Небывало тёплый апрель пришёл этой весной в город. Дни стояли голубые с блестящим солнцем в зените, и птицы пели необыкновенно радостно. Многие из них не улетали на юг, потому что и зима была мягкой, с хмурым небом и мокрыми оттепелями.

Уже к середине месяца тротуары просохли, а деревья покрылись дымной пахучей зеленью. День ото дня она становилась гуще, сочнее, теперь и воробьи могли приниматься за любимую игру в прятки, хоронясь между новыми крепкими листочками.

Словом, жить было хорошо. И особенно понимали это школьники. Девочки чертили во дворах классики, а мальчики крутили блестящими портфелями, придумывая новые каверзы.

Да, жить было хорошо. При этом решительно всем. Даже старый особняк в Матвеевском переулке заметно помолодел, под его карнизом начала вить гнездо серая птичка. Птичка совсем незаметная, но при внимательном взгляде на груди её можно было различить алые крапины.

Ночью холодное око луны проникло в комнату. По паркетному полу лёг голубой коридор, блеснули искры на стёклах шкафа.

Тихо. Пахнуло в окно ночным запахом. В отдалении с мягким шорохом прокатила машина. И вновь тишина…

Катя проснулась оттого, что ей стало тревожно. Ночью она просыпалась редко. Катя повернулась на другой бок и снова хотела уснуть, но в это мгновение что-то зашуршало в углу, завозилось.

«Мышка», — подумала Катя. В их старом доме мышей было сколько угодно. По ночам они вершили свои маленькие мышиные дела. Шуршание стихло на миг, но затем послышался скрежет. Сначала слабый, вроде поскрёбывания, потом отчётливый, громкий.

«Вот нехорошие», — подумала Катя, но вдруг ей стало не по себе. Скрежет усиливался. В нём появились странные звуки, словно бы всхлипы и стоны, к ним прибавился неприятный хруст.

Катя спустила с кровати ноги, и паркет показался ей ледяным. С замирающим сердцем она пошла в угол комнаты. Там было темно, луна не пробивалась сквозь плотную штору. Скрежет и хруст становились всё громче.

Катя кинулась к окну и дёрнула штору. Звякнули кольца, штора отъехала, пропустив луну. Угол комнаты озарился бледным светом, странный шум прекратился.

Катя подошла ближе и застыла в ужасе. Разбросанные по полу, лежали её любимые куклы, игрушки. Вернее, то, что осталось от них. Крошево кусков и обломков, изорванных платьиц, скомканных волос предстало перед Катей в свете луны.

Катя отпрянула, ударилась о шкаф, оттуда с грохотом что-то свалилось. Тотчас сильный порыв ветра распахнул окно, полетели со звоном стёкла.

Один серьёзный молодой человек кончил не менее серьёзное учебное заведение и пришёл на работу туда, где ничего несерьёзного вообще не бывает.

В первый же день его вызвал начальник, носивший на погонах целых четыре звёздочки. Добавим для ясности, что у серьёзного человека была лишь одна.

— Вот, Ледогоров, — сказал начальник, — зайдёшь в Матвеевский, дом тринадцать, к Звонарёвым.

— А что там? — серьёзно спросил Ледогоров.

— Попытка ограбления, — ответил начальник и сдвинул брови.

День разыгрался такой же тёплый и синий, как все остальные. Настроение у человека с одной звёздочкой было отличное. «Ничего, — думал он, — звёздочки дело наживное, а ограбление тут очень и очень кстати. Надо поговорить с участковым».

Но участковый был краток:

— Вообще-то они думали насчёт крыс. Но какие тут крысы?

Он положил что-то перед лейтенантом. Не будем добавлять «младшим». В конце концов, все младшие лейтенанты становятся лейтенантами, капитанами и так далее. Но об этом разговор впереди.

Итак, участковый положил перед молодым следователем оловянного гномика. Гномик был изжёван наподобие мятной резинки, а кое-где продырявлен невиданной крепости зубами.

— Разве тут крыса? — спросил участковый. — А если крыса, то прямо-таки невиданная.

В дом Звонарёвых участковый зашёл с привычным визитом. Суть в том, что к особняку примыкал флигелёк, и жил там старик Дубосеков. Его окно упиралось в большие красивые окна Звонарёвых. Раз в неделю Дубосеков аккуратно писал жалобы «на рояль».

— Ты не смотри, что я во флигеле, — говорил Дубосеков, — мы тоже на серебре едали!

Старик Дубосеков писал «труд жизни».

— Потомки меня узнают! — говаривал он.

Но рояль, конечно, мешал. Когда жалоб накапливалось ровно тринадцать, участковый шёл к Звонарёвым и, не минуя порога, произносил обычную фразу:

— Вы бы хоть окна свои закрывали.

Старик Дубосеков тут же вывешивался из окошка и кричал:

— Мы тоже на роялях играли! Ты не смотри, что теперь во флигеле!

Звонарёвы обычно помалкивали, но тут Вера Петровна не сдержалась:

— Господи! То соседи, то крысы!

Так и зашёл разговор про крыс.

— Прямо-таки саблезубая крыса! — говорил участковый. — Нет, кто-то был. Там и окно разбито. Я полагаю, подростки. Сейчас это модно — шалить.

Словом, на первый взгляд, дело казалось простым.

Не каждая семья проживает в особняке. Особенно, если город невелик. А вот Звонарёвы жили. Правда, их было достаточно много. Семейство давно распалось на несколько частей. Старый особняк, хоть и с двумя колоннами при входе, еле вмещал многочисленных сестёр, братьев, внуков и племянников.

И штукатурка в особняке сыпалась, и отопление выходило из строя, а в кладовке окончательно провалился пол. Высокая многоэтажная башня, возникшая рядом, поглядывала на особняк с усмешкой.

«Что, ваше превосходительство, тютю?» — словно говорила она. Особняк покряхтывал молча и, может быть, думал: «Хотел бы я посмотреть на тебя через сотню лет».

Ледогоров обошёл разбитую фонтанную вазу, переступил через проваленную ступеньку и нажал кнопку звонка.

Илья Ларионович Звонарёв, кандидат наук, провёл гостя в комнату Кати.

— Я-то уверен, что это крысы, — сказал Звонарёв. — Крыса — таинственный зверь.

— А ничего не пропало? — спросил Ледогоров.

— Нет, ничего. Правда, Катя разбила фарфор.

— А окно? — Ледогоров увидел в раме зияющую пустоту.

— Но это сквозняк! Как только забудем крючок, сразу — бац! Я Кате сто раз говорил.

Ледогоров осмотрел подоконник, высунулся наружу, затем прошёлся по комнате. Детская кровать, низкий шкафчик, письменный стол, картинки на стенах, книжки. Самая обыкновенная комната.

— А что разбилось? — спросил он уныло.

— Фарфоровая голова, сувенир Востока.

— Так, значит, у вас никаких претензий?

— Никаких! Это всё участковый. Лучше бы он Дубосекова пристыдил. Мы по ночам не играем.

Ледогоров постоял минуту, черкнул что-то в книжечке и внезапно сказал:

— А стекло-то надо бы вставить.

— Конечно! — согласился хозяин.

Так и пришлось серьёзному молодому человеку уйти ни с чем.

«Тоже мне ограбление, — думал он грустно. — Несерьёзно всё как-то».

Едва Ледогоров прикрыл за собой тяжёлую дверь звонарёвской квартиры, его поманил из окна старик Дубосеков. Ледогоров неохотно зашёл.

Во флигельке было опрятно и чисто, полкомнаты занимал огромный фикус, норовивший проткнуть потолок и возвыситься в небо.

— Вот я и говорю, — произнёс Дубосеков, — дело не в том! Вы книжки читаете или всё телевизер?

— Читаю, — сказал Ледогоров.

Дубосеков торжественно взял со стола огромный том.

— Труд жизни, — сказал он, взвешивая его на руках. — Когда завершу, заходите.

На столе красовалась старинная медная чернильница с крышечкой и самое настоящее гусиное перо, даже острое лезвие для зачистки лежало рядом.

— На крыс не жалуетесь? — спросил Ледогоров.

— Чего уж! Крыса меня уважает. Свистулечку не желаете?

— Какую?

— А вот! — Дубосеков метнул палец в полку. На ней толпились нарядные глиняные фигурки: козы, коровки, свинки, рыбки и птички.

Дубосеков взял в руки серую птичку, приложил ко рту и гукнул.

— Натуральнейший звук! — сказал он.

— А это что? — спросил Ледогоров.

Красочный строй игрушек замыкала глянцевитая статуэтка. Это была голова восточного божества. Полузакрыв раскосые глазки, раздвинув в улыбке синеватые губы, божество взирало на мир. Щёки его лоснились, уши топорщились, а толстая шея складками уходила в подставку.

— Купил по случаю, — сказал Дубосеков, — ценнейшая вещь!

«Несерьёзно всё как-то», — думал следователь, уходя. В кармане его лежала серая птичка-свистулька. Свистулька совсем незаметная, но на грудке её красовались алые крапины.

Катя Звонарёва, ученица четвёртого класса, возвращалась из школы. В переулке напротив давно закрытого, и потому очень грустного пивного ларька стоял ученик четвёртого класса Евгений Гуськов.

— Ну что, — сказал он, — было дело?

— Отстань, Гуськов, — ответила Катя.

— Так и надо, — молвил Гуськов, — а то выступаешь.

— Кто выступает? — Катя вплотную подошла к ученику четвёртого класса. Евгений Гуськов не выдержал честного взгляда.

— Ладно, гуляй, — сказал он.

Прогулка Кати была коротка, всего лишь до дома. Там она плохо поела и пошла готовить уроки. На подоконнике перед новым стеклом её поджидала новая кукла. Совершенно новенькая, с копной золотистых волос и безмятежными голубыми глазами. Вошла мама.

— Я не хочу новую, — сказала Катя. — Да и хватит в куклы играть, я уже взрослая.

— Привыкнешь, — сказала мама.

Вечером она сама уложила Катю и долго сидела рядом.

— Не уходи, — попросила Катя.

— Но ведь уже поздно. Завтра рано вставать.

— Боюсь, — прошептала Катя. — Он снова придёт.

— Катенька, это же крысы. Знаешь, какие они бывают большие и злые. Я позвонила, завтра придут их гнать.

Мама ушла. Катя сомкнула глаза, на мгновенье забылась, но тут же услышала скрежет и хруст. Она вскочила и поняла, что это был сон. Опять попыталась заснуть, но в мире закрытых глаз появились любимые куклы. Чёрненькая хлопотливая Буся, заносчивая рыжая Долли, Настенька Красная Туфелька и толстая неопрятная фрекен Бок. Был тут и оловянный гномик Гримм, вечно совавший крашеный нос в любые дела, и дерзкий плюшевый попугай Додо, и обходительная кошечка Мурри.

«Они кричали, — думала Катя, — звали на помощь».

Долго она не могла уснуть и всё смотрела на звёзды, повисшие в чёрной раме окна.

А какие звёзды в апреле! Светлые, ясные, подрагивающие от каждого дуновения ночи. Они позванивают наподобие тонких сосудов, а некоторые напевают чуть слышно. Апрельские звёзды кротки и доверчивы. Если выбрать себе звезду, долго смотреть на неё, а потом поманить, она опустится на ветку ближнего дерева и покачается там чуть-чуть, сея вокруг тихий мерцающий свет. Но не подходите близко к звезде, не вздумайте трогать рукой. Апрельские звёзды хрупки, они могут рассыпаться от одного касания.

Красный от гнева, ворвался старик Дубосеков в кабинет лейтенанта. Он тоже упомянул о звезде, но в смысле немножко другом. От крика его вздрогнул портрет на стене.

— Мы с неба звёзд не хватали! Но порядок был!

В следующее мгновение причина гнева его разъяснилась. Поздним вечером, когда Дубосеков вышел гулять флигель подвергся нападению. Исчезла голова восточного божества, а от коллекции свистулек осталось крошево. Ледогоров задумался. Выходит, прав Дубосеков. Кто-то шалит. Но кто? Дверь и окно во флигеле остались закрытыми, никаких следов взлома, как у Звонарёвых. Грабитель словно улетучился. Не исключено, конечно, что он подобрал ключи, замок был не хитрый. И тем не менее, чувствовался какой-то умысел и опытная рука.

На службу Ледогоров ходил в штатском. Тем не менее, он ощутил на плечах крохотный вес своих звёздочек, и вес этот слегка увеличился. Так бывает с молодыми следователями, когда им поручают первое дело и дело это оказывается не таким уж простым.

На уроке Катя безучастно смотрела в окно. Кольцова подсунула ей записку: «Мои придут поздно, пойдём в гости».

Аня Кольцова жила в той самой башне, которая гордо высилась против особняка. У башни строились вереницы машин, а за стеклом парадного красовалась не только пальма, но и вахтёрша.

— Скоро вас поломают, — трещала Кольцова, — жалко будет, если ты уедешь.

У Кольцовых было светло, просторно и далеко виднелся огромный город с ажуром мостов и пирамидами высотных зданий.

— Есть хочешь? — Кольцова открыла холодильник.

Катя есть отказалась и забралась с ногами в уютное кресло.

— Телек будем смотреть, — сказала Кольцова.

В дверь позвонили, отрывисто и беспокойно, Аня пошла открывать. Через мгновение она вернулась.

