дальше, а как переместится сюда… да пусть он в Питере сидит, а я в Нижнем! Поезда уже ходят, и даже вполне регулярно! Захотим повидаться — сделаем!

— Ну, чего пригорюнился? — Усмехнулся Дорофеев. — Жалеешь, что упустил двух спецов по агентурной и промышленной разведке? С сорокалетним стажем? А к ним в придачу доктора исторических наук, прекрасно изучившего политические процессы XIX–XX веков и помнящего наизусть всех мало-мальски значимых персонажей этого периода? Не куксись — для тебя приготовлен специальный приз! Будет тебе инженер! И хозяйственник!

— И кто это будет? — С жадностью спросил я.

— А! Загорелись глазки! — Радостно рассмеялся Дорофеев. — С трех раз угадаешь?

— Инженером — Михаила Тимофеевича! — Выпалил я одним духом, примерно представляя, что будет, если я заполучу Самого.

— Калашникова[111]? — Фыркнул Петрович. — Однако! Губа не дура! Нет, не угадал, хотя его кандидатура рассматривалась. Но мы решили, что со «стрелковкой» ты и без него вопрос решишь. На тебя уже Наганы работают, да и этот самородок твой — Ерема Засечный — тоже неплохо себя проявил. А что они изобрести не смогут — ты "вспомнишь"…

— Ну, если так рассуждать — так у меня вообще никаких проблем нет! — Разочарованно протянул я. — Я тут вкалываю, как папа Карло, без продыху и просыпу! Тьфу! Недосыпаю, короче! Дичайший кадровый голод!!! Я же, блин, вообще не инженер! А вокруг меня сплошь технические гении собрались! И периодически с подковыркой спрашивают: а, эту хрень, Александр Михалыч, вы откуда взяли? Ах, из головы выдумали? Ну-ну…

Уловив насмешливый взгляд Дорофеева, я поперхнулся и смолк на полуслове. Петрович сочувственно покачал головой.

— Выпустил пар? Накось вот, прими, не пьянства ради, а исключительно для лечения нервов! — Петрович чуть не силком влил в меня полный лафитный стакан[112] коньяку. Меня слегка повело. А Дорофеев продолжил: — Вот и видно, что не инженер ты! Сейчас не винтовки решать будут. Винтовки — частность! Решать будет наличие тяжелой промышленности. Первые шаги в этом направлении ты уже сделал — неплохой сталеплавильный комбинат отгрохал!

— Да какой там сталеплавильный! — уже немного заплетающимся языком возразил я. — Через два месяца с конвейера сойдет первый в мире серийный автомобиль! Серийный, Петрович!

— Да ты что! — восторженно воскликнул Дорофеев. — Если так, то поздравляю! Как назвали?

— Обещай, что не будешь смеяться! — попросил я Петровича. Дорофеев кивнул, но в его глазах уже заплясали бесенята. — Назвали «Жигулями»! А легкий грузовик будет зваться "Самара".

Несмотря на обещание, Петрович тут же залился оглушительным смехом. Как я посмотрю — его в новом теле все время на «ха-ха» пробивает. Гормоны гуляют?

Отсмеявшись, Дорофеев вытер выступившие слезы и со значением произнес:

— Да, это не хухры-мухры! Это повод выпить!

Я торопливо подставил рюмку, потому как Петрович снова примерился к уже полюбившемуся лафитнику. Мы со вкусом выпили и закусили. Однако, прожевав, Дорофеев продолжил:

— Да только автомобиль твой — кусок железа, пусть и рационально отформованный! А вот на чем движок его работает?

— Как на чем? На бензине, ясно дело! — с пьяной обидой в голосе воскликнул я. — У меня в Стальграде специальный цех работает! Куб перегонный, все дела… Шесть бочек неплохого бензина в сутки!

— Сколько-сколько? — изумился Петрович. Но я, уловив в его тоне издевку, предпочел не отвечать. А Дорофеев, подмигнув, веско сказал, — да, шесть бочек — это круто! Это круче, чем вообще ничего! На сколько машин того бензина хватит? Ась? Молчишь? А про крекинг нефти ты слыхал?

— Вот только не надо, Петрович, меня азами долбить! — возмутился я, — нашелся, блин, специалист! Ну, слышал я про крекинг! А ты слышал — в каком году этот долбаный крекинг изобрели, да в какой стране? Да мне даже Менделеев сейчас помочь не может! Нет здесь и сейчас квалифицированных химиков-технологов!

— Так вот к этому, Димка, я и вел! — удовлетворенно улыбнувшись, Петрович откинулся на спинку стула и скрестил на груди руки. — Тебе сейчас не Калашников нужен, а грамотный инженер-химик! Да не простой рядовой инженер, а человек, способный на голом месте химкомбинат построить. Полного цикла.

— И такой человек у тебя есть? — недоверчиво хмыкнул я.

— И такой человек у меня есть! — победно улыбнулся Дорофеев. — Горегляд Афанасий Иванович. 93 года, пенсионер. До сих пор пребывает в твердом уме и ясной памяти. Коллекционирует радиолампы. Но ценно в нем не это… С 1961 по 1984 год Афанасий Иванович был главным инженером Чернореченского Химкомбината, что располагается в славном городе Дзержинске. А до того товарищ Горегляд работал на том же комбинате, последовательно занимая должности от разнорабочего до начальника цеха.

— Чернореченский химкомбинат? — призадумался я. — Это, случайно не комбинат "Корунд"?

— Он самый! — кивнул Дорофеев.

— Дык… там вроде бы искусственные кристаллы выпускали, для лазеров и часов, — припомнил я. — Зачем нам здесь такая продукция? До производства лазеров — как до Луны раком, а собственная часовая мастерская у нас совсем маленькая. Много часов здесь не нужно — потребление этого товара очень ограничено.

— Ну, ты даешь! — восхитился Петрович. — Темнота! А кроме кристаллов на комбинате выпускали аммиак, полиизоцианат, динатрийфосфат, сульфат аммония, сернистый ангидрид, тринатрийфосфат. Тьфу, чуть язык не сломал!!! И еще краски, стиральные порошки, карбамид, карбид кальция, нашатырь, фосген, пенополиуретан. Мало тебе этого? Что такое "Большая химия" Горегляд знает не понаслышке! Ну, годится такой кандидат на перенос?

— Спрашиваешь! — я покачал головой. — Неплохое подспорье! Чувствую, что и второй «доброволец» меня не разочарует?

— А то! — хитро подмигнул Дорофеев. — Держись за стул крепче! Вторым по счету, но не по значимости пойдет Григорий Васильевич Романов[113]!

Я не понял дорофеевского пафоса, о чем честно Петровичу и сказал.

— Эх, молодежь! — укоризненно погрозил пальцем Дорофеев. — Таких людей не знают! А ведь Романова в свое время на должность генсека прочили, но Черненко перехватил! А то, глядишь, до сих пор при Советской власти бы жили… Устроили бы реформы, наподобие китайских… — Петрович расстроено вздохнул и с горя махнул еще рюмочку коньяку.

А я, кажется, начал понимать — что за человека прочат к нам в помощники.

— Э-э-э, Петрович… А не тот ли это мужик, что питерским горкомом рулил?

— Он самый! — кивнул Дорофеев, — только не питерским, а ленинградским!

— Так он же вроде бы администратор, а не инженер!

— Он, Димка, не простой администратор, а как бы сейчас сказали — кризисный менеджер. Самого крупного калибра! Почти двадцать лет управлять таким большим городом, как Ленинград — это многого стоит! И управлять твоим Стальградом для него — словно микроскопом гвозди заколачивать! Есть для него достойный его опыта и умения проект… Не догадываешься какой?

— Петрович, я что провидец, что ли? — усмехнулся я, — тут сейчас столько проектов можно учудить, начиная от строительства Транссиба до… — тут до меня доперло для чего потребовался крупный антикризисный менеджер. — Неужели?…

— А говоришь — не провидец! — расхохотался Дорофеев. — Именно, Димка, что Транссиб!

— Блин, Петрович, но мне сейчас реально такой проект не потянуть! Химкомбинат еще туда-сюда… наскребу денег по сусекам. А сколько бабла в Транссиб вбухать придется?

— А я что-то не припоминаю, чтобы в реальной истории Транссиб строился на деньги купца-миллионщика Рукавишникова! — хитро прищурился Дорофеев. — Но и отдавать такое дело на откуп чиновникам-казнокрадам мы не будем! Создадим акционерное общество! А Романова — управляющим над всем! Работой, финансами, связям с общественностью!

— Дык… ежели акционерное общество будет, то фиг акционеры позволят на должность управляющего незнакомого человека поставить, будь он хоть семи пядей во лбу!

— А кто сказал, что человек будет незнакомый? — снова хитро прищурился Петрович. — А если это кто-то из Великих князей будет? Ты знаешь сколько среди них потенциальных реципиентов?

— Ну, судя по отзывам современников — вагон с тележкой!

— Вот! — удовлетворенно кивнул Дорофеев. Так что найдем кандидата, не беспокойся!

— А пятый кто? — мысленно загнув пальцы, спросил я.

— Какой пятый? — мой вопрос Петровича огорошил.

— Ну, ты сказал, что после переноса меня, тебя и Олега, осталось пять мест. А перечислил Фалина, деда, Горегляда и Романова. А кто пятый?

— Да… есть еще одно направление, где без «вселенца» не обойтись! Догадываешься какое?

— Два великих союзника России? Ее армия и ее флот? — пошутил я.

— Маладца! — одобрительно кивнул Дорофеев. — Стратегически мыслишь!

— Не понял! — удивился я. — Вы что, хотите сюда какого-нибудь генерала от инфантерии перетащить? Или майора спецназа? Или…

— Эх, рано я тебя похвалил! — перебил меня Петрович. — Стратегически ты правильно подумал — России непременно понадобятся современная армия и современный флот. Причем — в организационном плане. Ведь сколько не дай армии винтовок и пулеметов, а флоту — броненосцев, неумение этими ресурсами пользоваться сведет все преимущество на нет. Дружок твой Олег — он кто по первому образованию? Инженер-нефтехимик! Но несколько горячих точек прошел и, в принципе, знает, с какого конца из оружия пули вылетают. Однако для организации регулярной армии таких знаний маловато! Ну, сумеет он обучить новым тактическим приемам пару полков. Реализует концепцию стратегической кавалерии… А дальше?

— Что, у него советников мало? — обиделся я за Олега. — Грамотных военных, предлагающих новые организационные структуры, тактику и логистику сейчас хватает — надо их найти и расставить на ключевые места.

— Правильно! — согласился Дорофеев. — Армию Олег построить сможет, помощников по этому делу, действительно, много. А флот?

— А что флот?

— Кто подготовит флот для эскадренных сражений? Сумеет построить базы? Сформулирует техническое задание военно-промышленному комплексу на новое вооружение? И сумеет потом под это вооружение построить тактические схемы и обучить этим схемам экипажи?

— Ну… дык… адмирал Макаров[114]!

— Он еще не адмирал! В настоящее время Степан Осипович всего лишь командир корабля. Да, он, безусловно, весьма талантливый военный моряк. В будущем — прекрасный флотоводец. Но флот нужно начинать создавать уже сейчас! А еще лучше было бы начать вчера! Но завтра — точно будет поздно! Опять понастроят бестолковых коробок, призванных во время боевых действий подпирать стенки причалов. А экипажи? Единственное, на что они сгодятся — геройски погибнуть, не спуская славного Андреевского флага!

— Ладно, Петрович, не кипятись! — я примирительно капнул в рюмки коньячку. — Понял я, понял — на флоте нам нужен свой человек. И кого вы нам приготовили — Кузнецова[115] или Горшкова[116]?

— Зря лыбишься! — усмехнулся на мою незамысловатую шутку Дорофеев. — Были бы они живы… Прекрасно бы на эту роль подошли. Особенно Сергей Георгиевич! Я его лично знавал — отличный был мужик. Но не судьба…

— А других прославленных флотоводцев современности я что-то не припомню! — продолжал прикалываться я.

