Ко мне ежедневно прибывают письма от простых (и сложных) жителей нашей Малой Галактики. (По причине младенческого развития здесь разума ее называют еще Млечным Путем.) Всех интересуют подробности схематизации гениального Пупова.

Увы, я знал его недолго. Но запомнил навсегда.

Свой ежегодный отпуск я провожу на патриархальной Земле. В тот раз я запланировал в Анкете Отдыха небольшое старинное кораблекрушение с последующим пребыванием на острове вместе с двумя занимательными спутниками.

Корабль был деревянный, белый, крутобокий. Он легко покачивался на волнах. Крыльями хлопали паруса и вымпелы. Обслуживающий персонал весьма правдоподобно имитировал людей. Пассажиров было немного.

На третьи сутки набросился на нас ужасный шторм — тоже достаточно правдоподобный. Ветер в клочья разодрал крылья парусов. Свирепые волны вгрызались в белый бок шхуны.

Рухнула мечта. Гигантской волной — как рукой — смахнуло капитанский мостик вместе с капитаном, который вполне убедительно вопил. Среди пассажиров началась паника. Обычное явление! Хотя каждый мог бы вспомнить, что заказал шторм заранее.

Через пару часов вся команда с душераздирающими стенаньями канула в пучину вод.

Шторм ощипывал корабль, как гуся. Из обшивки белыми перьями вылетали лопнувшие доски. При каждой волне из трещин в палубе вздымались фонтаны воды. Грузные мутно-зеленые волны нависли со всех сторон — полупрозрачные подвижные чудовища с разверстыми пастями и белопенными гривами…

Не помню, как попал в шлюпку, вцепился пальцами в борта и рухнул вместе с ней в бездну. Волна с непостижимой быстротой вспухла подо мной, вознесла шлюпку под облака и там рассыпалась вдребезги. Я кубарем полетел в пенистую пасть. Она захлопнулась. Тело мое повисло в невесомости в пронизанном тоненькими лучиками света чреве волны — теплом и удушающем.

…Песчинки звонко, словно пустые, осыпались к моим глазам. Ветерок сдувал пыль.

Я поднял голову, огляделся.

Сутулые дюны — белесые застывшие волны — уходили толпой за горизонт. Справа от них лениво плескалось усталое море, слева курчавились ярко-зеленые кусты и деревья. Над ними висели, напоминая излишне красивую декорацию, остроконечные горы. Тропические ароматы освежали легкие.

Мои живописные лохмотья и несколько ссадин довершали картину счастливого избавления от смертельной опасности.

С удовольствием я прошелся по плотной отмели. Волны услужливо волокли к моим ногам какие-то коробочки, пластиковые бутылки, доски.

Повернув к горам, я углубился в лес. Вскоре на полянке среди цветов и мотыльков увидел невысокого худенького круглоголового человечка с крупными ушами и глазами неспокойными, темными, блестящими. Голова его поворачивалась резко, как у птицы. Возле него покоился аппарат, напоминающий микроскоп.

Мы познакомились. Пупов (так он отрекомендовался) чрезвычайно обрадовался, узнав, что я — не искусственный спутник, смоделированный по Анкете Отдыха. То же чувство испытал и я.

На песчаном пляже, впитывающем волны, как губка, мы подобрали снаряжение, приладили между двух песчаных холмов — будто меж горбов самостройный коттедж, загрузили продуктами кухонные комбайны и отправились наслаждаться дикой природой.

Остров выглядел вполне первобытно. Пестрые птицы выписывали в небе радуги. Дикие козы при виде нас сбивались в кучу, стеклянно блестя глазами. Где-то рыкал хищник (или натыкался издали на холмы гром?). Деревья легонько пошлепывали листьями, аплодируя нашему выходу на эту роскошно декорированную сцену в пустыне моря. Звуки леса нанизывались на тонко дрожащие струны бесчисленные ручьев.

— Хорошо организованный отдых, — сказал я Пупову.

— Стабильный биоценоз с саморегуляцией, — охотно поддержал он разговор. — Занятная штука.

— Как удобно, — сказал я, — пользоваться Анкетой Отдыха. Просто удивительно, какое все натуральное: и эти деревья, и облака, и Солнце, и вы, и остров.

— Солнце, пожалуй, натуральное, — согласился он. — А зачем?

Излучение видимого спектра целесообразно рассредоточить по всему небу. Дозу других излучений разумнее регулировать самому. Эта люстра излишество.

И тотчас дневное светило превратилось в скучную и понятную вещь, вроде электрической лампочки.

— А деревья и зверьки? — Пупов резко кивал головой, словно птица, клюющая зерна. — Кислород проще вырабатывать самим. Пищу дешевле синтезировать.