— Никого. Заметила, Кать, как только ты здесь, начинаются в дверь звонки. Я уверена, это Гуськов. Он ревнует.

— Как это? — не поняла Катя.

— Потому что дурак. Выслеживает и звонит. Живёт-то напротив.

Кольцова нажала кнопку, экран засветился, на нём обозначились серебристые летательные аппараты, и диктор заговорил:

— Недалёк тот час, когда, посылая призыв в космос, человек получит ответ от братьев по разуму, и наш земной шар посетит…

— У тебя куклы есть? — спросила Катя.

— Одна. Вообще-то я предпочитаю икебану.

— А это? — Катя приподнялась с кресла и показала рукой.

— Какая-то чушь. По-моему, Будда. Вчера сослуживцы отцу поднесли. Ох, эти подарки! Из рук в руки передают! Завтра мои к Котофеевым на рождение идут. Ручаюсь, передарят башку!

— Странно, — сказала Катя, — у нас такая была, да я разбила.

— И правильно! Противнейшая башка!

А диктор на экране всё говорил:

— Необъятна наша Вселенная, бессчётное множество планет кружится в мировом пространстве. И может быть, на одной…

Девочки его не слушали.

Зато слушал и смотрел на экран профессор Артабальд Поликанович Драгосмыслов. Рядом с ним в голубом халате стоял кандидат наук Звонарёв. Он тоже смотрел на экран. На дверях помещения, в котором они находились, красовалась табличка «Отдел кукаретных гущ».

— Про нас, про нас, — потирая руки, говорил профессор. — Как там на дампе, Илья?

— Голерцуем, — отвечал Звонарёв.

— Может, закраить на полквартона?

— Не втянет гужок.

Этот замысловатый разговор они вели в окружении ещё более замысловатых сооружений. Поражала воображение огромная зеркальная колонна, сиявшая в центре просторного зала. Профессор Драгосмыслов погладил колонну рукой, замысловато в ней отразился и мечтательно произнёс:

— Марцифальная вещь! Как подумаешь, Илюша, скамуфлюем на нитраже?

— Скамуфлюем, — уверенно ответил Катин отец.

В это время под потолком что-то пискнуло.

— Воробей! — воскликнул профессор. — Куда только не залетят! Надо изгнать, а то попадёт в гужок.

Воробей не воробей, но серая птичка порхала вокруг колонны.

— Вот скамуфлюем, снитруем, закраим на полквартона, это будет величайшее достижение кукаретных наук! — торжественно произнёс Драгосмыслов.

Пичужка пискнула, мазнула крылом, на груди её обозначились яркие крапины.

Кольцова отозвала Катю на перемене. Лицо её выражало негодование, зелёные глаза щурились.

— Ты знаешь, что учудил Гусёк? — спросила она, поджимая губы. — Кукле голову оторвал!

— Как! — изумлённо воскликнула Катя.

— Оторвал и разбил молотком. Такая вот икебана!

Катя приоткрыла рот.

— Вчера пошла вниз за почтой, дверь не закрыла. Возвращаюсь, а дома погром.

Катя ошарашено молчала.

— Это Гусёк. Его квартира напротив! — сумрачно твердила Кольцова.

— Но зачем молотком? — пролепетала Катя.

— Откуда я знаю? Бесится, вот и всё!

— Что будешь делать? — спросила Катя.

— Я ему отомщу!

— Мне кажется, это не он, — промямлила Катя и собралась рассказать про свою беду, но Кольцова оборвала:

— Защищаешь? Может, водиться с ним хочешь? Водись! А я ему отомщу! Я устрою ему икебану!

Кольцова повернулась и ушла.

Лейтенант Ледогоров кумекал у себя в кабинете. В серьёзном учреждении, где он служил, на стенке висел совершенно несерьёзный плакат — КУМЕКАЙ! И все с удовольствием кумекали.

«Так что мы имеем?» — размышлял! Ледогоров. Ничего, кроме побитых игрушек и подозрения на крыс. На полку к старику Дубосекову крыса забраться уж никак не могла. Не под силу ей было и раскусить оловянного гномика. Но кто же тогда? Каким инструментом пользуется «шалун»? Мелкие, но загадочные происшествия.

Тем временем происшествия, хоть и мелкие, продолжали копиться. В кабинет вошёл капитан Карнаух.

— Дуй в Малый Матвеевский, — устало сказал он. — Снова игрушки, на этот раз непростые.

В квартире Котофеевых следователя приняли вежливо, но не слишком душевно. Сам Котофеев, внушительный дядя в цветастом халате, был, вероятно, большой человек. С Ледогоровым он говорил сурово:

— Мой сын собирает машины. Многое я привёз из поездок. Всё это варварски уничтожено.

Да, в детской было такое же крошево, как у Звонарёвых и Дубосекова, только крошево дорогое, металлическое. Сиротливо поблёскивал уцелевший капот с иностранной надписью. Тут уж не клещи рисовались в воображении, а какая-то адская мясорубка.

— И всё это в мой день рождения! — возмущённо сказал Котофеев.

— Кто-нибудь слышал скрежет, шум? — спросил Ледогоров.

— Сын в отъезде, а это комната сына, — отчеканил Котофеев.

— Балкон закрывается?

Ответ был снова краток и твёрд:

— Не имеем привычки, девятый этаж.

Ледогоров внимательно осмотрел комнату, балкон. Та же картина — никаких следов. Взгляд его задержался на чём-то блеснувшем в углу. Ледогоров подошёл ближе. Прямо на полу, рядом с дорогим вазоном, примостился всё тот же восточный божок. Точь-в-точь такой, как у Дубосекова.

— Откуда у вас эта древность? — спросил Ледогоров.

— Древностью интересуетесь? — язвительно сказал Котофеев. — Это не древность, — изделие отечественных мастеров.

Резко зазвонил телефон. Хозяин направился в коридор. Ледогоров присел перед статуэткой. Да, странное, странное совпадение. Та же хитрая улыбочка, синеватые губы. Уж не дубосековский ли это божок? Котофеев снова появился в дверях.

— Это вас, — произнёс он сухо.

— Меня? — удивился Ледогоров.

Он вышел в коридор и взял трубку.

Звонил капитан Карнаух:

— Немедленно возвращайся. Ты мне нужен.

— Но я не закончил, — возразил Ледогоров.

— Потом, потом. Ноги в руки и бегом.

Ледогоров положил трубку.

— К сожалению, я должен идти. Хотелось бы побеседовать с вами ещё разок.

— Нет свободного времени! — отрезал Котофеев, запахнул цветастый халат и грохнул дверью с медной табличкой — «Котофеев».

Взяв ноги в руки, лейтенант Ледогоров словно по воздуху промчал весь бульвар и через неполных десять минут, слегка запыхавшись, стоял перед капитаном.

Склонив голову над бумагами, капитан Карнаух делал вид, что не замечает расторопного подчинённого. Ледогоров покашлял. Капитан, вероятно, кумекал, а это нечто сродни глубоководному погружению. Ничего не слышишь, ничего не видишь. Ледогоров кашлянул ещё раз и так громко, что на пол рухнула кренившаяся со стола папка. Капитан Карнаух поднял затуманенный взор:

— Чего тебе?

— Как приказали, — ответил лейтенант Ледогоров. — Ноги в руки.

— А, это хорошо, — промычал капитан и снова углубился в созерцание бумаг.

Так продолжалось ещё некоторое время.

— Между прочим, я успел бы закончить разговор, — обиженно произнёс Ледогоров.

— А ты его не закончил?

— Конечно, нет! — с вызовом произнёс лейтенант.

— А почему? — Капитан поднял голову.

— Потому что вы приказали мне немедленно вернуться в отдел!

Капитан Карнаух молча смотрел на Ледогорова. Через минуту он произнёс:

— Я ничего тебе не приказывал.

— Как? — Ледогоров опешил. — Вы позвонили Котофееву!

Капитан снова уставился на лейтенанта.

— У тебя случайно не жар? — спросил он.

— При чём здесь жар? Вы приказали, и я пришёл! — выкрикнул Ледогоров. Воцарилось молчание. Первым нарушил его капитан:

— Я никуда не звонил и ничего тебе не приказывал.

В ближайшие полчаса удалось выяснить только то, что после ухода Ледогорова из квартиры Котофеева бесследно исчез восточный божок. Хозяин прозрачно намекал, что божка прихватил сам лейтенант, а лейтенант Ледогоров погрузился в глубочайшее раздумье. К нему охотно присоединился капитан Карнаух.

— Кумекай, кумекай! — говорил капитан. — Тут что-то есть.

Теперь было ясно: кто-то охотился за статуэткой. Игрушки лишь для отвода глаз. Ледогоров вспомнил про разбившийся «сувенир Востока» и позвонил Звонарёву. Илья Ларионович тотчас согласился, что у него был такой божок.

— Откуда у вас статуэтка? — спросил Ледогоров.

— В комиссионном купил, на Вражке.

— Давно?

— Несколько дней назад.

— Она там была одна?

— Не обратил внимания.

Большего добиться от Звонарёва следователю не удалось, и он принялся за Дубосекова. Своего божка тот купил на Птичьем рынке. Есть такой рынок в городе, где продают всякую всячину. Не только птиц, но и рыб, кошек, собак и множество прочих вещей от простого гвоздя до никелированного микроскопа.

— Говорите, ценная вещь? — спросил Ледогоров.

— А как же! — важно ответил старик.

— Ну, сколько, к примеру, стоит?

Дубосеков обиделся.

— Я к тому, что ваш сосед приобрёл такую же статуэтку.

— Мне дела нет! — крикнул фальцетом старик и обиделся окончательно. Путаные нити тянулись в дом Котофеевых. Божка хозяину подарили Кольцовы. Точнее передарили, как и предполагала их дочь. А началось всё с магазина «Сувенир», где сослуживцы Кольцова купили божка за семнадцать рублей. Чек сохранился.

— Многовато божков, — сказал капитан. — Но в каком-то собака зарыта.

— Бриллианты! — воскликнул Ледогоров.

— Кто знает, — задумчиво сказал капитан.

— Ещё бы! Научиться говорить вашим голосом!

— Мой голос известен многим преступникам, — ничуть не рисуясь, вымолвил капитан Карнаух.

Пока взрослые вникали в суть, дети решали дела свои. Ученик пятого класса Николай Котофеев, вернувшись домой со слёта юных коллекционеров, закатил истерику. Он ревел и дрыгал ногами, пришлось вызывать «скорую помощь». Аня Кольцова со всего размаха ударила портфелем по голове Евгения Гуськова. Это и была её «икебана». Удар оказался чувствительным, замок разодрал кожу на лбу. Однако Гуськов не кинулся с жалобой, а до вечера прятался в парке, залечивая боевую рану. Катя Звонарёва устроила «похороны» кукол. Для этого вырыла ямку в земле. В ямку положила несколько кусочков, оставшихся после страшной ночи, закрыла их стеклом, присыпала и посадила рядом весеннюю ветку.

Ледогоров побывал в комиссионном на Вражке и в магазине «Сувенир». Сведения он получил удивительные. На комиссию статуэтку сдал пенсионер Дубосеков Платон Платоныч, а в «Сувенир» принёс для продажи Илья Матвеевич Звонарёв.

— Мы принимаем вещи от народных умельцев, — сказала заведующая «Сувениром».

Что ж получалось? Сам принёс, сам купил, сам заявил в милицию. Чепуха получалась. Да и какой народный умелец из кандидата наук Звонарёва? «Путают, путают следы! — отчаянно думал Ледогоров. — Та же история, что с голосом капитана».

Однако следовало проверить. Ледогоров направился к Дубосекову. Старик уже не сердился, он милостиво отложил гусиное перо, чтобы потолковать с лейтенантом.

— Платон Платоныч, вы одного купили божка? — спросил Ледогоров.

— Как понимать? — Дубосеков нахмурился. — Вещь уникальная!

— Да ведь похожую сделать недолго.

— Мне ли не понимать! — Дубосеков надулся.

— А у кого покупали, конечно, не помните?

— Мне ли не помнить! Я двадцать лет по рынкам хожу!

Ледогоров оживился. Довольно скоро они оказались на Птичьем рынке, и Дубосеков издали указал разбитного молодого человека с большим красным носом. Торговал он страшными африканскими масками, выбитыми на жести павлинами и залихватски раскрашенными дощечками.

— Дунька, — шепнул Дубосеков, — плут величайший. Плут из плутов.

— Дунька? — Ледогоров хмыкнул.

Оставив в стороне Дубосекова, он направился к величайшему плуту из плутов.

— Я извиняюсь, — начал он, тайно понизив голос, — мне нужен китайский божок. — Ледогоров как мог описал статуэтку.

— Голова, что ль? — Дунька сморкнулся. — Нету.

— А будут?

— На той неделе.

Ледогоров вытащил своё удостоверение, приставил к длинному плутовскому носу и твёрдо сказал:

— Мне нужно сейчас.

— А я-то при чём? — отшатнулся Дунька. — Мне Кирилл поставляет, у него разрешение есть!

— Поедем к Кириллу, — сказал Ледогоров.

Тут же из-за киоска с надсадным криком выскочил Дубосеков:

— Ай, Дунька подлец, ай обманщик! Кто говорил, что вещь уникальная? Кто с меня денег брал? Ай плут, ай бездельник!