— А нам прославленный флотоводец и не к чему! Любой кандидат из уже действующих командиров крупного ранга поневоле начнет переносить на новую почву все ошибки и недочеты сложившейся на начало 21 века управляющей системы. А нам нужен человек непредвзятых взглядов. Да еще и знающий историю флота и флотских вооружений. К тому же желательно, чтобы он был достаточно молод, чтобы мозги у него не заплесневели. Поэтому мы решили пригласить для участия в нашем грандиозном проекте одного твоего старого знакомого… Ну, порадуй старика точностью аналитики — угадай-ка — кого!

Я быстренько прикинул варианты. Собственно, мареман среди моих знакомых был всего один. Да, молодой… да, знающий историю флота… да что там — знающий! Он этой историей просто бредил! А еще я ценил его как человека, твёрдо знающего свою цель и идущего к ней со всей целеустремлённостью. Но без «бараньей» упертости. Было даже несколько странно, что в славном военно-морском флоте Российской Федерации он сумел дослужиться всего лишь до звания капитана второго ранга. И по последним слухам, которые дошли до меня до переноса, собирался уходить в отставку. Но чем черт не шутит? Тем более, что и дед и Дорофеев прекрасно этого парня знали — он был сыном одного из их сослуживцев.

— Неужели Серега Платов? — стрельнул я догадкой.

— Ну, голова! — восхитился Петрович. — Угадал-таки! Именно, что Сережка! Тем более, что семьей-детьми он так и не обзавелся. Да и после увольнения в запас пребывает в состоянии некоторой обалделости от гражданской жизни.

— Ладно, раз уж вы все рассчитали, продумали — спорить не буду. Да и человек он хороший. И в чью голову вы его хотите запихнуть? Кастовость во флотской среде покруче армейской будет!

— А вот в этом вопросе мы были полностью единодушны! — улыбнулся Дорофеев. — В самую главную, на нынешний текущий момент флотскую голову!

— Неужели в самого генерал-адмирала? — оторопел я.

— В него, родимого! — удовлетворенный моей реакцией, Петрович не преминул разлить по рюмкам. — Он, правда, еще не получил клички "Семь пудов августейшего мяса"[117], но вполне этому соответствует! А так мы сразу двух зайцев убиваем — наш человек занимает самую верхнюю ступеньку флотской иерархии, причем одновременно устраняется угроза лоббирования со стороны императорской семейки!

— Ну, вы, старики, круто задираете! — восхитился я. — А не боитесь, что Сережка, в одночасье перемещенный из кап-два на высшую флотскую должность элементарно возгордится?

— Ты ведь не возгордился? — вопросом ответил Дорофеев. — И Олег вполне адекватен? Так почему ты Платову в разумности отказываешь? И сам Сергей, и его отец, и его дед, и дед его деда служили на флоте, служили и периодически погибали вместе с ним. Ты думаешь, если у парня появится возможность, он не приведет российский флот к самому лучшему состоянию, которое позволит, в отдаленной перспективе, практически на равных воевать с флотом "Владычицы морей"? И после этого он будет деньги на балерин тратить, а не на разработку новых торпед и тактики их применения?

— Каюсь, — согласился я. — Был неправ… Но знаний-то на командование флотом у него хватит? Я так понимаю, что опыта ведения эскадренного боя у Платова нет?

— Так ни у кого сейчас такого опыта нет! — отрезал Дорофеев. — Парень теорию знает — это сейчас главнее! И эскадры в бой ему, скорее всего, водить не придется — его задача воспитать командиров, которые будут способны вести эти эскадры и организовать им соответствующую материальную часть! Ты бы видел, какую он нам с Альбертычем программу выдвинул, когда мы его на профпригодность прощупывали! Если через двадцать лет русский флот не достигнет качественного паритета с английским — ни я, ни твой дед ничего в людях не понимаем!

Дорофеев пробыл у меня еще три дня. За это время я успел организовать для Петровича несколько экскурсий по своему предприятию. В итоге Дорофеев, усиленно скрывавший эмоции в процессе, так сказать, осмотра, выдал мне самую положительную оценку. Особенно его порадовали успехи моих питомцев Попова и Герца.

Но, как бы это не было грустно, пришло время расставания. Корнету фон Шенку нельзя было опаздывать из отпуска на службу. Теперь Петровичу предстояло сложное дело восстановления, сильно побитого владельцем тела, реноме офицера-службиста. Вернее — создание положительного, и в морально-нравственном и в профессиональном плане, облика гвардейца.

Снабдив Шенка достаточно внушительной суммой денег, наличными и в аккредитивах, я проводил Петровича на вокзал. Надеюсь, что не взыграет в нем ретивое и он не пропьет-прогуляет все деньги с дружками-собутыльниками нашего бравого корнета.

Перед отъездом мы с Дорофеевым составили подробную таблицу кодовых слов для связи через телеграф, благо он в этом времени работал достаточно точно и оперативно.

Первая ласточка перемен объявилась уже на следующей неделе после отъезда Петровича. Заранее проинструктированный на предмет доступа к моему телу людей, правильно называющих пароль про Алекса и Юстаса, секретарь Александр ввел в кабинет скромно одетого молодого человека. Скромно — это еще слабо сказано. Одет новый вселенец был в суконный армяк, плисовую рубашку, какие-то жуткие полосатые шаровары и сапоги гармошкой. Длинные, зачесанные за уши волосы были давно не мыты, а реденькая бороденка едва покрывала подбородок. Но вид у парня был донельзя уверенный.

Как только Ульянов удалился, юноша широко улыбнулся и какой-то странной, подпрыгивающей, словно его распирала клокочущая внутри энергия, походкой приблизившись к столу, протянул руку для пожатия и гордо представился ломающимся полубаском-полудискантом:

— Афанасий Иванович Горегляд! — про пароль со славянским шкафом химик, очевидно, забыл.

— Наслышан, Афанасий Иванович! — ответил я, пожимая руку очередному вселенцу. — Как переход?

— Ох, Дмитрий… или мне следует звать вас Александром?

— Зовите Александром, чтобы сразу привыкнуть! — уточнил я. — Да вы присаживайтесь! Коньячку с дороги?

— Не откажусь! — продолжая широко улыбаться, сказал Горегляд, устраиваясь в широком гостевом кресле.

Было заметно, что Афанасию Ивановичу всё сейчас в радость — прущая через край молодая энергия тела служила отличным наркотиком, в чем я уже убедился на примере Дорофеева. Даже то, как Горегляд поелозил задом на сиденье — оценивая седалищем мягкость и упругость кресла, говорило о многом. А уж как он дегустировал поданный коньяк!

— Отлично добрался! Александр Михалыч! Просто отлично! — продолжил Афанасий, выцедив рюмку и блаженно улыбаясь. — Вы, как перенесшийся из молодого тела в молодое тело просто не можете оценить всю прелесть! Когда вновь открываешь множество тончайших нюансов жизни! Мне сейчас кажется приятным даже врезавшаяся в поясницу веревочка от кальсон!

Я вежливо посмеялся шутке, чувствуя себя немного не в своей тарелке. С одной стороны, в прошлой жизни мы с моим новым знакомым занимали настолько разные ниши, в силу разности выбора сфер приложения труда, да и жизненный опыт собеседника, разменявшего ТАМ девятый десяток лет… Все это заставляло относиться с пиететом. Однако мое нынешнее положение богатого промышленника и значительный опыт выживания именно в этом времени давал мне большую фору. Общаться с Петровичем было несравненно проще — мы, невзирая на разницу в возрасте, были давними друзьями.

Выпив еще по рюмашке отличного «Шустовского», мы обменялись парой малозначительных реплик, касательно здешнего гардероба и транспорта. Перенос застал владельца тела в пути.

А потом я решительно взял быка за рога:

— Афанасий Иванович! Давайте определимся сразу — вы будете строить химический завод на мои деньги и с моей помощью. Я дам вам полный карт-бланш на все, но вы, со своей стороны, должны регулярно давать отчет о состоянии дел и расходовании финансов. Надеюсь, что такая схема работы вас устроит?

— Конечно, конечно, Александр Михалыч! — всплеснул руками Горегляд. — На ваше место лидера я никоим образом не претендую! Для меня и без того служит невероятной наградой сам факт предоставления второго шанса и возможности заняться любимой работой! Я уж не говорю о потенциальной возможности помочь нашей великой Родине, что для меня далеко не пустой звук!

— Ну и отлично, — с облегчением вздохнул я. — Афанасий… гм… а как зовут вашего носителя?

— Вы таки будете смеяться, — неумело имитируя «одесский» акцент, ответил мой гость, — но данный индивид носит фамилию Горегляд и имя Афанасий! У него только отчество другое. И доводится мне сей субъект каким-то там троюродным дядюшкой! В настоящее время он работает помощником приказчика. Как думаете, Александр, не возникнут из-за столь низкого статуса проблемы с работниками? Я много слышал про нынешнюю кастовость, что в военной, что в инженерной среде!

— Да, кастовость имеет место быть, но в нашем положении есть один аргумент, который значительно весомее всех прочих — мы, — я подчеркнул голосом последнее слово, включая тем самым Горегляда в сферу своей ответственности, — обладаем очень значительным по местным меркам капиталом! И можем диктовать условия наемным работникам любого ранга! У моего носителя тоже нет необходимого технического образования, однако это не мешает мне общаться с моими инженерами. Больше чем статус, они ценят ум!

— Ну и отлично, Александр, — блаженно улыбаясь, ответил Афанасий, — это было единственной, пожалуй, занозой, свербившей меня с того самого момента, как я получил от вашего уважаемого дедушки, Владимира Альбертовича, приглашение принять участие в столь великолепной авантюре! Не капнете ли мне еще этого чудесного напитка?

Я от души «капнул» грамм сто. Кажется, что с Гореглядом мы сработаемся!

После достаточно длительной ознакомительно-программной беседы, где мы начерно наметили предполагаемый список дел по возведению и запуску химического завода, я поручил Афанасия заботам Тихона Мосейкова и Еремея. Задание камердинеру было дано простое — нового ответственного работника следовало приодеть, снабдить необходимым минимумом потребных в быту мелких вещей, устроить на постой (пока в гостиницу). Ереме поручалось провести нового сотрудника по цехам и ознакомить с производством. На все отводилось два дня.

Засечный молча кивнул, подтверждая получение приказа и повел Горегляда на "большую прогулку". Внешне Ерема никак не прореагировал на столь странное поведение хозяина, лично берущего на работу мелкого купеческого приказчика. Хватило истории с непонятным визитом гвардейского гусара.

На третий день, совершенно преображенный внешне, благодаря усилиям Мосейкова, подстриженный и наряженный в модный костюм Афанасий Горегляд был представлен специально отобранной лично мною для этого проекта группе инженеров, строителей и химиков. Любые предпосылки к какому-либо корпоративному предубеждению к «выдвиженцу» были развеяны Афанасием с первых же слов. Горегляд отлично подготовился к первой встрече со своими новыми подчиненными. Инженеры были приятно удивлены тем уровнем знаний и новых идей, что продемонстрировал Афанасий в своей ознакомительной речи. Первоначальная проектная работа закипела, и я с чистой совестью переключился на обычные повседневные дела.

О прибытии следующего вселенца я догадался заранее. В начале осени мои торговые агенты в Питере, проинструктированные снабжать меня новостями любого плана, сообщили, что Великий Князь Павел Александрович[118] собирается посетить с неофициальным визитом Нижний Новгород. Город готовился к ежегодной торгово-промышленной выставке-ярмарке, и особого удивления этот визит ни у кого не вызвал. Однако мне сразу показался странным этот факт. До сих пор Павел Александрович не проявлял к торговле и промышленности вообще никакого интереса. Логично было предположить, что в теле Павла уже находится Григорий Романов.

Личный салон-вагон Великого Князя был прицеплен к обычному рейсовому составу и прибыл в город по расписанию. О чем мне тут же доложили дежурившие на вокзале сотрудники недавно сформированной Службы Безопасности. Павел Александрович, практически без помпы (среди встречающих даже градоначальника не было!), проследовал в гостиницу, где заранее забронировал номер. Некоторую пикантность сему поступку придавал тот факт, что за полгода до того именно эти апартаменты занимал я, пока не переехал в собственный особняк на территории Стальграда.