И лес в моих глазах поблек и оскудел: не листья — сухо шуршат листы, усыпанные формулами.

— Простите, — поинтересовался я. — Если вас не устраивает подобная обстановка, зачем вы запланировали ее?

Он вдруг вскочил и взмахнул руками, как крыльями:

— Аппарат! Схематизатор Пупова!

Он покатился со склона, быстро перебирая ногами. Я поспешил следом. Пупов местался по острову до тех пор, пока я, сообразив в чем дело, не привел его на ту поляну, где мы впервые встретились. Аппарат торчал из травы, уставясь в небо своим фиолетовым окуляром, в котором плавало крохотное белое облачко.

Счастливый Пупов бережно перенес свое детище домой и до самой ночи мурлыкал веселые песенки, перебегая из комнаты в комнату.

…Утро было прекрасное. Солнце всплывало из моря и, как цветок, раскрывало свои ослепительные лепестки. От него протянулась по воде ровная золотая дорожка. Солнце выкатилось на нее и собиралось было направиться к нашему дому, но, передумав, на мгновение замерло, чуть касаясь горизонта, и, легко оттолкнувшись, взмыло в небо.

Тут я заметил Пупова. На его волосатой и хилой груди, словно амулет дикаря, болтался на ремешке аппарат, излучающий густое фиолетовое сияние.

Пупов подошел к пальме на берегу. Она вспыхнула фиолетовым пламенем. Она темнела и коробилась до тех пор, пока не превратилась в тонкую трубку с округлой пластинкой на верхушке. Пупов сломал ее, подпрыгнул и по-козлиному затрусил в лес. Путь его там высвечивали фиолетовые факелы. А вместо растений оставались только их скудные и скучные подобия.

Опомнившись, я бросился догонять его сквозь фиолетовый туман:

— Погодите! Вы спятили?! Оставьте!

Пупов остановился и повернулся ко мне. Фиолетовый луч описал дугу, опаляя ближние деревья. Прежде чем он сразил меня, я упал на четвереньки и быстро-быстро засеменил в сторону.

Пупов хохотал. Аппарат подпрыгивал на его груди. Луч исчез.

— Чего испугались! — веселился Пупов. — Это не больно!

…Возвращаться домой я не рискнул.

Птицы, сверчки, цикады и далекие волны прибоя звучали в ночи спокойной колыбельной мелодией. Но колыбель моя — жесткая земля под шершавыми листьями, и парящее высоко покрывало неба с бесполезными блестками звезд, и мои беспокойные мысли — все гнало сон прочь. Ласковый ветерок гладил меня своей невидимой рукой. Беда только — рука была холодна, а одежда моя состояла лишь из того, в чем я выбежал из дома. А выбежал я — без ничего…

Ранним утром, подгоняемый свежим бризом, я рысцой протрусил к берегу, решив тайно проникнуть в дом и разбить проклятый аппарат. Вместо деревьев мне все чаще попадались трубочки с пластинками.

Окна дома нестерпимо блестели, словно внутри полыхало пламя. Они отражали солнце, высунувшее свою макушку из моря.

Напарываясь босыми ногами на колючие трубочки и шепотом проклиная Пупова, я подкрался к дому, задирая ноги, как танцующий журавль. Прильнул ухом к холодной двери. Тихо… Вдруг!

Женский голос. Не от двери, а от окна:

— … И весь год ты скрывал это от меня!

— Не хватало, чтобы ты плакала, — затарахтел из глубины дома голос Пупова. — Я совершил величайшее открытие. Видишь, на опушке схематизированные деревья. Осталась принципиальная схема: питающий стержень, пластина фотосинтеза. Никаких излишеств!

Я вернулся в лес. Сплел себе юбку из травы и ветвей. Надо было начинать дипломатические переговоры.

…Пуповы прохаживались вдоль берега. Фиолетовый луч лизал воду, и волны становились ровными и бесцветными, как на графике.

Я вышел из-за кустов, поздоровался издали и, стыдясь своей юбки, заговорил о бессмысленности схематизации.

— Ерунда! — резко крикнул Пупов. — Самое разумное — упрощать. Мы перегружены сложностью мира… Да вы не теребите сарафан, а то на нем все листья опадут.

…Жизнь моя усложнилась необыкновенно. Приходилось самому добывать огонь, мастерить каменные орудия, охотиться на диких животных, собирать ягоды и коренья. Тем временем фиолетовое зарево приближалось к горам.

На охоте мне встретилась маленькая тележка с коробочкой и бачком. Она катилась во главе овечьего стада. На схематизированном поле она принялась сбивать пластины и укладывать их в бачок.

Я понял: это — схематизированный баран. Подумать только! И я могу оборотиться тележкой, возящей мозги в коробочке!