— Обижаешь, старик, — бормотал Дунька, засовывая свой товар в чемодан, а нос — в воротник пиджака.

Мастерская Кирилла занимала мрачный полуподвал с закопчёнными потолками. Чего тут только не было! На крепких замызганных полках теснились ряды разнообразных скульптур, скульптуры стояли на полу и даже кренились со стен. Середину мастерской занимало что-то непонятное, но устрашающее. В углу жарко пылала печь.

Скульптор Кирилл, большой человек в брезентовом фартуке, с достоинством пожал Ледогорову руку.

— Насчёт головы, — пискнул Дунька.

— Какие трудности! — добродушно сказал Кирилл и царственно повёл рукой. Глаза Ледогорова последовали за её движением и упёрлись в целую шеренгу сонно поблёскивающих божков.

— С пылу да с жару, — пробасил Кирилл. — Любой выбирай.

— Это милиция! — снова пискнул Дунька.

— А у меня разрешение, — столь же добродушно и басовито ответствовал Кирилл.

— Сколько вы их производите? — спросил Ледогоров.

— А сколько нужно.

— Товар идёт! — крикнул Дунька.

— Продано много?

— Отчётность всегда при нас. — Кирилл обратился ко льву, пугающему со стенки, и вытащил из его оскаленной пасти конторскую книгу. — Сорок семь штук и тут восемнадцать. Налоги в порядке.

— Уплачено! — крикнул Дунька.

— Это ваша фантазия или копия? — спросил Ледогоров.

— Конечно, копия! Фантазию мы тратим на вещи иные, — Кирилл показал на то непонятное и устрашающее, что высилось посреди мастерской.

— А с чего вы делали форму?

— В комиссионном на Вражке выпросил на два дня. Восток нынче моден, народ покупает.

С горечью выслушал Ледогоров это известие. Круг замыкался. Он повертел в руках тяжёлую статуэтку. Божок ему подмигнул и слегка раздвинул тонкие губы.

— Нравится? — Кирилл вытер руки о фартук. — Дарю!

— Сколько стоит? — спросил расстроенный Ледогоров.

— Какие трудности! Для хорошего человека даром не жалко!

Всё-таки Ледогоров отдал небольшую сумму и ушёл, унося статуэтку в рваном мешке.

Вот уж кто был народным умельцем, так это Евгений Гуськов. Он точил, выпиливал, клеил, и всё по своим чертежам. В прошлом году его влекло к самолётам, а в этом — к кораблям.

На стене его комнаты висела табличка «Судоверфь братьев Гуськовых». Почему братьев, трудно сказать. Брата у Гуськова не было, не было даже сестры. Но судоверфь работала слаженно, умело. Она почти выстроила фрегат с красивым названием «Стелла Мария». Увы, теперь от фрегата остались, как говорится, рожки да ножки. Заодно были разбиты восемь мраморных слоников, мал мала меньше, стоявших в комнате мамы.

Если Аня Кольцова в своё время подозревала Гуськова, то Гуськов Кольцову не подозревал. Мужским своим чувством он понимал, что девочка тут ни при чём. Но мама держалась другого мнения.

— Кто ещё? Сначала оговорила, а потом задумала мстить.

— Как это случилось? — спросил Ледогоров.

— Я в ванной футболку стирал, тут позвонили. Открываю. Какой-то мужик стоит, вынимает из рюкзака болвана.

— Болвана?

— Ну, голова такая, из глины.

«Опять», — подумал с тоской Ледогоров.

— И говорит: «Купи по дешёвке». А матери дома нет, да и зачем мне это. Но он пристал, болвана на пол поставил, а сам по другим квартирам пошёл. «Многие, — говорит, — подумают, покупают. Не понравится, на обратном пути заберу». Я снова стирать, дверь не закрыл. Минут через пять выхожу, болвана нет, а корабль раскурочен.

— Вот видите, дверь не закрыл! — вставила мама. — А их квартира напротив.

— Да брось ты, мать, — перебил Гуськов.

— Как выглядел продавец? — спросил Ледогоров. — Не с красным носом?

— С красным, — согласился Гуськов.

«Дунька», — подумал Ледогоров. Смелая эта догадка впоследствии подтвердилась, как и подтвердилась непричастность Дуньки к гибели корабля. Нечего и говорить, что Аня Кольцова тоже ни в чём не была виновата.

Дело медленно, но верно запутывалось.

К новой кукле Катя привыкла не сразу. Звали куклу Мисюсь, она была красивой, но равнодушной и совершенно необразованной куклой.

Она не умела одеваться, стелить постельку, чистить зубы, подметать. Не умела ничего, даже двух слов связать не могла. Только хлопала синими глазками и жевала какую-то жвачку.

Катя принялась за воспитание. Целыми днями она заставляла Мисюсь повторять за ней простые слова. Мисюсь оказалась очень упрямой. Вместо «мама» она твердила «сама».

— Скажи «мама», — настаивала Катя.

— Сама, — отвечала Мисюсь.

— Сама я умею, а ты вот скажи. Ну, ма-ма!..

— Сама, — упрямо твердила Мисюсь.

Какова была радость маленькой воспитательницы, когда Мисюсь произнесла первую фразу:

— Каша не наша. — Сказано это было весьма недовольно.

— Наша, наша! — радостно закричала Катя. — Ешь!

Ходила Мисюсь поначалу неловко, дёргаясь, как манекен. Катя включала музыку, брала её за руку и учила танцевать. Движения куклы стали плавными, не хуже чем у самой Кати.

Потом, как водится, стирка, уборка, готовка, вышивание и прочие домашние хлопоты. Этому Мисюсь научилась довольно быстро. Катя даже подумывала об арифметике. Из прежнего опыта Катя знала, что куклы, хоть убей, не могут запомнить таблицу умножения. «Но Мисюсь способная, — размышляла Катя, — вдруг у неё получится».

Родители были довольны. Вера Петровна смотрела в щёлку и отходила на цыпочках.

— Играет, — говорила она. — Позабыла эту ужасную историю.

Но спать свою куклу Мисюсь Катя неизменно укладывала рядом с собой под одеяло.

Старик Дубосеков придумал себе развлечение. Он приобрёл у Кирилла второго божка и выставил на подоконник. Как только из дверей выходил Звонарёв, Дубосеков распахивал окно и вещал:

— Учёные, а не знают, что покупать! Вот он подлинник! Настоящая вещь!

Звонарёв поспешно покидал дворик, а Дубосеков кричал:

— Учёные, а двух слов не могут связать! Гусиное перо позабыли!

Совершенно довольный, он садился за стол, раскрывал свой огромный том и продолжал основной труд жизни. В нём, между прочим, говорилось: «Эта редкая древность была открыта на рынке. Как часто бывает, что в забытых сундуках кроется подлинный Репин, истинный Шишкин, и даже в суете базара зоркий глаз просвещённого человека может заметить шедевр искусства…»

Гусиное перо трещало, брызгалось, Дубосеков откладывал перо и размышлял: «Это ещё надо проверить, чем они там занимаются…»

Задумал проверить и один отчаянный корреспондент. Когда он предстал перед ликом профессора, тот сурово спросил:

— Как вы сюда проникли, молодой человек?

— Всеми путями! — отчаянно выкрикнул корреспондент. — Профессор, я не коснусь ваших тайн, но скажите, это опасно?

— Что именно?

— Ваш опыт! Он не опасен для вас? Вдруг всё взорвётся, и мы потеряем лучших учёных! Я тут набросал поэму в стихах! Ведь вы рискуете жизнью!

— Рискуете вы, молодой человек, — произнёс профессор и, поведя рукой поверх разноцветных кнопок, нажал зелёную.

Тотчас в дверях возникли люди в зелёных фуражках.

— Запýтаньте поэта, — грустно сказал профессор. — При попытке побега посадить в путлок.

Люди в зелёных фуражках подхватили корреспондента под белы руки.

— Я восхищаюсь вами! — кричал тот, ретиво брыкаясь. — Я увековечу ваш образ в веках!

Корреспондента увели. Драгосмыслов сложил руки под животом и молвил:

— О, этот ненужный шум, эта пустая слава! Нет, только работать, работать! Кутафить гужок!

Стрелки на окружавших его приборах задрожали от восхищения.

Ледогоров очень устал. И не было времени отдохнуть. Три дня лишь прошло с той минуты, когда деловой и спокойный, спокойный и деловой он шёл в кабинет капитана. К минувшему дню спокойствия поубавилось, а дело не сдвинулось ни на шаг.

Дома Ледогоров накормил птиц. Жили у него два серых, а кое-где красноватых щегла. Для них Ледогоров купил красивую клетку, жёлтую, почти золотую. В детстве он был голубятником. Профессия нервная, беспокойная, приходилось и драться. Теперь остепенился, но без птицы не мог. Так поселились в его квартире два неразлучных щегла, Ванька и Встанька. Пели они душевно и громко, как в опере.

Ледогоров вытащил из авоськи божка и водрузил среди книг против клетки. Щеглы цокнули в изумлении и уставились на блестящего новичка. А Ледогоров всё думал, думал. Ходил из угла в угол и размышлял. Время шло к полуночи. Щеглы неожиданно разгулялись, начали прыгать по клетке, трещать. Ледогоров накрыл их платком и ушёл на кухню. Спать он на кухне любил. Тут и лампа удобно светила, и был уютный диван. Кожаный, старый, драный, родной, таких уже не осталось.

Ледогоров всё думал и размышлял. Размышлял, а потом снова думал. Звонарёв, Дубосеков и Дунька, игрушки, школьники, пустоголовые божки. Какая-то чепуха. Несомненно одно: кто-то затеял игру, и игру непростую. Но цель? Да, здесь стоило поразмыслить. Вдуматься, уяснить, короче говоря, докумекать.

Ледогоров бросил пиджак на стул, в кармане что-то мотнулось. Он сунул руку и вытащил глиняную пичужку, дар неспокойного старика. Ледогоров крутнул пичужку в руках и прилёг на диван.

«Тёмная всё же история», — подумал он и выключил свет.

Веки слипались от усталости. Ледогоров приложил свистульку к губам и дунул. Совершенно явственно пичужка сказала: «Не спи». Ледогоров дунул ещё раз, и снова: «Не спи». «Вот же работа!» — подумал Ледогоров и опустился куда-то вниз.

А тем временем из комнаты донёсся осторожный хруст, словно кто-то крошил сухарик. Но Ледогоров не слышал, он погружался в сон. Хруст нарастал и вот уже превратился в надсадный железный скрежет. Но спал Ледогоров, и виделось ему во сне что-то далёкое, близкое.

Вот и май наступил, зелёный радостный месяц. Но сразу пришла непогода, нежданные холода. Ночью замерли, съёжились лужи, а утром и вовсе посыпался снег.

Пришлось Кате и Ане, пришлось Гуськову, да и многим другим натягивать куртки, запрятанные было во тьму гардеробов. Куртки ворчали, но, кажется, были довольны: «Без нас нельзя, куртка — первое дело, без куртки теперь никуда».

Словом, как говорится, раз не свершились надежды, пусть выручают одежды. Днём мелкий снег сменился холодным дождём, и тут уж заважничали зонтики: «Что куртки! Зонтик — первое дело, без зонтика теперь никуда». Что верно, то верно. И только люди со звёздочками не признавали зонтов. Даже в ливень не прятались они по подъездам, а гордо шагали по своим делам.

За окном по-прежнему моросило, по стеклу струились потоки воды. Капитан Карнаух и следователь Ледогоров стояли перед картой района. Карта пестрела красными флажками. Карнаух с Ледогоровым походили на полководцев, Карнаух особенности, потому что держал за спиной руки.

— Что мы имеем? — сказал Карнаух. — Малый Матвеевский — семь квартир, Большой — четыре и в Остряковом — пять. Думаю, будут ещё.

Да, дело росло. Каждый день тревожные звонки, груды искрошенных кукол, игрушек. Росло дело, ёжилась на погоне звёздочка Ледогорова, но вот появилась звезда побольше. В кабинет тяжёлой походкой вошёл майор Ревунов.

— Что волнует меня? — сказал майор Ревунов. — Голос, голос! Этак, пожалуй, заговорит, как я, даст указания. Ты голос нашёл, капитан?

— Ищем, — строго сказал Карнаух.

— А у тебя? — майор обратился теперь к лейтенанту, — докладывай, что на квартире?

— Клетку в пыль искрошили, разбили божка, — отвечал Ледогоров.

— Нападение на должностное лицо! — заключил Ревунов. — Какие у вас толкования?

— Задачи преступника неясны, — сказал капитан Карнаух.

— Как связываете игрушки с божком?

— Быть может, тут сразу два дела. Кто-то ищет божка, а кто-то крошит игрушки.

— Вы как кумекаете, лейтенант?

— Я думаю… — Ледогоров наморщил лоб. — Случай тут не простой…

— Что волнует меня? — Майор Ревунов воззрился на карту района. — Меня волнует детский вопрос. Тревожится детвора, отказывается понимать. Ребёнок сдал в милицию железную дорогу, распиленную на сто семнадцать кусков!

— Ручными средствами это сделать нельзя, — сказал Карнаух.

— Клетка Ледогорова измолота в порошок.

— Так что, он станок с собой носит? — воскликнул майор Ревунов.

— Это неясно, — вымолвил Карнаух.