Весь следующий день у Великого Князя ушел на ознакомление с городом и ярмаркой. А на второй день Павел, взяв с собой только личного адъютанта, нанес визит мне. К чести Александра Ульянова, он и в этот раз даже бровью не повел, стандартно попросив высокопоставленного посетителя сообщить о цели визита.

Наконец, обменявшись паролями про славянский шкаф и кровать с тумбочкой, мы с Павлом Александровичем расселись вокруг столика, на котором уже заранее была сервирована легкая закуска.

Разговор у нас, в отличие от других «переселенцев», пошел несколько иной. Григорий сразу попытался давануть на меня, в лучших традициях советской партноменклатуры. Наверняка машинально, по привычке, но здесь его эго усиливалось менталитетом носителя. Мне, прожившему при советской власти, всего лишь десяток детских лет было, по большому счету, наплевать на его былые заслуги и достижения. И поэтому я относился к Романову без всякого пиетета. Вежливо, но решительно, я пресек любые поползновения к доминированию. Получив достойный отпор, Григорий несколько отмяк и, даже извинившись (!!!), перешел на более конструктивный тон.

С Григорием Романовым мы обсудили вопросы создания акционерного общества, подготовили список людей, чьи капиталы составят базовый пакет инвестиций, обсудили первоочередность дел. Расстались довольно скоро, в принципе довольные друг другом. Однако я почувствовал, что дедуля подкинул мне крупную проблему в лице сего «вселенца». Властность так и перла из этого человека. Вот за ним нужен глаз, да глаз!

Но с другой стороны я понял, что, доверив такому человеку проект Транссиба, мы не прогадаем. Все будет сделано в кратчайшие (насколько удастся!) сроки, с напряжением всех сил и средств.

Решив, в первом приближении, глобальные, макроэкономические для данного времени вопросы, я стал дожидаться визита деда. Но он отчего-то запаздывал. Или, что более вероятно, уже вселился в кого-то там, в Санкт-Петербурге и сейчас усиленно занимался созданием базы для развертывания деятельности разведки.

В ноябре я из газет узнал, что Его Императорское Высочество цесаревич Николай с Божьей помощью закончил свой кругосветный вояж и в ближайшее время намеревается посетить наиболее крупные города своей Отчизны. Был в его плане поездки и Нижний Новгород. Еще в заметке писалось, что по пути следования цесаревич намерен встречаться с известными и достойными людьми, столпами общества. Дворянами, купцами, промышленниками и учеными. Что ж, дело благое. Но это, пожалуй, наиболее подходящий случай для того, чтобы, наконец, вступить в контакт с моим старым другом. Меня миновать ему вряд ли удастся — кто же откажется от встречи с таким «столпом», как "Стальной король" Рукавишников.

— …так что честь имею, господа! — Я учтиво поклонился своим впавшим в столбняк товарищам и направился к выходу.

— Ты… ты просто трус, Александр! — Похоже Шевырёв. Надо же, я почему-то думал, что это будет или Осипанов, или Андреюшкин[120]. Остановиться и попробовать объяснить им всё ещё раз? Да нет, глупо — только время зазря потеряю. А оно сейчас буквально несётся вскачь: я всей душой ощущаю, как секунды неумолимо осыпаются в огромную бездонную воронку, складываясь в минуты, часы, дни, унося с собой настоящее. И нужно попытаться успеть. Успеть, пока не станет совсем поздно, пока всё окончательно не пойдёт кувырком — прямиком в бездну.

Эх, господин Рукавишников, и принесла же вас нелёгкая! Как всё представлялось ясно и просто всего-то неделю назад. Есть великая ЦЕЛЬ, есть средства, благодаря которым её можно достигнуть и есть верные соратники, готовые встать рядом с тобой плечом к плечу. А теперь…

Перед глазами опять всплыл заснеженный перрон. Многоликая разноголосая толпа, свистки и рёв паровозов, тяжёлый стук колёс, клубы дыма и пара. И посреди этого вавилонского столпотворения я — несчастный, ошеломлённый студент, растерянно ощупывающий ловко порезанный каким-то умельцем карман в тщетной надежде отыскать там бумажник. Усатый городовой равнодушно выслушал мой сбивчивый рассказ, без особого интереса глянул на телеграмму о болезни матушки, и, молча пожав плечами, продолжил свой обход. Я едва сдержал обидные слова, готовые вот-вот сорваться с языка. Бесчувственный чурбан!

Слёзы бессильной ярости вскипели на глазах, и я не сразу понял, что кто-то вежливо тронул меня за рукав:

— У вас что-то случилось, сударь?

Вот так мы впервые и встретились с Александром Михайловичем. Тогда я по наивности решил, что совершенно случайно. Но это мне уже позже понятно стало, что всё не так просто, когда он, точно по волшебству, в мановение ока решил играючи все проблемы, участливо выслушав мой скорбный рассказ. По-волжски окая, он добродушно предложил поехать с ним — дескать, его компаньон всё равно не приехал во время, так почто билету зазря пропадать? Мои горячие благодарности он прервал решительным жестом и, шутя, пообещал всерьёз обидеться — никаких таких особых заслуг за ним нет. А не помочь земляку грех! Тем более, в такой печальный момент.

Путешествовал "купец и промышленник" — так скромно отрекомендовался мне Рукавишников — в просторном двухместном купе вагона первого класса. Сели, разложили вещи. Александр Михайлович велел проводнику принести чаю. Я попробовал было отказаться, но он мигом посуровел и прикрикнул на меня, точно на бестолкового мальчишку. И ведь что странно, вроде с виду он смотрелся как ещё совсем молодой человек, а противоречить ему отчего-то никакого желания не было. Излучал он какую-то непонятную властность и уверенность. И глаза… странные они у него — нет-нет, а мелькнёт в них что-то эдакое, чего, пожалуй, словами и не объяснишь. Словно другой человек перед тобой сидит. А может и вовсе не человек? Нет, серой от него точно не пахло! Да и ладаном тоже.

О чём говорили? Да по-первости ни о чём таком. Обычная беседа двух случайных попутчиков. А потом вдруг он ка-ак врежет: "И что, фракция ваша террористическая действительно что-то стоящее? Настолько, что на смерть за неё пойдёте?" — и голову так набок чуть-чуть наклонил и смотрит с такой откровенной насмешкой.

Я, признаюсь, так и обмер! Неужели, думаю, жандарм переодетый?! Ноги сразу ватными сделались, в голове пусто-пусто. И лишь одна мысль скачет: "Кто предал?!"

Рукавишников, видать, понял моё состояние, пересел поближе и сочувственно меня по плечу хлопает: "Оставили бы, вы царя-батюшку в покое. Он, сердешный и так скоро помрёт, зачем на себя лишнее брать?"

Здесь у меня рассудок окончательно помутился. Самым банальнейшим образом в обморок грохнулся, точно гимназистка-истеричка. Очнулся, Александр Михайлович меня по щекам хлещет и посмеивается: "Лучше уж я, чем полиция, правда?… Нет-нет, и мундир голубенький в шкафу у меня не висит". Я с силами кое-как собрался и спрашиваю:

— Кто же вы тогда такой?

А он пуще прежнего веселится.

— Сказал бы, да только всё одно не поверите, милостивый государь. Поэтому останемся при своих: промышленник я! И большего вам пока знать не след. Вот, может, чуток погодя — если договоримся?

— Договоримся? О чём?

Вот в этом месте он впервые посерьёзнел, испытующе на меня так глянул — словно всего насквозь увидеть хотел — и медленно так, врастяжку сказал:

— О многом. И о том, как Россию-матушку с колен поднять, и о том, что вы — конкретно вы, Александр Ульянов! — для этого сделать можете. Негоже жизнь на ерунду попусту тратить. Успеете ещё в Шлиссельбурге по эшафоту прогуляться. Ишь, выдумал — с помазанником божьим дуэлировать! — И такой жутью от его слов повеяло, куда там господину Гейне со всей его мистикой! У меня в тот момент горло, будто невидимой петлёй перехватило, ни вдохнуть, ни выдохнуть. Главное, непонятно вроде говорит, а в душе после его слов что-то такое вдруг шевельнулось, точно давно позабытое наружу стремится.

Не могу объяснить почему, но поверил я Рукавишникову. Правда, он мне потом более подробно всё рассказал. И про мечту всей своей жизни, и про то, как нужны ему позарез толковые люди, способные раскачать махину государственную — да не кровью чужой, без толку пролитой, а делами реальными. И про то, как устроить всё можно, правильно и с толком. Не веришь? Ну, слушай…

… Вот и я тогда обомлел! Честное слово! До самого Нижнего всё и так и эдак прикидывал, искал, где обман может быть. Так и не нашёл. А уж когда Александр Михайлович меня к себе на завод отвёз и продемонстрировал всё в живую, да позволил самостоятельно повсюду походить, с рабочими побеседовать, быт их посмотреть, с коллегами будущими познакомил — так и последние сомнения мои отпали. Серьёзные это люди. Очень. Настоящая организация, а не наши тайные сходки карбонариев доморощенных. Что мы такого можем? Мечтать о дезорганизации власти путём террора? Бросать бомбы? Ходить в народ? Красиво, конечно, только… неэффективно. А здесь настоящее всё, без обмана. И пусть пока ещё не в полную силу Александр Михайлович вошёл, но не за горами этот день. Это ведь как лавина: сначала маленький комок с горы летит, а потом обрастает, обрастает и вот уже грозный поток несётся — ничем не остановишь! Смешно? Я тоже улыбался. Пока лицом к лицу с самим великим кня… тьфу! Чуть не проговорился! Рано ещё об этом.

Да знаю я, что матушка и не больна тогда была вовсе. Ты не поверишь, но для Рукавишникова ТАКОЕ организовать проще пареной репы. Он, как правило, совсем иными вещами занимается — ты себе и представить не можешь, какого это птица высокого полёта. Но в тот раз он целую интригу провернул, чтобы только со мной накоротке сойтись. Уж и не знаю, чем я ему тогдашний глянулся? Не могу тебе сейчас всего рассказать, но благодаря нему, и я нынче на кое-что серьёзное способен, о чём раньше и помыслить не мог. Вся эта наша игра в революцию теперь такой мелочью кажется…

Я, собственно, тогда товарищам примерно так и сказал перед уходом. Ну, в смысле, чтобы бросали они эти бирюльки. А то, не дай бог, по разные стороны баррикад встретимся.

Вот только не знаю, Володя, поняли ли они меня?… Посмотреть? А что, вот на летние каникулы приезжай ко мне, сам всё и поглядишь. Нет, Рукавишников возражать не будет. Собственно, он сам мне как-то это и предложил. Да-да, так и сказал, будто невзначай: "Брату вашему — Владимиру — полезно было бы другим путём пойти!" И улыбнулся так… с хитринкой!

Чем замечателен Нижний зимой? О, об этом Иван Михайлович Рукавишников мог бы рассказать многое. Тут вам и белый до рези в глазах снежок, приятственно похрустывающий под ногами, тут и солнышко, чьи лучи так и отплясывают на чистеньких резных домах. Попадаются, конечно, каменные, и в преизрядном количестве — не в Сибири, поди, живем — но они именно что не портят пейзаж. На все это накладывается традиционная (или нетрадиционная, для Руси-то) трезвость Нижнего Новгорода. После одного примечательного события, имевшего место в 1378 году от Рождества Христова на реке Пьяна, южные новгородцы пьют на порядок меньше своих северных тезок. И на порядок меньше всех остальных русских вообще. А Волга, а санки, а новомодные голландские коньки…

Вот только ни о чем подобном Иван Михайлович рассказывать не собирался. Все это для одаренных поэтов, да писателей. Между прочим, надо бы парочку припрячь описывать красоты. И им сытней, и нам, очень может статься, пригодится в ближайшем будущем. Рукавишников-старший, будучи генералом банковских транзакций и гением крупно-оптовых негоций самым разным товаром, высоко ценил свое умение, и понимал, как трудно новичку и сущему неумехе пытаться тягаться с ним, бравым. Не одного такого скушали, да будет известно, и, дай Бог, не одного еще скушаем. Надо думать, и в поэтическом мире так же — начнешь сдуру природные красоты посконным языком описывать, так засмеют в два счета и мигом пояснят, где этакому описателю место.