Срочно нарядившись в парадную юбку и взяв в руки увесистую дубину, я вновь отбыл с дипломатическим визитом к соседям.

Пуповы схематизировали цветы на поляне. В клубах фиолетового пожара все растения сгорали в однотипные стерженьки с пластинками.

— Послушайте, вы! — крикнул я зычно. — Не лучше ли подарить вашей даме букет живых цветов?

— Он схематизированный? — засмеялась женщина.

— Сами такие! — обиделся я.

— Он вскоре без всякого аппарата перепроизойдет в обезьяну, — сказал Пупов.

Действительно, я ощутил пробуждение первобытных инстинктов.

— Ты, хиляк! — прохрипел я, вздувая мышцы и поводя дубинкой. Интеллигент паршивый. Размозжу!

Я был противен сам себе. Но ничего поделать не мог. Бытие определяет сознание, а мое бытие было теперь примитивное.

От Пупова исходило слабое фиолетовое сияние, и это как-то по-особенному ярило меня. С истошным воплем я бросился на него.

Навстречу — фиолетовая волна. Я метнулся в сторону и дал стрекача. Сзади гоготали Пуповы.

Отдышавшись, я оправил юбку и вновь вышел из кустов. Застонал жалобно, как подбитая птица:

— Зачем это? Не надо, не надо!

— Надо, — твердо сказал Пупов.

Спутница его прощебетала, играя длинными ресницами:

— Да он не знает, что такое такое наука и техника.

— Вы ответите! — стонал я.

— Кому отвечу? Я схематизирую всю планету. Сделаю ее доступной и простой, как карманные часы. Позже — схематизирую весь мир. Постигну все его взаимосвязи. Он будет для меня игрушечным. Вы помните сказки о боге всепостигающем?

— И о богине, — без ложной скромности дополнила его спутница. Только теперь я заметил, что она молода и стройна, с глазами, как несхематизированное море: зелеными, глубокими и блестящими.

— А разве сами вы, — продолжал Пупов, — не захотели бы мыслью пронизывать все мироздание, достигнув предела величия, могущества и счастья!

Конечно, я бы хотел. Да еще — с богиней… Но ведь это ему была уготована подобная участь! Мне вдруг открылась бездна, и руки мои, как в падении, взметнулись к небу, и сердце сладко и жутко похолодело.

— Порчу несете вы миру! И этому острову — изумруду в аквамариновой оправе. И этим облакам, изменчивым, как сновидения. И этим деревьям прекраснейшим колоннам, поддерживающим небо. И живым существам, на которые не пожалела природа лучшие материалы и миллиарды лет творения! И людям, наконец! Любой из нас не хуже вас!

— Он стихами заговорил, — изогнула брови Пупова.

— За такие стихи схематизировать мало, — сказал изобретатель. — Ты мне надоел. Иди, пасись на воле. Это скоро кончится.

Я вернулся к своей лежанке, выстланной пряной травой. Замерли кругом фиолетовые деревья под фиолетовым небом, и море вдали лучилось фиолетовыми бликами.

«А может быть, так даже лучше? — думал я. — Может быть, нас уже когда-то схематизировали? И не один раз. Еще разок схематизируют подумаешь, беда большая! От этого не умирают».

Мне понравилась мысль, что Пупов, великий схематизатор, сам уже был прежде схематизирован. А кто помешает и мне со временем изобрести такой аппарат? И тогда я схематизирую мир, схематизированный Пуповым. Надо мной останется разум Пупова. Потерпеть можно… Лучше добровольно согласиться на упрощение.

На опушке леса я залег и стал наблюдать.

Столбы фиолетовых лучей возносились к облакам и лились оттуда на остров неиссякаемым дождем. Аппарат наращивал мощь. Пуповы стояли в самом фиолетовом пекле и порой казались призрачными дрожащими язычками пламени. Боги огня? Или его жертвы?

Будто под рентгеном просвечивали их кости, черепа…

Пупов пригляделся к своей спутнице:

— Ты похожа на схему из учебника анатомии.

И вмиг лучом спалил ее в маленькую куколку, поднял с земли и сунул во внутренний карман пиджака.

…Я пришел в себя — через несколько часов или дней? — и огляделся. Вокруг все было по-старому: заросли, дюны, море.

Ни Пуповых, ни аппарата я с той поры не видел.

…Иногда мне приходит в голову вздорная мысль: а что если Пупов схематизировал меня? И вас? И всю Землю? И всю Вселенную?

Нашим схематизированным мозгам все кажется обычным, непостигаемо сложным. Но Пупов своим всевидящим оком измерил до дна пространство и время. И мир для него открыт и понятен, как заводная игрушка…

Ну и скучно ж ему жить на свете!