— Займитесь, по крайней мере, божками. Выпуск их прекратить, выяснить адреса сбыта. И голос, ищите голос!

Майор Ревунов повернулся и, гулко шагая, вышел из комнаты.

Прекратить. Слово очень понятное, сильное. Но всегда ли оно прекращало? За словом должно было следовать дело.

К вечеру стало известно, что злополучный божок приглянулся фабрике-артели имени фирмы «Заря». И что там скульптор-кустарь со своей печуркой! Фабрика-артель уже извлекла из своих огнедышащих исполинов две сотни крепкоголовых довольных божков. Часть из них удалось задержать на месте, но большая часть, увы, рассеялась по неизвестным местам. Да и мало ли на свете таких незаметных фабрик, артелей и смышлёных умельцев? Быть может, божок уже ехал в соседние города и города дальние? Быть может, красовался в уютных квартирах и, страшно сказать, в кабинетах начальства?

Так или иначе, к утру следующего дня на карте в кабинете Карнауха прибавилось ещё несколько красных флажков, а майора Ревунова вызвал к себе полковник Чугун.

Задумавшись, шёл Ледогоров по переулку. Перед ним шагала маленькая школьница с пухлым портфелем. Шагала она очень быстро, но вдруг остановилась, и Ледогоров чуть не столкнулся с ней.

Школьница открыла портфель и достала оттуда куклу.

«Неужели на уроках играют в куклы?» — подумал Ледогоров, и дума эта отобразилась на его лице.

«Нет, не играют», — ответил серьёзный взгляд школьницы.

«Зачем же носить с собой?» — подумал лейтенант.

Школьница оглядела Ледогорова с ног до головы и снизошла до ответа вслух:

— Куклам дома сидеть нельзя.

— Почему? — растерянно спросил Ледогоров.

Школьница повернулась и зашагала прочь.

— Девочка! — крикнул Ледогоров. — У тебя что-то упало!

На асфальте валялся белый комочек. Школьница вернулась и бережно его подняла.

— Спасибо! — сказала она. — Это платок.

— Так почему же нельзя? — снова спросил Ледогоров.

— Можно не объяснять? — вежливо произнесла девочка и на этот раз ушла без оглядки.

Ледогоров вздохнул.

«А дело-то дрянь», — мрачно подумал он.

Мисюсь уже не была той неловкой и глупой куклой, какой её принесли из магазина. Воспитание дало плоды. Мало-помалу Мисюсь превращалась в Катину закадычную подружку.

— Представляешь, — говорила Катя. — Гуськов в школу не ходит. Вчера встретила его во дворе, он спрятался.

— Каша наша? — спросила Мисюсь.

— Ешь, ешь. У нас в классе ещё три случая. Теперь я тебя одну никуда не пущу. Какой-то злодей решил загубить всех кукол. Интересно, чем вы его разозлили?

— А простокваша наша?

— Всё в этой комнате наше! И даже в доме. Только к дедушке Дубосекову не ходи, он с нами не дружит. Как думаешь, может, это он?

— Может, может, — соглашалась Мисюсь.

— Нет, не может. Дедушка Дубосеков добрый, — возражала Катя.

— Не может, — подтверждала Мисюсь.

— Но кто это, кто?

— Может, каша, может не простокваша, — раздумчиво отвечала Мисюсь.

На подоконник прыгнула серая птичка и быстро-быстро застучала клювиком, выковыривая засохшую крошку.

Гнездо под карнизом было готово давно. Обыкновенное с виду гнездо, но странный иногда появлялся в нём свет, будто лампочка зажигалась. Птичка жила своей невеликой жизнью, подбирала крошки, пила из лужиц и даже купалась в песке. Пением она увлекалась не очень. Пискнет разок-другой и всё.

Но если бы нашёлся любитель природы, следивший за ней день и ночь, он бы открыл небывалые вещи.

Например, при полёте она вдруг словно срывалась с места и тут же исчезала из виду. Могла вознестись вертикально, могла на месте застыть. Словом, показывала высший пилотаж.

А если б любитель природы в ту злополучную ночь засмотрелся на луну под окном Ледогорова, он бы заметил, как птичка скользнула в форточку, а потом умчалась оттуда с двумя щеглами, оставив светлую полосу.

Среди ночи внезапно заиграл рояль. Старик Дубосеков отложил перо и вслушался. «Провокация, — подумал он с тайным удовлетворением. — Но я не прерву свой труд, о нём узнают потомки».

Рояль продолжал играть, не громко, но и не очень тихо. «И что за противная музыка, — рассуждал Дубосеков. — Не вальс и не танго». Рояль разбудил Звонарёвых.

— Катя с ума сошла, — сказала Вера Петровна, садясь на постели.

— Да, это слишком, — пробормотал Звонарёв.

Вера Петровна побежала в гостиную, включила свет. Здесь никого не было. Рояль белел обнажённой клавиатурой. Тут же появилась Катя в обнимку с Мисюсь.

— Зачем ты играла, мама? — сонно спросила она.

— Что ты дурачишь меня? — возмутилась Вера Петровна. — Сейчас же марш спать! Завтра сама объяснишь соседям.

Катя в недоумении отправилась спать.

— Мисюсь, ты не знаешь, кто играл? — спросила она сквозь сон.

— Не наши, — зевнув, ответила кукла.

А старик Дубосеков писал: «Как часто бывает, что среди ночи вдруг зазвучит рояль. И может, это играет подлинный Скрябин, явный Шопен, и только немногие могут понять ночное искусство…»

Гусиное перо трещало, брызгалось, а старик Дубосеков соображал: «Это ещё надо проверить, какую музыку они исполняют…»

— Я предлагаю эксперимент! — сказал Ледогоров.

— Ну, — вымолвил Карнаух.

— Собираем все головы и ставим в Доме игрушки.

— Ну, ну, — подстегнул Карнаух.

— Столкнём кукол с божками и выявим связь!

— Ну, ну, ну, — с сомнением сказал Карнаух. — В последних налётах головы не замечены.

— Надо убедиться!

Капитан подошёл к стене и мрачно застыл перед картой района. Флажков значительно прибавилось.

— Может, устроить засады в домах? — произнёс он с сомнением.

Ледогоров молчал.

Распахнулась дверь, и тяжёлой поступью вошёл майор Ревунов. За ним появился полковник с поступью лёгкой, но с фамилией достаточно веской.

— Что, соколы, — молвил полковник Чугун. — Шалопая поймать не можете, жила тонка?

— Это не шалопай, товарищ полковник, — осмелился возразить Карнаух.

— Опыта маловато, — пробовал защитить майор Ревунов.

— Так выдай им свой! — грянул полковник.

— А голос?

— Голос молчит, — сказал капитан.

— Я предлагаю эксперимент! — отчаянно выкрикнул лейтенант.

Грустно, грустно стало в Матвеевских переулках. Как не таи, а быстро стало известно, что бродит опасный здесь человек, тайком проникает в квартиры, уродует кукол, игрушки.

Осторожно прошлись по домам серьёзные люди, предупредили, чтобы смотрели в оба. Ни слесарей, ни сантехников, ни агентов госстраха не пускать просто так, спрашивать документы. Окна и форточки закрывать, а ещё лучше прятать на ночь кукол, машинки, кораблики и самолёты.

Да что же это творится такое? Кому помешали игрушки? Самый закоренелый преступник, разве он не был розовощёким ребёнком, не строил в песочнице дом, не пускал кораблик по лужам?

Мамы тревожно беседовали по телефону, папы сердито утыкались в газету, а дети каждое утро пересчитывали своих питомцев. Вот заводная собака, вот плюшевый мишка, вот резиновый попугай. И, конечно, были уверены, что охотился за игрушками не человек, а, злодей из страшной сказки. И верили, что, как во всякой сказке, на чудище скоро найдётся управа.

Мисюсь ко всему относилась спокойно. В голове её было пусто, а пустота очень спокойная, уверенная в себе вещь. Не очень-то нравилось кукле путешествовать в тёмном портфеле, но и тут она не возражала, а предавалась раздумьям.

Мысли её были маленькие и простые. «Наши лучше, — думала, например, она, — наши кушают кашу». Ещё она размышляла так: «Катя катает куклу. Красивая Катя».

Катя редко оставляла Мисюсь одну. Например, если бегала в магазин.

— Я скоро вернусь, — говорила она, — никуда не ходи.

Оставшись одна, Мисюсь принималась за любимое дело всех кукол: смотреть в окно и считать птичек.

— Раз, раз, — говорила она, — снова раз. — Другой счёт был ей просто не под силу.

— Раз, раз… — На форточку уселись два серых щегла.

Это были известные нам Ванька и Встанька, покинувшие квартиру лейтенанта. Они зацокали на своём щеглином наречии, с недовольством поглядывая на Мисюсь.

— Все куклы — дуры, — заметил Ванька.

— Голову оторвут, будет знать, — прибавил Встанька.

— И зачем приставили? — Ванька щипнул свою яркую грудку. — Охрану ей подавай!

— Приказ, — сказал Встанька и тоже щипнул.

— Приказ есть приказ, — согласился Ванька.

Чей приказ и как могли щеглы охранять куклу, оставалось пока неясным. Мисюсь же оба щегла понравились. Она похлопала глазками и сказала удовлетворённо:

— Наши.

Старик Дубосеков писал: «Как часто бывает, что дети лучше своих родителей. И может, скрывается среди них подлинный Дон Кихот, истинный граф Монте-Кристо, но только немногим дано разглядеть в начинающем ребёнке будущего героя».

Потрещав и побрызгав пером, Дубосеков отодвигал занавеску и поглядывал, не идёт ли Катя. Давно хотелось сказать ей словечко, что-нибудь подарить, но мешала гордость. Ещё подумают Звонарёвы, что сдался упрямый старик.

«До чего же я гордый, — думал он с грустью. — Гордость — фамильная наша черта».

Но вот показалась Катя, и не выдержал старик Дубосеков. Само собой распахнулось окошко, и семейная гордость, птичкой порхнув, уселась на плечо ученицы четвёртого класса.

— Ты, что ли, ночью на рояле играла? — сердито спросил Дубосеков.

— Не я, — ответила Катя.

— Играй, играй, — сердито сказал Дубосеков. — Я даже люблю, когда ночью играют. Я даже в газету писал, чтобы ночью играли.

— Спасибо, дедушка, — ответила Катя. — Я знала, какой вы добрый.

— Я добрый! — воодушевился старик. — Я на подарки не жадный, я даже могу подарить… — Он повернулся к своим свистулькам, но, увы, ни единой свистульки не осталось после нападения на квартиру, лишь Дунькин божок солидно поблёскивал в углу.

— Бери ценную вещь! — с отчаянием крикнул старик Дубосеков и схватил статуэтку.

Напрасно отнекивалась Катя, старик вручил ей божка. Тайком пронесла его Катя в комнату и спрятала в шкафчик, подозревая, что ни папа, ни мама подарков таких не поймут.

Так или эдак, но голова снова поселилась в Катиной комнате, правда, на месте не столь уж видном, как раньше.

Да что там шкафчик какой-то скромной школьницы! Шкафчик хоть и с резьбой на дверках, но цвета бурого, непонятного, со ржавой петлёй и отбитой ножкой, которую заменял деревянный кубик с замызганной буквой «у». В таких ли шкафчиках жить голове? Давайте лучше посетим кабинет профессора Драгосмыслова, большую светлую комнату со множеством самых разнообразных шкафов, от маленьких до огромных. Подойдём к одному, достанем затейливый ключик, вставим в замочную скважину, повернём три раза налево, два раза направо, произнесём слово: «Тюк!» — и…

Нет, неприлично и даже опасно входить в кабинеты без спросу и ключиком открывать чужие шкафы. Пускай уж сам Артабальд Поликанович Драгосмыслов покажет нам, что прячется в его недоступном шкафу.

Профессор Артабальд Поликанович Драгосмыслов достал из кармана затейливый ключик, вставил в замочную скважину, повернул три раза налево, два раза направо, произнёс громко: «Тюк!» — и дверца сразу же распахнулась.

В обитой лиловой материей нише на подставке из белого мрамора красовалась известная нам голова. И какая! Не изделие ловкого кустаря, не продукция резвой артели, не поделка из глины, наспех облитой глазурью третьего сорта. Это была голова истинная, настоящая. Фарфоровая голова!

Когда-то, ещё в дни молодости профессор привёз её из дальней поездки. С тех пор он с нею не расставался. Он любил на неё смотреть, вступать с нею в беседу. Ей он поверял свои мысли, сомнения и даже, даже…

Нет, неприлично шушукаться за углом о вещах столь важных. Пускай уж об этом поведает сам Артабальд Поликанович Драгосмыслов.

— Тебе, тебе поверял я научные планы! — сказал Драгосмыслов, обращаясь к божку.

И это правда. Ни ближайшим сотрудникам, ни отдалённым начальникам, а фарфоровой голове раскрывал он свои грандиозные планы. И только потом, проверив множество раз, сотни раз отмерив, но ещё не отрезав, профессор передавал свою мысль в надёжные руки всего коллектива.

Пускай те и режут.

— Ну что, кумир восходящего солнца, — спросил профессор, — втянет гужок?

«Кумир» смотрел на профессора сонными глазками, вежливо улыбался и обещал удачу. Профессор захлопнул шкаф и вызвал к себе Звонарёва.