Да и некогда, признаться, красотами заниматься. Вон он, малоприметный домик, искомая и вожделенная цель. Все гости — или, точнее, хозяева — уже собрались, пора бы и навестить их. Борис Митрофанов — местный, Николай Еремеев — москвич, как один — купцы первой гильдии. Фигуры крайне серьезные: считай, миллионов с полсотни на обоих приходится. Торговля лесом, хлебом и прочими дарами земли, которые вкушают русские люди, стройматериалами от досок до гранитных плит. Местный, вдобавок, имеет нешуточный речной флот. А москвич — один из крупнейших виноторговцев… или, точнее, водкоторговцев. А, учитывая, какую дрянь, пусть и дешевую, наливают в его кабаках (ах да, простите, с 1885 года у нас никаких кабаков и нет вовсе — есть трактиры, читайте, господа хорошие, Питейный Устав…) — очень может статься, и сивухоторговец.

Фелейзен Константин Константинович — скромнейший дядюшка, всего-то и навсего член Попечительского Совета Санкт-Петербургского коммерческого училища, 10 лет как бельгийский консул. Русская душа широка, Бельгию она на карте без колоний и вовсе не разглядит. А о том, что сей дядюшка заодно трудится на одну контору со скромным и непритязательным названием Bank of France, знает не так уж и много русских душ.

Плюс Митенька Рюмин, облеченный доверием представитель сразу нескольких торговцев разной железной снастью, от рыболовных крючков до обуховской брони к броненосцам. Он, стервец, загадочно намекает, что есть на самом деле приставочка «Бестужев» у его фамилии, но уж нам-то известно — Митенька доподлинный и потомственный Шниперсон. Из тех выкрестов, которых в процессе крещения хорошо бы опустить в воду с головой да и подержать там минуток десять для надежности. Заметим, к слову, что среди выкрестов не так уж и много мерзавцев, но если уж попадаются, то как раз такие вот Рюмины. И ведь дела ведет через место, из коего ноги растут — до чего дошло, с пуда кровельного железа хочет больше рубля барыша, у немцев покупать — и то дешевле! Ан ведь держат, доверием облекают.

Что свело вместе столь разных людей? О, далеко не только то, что все они — довольно-таки дешевые мерзавцы. У каждого из них, видите ли, вырос зуб на господина Рукавишникова. Справедливости ради — не на него, Ивана Михайловича, а на младшенького, Александра, но с момента примирения это, в общем-то, несущественные детали. Строго говоря, Рюмин вот-вот перестанет представлять хоть кого-либо. На рынке его нанимателей братец Сашенька теперь столь же серьезен, сколь броненосец "Петр Великий" в сравнении с крейсерами легкими (кажется, по науке их полагается называть бронепалубными). А коли все будет идти, как идет — так будут против него сущими канонерками. Жмись себе около берегов, пейзажи изучай, а в море-окиян не лезь.

Схожие мотивы у Бореньки и Коленьки. Мало того, что их, как слепых щеночков, вышвыривают из торговли всем, из чего на Руси Великой строят жилища — торговые агенты Рукавишникова уже и в крестьянской среде плотно окопались. Отчего, во-первых, изрядно снижаются доходы от сугубо пищевых негоций — уж больно хорошие цены ломит Сашенька, а во-вторых, как ни странно, и от питейных заведений. Крестьяне, твари этакие, все чаще водой да квасом обходятся, последнюю рубашку снимают, но копят на косы и плуги господина Рукавишникова. Да и на сеялки его проклятые спрос растет. Хорошо еще, что в пароходства, ирод, не лезет, да в питейную торговлю. Скоро только и останется водку продавать, да ее же, родимую, и кушать. Ну, а милейший бельгийский консул попросту кредитовал эту их затею с тем, чтобы вышибить «Стальград» с рынков. И дал несколько толковых советов — взятки чиновникам, срывавшим Рукавишникову-младшему выгодные подряды и отчаянный демпинг Бориса начались с предложений Константина нашего Константиновича.

А вот каковы мотивы у почтеннейшего господина Джона Юза[122], скажите на милость? Это ведь своего рода легенда — этакий братец Сашенька, только уж куда постарше, уважаемей и весомей. Основатель и бессменный председатель Новороссийского общества каменноугольного, железного и рельсового производства (не будем упоминать князя Кочубея, право, он там щеки надувает и головой кивает, как китайский болванчик). И не просто основатель — он там чуть ли не каждый цех своими руками рисовал и строил, все местные инженеры его за отца родного считают. Нет, понятно, рельсы у братца получаются на загляденье, дешевле и надежней, чем у господина Юза, но чтобы в таком дерьме из-за этого искупаться…

— Шеф, мы готовы, — это новомодное «шеф», с легкой руки братца поминалось все чаще и чаще. И совершенно некогда Демьяна осаживать — больно уж он вместе с другими двумя казачками нужен. После подготовки в службе охраны «Стальграда» все трое стоили десятка охранников вышеперечисленных персон. А десятка не было — было четверо, все при оружии, все мужики сторожкие и битые, но именно что мужики. А казачки в иные годы и на Кавказе службу несли, и у ветеранов Крымской школу проходили. Так что…

Сам Рукавишников-старший в драку не полез. Хотя и мог бы — вот он, карманный Кольт "Новая Линия". Супротив «Кистеня», конечно, пистолетик мусорный, зато и полегче, и в кармане проще носить. Но четко по жизни Иван Михайлович усвоил: что умеешь делать — делай, а ежли чего не знаешь — так и не лезь поперек батьки. Для Демьяна, Харитона и Яшки этот бой и не двадцатый даже, а он, банкир и торговец, даже и в детстве кулаками почти не махал.

И хорошо, что не полез, только его там и не хватало. Еще своих перестрелял бы, а так… Белые накидки и повадки пластунов вывели работников «Стальграда» нос к носу с охранниками. Трое амбалов, как стояли, так и сели, а там и легли, несмотря на кулаки пудовые и головушки бедовые. А то ж — испытайте-ка при случае на своей бестолковке удары умелыми кулаками в хитрых рукавичках со свинцовыми вкладками. А вот четвертый пальбу открыл — и не из чего-нибудь, а как раз из «Кистеня». Харитона и Яшку снесло ажно на пару саженей — «кистенем-то» в упор, понимать надо. Один, как уже после выяснилось, пулю в плечо получил, другой — в массивный крест на груди, спас Господь. А там и Демьян, накрепко усвоивший приказ обходиться без душегубства, добрался до этого Вильгельма, мать его, Тилля, и сильно его обидел.

— Ништо, шеф, ништо, — прорвался казачий говор у разгоряченного боем казака. Две пули его каким-то образом обошли. — Усе готово.

Надо было все бросить, приглядеть за Харитоном и Яковом — да вот нельзя, никак нельзя. Впрочем, Яков держится за плечо, отнюдь не за голову или пузо… а Харитон дышит, конечно, отрывисто, но опять же на тот свет не просится. И еще от повозки бегут кучер и лекарь.

— Ладно, Демьян, пошли.

А вот дверка в избушке совсем хлипкая. Не нашей мануфактуры качества. Сени ни Рукавишников, ни Демьян словно бы и не заметили, разве что последний с глухим хеканьем врезал по зубам не вовремя подвернувшемуся служке. А вот и они, шестеро гостей на тайной вечере.

В чем собственно дело? А собственно, дело в последнем госте. Флаг, представитель достославного сообщества "варшавских воров", в миру — вполне благопристойный подданный Российской империи. А в действительности — человек, способный, скажем так, благополучно разрешать иные затруднительные ситуации методами, сурово осужденными законами и уложениями всех приличных государств. В основном за ним кражи, шантаж, подлоги, компрометация. Сущий Робин из Локсли, одна беда — достоверно известно, что он не чурается и крови. Доказать ничего не докажешь — мы, уважаемые, не в суде присяжных, да и тот его трижды оправдывал — но по меньшей мере четырех неудобных людей он раньше срока отправил в канцелярию Святого Петра. Дальше объяснять, зачем здесь этот гость варяжский? Вот то-то. Правда, сейчас гость отчего-то не в изящном пальто, а в натурально крестьянском полушубке, что вообще-то за «варшавскими», по слухам, не водится.

Вот теперь его, Ивана Михайловича, выход. Бенефис, учено говоря. Кольт весьма ловко выдернулся из кармана и будто бы сам в руку лег. И будто бы сам выплюнул все шесть пуль в полушубок господина Флага. Так и не успев промолвить ни слова, «варшавский» сполз с табурета и завалился набок.

Ничего не поделаешь, так уж карта легла. Этот поганец пошел за шерстью — а вернулся, вот ужас, стриженым. Что же касаемо остальных собеседников, то была надежда, что подобное начало разговора их впечатлит.

— Мое почтение, Константин Константинович, — вежливый, но формальный кивок банкиру. — Здравствуйте, соколы… хотя нет, какое там — вы, Боренька да Коленька, на соколов уж никак не тянете. Ну да ничего, голуби, сейчас мы из вас пух да перья добывать станем. А, Демьян?

— Чего лясы точить, хозяин? — не подвел Демьян. — Порешить всех, и концы в воду.

— Позвольте… — благообразный англичанин с холеной бородкой собрался было что-то вставить… и резко осекся. Больно уж у Демьяна был неподдельно любопытный взгляд.

— Учитель мой, урядник Горбенко, десяток таких под Севастополем положил, — почему-то в словах звероподобного угрюмого громилы никто не усомнился. — А я вот пока ни одного. Хозяин, давай я уже начну, а?

— Демьян, темная ты душа, откель в тебе это зверство? — ухмыльнулся нижегородский банкир. — К господину Юзу у нас будет вежливый и деловой разговор. С обхождением и чаем с баранками — благо чай и баранки уже на столе…

— Ты что творишь, Ванька? — наконец не выдержал Митенька. Основательно не выдержал — голос-то не просто срывался, он ве-е-е-есьма себе тонок сделался. — Ты, тля гадская! По миру пойдешь! Ботинки целовать будешь! Ты… ыыыы…

Последнее было отнюдь не продолжением речи, а вполне естественно-научной реакцией на легенький удар Демьяна в «душу». Причина и следствие, знаете ли, а никакое не насилие вовсе.

— С тебя, Митенька, особый спрос будет. Ты, жиденыш перекованный, пока поскучай, о судьбе своей грустной подумай. Это ведь ты, сучий потрох, подонок блядский, идею с «варшавским» придумал? Вот и дыши себе через задницу, пока разрешают.

— Иван Михайлович, помилуйте, что это вы…

— А, голубь, запел? Ты учти, Коленька — то, о чем Вы в московской гостинице с господином Флагом, Боренькой и Митюшей обсуждали, мой добрый знакомец слышал. — Строго говоря, слышал это как раз Боренька. Прикинув, чем пахнет вся эта затея, господин Митрофанов предпочел повиниться перед Рукавишниковым-старшим. — А ваш разговор уже в нижегородской гостинице добросовестно фиксировал писарь Департамента полиции при трех свидетелях и немаленьком полицейском чине, все как положено. И никуда ты, Коленька, не денешься — полицейский не местный, с твоих рук не кушает, зато страшно карьеру хочет сделать. Коли не веришь — изволь, прочти копию, поди грамоте учен. Господин из Департамента растолковал, что согласно уложениям уголовным жить тебе после этого, да мощь державы крепить где-нибудь на Сахалине. А имущество — казне. Думаешь, чинуши наши этакую долю упустят?

Все, спекся Коленька. Он ведь из староверов, им спиртного и касаться нельзя — а ведь единым махом опростал мало что не треть немаленькой бутыли. Там, конечно, не водка, но определенно и не водица ключевая. И осоловел, конечно — это только в байках мы все ерои, ведро спирта осиливающие.