— Пора рисковать, Илья! Закраим на полквартона!

— Не втянет гужок, — стоял на своём учёный.

— Загужим.

— А вдруг потревожим кукаретные гущи?

— Не узнаю я тебя, Илья! — воскликнул профессор. — Риск — благородное дело, мы не можем ждать милостей от природы!

— Так-то оно так… — пробормотал Звонарёв. — У нас и сейчас сильный гуж.

— А результат? Нет, нет, давай пол-квартона!

— Не втянет гужок, — упрямо сказал Звонарёв.

— А кроме того, — Драгосмыслов показал глазами наверх, — там ждут. К круглой дате.

Илья Звонарёв вздохнул:

— Бейте меня, Артабальд Поликанович, гнать не могу. Гужок не сгужует.

— Так доведи! — яростно закричал профессор. — Вставь лишний пупырыш! Долго мы будет ждать милостей от природы?

Понимая, что, дожидаясь милостей от природы, можно запросто впасть в немилость, опытный кукаретник снова вздохнул.

— Иди, — коротко приказал Драгосмыслов.

Оставшись один, профессор принялся расхаживать по кабинету. Иногда он останавливался и восклицал:

— Всего полквартона! Нет, надо взять на себя…

Но брать на себя не хотелось, и Драгосмыслов высказывал новую мысль:

— Уговорить, уломать, поставить перед упрямым фактом! Довести этот треклятый гужок!

Гужок, что за странное слово, что за таинственный механизм? Пора, наконец, задуматься, вникнуть и покумекать. Бесполезно искать в словарях и тяжёлых справочниках. Но если заглянуть в обширный и совершенно секретный труд профессора Драгосмыслова, то на странице тысяча триста первой можно найти кое-какие сведения о гужке: «Гужок обладает колёсиком и двумя рожками. В случае отсутствия одного рожка в колёсико добавляют пупырыш, настроенный на кукаретные гущи. Блестящий ободок пупырыша обладает способностью вытянуть из кукаретной гущи так называемый хвостик, что и позволяет гужку втянуть всё кукаретное тулово. Остальное не представляет трудности для опытного кукаретника. Если на тулове имеется бантик, значит, кукаретная весь сохранила свой коблик, если же бантик растрыскан, снова гужуйте гужок, чтобы гуж достиг нужных квартонов».

Что ж, как говорится, и ежу понятно. А если кому-то не очень, отчаиваться не стоит. Мало ли на свете непонятных вещей!

Ночью зазвонил телефон. Ледогоров схватил трубку.

— Это ты, лейтенант? — сказал хриплый голос.

— Я, — с удивлением ответствовал Ледогоров.

— Слышь, брось это всё, — сказал хриплый. — И начальству скажи. Не лезьте куда не надо.

— Кто это говорит? — спросил Ледогоров.

— Голос! — Хриплый захохотал. — Бери завтра отпуск, к морю кати, не мешай хорошему делу.

— Какому делу? — спросил Ледогоров, стараясь продлить разговор.

— Сказал, хорошему. Тебе не понять, не тому учили. Так и передай, голос предупредил, повторять не будет.

Раздались короткие гудки. Ледогоров положил трубку на стол и быстро оделся. Уж он-то знал, как выяснить, откуда звонили.

Ледогоров выбежал к автомату и набрал нужный номер. Не спят серьёзные люди! Через минуту-другую Ледогорову продиктовали цифры. Каково же было его удивление, когда они сложились в номер собственного телефона.

— Выходит, я сам себе позвонил?! — с возмущением выкрикнул Ледогоров. Но на том конце провода ничем помочь не могли и подтвердили, что неизвестный звонил Ледогорову с его же собственного аппарата.

В полном недоумении вернулся домой лейтенант. «Свистулька, что ли, это со мной говорит?» — подумал он. Взял с полки птичку-свистульку и дунул в неё что было сил. «Не то!» — взвизгнула птичка.

Утром кандидат наук Илья Ларионович Звонарёв извлёк из письменного ящика обыкновенный конверт. Однако письмо в нём было не очень обыкновенное. В письме говорилось:

«Что за чушь? — подумал Илья Ларионович Звонарёв. — С другой стороны, откуда им известны секретнейшие дела отдела?»

Вернувшись с работы, усталый учёный получил новый конверт с совсем короткой запиской:

«Что такое «уб»? — соображал кандидат наук. — Убыток? Или тут открыто намекается на убийство?»

Во всяком случае, о неуместных шутках следовало поставить в известность профессора Драгосмыслова.

— Я вовсе не удивлён, — печально сказал Драгосмыслов. — Как будто не знаешь Стократьева, Дулиса и эту толстушку Творожную. Они надо всем смеются. Не верят, не верят! Завистники. А кроме того, их круглики под угрозой. Ведь если отдел не успеет к дате, у нас отнимут белый флажок.

— Печально, печально, — пробормотал Звонарёв.

— Не бойся Дулиса, бойся Творожную. За белый флажок она может пойти на куртаж.

— Скорбно, — вымолвил Звонарёв.

— Так что подумай, Илья. Есть ещё дни. А что? — Профессор потёр ладошки. — Всего полквартона! Бери на себя, дерзай! В твои лета я не ждал милостей от природы!

— Да я и не жду, — уныло проговорил Звонарёв.

— Вот и не жди! Дожми к круглой куте… то есть, как её, дате! Надо докушать кашу!

На том и кончился разговор.

«Полквартона! — сердито говорил себе Звонарёв. — Совсем пустячок. Чтобы дать ещё полквартона, во всём городе придётся выключить свет». И что-то тревожило, сильно тревожило Звонарёва.

«Кто его знает, что там у них», — думал он, поглядывая с опаской на небо.

Пока одни люди стремились проникнуть в небесные дали, другие ходили по земле. Забот на земле всё-таки больше, и особенно там, где среди привычного и понятного творятся совсем непонятные вещи.

— Непонятно! — Полковник Чугун грохнул ладонью об стол и открыл совещание.

Ещё раньше закрыли дверь и украсили её табличкой «Совещание». Правда, как только полковник грохнул ладонью, табличка слетела и ловко скользнула под стол секретарши. Но ни майор Ревунов, ни капитан Карнаух, ни лейтенант Ледогоров об этом не знали, а секретарша решила не замечать.

— Жила тонка? — зловеще спросил полковник, не подозревая, что совещание как бы отменено его тяжёлой ладонью.

— Что волнует меня? — начал майор Ревунов…

При этих словах табличка насторожилась. Майора она смертельно боялась. Это он, майор Ревунов, беспрестанно вешал её на гвоздь и не давал ни сна, ни покоя.

— Меня волнует… — внезапно майор привстал и кинулся в дверь.

— Так и знал, — пробормотал он, распахнув её настежь.

Табличка была разыскана и водворена на место. Теперь уж майор говорил спокойней.

— Голос волнует меня. Этак, пожалуй, заговорит, как товарищ полковник, даст указания.

— А шуточки с телефоном? — строго напомнил Чугун.

— Ясно одно, это целая шайка, — твёрдо сказал Карнаух.

— А кроме того, — Чугун показал глазами наверх, — нужен ажур к круглой дате.

— К круглой всё будет, — заверил майор Ревунов. — Я предлагаю расширенное совещание.

При этих словах табличка за дверью уныло перекосилась.

— А ты, лейтенант? — полковник Чугун обратил к Ледогорову начальственный взгляд. — Как там эксперимент? Даёт ли плоды?

— Плодов пока нет, — смущённо сказал Ледогоров.

Но в то же мгновение выяснилось, что они были. В дверях показалось растерянное лицо секретарши, и голос её сообщил:

— Из Дома игрушки звонят. Это какой-то ужас.

Растерянные продавцы толпились посреди разгромленного Дома игрушки. Заведующая отделом плакала навзрыд. В залах творилось что-то неописуемое. Часть кукол была аккуратно перегрызена пополам, часть растерзана на мелкие кусочки. Огромный плюшевый мишка, манивший с витрины, изодран в клочки. На полу перемешались колёсики от машин и паровозов, обломки конструкторов, обрывки лент, маленьких платьиц и осколки игрушечной посуды. Во всём огромном магазине не осталось ни одной целой игрушки. При этом два десятка божков, собранных для эксперимента, бесследно исчезли.

— А что творится на складе! — рыдала заведующая отделом.

— Когда это произошло? — мрачно спросил полковник Чугун.

— Ночью!

— Кто-нибудь слышал?

— Никто!

— А где директор? — сурово спросил полковник.

Но директора увезла «скорая помощь». Потрясённый разгромом, он потерял сознание. Да и кого не поразит такая картина? У Ледогорова, например, пробежал озноб по спине. Особенно страшны были разбросанные повсюду руки, ноги и головы несчастных кукол. На одну из них лейтенант наступил и тут же отпрыгнул, словно это было живое тело.

— Просто невиданно и неслыханно, — пробормотал капитан Карнаух.

В зале уже работали эксперты. Подъехала машина, из неё выпрыгнул опытный проводник с собакой. Несколько раз мелькнули вспышки. Началось кропотливое следствие.

Куклы беззаботный народ. Во всём мире нет созданий беспечней, чем розовые голубоглазые куклы. Впрочем, глаза у них бывают и чёрные, и зелёные, а волосы встречаются самых разных оттенков. В том же Доме игрушки продавалась, например, кукла с волосами из чистого золота. Что нужно кукле? Конечно, сумочка с зеркальцем да закадычная подружка, какая-нибудь Катя или Маша из начальной школы. В остальном куклы совершенно неприхотливы. Еда? Достаточно манной каши и яблока из пластмассы, причём это яблоко вечное, куклы никогда не вгрызаются в него своими белыми зубками.

Раньше в головы кукол насыпали опилки, но с некоторых пор их головы стали совершенно пустыми, и беззаботность кукол, конечно же, возросла. Они, например, по целым неделям забывали поесть или почистить зубы. Кукла могла пойти в парикмахерскую и заблудиться через двадцать шагов. Не случайно во многих городах стали вешать объявления: «Кукла, если ты заблудилась, встречайся в центре города у фонтана».

А про забывчивость кукол можно рассказывать бесконечно. Одна кукла, например, забыла, где у неё платочек, и искала его три дня. А платочек-то в сумке лежал! Другая зашла не в свою квартиру, стала жить не в своей комнате и причёсываться не своей расчёской.

Не случайно на многих домах появились призывы: «Кукла, запиши свой адрес на ладошке! Если не умеешь писать, запомни! Если не помнишь, выучи наизусть!»

Но и про беззащитность кукол надо сказать. Любой драчун может схватить куклу за ноги и бросить в песочницу. Вот почему девочка с куклой так сторонится мальчика с нехорошим глазом.

Обидеть куклу легко. Легко забыть старую, когда тебе принесли новую. Но есть ли у девочки подружка вернее и простодушней? В минуты, когда тебя никто не поймёт, с кем говорить, как не с куклой? И та слушает, хлопая ясными глазками, поддакивает, а если надо, поплачет и посмеётся вместе.

Нет, что ни говорите, хороший народ эти куклы. Кому же он мог помешать? Кто обратил против них свой злодейский умысел?

В этот день Мисюсь переделала кучу дел. Помыла маленькую тарелочку, завязала бантик на платье и, что самое важное, выучила букву алфавита «Ж».

Эти труды утомили Мисюсь. Хорошо ещё, не пришлось томиться в тёмном портфеле. Сегодня ведь был воскресный, свободный от школы день.

— Ж-ж-ж-ж! — радовалась учёная Мисюсь, а подружка её Катя собиралась с мамой и папой в театр.

— Запру тебя в шкаф, — говорила Катя. — С куклами в театр не пускают. Возьмёшь вязанье и тихо сиди, пока не вернусь.

— Ж-ж-ж-ж! — веселилась Мисюсь.

— Не скучай!

И Катя ушла в театр. На форточку немедленно уселись щеглы Ванька и Встанька.

— Где эта недотёпа? — спросил Ванька.

— В шкафу! — отвечал ему Встанька.

— Охрану ей подавай, — Ванька щипнул клювиком грудку.

— А чего охранять, если она в шкафу? — Встанька тоже щипнул.

— Я знаю, где гречку дают, — сказал Ванька. — Слетаем?

— Запросто! — двенькнул Встанька.

И щеглы, оглянувшись, мгновенно исчезли в листве больших тополей.

А Мисюсь между тем задремала. Вязать ей не очень хотелось, нудная это работа! Мисюсь начал сниться маленький сон. В шкафу пахло старым деревом, поэтому снилось ей дерево. А на дереве висел очень хорошенький апельсинчик. Мисюсь подошла и хотела сорвать, но апельсин упал с ветки и превратился в блестящую голову с хитрой улыбкой. И голова эта вкрадчиво проговорила: «А ты мне понравилась, кукла». Мисюсь проснулась и в темноте различила перед собой ту же улыбку и услышала те же слова:

— А ты мне понравилась, кукла… — Голос стал хриплым, зловещим. — Я куколок оч-ч-чень люблю…

— Оч-чень люблю я кукол… — Голова оскалила страшные редкие зубы.

— Ты кто? — спросила в испуге Мисюсь.

— Я? — Голова хрипло расхохоталась. — Я Голова!

— Это ты нас ломаешь? — пролепетала Мисюсь, прижимая к себе вязанье.