— Ладно, ладно, хватит с вас. Коленька, Боренька, ступайте себе домой да ложитесь почивать. Завтра поговорим, как за обиду расплачиваться будете — вы уж не жадничайте, настоятельно прошу. И заберите эту падаль жидовскую — он у меня теперь вместо щетки обувной будет, но это все завтра. Константин Константинович, Вам я повредить не могу никак, но Христом-богом молю, не доводите до греха, хорошо?

Все трое, увлекая за собой гниду Митеньку, быстренько и бочком убрались вон. Ничего, господину Фелейзену сюрприз тоже готов, но это подождет.

А теперь — хватит развлекаться. Тон максимально вежливый, хоть и не надо елея.

— Господин Юз, я искренне Вас уважаю. Не поверите — мой брат Вас частенько поминает. Мол, мне бы пару таких, как Юз — уж и развернулись бы. И, тем не менее Вы здесь. ВЫ!!

Надо отдать должное — держался англичанин отлично. Водку пить не бросался, не суетился, не дергался, просто внимательно слушал. А, дождавшись, пока обратятся к нему — спокойно, неторопливо ответил. Или, пожалуй что, даже вымолвил:

— Так уж сложилось, господин Рукавиш… простите, Иван Микхайловитч, мне трудно выговорить Вашу фамилию.

Черта с два. Тянет время господин Юз. Хоть пару лишних секунд да выигрывает. Или… или просто…

— Мне тяжело об этом говорить. Я возражал, указывал на полный идиотизм, но… но на сей раз совет директоров был непреклонен. Грядущий проект обещает уж слишком значительные доходы, Ваш брат — уж слишком сильный конкурент. А я — я все-таки не владелец, и не могу единолично…

Грядущий ПРОЕКТ — вот как он на самом деле сказал.

— Значит, Вам, господин Юз, тоже известно о Проекте? О железной дороге от Москвы до Владивостока?

Вот теперь Юз был удивлен. Нет, не просто удивлен — изумлен, весьма близок к обмороку нервическому. Но быстро взял себя в руки — английская школа дорого стоит.

— Вы правы, господин Рукавишников. В СФЕРАХ принято решение. Дорога будет построена. Дорога, которая потребует всей нашей продукции за любые разумные деньги. Рельсы, чугун, уголь, все! Такой заказ бывает раз в жизни, согласитесь. Поэтому наш совет решился поучаствовать… хм… в отстранении конкурента. Поймите, в другое время мы бы ни за что… Но Ваш брат каким-то образом добился серьезных успехов, и совершенно по-варварски отказывается этими успехами поделиться. За весьма достойную плату. У нас просто не было выхода…

Конечно-конечно, а как же. Слышали мы такие песни, доводилось. Этому хотя бы стыдно, определенно стесняется. Чего ж на такое дело, как сговор с целью злодейского убийства, бросили инженера? Надо думать, он у них там, в совете директоров единственный, у кого голова на плечах есть. А это уж дело известное — кто везет, на том и везут.

— Извините, господин Юз, но у нас — свои резоны. Если мы не договоримся — вся Россия узнает, что Вы, ИМЕННО ВЫ, готовили убийство нашего "стального короля". Какой подарок нашим патриотам — как же, англичанка гадит. Какой подарок полиции — раскрыт в кои-веки стоящий заговор, не Ваньку-дворника, что по пьяни на портрет государя плевал, в околоток сволокли. А уж общество Новороссийское… даже если и оправдают Вас паче чаяния, общество беспременно разорится — уж больно все шумно случится. И Ваши дети…

— Довольно, — нет, но каков молодец, а? Откинулся к стене, прикрыл глаза на десяток секунд — и вот перед нами вновь Настоящий Британский Пэр. — Что Вам угодно?

Вот теперь, братец Сашенька, ты точно порадуешься, что в компаньоны взял, не побрезговал. Это тебе не Боренька, который теперь весь с дерьмом наш — это птица такого полета, что и думать страшно.

— Пятьдесят процентов акций общества. Плюс еще один процент. И…

— Это невозможно, — тут же успокоился Юз. Определившаяся и ясная угроза, знаете ли, достойным людям придает сил и спокойствия. — Я попросту не обладаю соответствующими полномочиями.

Ну, сие знакомо насквозь, даже скучно. Начинается торг, а уж в этом, братец ты мой, никакой инженеришка с Иваном Михайловичем на равных не сойдется в кулачки.

Договорились на тридцати процентах акций (двадцать, так или иначе, контролировал господин Юз, еще десять — преданный ему лично человек). «Стальград» обещал перестроить производственные линии Общества с учетом последних своих достижений (особенно Юз настаивал на прокате и какой-то «штапофке» — ну да это пусть с Сашенькой обсуждает). Все «новые» задумки Сашеньки, вроде линии выпуска самоходов или там «кистеней» в Новороссийске, будут кредитоваться Обществом, полученная с них прибыль — поровну. Завтра с утра господин Юз собирается в гости в «Стальград» — своими глазами убедиться, что новый компаньон справится с задачами. Это пожалуйста, это сколько угодно — от Александра Михайловича Рукавишникова, младшего брата и старшего компаньона Ивана Михайловича, еще ни один промышленник или ученый не уходил обиженным.

— Ну, господин Юз, по рукам. Ждем Вас завтра с визитом…

— Кто тебе сказал за завтра, барыга? Не будет у тебя завтра, тварь такая…

Флаг умел удивить. То-то крови не натекло — Демьян непременно удивился бы, но он ведь почти сразу вышел… Душегуб же неторопливо сбросил полушубок, что-то отстегнул у загоревшей крепкой шеи — и на пол упала половинка кирасы.

— Флаг спину бережет. В спину, милейший наш Иван Михайлович, меня неоднократно пытались уязвить, как того Ахиллеса, — благостный вроде голос интеллигентного человека вновь сорвался на рык. — Ты хоть знаешь, сученок, кто такой Ахиллес, Гектор, Патрокл? Куда уж тебе — с детства, небось, только «дебет» да «кредит» выговаривал. Не извольте беспокоиться, господин хороший, — обратился Флаг к английскому гостю, — в лучшем виде распластаю гада, даже и бесплатно. А уж потом за его братца возьмемся. Считайте до шести, господин Юз, — с последним словом правая рука бандита удлинилась. Вот так просто взяла и стала длиннее — откуда и когда у Флага оказался добротный клинок в поллоктя, Иван так и не понял.

Как скверно, а? Ведь один шаг до НАСТОЯЩЕГО дела. И этот шаг ему, купцу первой гильдии, не даст сделать какой-то поганый «варшавчик»? Клятство какое… и ведь даже Демьяна не позовешь, с ним все обговорено, он ждет в сторонке, пока дозовешься… Этот ведь всего-то до шести просил досчитать. Раз…

Бух! Бух! Бух! Бух! Бух! Бух!

Второй раз за день Ивану Михайловичу довелось понаблюдать «кистень» в действии. Господин Юз, прямой как свечка, нарочито неторопливо, левой рукой достал тончайший белый платок и утер пот со лба. Очень может статься, инженеру и не доводилось прежде шесть раз подряд стрелять в живого человека, да еще почитай в упор. Однако же справился, и даже более того — подошел к тихо скулящему вору и высадил оставшуюся пулю прямиком в затылок. И только потом обернулся к банкиру.

— Хорошо, господин Рукавишников. Вы не возражаете, если я приеду в половине девятого? Я уже стар, знаете ли, привык подниматься ровно в половине восьмого и ни минутой позже…

Нет, ну каков все же человек! Человечище! Он ведь не абы что сказал, а ответил на предыдущую реплику Рукавишникова. Вроде как комара надоедливого пришиб, от разговора не отвлекаясь.

— Но… но… господин Юз, у Вас все это время… — тут, наконец, Иван Михайлович осекся. Больно уж много волнений для финансиста за один вечер.

— Ах, револьвер… это такие мелочи, право. Не стрелять же мне в… кхем… моего дорогого компаньона. Кстати, душевно Вас прошу, Иван Михайлович, не упоминайте в разговоре с братом об иных подробностях наших переговоров.

Англичанин медленно обошел труп, накинул пальто и нахлобучил шляпу. А у входа, не сдержавшись, все же глянул на изрядно ошеломленного (в старом смысле слова — то есть как дубиной по шлему стукнутого) Ивана. И широко улыбнулся.

— Я неплохо знаком с, как бы это сказать… неофициальными отчетами о деятельности «Стальграда». На самом деле я не думаю, что заключил плохую сделку…

Прибытие наследника престола Российского в Нижний Новгород было обставлено достаточно скромно. Правда, прибыл он на личном поезде, о чем мне тут же доложили агенты. Но ни оркестра, ни митинга, ни депутаций от дворянства и купечества на вокзале не было. Остановился цесаревич в тех же самых апартаментах в гостинице «Московской», что до того занимал я, а после почтил своим присутствием Великий Князь Павел.

И стали к нему вызывать представителей местной элиты. Сначала, естественно, градоначальника, а уж потом "лучших людей" города по списку. У моего друга явно было составлено досье на всех значимых персонажей. И досье, судя по всему, неплохое. Сужу по тому, что меня вызвали одним из первых. Видимо, мои успехи в деле индустриализации были оценены, взвешены и признаны достойными.

В знакомой комнате за знакомым столом (именно здесь когда-то располагался мой кабинет) сидел смутно знакомый по фотографиям из той еще жизни, молодой парень. На лице еще нет усов и бородки, памятных по более поздним снимкам. Сколько же ему сейчас лет, в смысле — сколько лет ТЕЛУ? Насколько помнится — должно быть 19–20…

— Здравствуйте, Александр Михайлович! — вежливо поприветствовал юноша, бесцеремонно меня разглядывая, словно я был наколотой на булавку редкой бабочкой. — Присаживайтесь!

— Здравствуйте, Ваше Высочество! — я с достоинством поклонился и сел в предложенное кресло.

Повисла пауза. Цесаревич, в теле которого скрывался мой лучший друг, продолжал разглядывать меня. И я, в свою очередь взялся за изучение его лица, пытаясь отыскать на нем хоть какую-нибудь черту, характерную для Олега. Вполне естественно, что во внешности никакого сходства не просматривалось. Олег был среднего роста, в последние годы сильно огрузнел, голову брил "под Котовского". А сейчас передо мной сидел стройный юноша с густой шевелюрой. Вот только эта манера покусывать губу…

— Весьма наслышан о ваших успехах и достижениях, Александр Михайлович! — через пару минут сказал наконец Николай.

Я, не вставая с кресла, изобразил благодарственный поклон:

— Пустяки, Ваше Высочество!

— Да уж, какие пустяки? Завод сталелитейный полностью реконструировали! А теперь еще и химический комбинат строить собрались! А потяните ли?

— Потянем, Ваше Высочество. Отчего не потянуть? — степенно сказал я. И неожиданно сказал, ломая намеченный план контакта: — Это как черешню в садах Приднестровья по ночам собирать — и знаешь, что опасно, а сладенького хочется!

— Черешню? В Приднестровье? По ночам? — оторопел Николай.

— Да, — кивнул я. Наступал момент истины. — Сидишь на ветке, почти у самой верхушки дерева, потому как внизу уже все ободрали и молишься, чтобы с правого берега «крупняк» по пристрелянному садику не долбанул…

Мой собеседник вскочил, отбрасывая кресло.

— Откуда ты это знаешь?!! — и тут до него дошло: — Димка?!!

— Он самый, командир! — медленно поднимаясь, подтвердил я. — Не могу сказать, что во плоти…

— Димка!!! — одним махом оказавшись рядом Николай (да нет, все-таки Олег!), начал тискать меня в объятиях.

— Олегыч!!! — я тоже изо всех сил обнял друга.

Так, периодически повторяя наши настоящие имена, то обнимаясь, то отстраняясь, чтобы получше разглядеть ЧУЖИЕ лица, то хлопая друг друга по плечам мы протолкались минут пять.