— Ломаю? — Голова снова захохотала. — Дурочка! Я навожу порядок. Хватит в игрушки играть.

— Ж-ж-жуть, — проговорила Мисюсь.

— Боишься? Не бойся. Тебя я не трону. Но если расскажешь подружке, съем тебя и её.

— Ой! — вскрикнула в страхе Мисюсь.

— Я всё могу съесть. Смотри. — Словно клещами, Голова вцепилась зубами в железный крючок и разжевала его с ужасающим лязгом.

Мисюсь онемела. Голова выплюнула разжёванный гвоздь и подмигнула Мисюсь.

— Я самый великий ум во вселенной. Меня позвали, и я пришёл. Хватит в игрушки играть, надо дело делать. Грязно у вас, противно. Земля должна быть гладкой и круглой, как моя голова. А то понаставили тут домов, деревьев!

— А я на дереве видела апельсинчик, — пролепетала Мисюсь.

— Тьфу! — Голова выплюнула остаток шляпки. — Апельсинчик! Вот кинут мне полквартона, за дело возьмусь. Сначала все камни поем, потом дома и заводы. А на игрушках я упражняюсь.

— Боюсь… — прошептала Мисюсь.

— Сказал, не трясись! Ты будешь мой друг. Друзей я не ем. Хочешь поиграю тебе на рояле?

— Мне выходить не велели, — робко сказала Мисюсь.

Голова захохотала:

— Это они тебя прячут. Но меня не обманешь, я всё рассчитал. Пойдём играть на рояле.

Голова с хрустом вгрызлась в деревянную дверку и мигом проела в ней огромную дырку. Ещё через миг, сама не зная как, Мисюсь оказалась вместе с Головой в гостиной.

Голова боднула блестящую крышку рояля и тяжело прошлась по клавишам. Зазвучала музыка. И музыка эта была не страшной, а скорее странной.

— Люблю играть на рояле, — проговорила Голова. — Как наиграюсь, разгрызу. Каждую струнку перекушу. Вкусные небось струнки, пальчики оближешь.

Голова продолжала играть, время от времени закатывая глаза от наслаждения.

— Попадаются вкусные вещи, — ворковала она. — Игрушки из глины у деда мне очень по вкусу. А детская железная кроватка на прошлой неделе?

Лоб Головы лоснился. Синие губы растягивались в блаженной улыбке. Музыка и вправду была очень странной.

— Нет, не могу! — постанывала Голова. — Сейчас начну кушать рояль. Как он звучит!

В это мгновение на форточке возникла серая птичка. За ней тотчас примчались запыхавшиеся щеглы Ванька и Встанька. Вид у них был виноватый, на клювах висели крошки гречневой каши.

— О, как я играю, — вскрикивала Голова. — Какой я великий игрок! Сейчас, сейчас доиграю и разгрызу каждую струнку! И ты убедишься, кукла, какой я хороший и верный друг…

Музыка доиграла. Томно прикрыв глаза, Голова некоторое время молча смотрела на клавиши. Потом пасть её широко раскрылась, остро блеснули зубы…

В этот миг серая птичка собралась в упругий комок и пулей метнулась с форточки. Удар был меткий и сильный. Голова рухнула на пол и разбилась вдребезги.

Тотчас щеглы Ванька и Встанька кинулись к кукле, крепко схватили клювами оборки платья и вместе с Мисюсь проскользнули в форточку.

— За мной! — крикнула серая птичка.

Мисюсь перевернулась в воздухе вверх ногами, и всё, что успела заметить, так это изумлённый взор прохожего, поражённого тем, что кукла пролетела над его головой.

«Я, кажется, схожу с ума», — думал лейтенант Ледогоров.

Он ничего не понимал. Уже июнь на дворе, а следствие с каждым днём всё дальше заходило в тупик. После истории с Домом игрушки пропажа какой-то куклы и куча осколков в гостиной у Звонарёвых никого не удивила.

Ледогоров осмотрел изуродованный шкафчик, поговорил с хозяевами, но делал всё это вяло, без интереса. Давно уже знал, что с обычными мерками подходить к этому делу нельзя.

— Когда же всё это кончится?! — воскликнула Вера Петровна.

— Очень скоро, — со значением пообещал Ледогоров и отправился размышлять.

Дома он повалился на родной драный диван и засунул в рот свистулечку деда. Удивительная всё же была свистулька. Такие порой выводила рулады, а иногда молчала, сколько в неё ни дуй.

«Вариант первый, — сказал себе Ледогоров. — Сумасшедший, у которого в детстве отняли игрушки. Теперь он мстит».

«Не то», — пискнула птичка.

«Или банда преступников. Отвлекают, путают нас, а сами готовят крупное дело».

«Не то», — пискнула птичка.

«Так что остаётся? Не сумасшедший, не банда, тогда, может быть, нечистая сила?»

Птичка молчала.

«Какой-нибудь злобный карлик из сказки?»

«То, то!» — внезапно заверещала птичка.

Ледогоров хмыкнул и уставился в потолок. Конечно, в детстве ему доводилось читать сказки и фантастические романы.

Но детство давно прошло, хоть и оставило приятные воспоминания. Ледогоров вздохнул.

Люди со звёздочками молча стояли у карты. Теперь она сплошь пестрела флажками. Красная сыпь угрожающе раздавалась, вот-вот грозя пересечь границы района.

— Кругами идёт, — сказал капитан Карнаух. — Только у бульвара нарост.

— Сегодня оттуда ещё три звонка, — сообщил Ледогоров и укрепил на карте новые флажки.

— Что волнует меня… — начал майор Ревунов.

— Всех нас волнует одно и то же, — обрезал его полковник Чугун. — Если к круглой не прекратим, то… — И Чугун показал глазами наверх.

— Надо решать, — сказал капитан Карнаух.

Но оказалось, что там, куда показывал глазами полковник Чугун, уже решили. Дверь отворилась, и стремительной походкой в комнату вошёл стройный седой генерал. Не теряя времени даром, он подошёл к карте и сразу заметил нарост.

— Здесь? — спросил он.

— Судя по всему, — ответил полковник Чугун.

— Триста человек хватит?

Полковник Чугун замялся.

— Надо побольше, — подсказал капитан Карнаух.

— Сколько? — строго спросил генерал. — Не тяните.

— Пятьсот! — с отчаянием вымолвил Карнаух.

Генерал задумался.

— А где гарантия? — спросил он.

Все молчали.

— Подумаем. — Генерал обвёл подчинённых суровым взглядом. — Есть ещё мнения?

Ледогоров покраснел. Тотчас орлиный взор генерала поймал смущение лейтенанта.

— Ну, — сказал он.

— Товарищ генерал, — Ледогоров замялся. — Может, это особый случай…

— Не мычите! — стегнул генерал.

— Может, и не преступник, может, что-то совсем необычное… Болезнь природы, пришельцы…

Майор Ревунов онемел, полковник Чугун опешил, а капитан Карнаух посмотрел на Ледогорова с сожалением. Что касается генерала, то в глазах его мелькнул даже некоторый интерес.

— Сколько служит? — спросил он довольно мягко.

— Первое дело, — поспешно сообщил Карнаух.

Генерал замолчал, вспоминая, вероятно, своё давнее первое дело. Глаза его подёрнулись лёгкой дымкой. Дымку, впрочем, немедленно сменил твёрдый блеск, и генерал выговорил внятно и грозно:

— Операцию назначаю на двадцать четыре ноль-ноль, перед круглой. Желаю успеха, орлы!

Расторопные щеглы мигом вознесли куклу на крышу высокого дома. Здесь, у разбитого слухового окна их поджидала серая птичка.

Летать вверх ногами не очень приятно даже и кукле. Мисюсь была в забытьи.

— Поверните её затылком к солнцу, — приказала птичка.

Щеглы исполнили. День был на редкость солнечный, ясный. С неба лился на землю золотой жаркий свет.

Птичка крылом откинула волосы куклы и, прицелившись, крепко ударила клювом в затылок. В кукольной голове появилась едва приметная трещина.

— Сейчас её голова наполнится солнечным светом, — сказала птичка. И точно, головка Мисюсь словно бы засветилась изнутри. Щёки порозовели, голубые глаза приоткрылись. Птичка же снова притронулась клювом, потёрла чуть-чуть, и трещинка бесследно исчезла. Мисюсь потянулась. Вздохнула.

— Где я? — спросила она.

— Здравствуй, — сказала птичка.

— Где я? — снова спросила Мисюсь.

— На крыше, как видишь, — ответила птичка.

— Как странно, что птицы разговаривают.

— Да ведь и куклы не очень словоохотливы, — заметила птичка. — Но теперь ты не обычная кукла. Твоя голова наполнена солнечным светом.

Мисюсь потрогала свою голову. Она была тёплой, а мысли ясные и простые.

— Я вижу, ты не обычная птица, — сказала Мисюсь. — На земле таких птиц не бывает.

— Да, — ответила птица. — Я из другого мира.

— Ты борешься с Головой?

— Угадала.

— Но она ведь разбилась.

— Разбилась только одна. Но Голова может существовать в любой. Их уже наплодились тысячи.

— Где же она сама?

— Далеко. Так далеко, что и представить трудно.

— Но как же она добралась до нас?

— В том и вопрос. Виноваты люди. Они направили в небо луч, они ищут братьев по разуму, а наткнулись на врага. По этому лучу Голова посылает сюда недобрые мысли.

— Это злобный карлик?

Птичка рассмеялась:

— Нет, целая планета, огромная, круглая и пустая. Планета, состоящая из одной головы. И эта Голова наполнена злыми мыслями.

— Неужели нет ни одной доброй?

Птичка вздохнула:

— Была. Ты видишь её перед собой. Голова сумела вытолкнуть из себя единственную хорошую мысль. Теперь я летаю вокруг неё наподобие спутника, но не теряю надежды вернуться.

— Но одна добрая мысль — это так мало! — воскликнула Мисюсь.

— Надо спешить, — ответила птичка. — Голова хитра. Она умеет плодиться в виде божков, она может говорить разными голосами, звонить без всякого телефона и даже играть на рояле.

— О, я слышала! — сказала Мисюсь.

— Она хочет, чтобы учёные усилили луч. Пока она может ломать лишь игрушки, но если усилится луч, всё будет разрушено, всё исчезнет с лица земли. Голова признаёт только пустую гладкую поверхность.

— Это ужасно! — прошептала Мисюсь.

— Но если мне удастся вернуться внутрь Головы, всё изменится, — сказала птичка. — Не забывай, я очень хорошая, очень добрая мысль. Но надо проникнуть. И ты мне в этом поможешь.

— Я готова! — с жаром сказала Мисюсь.

— Люди теперь недоверчивы. Их наука перестала быть доброй, она им приносит зло.

— Мы их спасём! — воскликнула кукла.

— Тогда приступим к работе. — И добавила повелительно: — Чертёж!

Щеглы тотчас вытащили из водосточной трубы бумажную трубку и развернули её перед куклой. Хорошо, что рядом не было профессора Драгосмыслова и его сотрудников. Они бы весьма удивились, увидев, как на крыше под лучами весеннего солнца какая-то кукла и несколько птичек внимательно изучают чертёж их секретнейшего, невиданного доселе устройства.

Да, профессор Драгосмыслов и его драгоценные сотрудники были далеко. Собственно, они были всё там же, за дверью с табличкой: «Отдел кукаретных гущ».

Здесь были все. И крошечный Дулис, и толстушка Творожная, и высоченный Стократьев, носивший ботинки шестьдесят седьмого размера. Был и ещё один человек, в котором покупатели Птичьего рынка не без удивления узнали бы красноносого Дуньку. Только теперь это был не Дунька, а Евдоким Пистонович Даровых.

Неведомая сила устроила Дуньку в отдел кукаретных гущ на должность ответственного за никелировку. Сказать по правде, должности такой не было, но профессор Драгосмыслов давно поговаривал, что не всё в отделе блестит как надо. Теперь красноносый Дунька, он же Евдоким Пистонович Даровых, расхаживал с мягкой тряпочкой и протирал всё, от дверных ручек до никелированных краников и ободков пупырыша.

Новый сотрудник так полюбился профессору Драгосмыслову, что он пригласил его на важнейшее совещание, которое начал торжественной речью:

— Мы приближаемся к круглой куте… то есть, как её, дате. Чем отметим её? Будем, как прежде, ждать милостей от природы или дерзнём? Кто возьмёт на себя? Прошу высказать мнения по этой куте… то есть, как её, теме!

Крошечный Дулис залез на стул и, держась за спинку, сказал:

— Я не беру на себя, всё равно не дадут. Поэтому пусть берёт Звонарёв. — Дулис слез со стула, вытащил платок и вытер разгорячённый лоб. Поднялась толстушка Творожная:

— Товарищи! Если у нас отнимут белый флажок, я повешусь! Звонарёв, как вам не стыдно мучить людей? Что вы вцепились в эти несчастные полквартона? — Творожная зарыдала.

— Спокойно, друзья, спокойно, — благодушно сказал Драгосмыслов. — Какие ещё имеются мнения?

Стократьев не стал вставать, его голова и так едва не упиралась в потолок, он только пристукнул шестьдесят седьмого размера башмаками и громко сказал:

— Звонарёв должен взять на себя!

— И не подумаю! — в отчаянии выкрикнул Звонарёв. — Вы не хуже меня знаете, что не втянет гужок!