— Ну и напугал ты меня, стервец! — пожаловался Олег, немного отдышавшись. — Я уж подумал, что очередной хронокаратель пожаловал. Да что мы стоим? Садись! Да не сюда — вон в углу диванчик. Нет, ну ё-моё! Димка, чертенок, да как же тебя угораздило то? Как ты здесь оказался?

— Стреляли… — усмехнулся я. — А чего ты такой негостеприимный?

— Да, блин… счазз все будет в лучшем виде! — усаживая меня на угловой диванчик, успокоил Олег и заорал юношеским баском: — Шелихов!!!

— Я здесь, Государь! — в дверь просунулась голова ординарца.

— Давай, Егор, сообрази-ка нам выпить-закусить! И скажи князю, чтобы всех сегодняшних посетителей по домам разогнал. Мы с этим купчиной сейчас очень важные дела обсуждать будем!

Водка в запотевшем графине и несколько тарелок с закуской появились на маленьком кофейном столике в мгновение ока. Олег, слегка дрожащей от переполнявших чувств рукой, разлил по первой.

— Ну, блин, за встречу! — мы весело чокнулись и выпили.

— Ты по-прежнему, после первой не закусываешь? — доставая портсигар, спросил я.

— Нет, так и не заимел этой скверной привычки! — улыбнулся Олег и вдруг, напрягшись лицом, спросил: — А какая у меня любимая застольная песня?

— Ай, маладца! — восхитился я. — Последняя проверка? Насколько мне помнится, изрядно приняв на грудь, ты всегда поешь: "Артиллеристы, Сталин дал приказ…"

— Артиллеристы, зовет Отчизна нас! И сотни тысяч батарей… — дискантом пропел Олег. Его лицо расслабилось. Он молча налил еще по одной. — Нет, ну все-таки никак не могу поверить — Ра-а-а-аз!!! И мой дружбан Димка предстает в образе купца! Да какого купца! Миллионщика! Давай, за твой успех! Ты тут таких дел уже наворотил!

Мы снова выпили. В глазах Олега что-то блеснуло. Неужто слезы? Эк, человека то проняло! Растрогался, аж… Ну, так оно и понятно — три года он здесь один как перст, только каратели из будущего и навещали. А тут сразу я! Хех!

— Князюшка мой, Васильчиков, адъютант и по совместительству председатель КГБ, на тебя такое досье собрал! — продолжил Олег, закуривая. — В трех папках с трудом уместилось! Я же еще в Америке был, в Сан-Франциско… Зашел в оружейный магазин из любопытства, а там… Бац!!! Винтовка Маузера стоит! До изобретения которой еще десяток лет! Приглядываюсь — ан нет, не Маузер! И калибр поменьше и общий размер. А на казеннике клеймо: "Заводъ братьев ъ Рукавишниковыхъ"! И вспоминаю я тогда, что еще в Европе, вроде как в Бресте, перед самым вояжем через Атлантику, какой-то французик у меня русский карабин в подарок просил. И название еще такое смешное — «печаль»! Чё ты ржешь? Ну не умеют эти европеоиды букву «ща» выговаривать! Естественно, винтовку эту я купил, их там всего четыре было, да в придачу к ней все патроны — всего три пачки по сто штук их и оказалось. Вскрываю пачку… Батюшки! А гильза то стальная, лаком покрытая! Да и пуля остроконечная! И стало мне тогда интересно — что это за купчина такой, который клоны Маузера штампует, да по всему миру их продает, да патроны делает, которые в реальности только лет через шестьдесят могли появиться! И сказал я тогда Васильчикову — землю носом рой, но чтоб о купце этом я все-все знал! И князюшка в грязь лицом не ударил! Такого нарыл! — Олег радостно заржал. — Я теперь даже в курсе, что ты с двумя горняшками сожительствуешь!

— Блин, дались всем эти мои горняшки! — улыбнулся я. — Тут ежели не женат, то непременно нужно либо горничную или кухарку трахать, либо по блядям ходить! Иначе подумают, что ты пидор, либо импотент! Вот и пришлось доказывать…

В ответ на мое заявление Олег жизнерадостно заржал в голос. На звук немедленно приоткрылась дверь и в комнату заглянул давешний ординарец. Взмахом руки показав казаку, что все в порядке, мой друг утер выступившие от смеха слезы и продолжил:

— А винтовки твои мне потом очень в Японии пригодилась. Ну, эту историю ты, наверное, уже знаешь?

— Да, знаю, конечно! — кивнул я. — Об этом разве что на салфетках не печатали! И солидные газеты, наши и заграничные, и бульварные листки просто разрывались от подробностей. А в некоторых и название винтовок мелькнуло, из которых твои снайперы кучу нападавших положили. Так у меня сразу продажи повысились!

Олег снова засмеялся. Я, еще начиная с разговора с Дорофеевым, обратил внимание, как гормоны молодого тела влияют на общий эмоциональный настрой.

— Ладно, дружище, давай к делу! — я решил слегка остудить шутливый настрой Олега. — Мои сексуальные предпочтения и цвет носимых кальсон — темы чрезвычайно интересные, но мы их с тобой вечерком обсудим, под более плотную закуску и более широкий ассортимент напитков. А сейчас слушай!

И я подробно ДОЛОЖИЛ Олегу, ради чего я вообще сюда переместился и что сумел за прошедшее с момента переноса время сделать. А в конце длинного монолога сказал, что мы теперь не одни, у нас есть группа помощников — крепких профессионалов в своих областях. Мой доклад произвел на друга ожидаемое впечатление — он был просто шокирован. И не столько моими достижениями в сфере индустриализации, об этом он и из досье узнать мог, а именно тем, что мы теперь будем действовать, опираясь на поддержку своих современников. Такого массового нашествия иновремян Олег явно не ожидал. Но все это вкупе только добавило другу энтузиазма.

За разговором мы как-то не заметили, что сидим уже несколько часов. Прошедшее время определили по успевшей нагреться в графинчике водке и по сгустившимся за окном сумеркам.

— Эк мы с тобой поболтали! — сказал Олег, вставая и делая энергичные махи руками, чтобы разогнать кровь. — Даже про водку забыли!

— Не все еще потеряно! — откликнулся я, задумчиво разглядывая графин и прикидывая — попросить «свежей» охлажденной или продолжить «разгул» в другом месте. Приняв решение, я тут же его и озвучил: — А не поехать ли, Ваше Высочество, в "номера"?

— К цыганам? — хихикнул Олег.

— Нет, ко мне на завод! Покажу тебе много из того, что вряд ли попало в досье Васильчикова! — обрадовал я.

— А…

— У меня ТАМ тоже есть водка! — усмехнулся я. — И не только она!

Естественно, что никакой водки мы в тот вечер не выпили, да и на следующий день нам было не до гулянки. Осмотр всех цехов и лабораторий Стальграда превратился из развлекательной прогулки в полномасштабную обзорную экскурсию. Надо сказать, что изучение всех новинок производства и образцов продукции произвело на Олега огромное впечатление. Он буквально обалдевал от избытка впечатлений. Изучить достаточно общее досье — это хорошо, но пощупать собственными руками вполне работоспособный двигатель внутреннего сгорания, прокатиться по полигону на предсерийном автомобиле, пострелять в тире из винтовки и револьверов — гораздо интересней и познавательней.

То и дело я слышал от Олега удивленные реплики:

"Что, Майбах с Даймлером на тебя работают? Так вот куда они из Германии пропали!"

"И братья Наганы здесь?!!"

"Кто этот юноша? Федя Токарев?!! Всего шестнадцать лет, а уже делает большие успехи?"

"Что за молодежь? Попов и Герц? И скоро у нас будет радио?"

"А это что? Оптические прицелы? Как мне их не хватало в Японии!"

"Пневматические шины? Не все Данлопу[123] масленица!"

Вполне естественно, что наибольший интерес вызвало посещение экспериментальной лаборатории по разработке стрелкового оружия.

Здесь Олег был поражен тем, что, несмотря на успешно реализованный проект малокалиберной винтовки и револьверов, программа исследований в этой области продолжается. Работа над пистолетом, пистолетом-пулеметом, пулеметом и штурмовой винтовкой идет полным ходом. Причем идет совершенно естественным путем, без моего активного вмешательства. Единственное, что я позволил себе — указать моим конструкторам направление. Основной упор я сделал на разработку новых боеприпасов — калибра 12,7мм под будущий крупнокалиберный пулемет и калибра 8-10мм под станкач и «нормальную» снайперку.

К слову сказать, в тот день конструкторы-оружейники умудрились удивить и меня! Просто около двух месяцев назад, занятый подготовкой к контакту с Олегом, я перестал плотно опекать своих разработчиков и ребята успели за это время придумать самозарядный пистолет совершенно оригинальной конструкции, внешне и конструктивно напоминающий "Маузер С-96". Чем опередили своих коллег — работающих в Германии братьев Федерле и Пауля Маузера на несколько лет!

А какое незабываемое зрелище представляло собой лицо Олега, когда я привел его на тщательно охраняемый склад и показал некие предметы, которые выглядели как толстостенные трубы большого диаметра.

— Это то, о чем я думаю? — обалдело спросил Олег.

— Именно, дружище! — самодовольно подтвердил я. — Орудийные стволы. Экспериментальная партия, на которой мы отрабатывали технологию производства. Скрепленные и лейнированные. От технологии Армстронга[124] мы отказались. Большая часть заготовок, естественно, в брак ушла, но вот эти шесть стволиков вполне нормальными вышли. Правда, это всего лишь болванки — нормальную нарезку мы пока не освоили.

— А что так? Без нарезки?

— Нарезать, а если точнее — простругивать канавки в канале ствола лучше всего специальным инструментом с алмазной режущей частью. Которого мы на данный момент не имеем. — Объяснил я. — В принципе, мы главное дело сделали — теперь Стальград имеет технологию производства стволов калибром от 120 до 356 миллиметров! И длиной от 45 до 50 калибров. Хотя такая линейка, по большому счету, не очень то и нужна. Но по одной штуке каждого мы для тренировки сделали. 120мм/50 калибров, 152мм/45 калибров, 203мм/40 калибров, 254мм/40 калибров, 306мм/35 калибров, 356мм/35 калибров.

— Сколько-сколько? — аж задохнулся Олег. — 356 миллиметров — это же…

— Именно! — хихикнул я, уж очень занимательно сейчас выглядел Олег, — четырнадцать дюймов! Но самый удачный ствол получился 120 миллиметровый, при длине в 50 калибров. Вот его мы нарезать смогли!

— А качество? — Олег попытался взять себя в руки.

— Обижаешь, начальник! — хмыкнул я. — Начальник литейного цеха Стальграда — сам "отец металлографии" Чернов!

— Чернов? — Олег наморщил лоб, вспоминая все связанное с этой фамилией. — Это который "точки Чернова"[125] придумал?

— Он самый! — кивнул я. — Но стволы — это еще не все! Пойдем дальше!

Мы прошли в глубину склада, где я с законной гордостью продемонстрировал другу толстые стальные плиты, размером метр на метр, и довольно большой, 3 на 5 метров, фрагмент собранной из металлических плит стены. Стена имела отчетливо видимый профиль — была выгнута по длине и высоте.

— Мать моя, датчанка! Это же броня! — воскликнул Олег, зачем-то постучав по плитам костяшками пальцев и прислушавшись к звуку. — А толщина?

— 150 миллиметров! — гордо сказал я. И продолжил тоном опытного экскурсовода. — Броня катаная, хромоникелевая, гетерогенная! Жаль, что толщина и общие размеры пока небольшие. Так под большие надо гигантский прокатный стан строить. А теперь обрати внимание на эту стенку — на ней мы другую технологию отрабатывали. Вся эта конструкция представляет собой макет обшивки корабля. Собрана не просто впритык, плита к плите, а на шпонках, сечением в двойной ласточкин хвост. Для этого мы отливали плиты по точному шаблону, повторяющему профиль конкретной части борта корабля. Таким образом, броня подгоняется без малейших щелей и уступов, неизбежных при нынешней установке.

— А производительность всего этого какая? — глаза Олега загорелись. Видимо он уже видел в своем воображении гигантский флот дредноутов.

— Да, практически, никакая! — охладил я размечтавшегося друга. — Это же пробная партия. Исключительно для отработки технологий!

— А как быстро ты можешь развернуть полномасштабное производство? — Олег явно не хотел отступать от своей мечты.

— Года за три-четыре! — очередной ушат холодной воды на разгоряченную голову друга. — Да и то — смотря что называть полномасштабным производством. Если все внутренние мощности Стальграда бросить на изготовление оборудования и обучение персонала — через три года завод выйдет на показатели 3000 тонн 150 миллиметровой брони и 50–60 орудийных стволов среднего калибра.

— В месяц?

— В год!

— А что так мало и почему так долго?

— Сырья у меня мало — пока хватает только на ширпотреб да рельсы. — Начал я загибать пальцы. — Знаешь откуда нам железо возить приходиться? И на чем? Хорошо еще, что в прошлом году на Стальград одноколейную ветку «железки» провели. Есть на чем вывозить крупногабариты. Да даже если я прямо сейчас начну разработку уже купленных участков Магнитки — сколько потребуется времени на массовую добычу руды? Но и это не самое главное — будь у меня необходимое количество сырья — так потребного для его плавки количества мартеновских печей опять таки нет. А сколько уходит на постройку одной печи, ты знаешь? Ну и по мелочи — собственное станочное производство мы только-только наладили — еще и полугода не прошло с начала серийного выпуска. Обученных рабочих и инженеров для текущего производства едва хватает. Короче — проблем пока больше, чем выгод. Да и не нужно это нам — Стальград больше на точное машиностроение ориентирован, а не на катание болванок. Технология отработана — ты договорись кем надо — я с удовольствием отдам ее на тот же Обуховский завод.

Олег призадумался. А я добавил:

— К тому же тебе, скорее всего, даже 3000 тонн брони и не понадобится!

— Почему? — оторопел Олег.

— А на что ты эту броню ставить будешь? Нормальных проектов баттлшипов у тебя нет! Ставить на абы что — "шоб було"? Беда с нашим флотом комплексная — вот и решать ее надо комплексно. Вот погоди, Серега Платов развернется в должности генерал-адмирала — лет через пять будем печь дредноуты, как горячие пирожки! Правда, если к тому времени, кроме брони и стволов, сумеем создать вертикально-водотрубные котлы на жидком топливе, турбозубчатые агрегаты, собственно орудия, приборы управления огнем…

— Все! Хватит! — заорал Олег, меняясь в лице. — Ты что, гад, издеваешься? Того нет, сего нет… На хрена ты мне тогда вообще эти плиты и стволы показал?!!

— Ты это… не ори, царская морда! — усмехнулся я, глядя в глаза Олегу. — А то быстро фейс об тэйбл начищу! Привык на своих конногвардейцев орать!

— Блин, Димка, прости! — лицо Олега снова приняло нормальное выражение. — Что-то я не того… Как только эмоции через край захлестывают — так из меня сразу Николай переть начинает.

— Ага! Так я тебе и поверил! — съязвил я. — Общеизвестный исторический факт, что Николай был тихим, незлобивым человеком, за что в конце концов и поплатился! Ладно… пойдем тяпнем мировую — технологические чудеса на сегодня закончились!

На торжественный ужин мы собрали почти всех своих местных соратников. Со стороны Олега — его офицеры, с моей стороны — инженеры. Ни те, ни другие не понимали причины столь явно проявляемых между наследником престола и простым купцом дружеских чувств. Но мужественно делали вид, что так и надо.

После ужина мы снова уединились. В курительном салоне моего дома располагалась обширная коллекция сигар и коньяков. Что мы и начали дегустировать, попутно обсуждая текущие и потенциальные проблемы.

— Эх, нам бы хоть одного специалиста по экономическому анализу! — вздохнул Олег. — А ему в помощь компутер, пускай даже размером с трехэтажный дом! Лишь бы работал. Может все-таки твои спецы осилят? Хотя бы лет за пять?

— Олег! Ты сам то слышишь, о чем говоришь? Какой на фиг компутер? Что на нем анализировать? Или я чего-то не знаю и у тебя данные для анализа есть? — охладил я пыл друга.

— Ну ладно, хрен с ним, компутером! Но арифмометры то есть уже! Был бы специалист по матмоделированию экономических процессов… А то сидим, как при царе Горохе и решаем глобальные макроэкономические проблемы эмпирическим путем — давай ЭТО попробуем — оп-па! Не получилось… Ну, давай тогда вот ЭТО — опять не получилось! Ну, тады ЭТО — блин, деньги кончились!

— Мать твою датскую за ногу, цесаревич! — не выдержал я. — Ты в каких эмпиреях витаешь? Аналитика экономических процессов, матмоделирование… да… нужно… очень… лет через пятьдесят! Когда будет что анализировать… Ни хера же нет! Промышленность — в заднице. Налогообложение — там же. Сельское хозяйство — рядом. Образование, медицина… Средств производства — нет. Платежеспособного спроса — нет. Ты со своего Олимпа не видишь что ли ни хрена? Тебе вместо кругосветного плавания с девочками и шампанским, надо было по примеру Толстого босиком по русской земле пройтись! Да пощупать, как и чем народ живет! Цитату помнишь: "Страшно далеки они от народа!" Это про декабристов было сказано. Полвека прошло, а высказывание актуальности не потеряло!

— Чего ты на меня орешь? — миролюбиво сказал Олег. — Все я знаю, может, знаю даже лучше, чем те, кто по земле босиком! Потому что с Олимпа все-все видно, а с земли — деревья загораживают! Для того чтобы построить промышленность, да еще и тяжелую, нужен план со всеми раскладками и выкладками. Кто его готовить будет?

— У твоего папеньки целое правительство есть! — отрезал я, не успокаиваясь. — Сколько там долбоебов сидит, штаны протирает? Запряги их — пускай мозгами поскрипят, если еще осталось, чем скрипеть! — Я говорил, продолжая накручивать себя. — Понимаешь — базы нет! Фундамента! Элементарных вещей, к которым мы привыкли в XXI веке. Опереться то не на что! Прогнозировать и моделировать можно развитие! А что мы будем анализировать, если у нас никаких данных нет! Нет статистики потребления, миграции, да что там говорить — элементарной переписи населения и той — нет! Ты здесь уже три года — почему не озаботился? Нет данных ни о чем! Нет даже зачатков государственного планирования! Чем ты здесь вообще занимался? С Васильчиковым и Ренненкампфом водку пил? Да с казачком своим рукопашный бой осваивал? Ах, да, чуть не забыл — Титову ты подсказал, чтобы таранные броненосцы не строил! Ба-а-а-а-альшое достижение! — я чувствовал, что меня несет не туда, но остановиться не мог. — Таким темпом учет и контроль в этой стране появится только благодаря столь нелюбимым тобой большевикам! Вот так вот! А то — подай мне аналитика-экономиста!

— Все сказал? — мне показалось, или в голосе друга лязгнул металл. Привык, видимо, за годы своего «цесарения», что с ним в таком тоне не разговаривают. Но Олег тут же примирительно улыбнулся. — Да, дружище, во всем ты прав! Время я бездарно потратил! Но так откуда мне было знать, что все это не понарошку? И вообще — мне за одно только сближение с немцами бонус на Страшном суде положен! Это же разворот внешней политики на 180 градусов! Да пока ты со своими горняшками кувыркался, я, жертвуя ради Отчизны самым дорогим, с этой немецкой PЭppchen[126]… - Олег уже откровенно смеялся.

— Ладно… — я уже успокоился. — Давай жахнем еще по «стописят», за успех нашего предприятия!

Мы выпили, закусили "чем Бог послал" — балычком и продолжили планирование.

— Нам сейчас позарез нужно развитие средств связи! — оседлал Олег своего любимого конька. — В такой большой стране, как Россия, связь нужна качественная и быстрая! Что там твои гении, блин, Попов с Герцем вола еб…т? Не справляются — подкинь им схемы, чертежи, казачка над ними поставь, чтобы от работы не отлынивали! А то наслышан я уже, что они у тебя в кабаке чаще бывают, чем в лаборатории!

— Ты моих подчиненных не трогай! — усмехнулся я. — Они в кабак ходят только для принятия на грудь небольшого количества светлого нефильтрованного пива, исключительно ради усиления мозговой активности! И рации будут сделаны в срок — не хочу я ребят в задницу пинать! Пускай до всего своим умом доходят! Постепенно!

— Ты с этим «постепенством» доиграешься! — хмыкнул Олег. — Кончится тем, что в войну мы вступим с кучей великолепных прототипов, а не с налаженной серийной техникой! Ты Даймлера с Майбахом за каким чертом пригласил? Чтобы они тебе авто для богатеньких клепали? Стране нужны грузовики и тракторы! А армии — броневики и танки! Где они? Двигатель, я слышал, уже освоен — расширяй производство!

— Вот скажи мне, дружище, а на хрена нашей армии танки? — усмехнулся я. — Кто их в бой поведет? Кто танковыми подразделениями управлять будет? Куропаткин твой?

— Ну… — смутился Олег.

— Гну! — не преминул съязвить я. — Уж если тебе так нужны танковые подразделения — создай структуру, для начала. Подготовь людей. Пускай штаты напишут, инструкции, на деревянных моделях покатаются! А вот когда плавать научатся, тогда мы воду в бассейн и запустим. В смысле — танки дадим! Вон, Гудериан справлялся как-то до появления «Тигров» и "Пантер"!

— Ну, вообще-то до встречи с тобой я планировал создание стратегической кавалерии. Хотел Ренненкампфа на это дело поставить. Вроде бы у него в реале неплохо получалось. Но сейчас… Вполне можно создать КМГ[127]. Бог с ними, танками, ну хоть грузовиков для армии подкинь! Я же знаю, что у тебя полуторка на подходе. Кстати, хорошее название! Да и в народном хозяйстве тракторы пригодятся!

— Эх, Олегыч… — вздохнул я. — Ну, кому сейчас в России по карману трактор? Кому он реально будет полезен и кто морально готов к нововведениям в своем хозяйстве? Тракторы… Блин! Тут механических сеялок-жаток с конным приводом и тех нет! В прошлом году поставили на поток одну модель — так только немцы-колонисты с Юга и покупают! А ты сразу — трактор! Деревянный плуг к ним цеплять?

— Ну, а если создать что-то типа МТС[128]? — упорствовал Олег.

— Когда будет создано то сельское хозяйство, где будут востребованы МТС? Реально? Масштаб проекта представляешь? Все PRO и CONTRA[129]? Социальные и экономические изменения? В наших условиях МТС — вещь совершенно не подходящая общине с ее чересполосицей и упертым крестьянским традиционализмом!

— Ну, так МТС — это не только тракторы, но и школа кадров!

— Молодец! — восхитился я. — Ой, блин, молодец! Все продумал! Но это же и ежу понятно! А еще это туева хуча геморроя со всем сопутствующим хозяйством! Кто этим заниматься будет? Ты сначала какую-нибудь реформу забабахай, типа столыпинской, а потом поговорим!

— Пессимисты придумывают отговорки, а оптимисты придумывают способы преодоления трудностей! — жизнерадостно заявил Олег, жестом предлагая повторить прием внутрь горячительных напитков.

— Пессимисты — это хорошо информированные оптимисты! — ответил я, разливая по лафитникам коньяк. Эх, переводим хороший напиток. Стаканами, как водку…

Мы жахнули еще по «стописят». ЛЕГЛО хорошо. Неспешно закусив, я раскурил сигару и сибаритски развалился в кресле.

— Ох, Димка, я ведь только сейчас реально представил, какую мы ношу на себя взвалили! — вздохнул Олег. — Ты думаешь я над реформами не корпел? Корпел! И с умными людьми беседовал. Но тут такая жопа… Вот смотри! — Олег начал загибать пальцы: — Первое: Для улучшения системы подготовки КАДРОВ необходима реформа системы образования. Отменять на фиг этот дурацкий указ моего папаши о кухаркиных детях! И перестать, наконец, преподавать в гимназиях греческий и латынь. Да там много всего!