— А круглая кутя? — Стократьев угрожающе приподнялся.

— А круглики? — взвизгнула толстушка Творожная.

— Спокойно, друзья, спокойно. — Милостивый взор Драгосмыслова обратился в сторону Дуньки. — Какие ещё имеются кути… э… то есть мнения?

Неведомая сила подняла Дуньку с места и заставила проговорить:

— Чего там болтать, голосовать надо!

Воцарилось молчание.

— Кто, мол, за то, чтобы Звонарёв взял на себя? И все разговоры.

— Прекрасная мысль! — воскликнул профессор.

— Дело! — сказал Стократьев.

— Я требую голосования! — закричала Творожная.

Не успел Звонарёв возразить, как голосование состоялось.

Результаты его были яснее ясного. Четыре сотрудника подняли руки за то, чтобы «Звонарёв взял на себя». Профессор Драгосмыслов осмотрительно воздержался, но мягко подвёл итог:

— Не трепыхайся, Илья. Риск — благородное дело. Гужёвку начнём в двадцать четыре ноль-ноль перед круглой кутей.

Не сидели без дела и дети. По предложению умельца Гуськова был создан Совет Потерпевших. Кроме Гуськова в него вошли четвероклассницы Аня Кольцова и Звонарёва Катя.

Забыты старые распри, обиды и подозрения. Теперь-то уж было ясно, что не Гуськов изуродовал куклу Кольцовой и не Кольцова сломала фрегат с красивым названием «Стелла Мария». Во всём виноват был злодей, разбивший множество кораблей и кукол. Этого злодея дети решили поймать.

Умелец Гуськов предложил свой план. Девочки увидели старую, потрёпанную куклу.

— Близко не подходить! — предупредил Гуськов.

Он развернул большой лист бумаги и повесил его на забор. Кукла словно бы приготовилась посмотреть кино.

— Внимание! — крикнул Гуськов и дёрнул куклу за чёрный жгутик косы.

Кино получилось на удивление странное. Из широко раскрытых кукольных глаз хлынули две ядовито-зелёные струи и с плеском разбились о белоснежный лист. Девочки вздрогнули. Одна из капель, отпрыгнув, попала на платье Кольцовой и расплылась там зелёной кляксой.

— Чернила несмываемые! — торжественно объявил Гуськов.

Задумка была ясна. Злодей подбирается к кукле, хватает жадной рукой за косичку, а кукла делает его вечнозелёным.

Кольцова зачарованно глядела на своё красивое, но теперь испорченное платье, а смышлёная Катя задала вопрос:

— Ты хочешь сделать их много?

— Ясно, — ответил Гуськов.

Он развернул новый лист. На нём оказалась карта района, правда, не такая внушительная, как у людей со звёздочками, но верная и удобная. А самое главное, на ней красовался такой же выступ, направленный в сторону бульвара. Откуда и как добывал Гуськов свои сведения, как сделал карту, оставалось неясным. Да что выяснять, если даже несмываемые вечнозелёные чернила Гуськов изготовил сам, не говоря уж о хитроумном устройстве, заставлявшем куклу так бурно рыдать.

Гуськов уткнул палец в выступ:

— Здесь будем ждать.

В ближайшие дни предстояло собрать беспризорных кукол, вооружить их изобретением Гуськова, расставить засаду, а затем ловить зелёного человека.

— Но почему ты думаешь, что он дёрнет её за косичку? — спросила Катя.

— Обязательно дёрнет, — убеждённо ответил Гуськов. — Все дёргают, а он обязательно.

Кольцова всё продолжала глядеть на платье, и в голове её крутилась привычная фраза: «Хорошенькая получается икебана».

Не дремал и старик Дубосеков. Поздним вечером он вышел с палкой в руке и отправился в ближний парк, где огромные тополя копили свой нежный пух на июньские снегопады.

С детства помнил старик Дубосеков страшную сказку про Верзилу с огненным глазом.

Днём Верзила прятался в старом дупле, а ночью выходил на охоту.

«Это он, — размышлял старик Дубосеков, — кому же ещё?»

Дубосеков крался по парку, вглядываясь в темноту. Несмотря на почтенный возраст, он видел отлично, да и к тому же огненный глаз неминуемо должен был выдать Верзилу.

«Это он, — думал старик, — ещё мать говорила, что Верзила любит ломать игрушки».

Дубосеков взвешивал на руке тяжёлую палку и прикидывал, как поймает и отдубасит Верзилу.

Самое странное, что огненный глаз появился. Он мелькнул среди чёрных деревьев, остановился на миг, а потом двинулся прямо на Дубосекова. Старик сжал палку в руках.

Шурша и пыхтя, Верзила ломился сквозь мелкий кустарник. Он был огромен. Дубосеков засомневался даже, сможет ли достать палкой до головы. Старик пошарил ногой, обнаружил пенёк и влез на него для удобства. В этот миг Верзила поравнялся с засадой, Дубосеков поднял своё оружие, но замер, остановленный криком:

— Сержант Верзилин! — Окрик был дальним, но властным.

— Здесь! — громогласно отозвался великан, просигналив во тьму своим огненным глазом, проще сказать, фонарём.

— Осмотрите берёзовую аллею!

— Есть! — отозвался сержант и, чуть не свалив Дубосекова, круто взял в сторону.

Изумлённый таким поворотом событий, Дубосеков выронил палку. Дома, обмакнув гусиное перо в самые лучшие фиолетовые чернила, он записал:

Старик трещал и брызгал пером, за окном сгущалась синяя мгла. Приближалась ночь перед круглой кутей.

Светлы июньские ночи. Но ночь перед круглой кутей оказалась на редкость тёмной. Возможно, это было затмение июньского света, случавшееся раз в тысячу лет, а может быть, просто каприз природы. Во всяком случае, к половине двенадцатого было темно, хоть выколи глаз. Необъятные кукаретные гущи раскинулись над засыпающим городом. В глубине их что-то мигало, искрилось и волновалось. Метались неясные тени, чернели бездонные провалы, вспыхивали белые нити.

Это была необыкновенная ночь. Если кто-то засыпал, то множество людей собиралось бодрствовать. К Матвеевским бульварам бесшумно подкатывали машины и незаметно останавливались в переулках. Из них так же бесшумно и незаметно выпрыгивали люди и растекались по подъездам, дворам, чердакам и скверам. Все эти люди собирались ловить преступника.

Крался вдоль домов осторожный школьник с рюкзаком за плечами. Иногда он вытаскивал из рюкзака куклу и устраивал её то на лавке у подъезда, то на низком подоконнике, то в песочнице для детей. Задача его была тоже ясна.

Если люди в районе бульваров старались казаться незаметными, то люди в голубых халатах ничего не скрывали, хотя и были укрыты от посторонних глаз: сиял свет в круглом зале, гордо высилась зеркальная колонна, сосредоточенные кукаретники в который раз проверяли свои чудодейственные приборы. Они готовились к великому достижению.

Готовились и в другом месте. На необъятном пустыре, возникшем после сноса ненужного никому квартала, происходило что-то необычное.

Угрюмый пустырь был укрыт от города длинным серым забором, украшенным смелыми надписями, рожицами и объявлениями. Тут начали рыть котлован для огромного здания, назначение которого было неясно. А поскольку назначение так и осталось неясным, котлован был заброшен и сам по себе превратился в помойную яму невиданной величины.

На пустыре проживали бездомные псы и юркие крысы. Между ними шла неустанная война. Но в эту ночь крыс и собак как ветром сдуло, зато другие существа заполнили незадачливый котлован.

Если бы кто-то осмелился заглянуть туда в эту ночь, он бы отшатнулся в испуге. Всё дно котлована кишело месивом из лоснящихся тел. Они подпрыгивали, стукались друг о друга, тёрлись, отчего к небу поднимался тяжёлый утробный звук.

Внезапно на краю котлована появилась знакомая нам Голова. Это была фарфоровая Голова профессора Драгосмыслова. Как она оказалась здесь, какие силы собрали сюда тысячи прочих голов, сказать невозможно. Но ясно, что все они вместе соединились в решающий час.

— Я Голова! — хрипло и гулко выкрикнул фарфоровый предводитель. Тотчас утробный стук прекратился, море голов затихло, внимая своему вожаку.

— Я в каждом из вас! Вы моя мощь и надежда! А ну, покажите зубы.

Тотчас с лязгом распахнулись тысяча пастей и захлопнулись, выбросив искры. От этого лязга шарахнулись в стороны собаки и крысы, ожидавшие за забором конца неожиданного нашествия.

— С такими зубами нам всё по зубам! — крикнула Голова. — Мы переделаем мир! Он будет ровным и гладким! Мы срежем каждый бугорок, каждый кустик, засыплем каждую ямку! Мы наведём здесь порядок!

Головы дружно щёлкнули челюстями.

— Живущие на земле возгордились. — Голова обвела взглядом своих солдат. — Они твердят: «Человек — это звучит гордо». Ха-ха! Презренные! Разве они не знают, что гордо звучит только одна Голова! Голова и только Голова звучит гордо!

— Голова звучит гордо! — проскрежетали тысячи челюстей.

— Кто сомневался? — спросила Голова. — Может, найдутся слабые, гнилозубые, мягкоголовые? Таких мы закопаем в помойной яме!

Цокот одобрения прокатился по котловану.

— Может, кто-то собрался жалеть кукол с голубыми глазами? Нет ничего на свете вреднее кукол! Они набиваются к вам в друзья, выведывают военные тайны, а потом предают и убегают к своим хозяйкам. Смерть куклам!

— Смерть! — громыхнул котлован.

— А также другим игрушкам. Нет ничего вреднее игрушек! Может, кому-то хочется поиграть, забыться, бросить главное дело? Смерть игрушкам!

— Смерть! — загремели глиняные солдаты.

— У меня, например, в детстве была игрушка, — в голосе Головы послышалась обида, — называлась Добрая Мысль. Но она не хотела со мной играть, так я её выкинула! — Голова обвела соратников торжествующим взором. — Хватит играть! Пора жить серьёзно! Всё должно быть ровно, чисто, отмыто, отглажено, отутюжено, отшлифовано и подметено! Ни одной соринки, ни одной пылинки, ни одного мыльного пузыря! Не должно быть ветра, снега, дождя и других беспорядков погоды. Смерть погоде! Смерть кустам и деревьям! Смерть всему лишнему, смерть беспорядку!

— Смерть! — отозвался котлован.

— Я верю в вас, братья! — Голова помолчала. — А теперь по местам! Бегам-буарам-бугавок!

— Бегам-буарам-бугавок! — глухо прокатилось по морю голов, и тотчас оно взорвалось бурым фонтаном, рассеявшись по сторонам.

Фарфоровая Голова очутилась за дверцей шкафа в кабинете профессора, а остальные там, где находились до этого, — в квартирах, подвалах и на прилавках.

С одной из них чуть не столкнулась Мисюсь, влекомая по воздуху к старому особняку.

Ванька и Встанька ловко протащили Мисюсь в форточку и поставили её на подоконник. Ещё через мгновение она сидела на постели Кати.

Катя спала. Сегодня луна не струила свой бледный свет. Её вообще не было, только отблеск ночных фонарей колебался на белой подушке. Мисюсь прикоснулась к Катиной голове и погладила распавшиеся пряди. Катя открыла глаза.

— Это ты? — спросила она.

— Здравствуй, — прошептала Мисюсь.

— Как хорошо, — сказала Катя, — я давно ждала, что ты мне приснишься.

Она взяла маленькую руку Мисюсь:

— Какая тёплая. А я болела. Куда ты пропала?

— Меня унесли две птицы, — ответила Мисюсь.

— Ах, птицы! Я так и знала! — воскликнула Катя. — А там хорошо?

— Да, — сказала Мисюсь. — Мы грелись на солнце, а потом моя голова наполнилась солнечным светом.

Катя потрогала головку Мисюсь. Сквозь золотые локоны струилось сияние.

— Как жалко, что это сон, — проговорила Катя. — Я хотела сходить с тобой в зоопарк. Там есть жёлтая кошка с чёрными полосами, она всегда на меня смотрит.

— Я видела эту кошку, — сказала Мисюсь.

— Странная, странная кошка, — задумчиво проговорила Катя.

— Ты ей понравилась, — сказала Мисюсь.

— Ах, Мисюсь, — Катя вздохнула, — меня никто не понимает… — На глаза её навернулись слёзы. — Даже мама. Она, например, считает, что ты простая игрушка. Можно купить другую.

— Но мы-то понимаем друг друга, — значительно проговорила Мисюсь.

— Да, да, — пролепетала Катя, — жалко, что это сон. Во сне всё понятно и просто. Я не хочу расставаться с тобой, Мисюсь. — Слёзы покатились по её щекам.

Мисюсь заботливо вытерла их тёплой ладошкой и погладила Катю по голове.

— Ничего, ничего, — проговорила Катя, — это я так. Я стала ужасная плакса. Мне надоела арифметика, и я не хочу учиться.

— Но ты же сама учила меня, — возразила Мисюсь.

— Да, да, — Катя вздохнула, — я понимаю, что так надо.

— Ты учила всем помогать и жалеть бездомных животных.

Катя немножечко оживилась:

— Мы будем учиться вместе, Мисюсь! Я слышала, скоро откроют школу для кукол. Я попрошусь туда вместе с тобой.