Второе: Для мощной индустриализации опять необходимы кадры. На этот раз технические и управленческие. Их где взять? Третье: для проведения индустриализации необходимо решение проблемы энергоресурсов! Кто мне здесь и сейчас план ГОЭЛРО напишет? Для хоть сколько-нибудь масштабных перемен необходимо развитие транспортных сетей! Знаешь сколько сейчас в России шоссейных дорог? Для решения управленческих проблем необходимы телекоммуникации.

— Ты еще об одном забыл, — вставил я, воспользовавшись паузой. — Для решения ВСЕХ проблем необходимы ДЕНЬГИ!!! Кто там из великих говорил: для победы в войне нужны три вещи — деньги, деньги и деньги!

— Ну и кто из нас миллионер? — усмехнулся Олег. — Небось, все алмазные и золотые рудники и копи уже твои?

— Почти, — усмехнулся и я. — Но ты сам можешь приблизительно прикинуть — сколько времени займет их освоение. Да и вредно будет для мировой экономики одновременный выброс на рынок большего количества золота и алмазов. Но недра от нас никуда не убегут — а вот решать кадровую проблему нужно как можно быстрее!

— Ага! Признал, что и я хоть что-то стою как аналитик! — расхохотался Олег. — Я все-таки не только водку с подручными пил, да Моретту щупал! Слушай сюда, салага! Итак… Промышленность, разведка и проект «Транссиб» у нас теперь руководителями укомплектованы. Да и верхушка ГБ моими усилиями сформирована. Но вот только нельзя забывать о том, что помимо топ-менеджеров в любой крупной фирме есть мощная прослойка менеджеров среднего звена, которые собственно и занимаются проведением в жизнь стратегических решений. И именно от их лояльности и квалификации, от их работоспособности и мотивированности зависит в конечном итоге, удастся ли все светлые идеи и грандиозные замыслы претворить в жизнь, или они останутся невозможной к исполнению утопией. Но вот с этим у нас главная напряженка! А ведь им, в большинстве своем, придется воспринять наши методы и научиться более-менее по ним работать. А кто будет учить тому их подчиненных и подчиненных более низкого уровня? То есть мы сейчас имеем ситуацию, когда в армии гениальный стратег-командующий, — я не преминул ухмыльнуться и Олег ухмыльнулся в ответ, — верные и хорошо обученные замы и… набранные с бору по сосенке командиры дивизий, дубовые командиры полков и комбаты вчера от сохи. Это образно, без желания обидеть или принизить наших нынешних современников. Просто задачи перед ними всеми мы будем ставить такого масштаба и сложности, к каким здесь еще и не подступались, в большинстве своем. А главное, они чаще всего и понимать не будут, а ЗАЧЕМ им делать все совсем не так, как ОНИ ПРИВЫКЛИ И УМЕЮТ, а как-то совершенно иначе? А если не понимают, то и дров наломать могут до черта. Каждый на своем уровне по соломинке, а на выходе минус веник. Жаль конечно, что всех людей в Империи на «засланцев» из ХХI века не заменишь, да и незачем. Достаточно просто их обучить, благо время есть.

— И, конечно же, программа кадровой реформы у тебя уже сформирована? — заинтересовался я. Таругин всегда отличался способностью к тщательно проработанным планам.

— А то! — кивнул Олег. — Давай еще по одной накатим, и я тебе все расскажу!

Мы накатили и Таругин продолжил:

— Значится так… В следующем году я открываю два новых учебных заведения. Это Сухопутное Кадетское Училище имени генералиссимуса Суворова и Морское Кадетское Училище имени адмирала Ушакова. Оба новых учебных заведения формируются под моим личным патронажем. Отбор туда будет производиться из числа мальчиков, достигших 14 лет. При этом, за редчайшим исключением, НИКАКИХ детей знатных и просто богатых семей в училище брать не будем. Все исключения такого рода только с моего личного разрешения и только для действительно талантливых детей. Наоборот, основной набор осуществляется из НИЗОВ Империи; предпочтение отдается сиротам и детям солдат и матросов. Критерий оценки кандидата — ум (оценить его можно и у неграмотного гавроша, варианты есть), здоровье (максимально близко к совершенному), желание учиться и устойчивость к внешним воздействиям и угрозам (иначе говоря, личная храбрость и психологическая упругость). Отобранные таким образом ребята зачисляются на казенный счет, живут и учатся 7 лет (то есть до 21 года) на полном государственном обеспечении. С ними работают специально отобранные старшины (из старых солдат) и офицеры. Тут главное — отобрать офицеров с педагогическими способностями и любящих свое ремесло; такие часто из-за природной честности и несгибаемости наглухо застревают на уровне капитанов-майоров и их гнобят в мирное время. А тут возможность реализоваться и работа с самыми благодарными слушателями — детьми. Цель воспитания и обучения — к совершеннолетию сделать из воспитанников качественно обученных, грамотных и лояльных офицеров, способных работать по-новому на своих местах и подбирать себе соответствующих людей по мере их роста по карьерной лестнице. Таких офицеров, для которых армия и флот — их дом родной, а государство и лично Наследник (со временем и Император) родной отец. Таких, которые с детства будут регулярно видеть Наследника, учиться у него многому и служить ему потом не за страх, а за совесть до последнего вздоха. И при этом, это не будет тупая преданность безграмотных людей, отнюдь. За эти 7 лет их обучат не только грамоте, но и всему тому, что сделает их ПРОФЕССИОНАЛАМИ в своем деле. Причем тут огромный простор для внедрения всего того нового, что мы знаем и умеем. Во взрослые головы с их собственным жизненным опытом это не так-то просто вложить, а тут практически чистый лист и некритическое восприятие всего нового.

— Нормально! — одобрил я. — Отличная задумка! Жжош, кросавчег!

— И через семь лет мы будем иметь около двух тысяч (часть отсеется при учебе) свежих выпускников с отличным уровнем подготовки и абсолютной лояльностью своему шефу. То есть мне. Две тысячи тех самых низовых исполнителей. Через 10 лет первые выпускники поднимутся по карьерной лестнице, а уж я лично позабочусь о том, чтобы у них была реальная возможность сделать это без зажимов! Дальше работает эффект снежного кома — за первым выпуском идут второй, третий и так далее. В результате в армии и на флоте мы имеем крепкий офицерский костяк, на профессионализм и верность которых можно положиться. Понятно, что даже в отдаленной перспективе они не составят сто процентов офицерского корпуса, ведь остальные военные училища не будем закрывать. Но они станут сплоченной силой, которая даст костяк Новой армии и флота.

— Неплохо! — я тихонько зааплодировал. — Теперь наше предприятие уже не кажется мне таким безнадежным! За ЭТО следует выпить!

Мы выпили, уже забыв закусить. В голове немного шумело, но зато поток фантазии попер, поднимая высокую волну.

— Кстати, можно провернуть аналогичную задумку в гражданской жизни! — внезапно пришло мне на ум. — Техническое училище имени Кулибина! А? Звучит! И набирать детей рабочих и служащих. Точно — завтра же переименую наше ФЗУ! При переименовании поприсутствуешь? Чтобы, так сказать…

— Свадебным генералом? — хихикнул Олег. — А почему бы и нет? Задержусь еще на денек. Один хрен все гадают — чего я у тебя второй день торчу! Еще коньячку хряпнем — он у тебя отменный! Давай еще по маленькой!

— Давай! — и эта порция пролетела соколом. В голове появились еще более интересные мысли.

— Слушай, Олегыч! — крикнул я. — Еще одна идея есть! Все то же самое, только ребятишек из простых семей, ну может еще и особо одаренных из купеческих, будут принимать в Училище Государственной Службы имени… ну, допустим Петра Великого! Там их тоже будут полностью содержать на государственный счет, одевать в форму (гражданские, но служащие) и готовить из них будущих управленцев низового и среднего звена Империи. То есть тех грамотных профессиональных и лояльных (ну и честных по возможности), которых всегда так не хватает России и без которых реформирование Государства невозможно!

— Оп-па! — удивленно выдал Олег заплетающимся языком. — Ну-ну! Продолжай!

— Создать касту не берущих взятки чиновников! — с пьяным воодушевлением воскликнул я. — Да за одно это нам после смерти по золотой статуе отольют!

— Главное, чтобы наша смерть не была безвременной! — Олег снова наполнил рюмки. — Ну, вздрогнули!!!

Владимир Альбертович Политов, военный пенсионер, генерал-лейтенант ГРУ в отставке, сидя в удобном мягком кресле перед голографическим монитором иновремян, внимательно досмотрел до конца сцену встречи своего внука с наследником престола Российской империи, одобрительно хмыкнул в финале и тихо произнес: "Вот и славно, что у вас так сладилось, ребятки!" Все шло как надо.

Политов, не выключая ноутбук, встал из любимого кресла и сделал несколько энергичных махов руками, разгоняя застоявшуюся кровь. Хотя никакой надобности в поддержании тонуса тела не было — через крайне непродолжительное время старое тело генералу уже не понадобится.

Уже второй день Политов готовился к исходу. Туда, куда уже ушел его внук и еще шесть человек, включая «засланца» из будущего. В предпоследнее десятилетие XIX века…

Владимир Альбертович в последний раз обошел свою старенькую дачу, прикасаясь к мебели, стенам, словно пытаясь запомнить ощущение. Бесцельно и бездумно перебрал бумажки на рабочем столе. Поняв, что подсознательно оттягивает последний шаг, Политов решительно прошел на маленькую кухоньку и открыл краны на газовой плитке. Затем, повторно обойдя свой дачный домик, Владимир Альбертович свернул вентили на трех баллонах с пропаном, расставленных в разных помещениях (чтобы уж наверняка!). Потом он проверил, закрыты ли форточки и открыты ли внутренние двери. Вернувшись в комнату, гордо называемую «кабинетом» он снова сел перед монитором.

Ну, что же… Пора! Генерал взял лежавший на краю стола таймер и выставил на нем временную задержку в пять минут. Провода от таймера шли к небольшой толовой шашке, прикрепленной непосредственно к ноутбуку пришельцев из будущего. После «ухода» хозяина дома, взрывное устройство разнесет вдребезги, на мельчайшие, не подлежащие никакому восстановлению осколки, ценный прибор. И последующая за этим детонация бытового газа и пожар полностью скроют все следы.

Стремянную на плавный шаг винта? Хмыкнув, Политов достал из ящика стола бутылку коньяка и поискал глазами куда бы налить. Идти на кухню за рюмкой решительно не хотелось. А пить из горлышка отличный армянский коньяк — моветон. На глаза попалась чашка с остывшим, недопитым чаем. Выплеснув чай прямо на пол, Владимир Альбертович наполнил чашку до краев и одним махом (к черту условности!) влил в себя спиртное. Напиток сразу разбежался по телу приятной горячей волной и мягко ударил в голову.

Хорошо пошла! — выдохнул генерал и застучал пальцами по клавишам мнемотранслятора.

"Укажите интересующую Вас страну". Россия. Ввод.

"Введите необходимую личность". Виталий Платонович Целебровский[130]. Ввод.

"Введите интересующий Вас год". 1887. Ввод.

"Введите интересующую Вас дату". 25 декабря. Ввод.

"Зафиксируйте свой взгляд на визире". На голограмме появился «клубок», переливающийся всеми цветами радуги.

Владимир Альбертович застыл, пристально глядя на визир. Через полминуты его тело расслабилось и генерал упал лицом вниз на стол, опрокинув с него чашку и бутылку.

Некоторое время бутылка, позвякивая, катилась по полу, в направлении двери. Но добраться до нее не успела — на таймере высветилась цифра «ноль». Мощный взрыв буквально вывернул дачный домик наизнанку. Отдельные доски потом находили в 200–300 метрах. Заключение комиссии свелось к следующей версии: выживший из ума военный пенсионер возился с каким-то устройством, так оно у него в руках и рвануло. А в домике, по недоразумению, то есть, совершенно случайно оказалось несколько газовых баллонов.