— Хорошо бы! — сказала Мисюсь. Они ещё долго шептались, и этот славный ночной разговор мог продолжаться до самого рассвета, но щеглы Ванька и Встанька застучали клювами по стеклу.

— Мне пора, — сказала Мисюсь.

— Так скоро? — с сожалением воскликнула Катя.

— Я завтра вернусь, — обещала Мисюсь.

— Правда вернёшься?

— Рано утром.

— Когда я проснусь?

— Ты ещё будешь спать.

— Оставайся сейчас, — попросила Катя.

— У меня очень важное дело, — сказала Мисюсь.

— Расскажи, расскажи! — воскликнула Катя.

— Сейчас не время, — сказала Мисюсь.

Щеглы тут же постукали клювами, поторапливая Мисюсь.

— Смотри же, — сказала Катя, — я жду тебя утром. Хоть сумочку мне оставь.

— Сумочку не могу. — Мисюсь приоткрыла сумку. — Зеркальце вот возьми.

Катя зажала зеркальце в руке.

— До свидания, — сказала Мисюсь и вскарабкалась на подоконник.

Катя видела, как её подхватили птицы, как мелькнуло в листве белое платьице. На этом сон оборвался, только ветерком пахнуло в окно. Катя закрыла глаза и с удовольствием подумала, какие бывают хорошие сны. Она думала минуту, другую, а потом и вправду заснула.

Профессор Драгосмыслов достал из кармана затейливый ключик, вставил в замочную скважину, повернул три раза налево, два раза направо, произнёс громко: «Тюк!» — и дверца шкафчика отворилась.

«Затюкал», — злобно подумала Голова, но в то же время на лице её расплылась вежливая улыбка.

Профессор Драгосмыслов посмотрел на часы.

— Двадцать три двадцать две, — сказал он. — Ну что, кумир восходящего солнца, пришёл наш час?

«Мой час!» — подумала Голова.

— Сейчас закраим на полквартона и своего добьёмся!

«Добьёмся, но только моего», — мысленно ответила Голова и угодливо наклонилась.

— Это будет величайшее достижение кукаретных наук! — громко сказал профессор и, поведя рукой поверх разноцветных кнопок, нажал зелёную. Тотчас в дверях возникли люди в зелёных фуражках.

— Распутаньте корреспондента, — приказал профессор, — он увековечит наш образ в веках!

Тем временем Дулис, Творожная и Стократьев тащили в зал упиравшегося Звонарёва. Рядом шествовал Евдоким Пистонович Даровых и протирал тряпочкой никелированные пуговицы на голубых халатах.

— Не втянет гужок! — кричал отчаянно Звонарёв.

— Собрание постановило, — гудел Стократьев.

— И всего-то — повернуть ободок, — увещевала Творожная.

— Опыт не подготовлен! — кричал Звонарёв.

— Молчать! — пискнул Дулис.

В это мгновение в зал торжественно вступил профессор Артабальд Поликанович Драгосмыслов. За ним вкатился красный от возбуждения корреспондент.

Профессор Драгосмыслов взглянул на часы.

— Друзья! — сказал он. — Осталось всего пять минут. Всего лишь каких-нибудь триста секунд до. Но и этого много! Я принял решение гужевать досрочно! Мотнём полквартона в двадцать три пятьдесят девять!

— Я восхищаюсь вами! — выкрикнул корреспондент.

— Всем перейти в кукаретную! — приказал профессор.

Дулис, Творожная и Стократьев кинулись на Звонарёва и потащили его в кукаретную. Просторный зал опустел. Огромная никелированная колонна гордо сияла, бросая блики на белые стены.

Раньше это называлось облавой. Ничего другого люди со звёздочками придумать не могли. Была изучена тщательно карта района. Каждая подворотня, каждый сквозной подъезд взяты на учёт, в каждом дворике помечены тёмные, сомнительные углы.

Тайно, чтобы не беспокоить жильцов, узнали, в каких квартирах обосновались божки, где много игрушек, в особенности новых привлекательных кукол.

Сотни серьёзных людей заняли свои посты, причём постарались «исчезнуть», как приказал генерал. Несколько человек, например, забрались на деревья, а один даже в дворницкий ящик, где хранились вёдра и мётлы.

— Лично проверю, — сказал генерал, посмотрев на часы.

Да, решительно было некуда деваться участникам шайки, и, существуй она в самом деле, этой же ночью её безобразиям был бы положен конец. Седой генерал снова взглянул на светящийся циферблат.

— Осталась минута, — проговорил он.

И в эту минуту всюду погас свет. Мрак накрыл город чёрным платком. Погасли даже фонарики в руках милиционеров. Погасли безотказные часы генерала. И только глиняные божки, где бы они ни стояли, стали накаляться сумрачным красноватым светом.

Из бесконечной дали от огромного чёрного шара потекли к земле тревожные токи. Они скользили по ослепительному лучу, протянувшемуся из жерла блестящей колонны. Эти токи насыщали головы страшной силой. Вот-вот эта сила должна была начать беспощадное разрушение.

Город спал, и мало кого эта тьма испугала. В конце концов, если гаснет свет, его ведь опять зажигают.

Мисюсь была спокойна.

Щеглы доставили её точно минута в минуту. Форточка, как всегда, открыта. В круглом зале не было никого, учёные заперлись в кукаретной. Здесь же слегка искрился, потрескивал воздух, розовое сияние шло от колонны, людям находиться тут было опасно.

Кукла — другое дело. Другое дело и необычная птичка по имени Добрая Мысль. Птичка с алыми крапинами готовилась в дальний путь. Тот же луч, который гнал на землю страшные токи, мог вернуть Добрую Мысль в неразумную Голову. Нужно было только дождаться, когда последняя злоба покинет Голову, и перекрыть светящийся луч. Тогда Добрая Мысль могла проскользнуть по нему обратно, а все злые, отрезанные от Головы, тут же превратились бы в совершенно безвредную плесень.

И всё это предстояло сделать Мисюсь.

— Пора, — деловито сказала птичка.

Мисюсь спрыгнула на подоконник и открыла сумочку. Здесь позванивали какие-то ключики, отвёртки и молоточки.

В следующий миг Мисюсь была у колонны. Быстро и ловко она открутила несколько винтов и открыла полукруглую дверку. Из неё полыхнуло сиреневым пламенем.

— Прощай, — сказала птичка. — Я буду посещать тебя в снах.

— Счастливо! — сказала Мисюсь.

— И вы прощайте, щеглы. Спасибо за помощь.

— Прощай, королева! — крикнули Ванька и Встанька, прячась за окном от губительного сияния.

— И помните, что даже одна хорошая мысль может совершить чудо, — сказала птичка и тут же исчезла в сиреневом жаре.

Мисюсь захлопнула дверку и быстро завинтила её. Дальше всё шло по хорошо подготовленному плану. Мисюсь подкатила к колонне лесенку на колёсах, взобралась по ней и открутила другие винты. Распахнулась новая дверка, оттуда сверкнуло уже зелёным.

Колонна напряжённо гудела, совершая невиданную работу. Её разрез напоминал крупное сито, сквозь это сито неслись в пространство ослепительные волокна, направленные к далёкой чёрной планете.

Мисюсь ловко подкручивала колёсики, ручки, кое-где постукивала молотком, и волокна одно за другим пропадали, перекрытые заглушками из стекловидной массы. Оставалась самая крупная ячейка сита и самое толстое волокно.

Мисюсь пошарила рукой и не нашла нужного крана. Но куда же он подевался? Мисюсь хорошо помнила чертёж, помнила этот кран, похожий на никелевый шарик. Но шарика не было, на его месте чернела пустая резьба.

Ах, знала бы наша Мисюсь, что этот необходимейший кран, этот привлекательный шарик болтался сейчас в кармане халата Евдокима Пистоновича Даровых. Нет, не сдержался Дунька и проявил свой нрав. В очередной раз доводя всё до блеска, он взял да и отвернул краник. Взял да и положил его прямо в карман. Просто так, по привычке. Он всегда что-то опускал в карман и очень любил блестящие вещи. Краник был первой его добычей на посту ответственного за никелировку.

А секунды пели. Голова Мисюсь работала чётко и ясно. Почти весь луч перекрыт. Добрая Мысль готова скользнуть наверх, но Голова ещё питает божков страшной силой. Ещё мгновение, другое, и случится непоправимое. Добрая Мысль уже никогда не достигнет чёрной планеты, а злая сила примется за опустошение Земли.

Мисюсь попробовала двинуть заглушку рукой. Куда там! Без крана ничего не выйдет. Но как перекрыть последнее волокно, как остановить горячее гудение колонны?

Она оглянулась вокруг. Ни одной лишней вещи не было в круглом зале, в руках только маленькая отвёртка, молоток.

Гудение нарастало. Проступил в нём визгливый торжествующий звук. Волокно накалялось, превращаясь в багровый огнедышащий столб.

«Пора», — подсказал ей внутренний голос.

Она вспомнила Катю, представила её ночной безмятежный сон, крадущуюся к постели ужасную Голову, и уж ни о чём не думая, а только крикнув тихонечко: «Мама!» — кинулась в этот столб, закрыв своим маленьким телом последнее отверстие сита.

Тут же раздался ужасный треск. Что-то лопнуло, разорвалось, огненный столб пропал, и серый пар с шипением окутал разом померкшую колонну. Во всём городе вспыхнул свет. Встревоженные люди в голубых халатах кинулись в зал, где дымилось вышедшее из строя чудо науки.

Катя проснулась, когда солнце тронуло уголок окна и зажгло на стене яркие блики.

«Хорошо», — подумала Катя.

Тут же ей вспомнился сон, тёплая ладошка Мисюсь и её тихие ласковые слова.

«Чудо», — подумала Катя.

За окном цвенькали птицы, шаркал метлою дворник, по бульварам катились машины. День обещал быть хорошим.

«Где ты, Мисюсь?» — подумала Катя.

Что-то мешало, и Катя вдруг поняла, что ладонь её крепко зажата. Она вытащила руку из-под одеяла и разжала пальцы. В утреннем свете комнаты остро блеснуло круглое зеркальце.

Той ночью случилось много чудес, маленьких и больших.

В тёмном небе вспыхнула новая звезда, и как раз там, где скрывалась чёрная планета. Одновременно рассыпались в пыль все божки. И те, что красовались в домах, и те, что прятались на пыльных складах и в магазинах. Далее «кумир восходящего солнца», любимый собеседник профессора Драгосмыслова, и тот развалился на мелкие куски. Причём осколки эти тотчас покрыла зеленоватая плесень.

В той части города, где развернулись события, неожиданно пожелтела на деревьях листва и начался самый настоящий осенний листопад.

Зато свистулька в кармане лейтенанта Ледогорова неожиданно по-весеннему запела. Да, в тот самый момент, когда в городе вспыхнул свет и пали на землю листья. Свистулька бойко исполнила модную песенку, повергнув в крайнее изумление молодого следователя.

Ещё раз пришлось изумиться лейтенанту, когда он увидел перед собой совершенно зелёного майора Ревунова. Это, выражаясь языком Кольцовой, была ещё та икебана. Проверяя посты, Ревунов заметил одинокую куклу, сидевшую на лавочке возле дома. Не сдержался майор Ревунов, вспомнил детство. Взял да и дёрнул куклу за волосы. Что было дальше, вполне понятно.

Такая же участь постигла других серьёзных людей, которые, как выяснилось, остались не до конца серьёзными, а всё ещё помнили детские замашки.

Вообще вся эта ночь оставила неясное, тревожное ощущение у тех, кто не спал. Правда, на следующий день неясности прекратились, а опасения пошли на убыль. Никто уже не покушался на кукол, не говорил в трубку чужим голосом и не играл по ночам на рояле.

Немалых трудов стоило отмыть майора Ревунова и прочих зелёных людей, но никто уже не портил им цвета лица и формы одежды.

Толковых объяснений для этой истории не нашлось. Большинство склонялось к тому, что необыкновенные явления природы совпали с разгулом банды мошенников, искавших бриллианты не то в глиняных божках, не то в игрушках. У кукаретников отняли белый флажок, но Творожная не повесилась. Весь отдел лишился кругликов, а Евдоким Пистонович Даровых бесследно исчез, прихватив ещё пару краников из круглого зала. Есть все основания полагать, что в скором времени он появится с ними на Птичьем рынке. Капитан Карнаух получил невнятный выговор, полковник Чугун — твёрдую благодарность, а Ледогорова отправили на курсы повышения бдительности. Что касается детей, то их жизнь очень скоро вошла в прежнюю колею. Гуськов построил новый фрегат с ветряным двигателем, Кольцовой купили новое платье с перламутровыми пуговицами, Котофееву привезли новые машинки с иностранными надписями, а Катя уверяет, что зеркальце показывает ей удивительные истории про Мисюсь, которая живёт в необыкновенном сказочном мире. Добавим ещё, что иногда по утрам залетают в Катину комнату два щегла и что-то толкуют на своём щеглином наречии.

Быть может, стоит упомянуть ещё об одном маленьком чуде той ночи. Старик Дубосеков закончил «труд жизни». На последней страничке огромного тома он написал:

Тут старик Дубосеков особенно тщательно обмакнул гусиное перо в чернильницу, глубоко вздохнул и большими красивыми буквами вывел: