«Привет! Меня нет! Говорите после гудка! Пока!» — и голос бодрый, жизнерадостный, голос человека, привыкшего все брать от жизни. Каждую неделю на его автоответчике новая запись, можно звонить, создавая для себя иллюзию общения. Они работают на одном этаже вот уже несколько месяцев, но до сих пор не перекинулись и парой слов. Вот уже некоторое время Нодельма начинает день со звонка его автоответчику, кажется, это вошло у нее в привычку.

До этого ей отвечала другая запись: «Привет, мы спим, перезвоните позже или оставьте запись…» Какое низкое коварство! Нодельму злит множественное число этого признания: она же точно знает, что у него никого нет, что это обычные дешевые понты.

Хотя, возможно, таким образом он просто заговаривает одиночество? Ох уж эти творческие личности, замороченные и непредсказуемые. Никогда не знаешь, какое сообщение он наговорит на следующий день, — интрига, однако.

Телефон стоит возле самой софы, достаточно руку протянуть, свесить и пальцами нащупать кнопку, запрограммированную на его номер. Нодельма всегда просыпается быстро, за мгновение до пробуждения осознавая возвращение к реальности. Глаза еще не открыла, а объемные образы уже превращаются в плоские мысли. Мысли — они же плоские, они только тени — чего? Подлинных мыслей? Образов, которыми мы на самом деле мыслим?

Итак, просыпается, руку протягивает, прислушивается. «Привет… меня нет…» Горько улыбнулась: точно нет, причем нигде, ни на суше, ни на море, но в другой, своей жизни. Так что новый день начинается, как всегда, безутешно. Впрочем, почему уж безутешно? Запись поменял, уже хорошо, уже что-то сдвинулось с мертвой точки.

«…говорите после гудка… пока…» Нодельма никогда не записывается на его автоответчик. Не потому, что боится, опасается выдать себя, ей даже в голову это не приходит — говорить. И что она тогда ему, молодому повесе, скажет? Про чувства? Про то, что следит за ним постоянно? Вот он обрадуется! Можно представить… Нет, она никогда ничего не скажет. Потому что нечего ей говорить.

Она обращает на него внимание сразу же, как только он объявляется на тринадцатом, управленческом, этаже, очень уж он отличается от всех остальных обитателей исследовательского центра «Платон & Co», занятых фундаментальными исследованиями в области физики. До него все здесь ходили только в строгих костюмах, служа отлично-благородно. С галстуками однотонных (как приказывает устав компании) расцветок. Исключения позволяются лишь отдельным, особо приближенным к генеральному топ-менеджерам: их галстуки могут быть, ну, например, в клеточку или в полосочку, гм.

«А этот выпал из гнезда»: свободные свитера ярких расцветок из Н &M, мятые курточки от Chevignon (Нодельма насчитала пять разновидностей), вручную состаренные джинсы из коллекции Paper Denim & Cloth, неброская, но от этого казавшаяся еще более актуальной обувь. У нас такую не купишь. Как dandy лондонский. Чужой среди чужих, экзотическая птичка, непонятно как на тринадцатый этаж залетевшая. До него подобным образом позволял себе одеваться только генеральный, Платон Олегович. Нодельма никогда хозяина не видела, но молва доносит про его кроссовки и косоворотки. Вот они и нашли друг друга.

Она обращает на него внимание в первый же день, столкнувшись в коридоре, удивляясь птичьему хохолку на неприбранной голове, а влюбляется чуть позже, когда количество удивления переходит в иное качество — сильного безответного чувства.

Нодельма осознает свершившийся поворот, когда решает придумать ему секретное имя. Так у нее принято. С детства: назвать по-своему человека или явление природы означает присвоить их, получить к нему полный доступ.

Сначала она хочет назвать его Птичкой. За нездешность, погруженность в себя, постоянную взлохмаченность. За неподражаемую странность. Или Птенчиком. Птенцом. Долго не может найти подобающего варианта — все они обладают высокомерием и уничижительными оттенками. Странно унижать объект обожания — все равно что себя (прилюдно) высечь. Пару дней ходит, мусолит компромиссные варианты — Птенц и Птиц, — в которых смущает недовоплощенность, хищный клюв окончания. Имя приходит неожиданно, во сне, точнее, сразу же после сна. Когда она открывает глаза, потягивается к телефонному аппарату, мысленно споткнувшись ртом о воздух, и выдыхает: «Кня».

Через пару дней, когда в отдел заглядывает Светланка, ответственная за корпоративный стиль, Нодельма узнает, что новенькому уже заказаны визитки. И, как на них значится, руководить он будет корпоративным пиаром, то есть придавать их фундаментальным исследованиям одухотворенный образ. Значит, и правда ну очень творческая личность: больно уж задача перед Кня стоит сложная.

— Точно не помню, — близорукая Светланка грызет большое зеленое (зимнее) яблоко, — то ли писатель, то ли художник.

— Ничего себе разница, — ухмыляется Нодельма, гордившаяся опытом общения с богемной публикой, — а поконкретнее нельзя?

— Да мы сами еще толком ничего не поняли, нам же толком никто ничего не объясняет, ты же знаешь, наш родной исследовательский центр, — Светланка пожимает плечами и добавляет с интонациями всезнающего офис-менеджера Елены, — имеет большой опыт визуального мышления, какая-то там величина в области современного искусства.

— Понятно, — говорит Нодельма, хотя понимания после разговора со Светланкой у нее не прибавляется.

На корпоративной вечеринке по случаю получения умопомрачительного гранта на какие-то особенно замороченные исследования, среди знакомых лиц на сцене скучной, она даже перекидывается с Кня парой слов. К тому времени она уже кое-что о нем знает. Влезть в базу данных с досье на сотрудников не представляет для Нодельмы большого труда. Сам он не местный, 1969 года рождения, холост (Светланка говорит — разведен), окончил Уральский университет, некоторое время жил где-то в провинциальной Европе (творческая стипендия). Теперь вернулся обратно, как Нодельма узнает из Yandex'a, набрав в искалке лакомую фамилию. Подробностей оказывается слишком много. Более чем. Нодельма тогда странно разволновалась, даже ладони взмокли.

На вечеринке они сталкиваются возле кофейного аппарата Nescafe Gold, Нодельма пошла за капуччино, он наливал двойной эспрессо, веселья зритель равнодушный, увидел ее, заулыбался, представился. Хотя она уже давно и точно знала, что его зовут Кня.

— А меня Инной зовут, — смущается Нодельма.

— Инной или Ингой? — не расслышал Кня (или сделал вид, что не расслышал).

— Инной, — еще более смущается бедная Нодельма, — без буквы «г».

Где же ты, волшебный край?! Прослушав запись на автоответчике Кня, Нодельма начинает собираться на службу. Включает «Love-радио» с песенкой про часики («За окнами дождик плачет, я выпью за неудачу…»), принимает под холодную музыку (дверь в ванную комнату приоткрыта) холодный душ, заваривает зеленый чай, выплескивает в чашку с мюсли холодной ряженки из холодильника. В радио поет группа «Тату» про то, что «нас не догонят». Нодельме становится скучно, и она включает телевизор. Начало войны в Ираке снова, третий или уже четвертый раз, переносится: американцы ведут бесконечные переговоры и «консультации», ООН выступает в защиту суверенных прав суверенного народа, министр иностранных дел летит в Германию, чтобы подбить союзников на коалицию. Все эти ритуальные заклинания и переносы сроков вторжения становятся чем-то вроде совершенно не азартной игры или прогнозов погоды. Ну да, скоро весна, поэтому нужно горстями пить витамины.

К метро она идет мимо Шуховой башни — ажурной громады, подпирающей низкое московское небо. Некоторое время назад Нодельма обращает внимание, что на одной из верхних перепонок башни копошатся белые бесплотные существа. Пять или семь… Сначала думала, что птицы, или ей показалось, остановилась специально посмотреть, пригляделась — ангелы, блин.

Позже у нее с этими ангелами что-то похожее на дружбу завязывается, они ее не трогают, и она про них никому не рассказывает. Живут своей жизнью, занимаются повседневными делами, учитывают ее, но в существование не вмешиваются, так только, если посмотрят в ее сторону или рукой махнут. Они отовсюду видны, в какой части Москвы ты бы ни находился: если Шухову башню видишь, значит, и ангелов, излучающих белый свет, тоже. И имена у них странные, из цифр состоят. Тот, что повыше, зовется 791, рядом — 313 и 692, а та, что явно девушка (разве может быть у ангела пол?!), — 698. Есть еще 222 и 111. Иногда на башне тусуется 792, но чаще всего его там нет. Нодельма быстро привыкает к их параллельному существованию. Бегло бросает взгляд на Башню, фиксирует копошение — и далее по делам бежит. Или думу свою думает.

В метро Нодельма покупает газету, чтобы меньше смотреть по сторонам. Ее раздражает девочка с бельмом на глазу, попрошайничающая на операцию в переходе с «Октябрьской-радиальной» на кольцевую. Утром здесь всегда пробка, толпа, чужие запахи. Слепая девочка стоит рядом с торговкой громко бренчащими игрушками — у них в глазах мигают лампочки, и они делают тупые, механические движения: все проходящие автоматически реагируют на шум и грохот, а потом замечают попрошайку с бельмом. Некоторые подают, Нодельма сама пару раз видела. Противно.

От «Добрынинской» до офиса пять минут ходьбы. Здесь тоже есть постоянный попрошайка. Он сидит возле обменника с двумя большими собаками. Утро еще, а он уже тягостно пьяный, сидит, уронив голову, будто в ней зашит чугунный шар с железными опилками.

Раньше, пробегая до конторы по улице, Нодельма на курсе валют сосредоточивалась — почем нынче доллар да евро продают-покупают. Информация почти бесполезная, главное, поверх людей смотреть, выше нищих и торговцев, их лиц помятых. Теперь же она себе другую отвлекаловку нашла — выходя из метро, тут же лезет в карман за сигаретами, прикуривая на ветру.

Да-да, Нодельма курить начала. Чтобы быть поближе к Кня. Потому что он тоже курит. «Parliament light», про них Фоска говорит, скорчив презрительную мину: «дамские сигареты». В офисе курить нельзя: компанией владеют американцы, а они с этим шутить не любят. Поэтому все двадцать шесть этажей, словно школьники на переменке, бегают вниз. Вот и Кня был там, у парадного входа, неоднократно замечен, слаб человек. Пару дней назад Нодельма спросила у Фоски первую сознательную сигарету. Вечером они сидели в кафе «Суп» возле Белорусского вокзала, поедая что-то остро-кислое. И мальчик сливки подавал… Та сделала вид, что не удивилась, дурное дело — нехитрое, но вопрос прилежания и упорства. Точнее, техники. А с техникой Нодельма дружит всю сознательную жизнь.

Вот и сейчас Нодельма с удовольствием закуривает. Тем более, что ничто теперь ее не радует и даже погода кажется похожей на музыку c последних пластинок группы «Radiohead» — мутная, зудящая, замкнутая на себе, с редкими проблесками гармонии в зимнем небе. Словно бы с самого утра, сразу же, без объявления воздушной атаки, начинаются сумерки, вечер.

— Я тоже сначала решила, что Ольга с двенадцатого этажа — его любовница, — делится сокровенным Светланка, они с Нодельмой стоят в курилке, высокомерно обозревая окрестности, — они все время вместе ходят курить, а это, согласись, серьезное основание…

Нодельма смеется:

— Да никого у него нет, я точно знаю.

— Послушай, подруга, ну откуда же ты это можешь знать? — вызывает на откровенность Светланка.

— Просто знаю, и все. Можешь мне поверить. Тем более, что мы же с тобой тоже все время ходим курить вместе. Но это же не значит, что у нас с тобой связь. Если только душевная…

— И то верно. — Светланка смеется и поправляет очки.

Дует ветер, мимо бизнес-центра, раскачиваясь и напевая, неторопливо шествует колонна кришнаитов. Все, как один, в оранжевых куртках, россыпь апельсинов. Натуральный апельсиновый сок. Дикое зрелище. Кришнаиты, несмотря на злую московскую погоду, поют что-то позитивное, из-под курток торчат юбки, подоткнутые за пояс. Нодельма отвлекается буквально на полминуты, не больше, а когда оборачивается, боковым зрением отмечает, что ни Кня, ни Ольги с двенадцатого этажа уже нет.

Нодельма не преувеличивает — она действительно знает про Кня все, что один человек может знать про другого человека. Мы живем в режиме автодоноса, постоянно оставляя следы. Бога нет, другие люди заняты собой, но если кому-нибудь придет в голову составить чей-то портрет, недостатка в свидетелях и свидетельствах не случится.

Любопытство Нодельма удовлетворяет, превышая профессиональные полномочия, ибо служит в исследовательском центре «Платон & Co» сетевым администратором, сисадмином. Deus eх maсhina. Бог почти. В ее ведении находится подразделение безотказных механизмов, с помощью которых можно контролировать жизнь других людей. Лишь отчасти, в рабочие часы, но тем не менее можно. Ведь чем только у нас не занимаются в присутственное время помимо работы!

Кня исключением из правил не является. Приходя на службу, он развивает бурную деятельность, лишь косвенно помогающую компании продвигать плоды торжества интеллекта. Как уже точно выяснила Нодельма, первым делом Кня просматривает почту, все четыре своих ящика (плюс официальный, корпоративный), затем, вдоволь наотвечавшись друзьям-приятелям, родственникам-знакомым, кои водятся у него в неисчислимом количестве, Кня, словно Мороз-воевода, ежедневно обходит свои виртуальные владения, заглядывая на сайты самого разного содержания.

Порой, между прочим, достаточно фривольного, если не сказать разнузданного. Никакой системы, а тем более особого интереса во всех этих посещениях Нодельма найти не может, списывая непонятные проявления on-жизни Кня на особенности мужской психологии, кризис среднего возраста, сложности обживания творческой личности в чуждых условиях корпоративного бизнеса, да на что угодно, лишь бы уйти от прямых и простых ответов на вопрос — зачем нормальному (нормальному ли?!) человеку нужны все эти страсти, занимающе его тоскующую лень?

И как вообще ей может нравиться столь перверсивный перец?! Осуждать она его вроде бы как не имеет права, хотя, чего греха таить, осуждает, конечно. Тут самое место спросить Кня — зачем же это он такими неуважительными глупостями балуется, — но разве может она решиться на такое — подойти к незнакомому человеку, который и в лицо-то тебя не узнаёт (не узнаёт, как это печально, не узнаёт, по два-три раза на дню здоровается, такой вежливый, прямо страсть!), и признаться в том, что ты гнусно за ним шпионишь. Не станешь же ты из-за этого шум поднимать?! Тем более, что, если покопаться, такими «невинными» шалостями большая часть конторы занимается!

Причем именно в обеденное время. Часам к двенадцати интернет-траффик начинает расти с немереной силой, это значит — мужская часть населения, томясь душевной пустотой, поперлась на порносайты за своими порциями потненького счастья.

У сисадминов о ту пору приступы веселья начинаются, будто бы сами они не люди и порнухой никогда не промышляют. Болтаются во всем этом дерьме, да еще как, ничуть не хуже всех остальных, — Нодельма для прикола пару раз проверяла. Мужики ведь все одинаковые, у них всегда одно на уме. Вот и Фоска журнал цитирует: мужчина думает о сексе, в среднем, конечно, и по очень приблизительным подсчетам, раз в шесть минут. Десять раз в час. Это ж удавиться можно!

Нодельма не считает себя ханжой. В современном мире, особенно в мужском коллективе (вы когда-нибудь встречали девушку-сисадмина?), поневоле начинаешь смотреть на некоторые моменты сквозь пальцы. На матерки, неаккуратность, патологическую инфантильность, бабскую болтливость сильной части населения… На их, господи прости, скотские запахи! И не потому, что очень уж мечтаешь казаться для всех рубахой-парнем, своей в доску, просто надоедает все время вставать в стойку, щетиниться и огрызаться, даже если и про себя. Даже и перед месячными. Куда проще перестать замечать несоответствия нормам поведения, постепенно принимая их, ну да, за норму. А куда деваться?!

Странная тема — «женщины и техника», непонятная, непостижимая. Отчего это слабому полу с большим трудом даются даже самые легкомысленные взаимоотношения со всяческими техническими приспособлениями? И не таится ли в этом неумении обращаться с плодами человеческого разума секрет вечной женственности? Женщина запрограммирована на развитие органических структур гибких, изменчивых, тогда как мужчина, воин и разрушитель, одержим идеей прогресса, то есть постоянного отдаления от первопричинных прелестей растительного существования.

Нодельма никогда, даже в самом неосознанном детстве, не играла в куклы. Впрочем, в машинки и солдатики она не играла тоже, к черту схемы, живой человек шире и многообразнее наших умозаключений. Нодельме изначально была присуща созерцательность, часами она сидела молча у окна, будто без дела. А еще, задумчивость ее подруга, Нодельма любила смотреть на небо (формы облаков) или на огонь.

Потом на смену сложно организованным стихиям пришла техника. В отличие от всего остального, техника, если в ней хорошенечко покопаться, кажется объяснимой, понятной. Знание создает иллюзию власти и обладания. Нодельма думает, что с помощью предсказуемой, прирученной техники она становится сильнее и что техника защищает ее не только от людей, но и от неизбежных превратностей судьбы.

Коллеги тихо шуршат за соседними столами, евроремонт давит на психику. Нодельма лезет в компьютер, проверяя почтовый ящик, нет, не свой, его. Ей не привыкать играть в прятки с чувствами и устремлениями, Нодельма может кому угодно голову запудрить, не то что себе, к тому же с собой-то всегда легко договориться.

А Кня, как обычная творческая личность, «мышей не ловит» и, как правило, витает в облаках, пользуется для своих приватных нужд официальным ящиком. А возможно, сказывается отсутствие опыта работы в крупных компаниях, где обязательно есть службы безопасности или слежения за соблюдением норм корпоративной этики. Как там Шариков возмущался: «По матушке не выражайся, песен не пой…» Нодельма умозрительно улыбается: Кня даже не догадывается, что находится у нее под колпаком.

Ей не просто дается это признание — сказать себе, что ты «запала», означает пропасть. Окончательно. Бесповоротно. Нодельма еще долго мухлюет, маскируя тягу под «простое любопытство», заставляющее читать чужую почту. Но потом, чуть позже, когда слежка становится систематической и, значит, привычной, постепенно перестает стесняться даже себя.

Окончательно же она «включается» после взлома ящика Кня на yandex'e. Однажды ей перестает хватать писем с корпоративного сервера, страсть требует все больше информации, все больше и больше подробностей и полноты переживания чужой жизни. Она набирает www.yandex.ru, вводит буковки заветного адреса и, баран на новые ворота, смотрит на узкую бойницу, предназначенную для ввода пароля, — с чего начать? С каких комбинаций? Цифры? Слова?

Обычно все начинают подбирать отмычки к чужим ящикам именно с имен. Нодельма идет проторенной дорожкой, пишет его имя сначала латиницей, потом, не переключая языкового регистра, набирает его имя по-русски. Мимо. Однако, о, чудо, третья попытка оказывается удачной, когда от отчаянья или из озорства Нодельма берет и пишет «nodelma». Сим-Сим открывается так быстро, что Нодельма не успевает удивиться, увидев ряды писем и папок, заполненных всевозможной корреспонденцией. Нодельма так пугается, что тут же закрывает окно и более не открывает этого ящика: так страшно узнать нечто новое, убедиться в том, что вы никогда не будете вместе. Вот она и решает отложить эту казнь мечты до иных времен.

Но напоследок проверяет пароли во всех оставшихся ящиках. Фантазия Кня не отличается особым разнообразием, знакомая комбинация «nodelma» повторяется еще дважды. От священного ужаса и точности попадания у Нодельмы шевелятся корни волос, она поражена словно молнией: откуда Кня может знать их с Магой тайну, ее интимное имя, откуда? Чудны дела твои, Господи! Совпадения случаются не только в кино или романах, иногда они выпадают на zero повседневности, и тогда ты останавливаешься, потому что не знаешь, как жить дальше.

Вокруг Нодельмы работают десятки приборов, создавая особый техногенный уют. Едва слышно гудят мониторы, запускаются и шумят сидюки, совсем уже по-живому попискивают письма, которые звездопадом сыпятся в корпоративные почтовые ящики коллег; невидимые, но тем не менее ощутимые излучения прошивают заторможенное пространство отдела.

Рабочий день близится к середине. Когда Кня уходит на обед, она уже внаглую, не смущаясь, забирается в его компьютер и перебирает файлы заготовок, ничего не понимая в их логике и взаимосвязи: Кня оказывается тревожно непредсказуемым в своих шагах и поступках, у него есть своя правда, своя тайна существования. Впрочем, как у каждого человека. И то, что ей предстоит ее разгадать, бодрит и печалит одновременно: ведь люди — не книги, прочитав человека, нельзя его поставить на полку или выбросить на свалку: станет жалко потраченных на изучение усилий. Впрочем, пока Нодельма молода и энергична, ей никаких сил не жалко — хорошего человека всегда много.

Единый образ Кня у нее не складывается. Голос существует отдельно — в телефонной трубке, искаженный записью автоответчика; в коридоре она встречает сутулую фигуру, на которую этот голос ложился чисто механически. Вот и сейчас в качестве дежурного развлечения Нодельма с деловым видом исполняет заветный номерок, выслушивает знакомое «Привет… Меня нет…», кладет трубку после первого «звукового сигнала», а потом еще долго приводит в порядок сердцебиение, пытаясь дышать по правилам тибетских монахов.

Ей нравятся его черты. Но голос и фигура никак не подходят письмам Кня, бодрым и смешливым. Впрочем, и письма его разнятся между собой: тон и подробности зависят от того, кому Кня пишет. Потому что одни и те же события и мысли разным корреспондентам он подает порой едва ли не с противоположными знаками.

Есть у Кня несколько постоянных адресатов. Самые спокойные и взвешенные письма он пишет домой на аndorra@surnet.ru В них Кня описывает сложности обустройства на новом месте и привыкания к жизни в шумной Москве, лишая подробности драматических моментов, оберегая родителей от сильных эмоций. Живут они где-то во глубине России и тоже часто пишут сыну про свои бесцветные дела, совершенно обычные (погуляла с собакой, съездила в сад, встретилась с тетей Верой Заворухиной), совершенно неинтересные, понятные и важные (на письма родителям Кня отвечает немедленно) только Кня. Эти его письма Нодельма наделяет статусом самых правдивых. Правда, они всегда такие короткие, такие суховатые — не письма даже, а так, записки. Отписки.

А вот некой «госпоже Людковски» Кня пишет часто и подробно. В письмах к ней, живущей, кажется, в Швеции, он всегда веселится и пытается представить все с ним происходящее в карикатурном плане. Послания эти переполняют хохмы, забавные зарисовки, вертлявые словечки, многочисленные тире и прочие знаки препинания, просто текстуальный балет какой-то. Иногда даже и в стихах. Возможно, Кня бодрится и хорохорится потому, что в жизни никогда «госпожу Людковски» не встречал, в лицо не видел, а познакомился с ней (как реконструировала их общую историю Нодельма) на одном из сетевых форумов.

Однажды Людковски присылает Кня свою фотографию. Сам он, технарь-недоучка, чайник, файл вскрыть не смог, ковырялся в программах (Нодельма с приятным нутру злорадством наблюдала за его длительными мучениями), пока не бросил, побежав курить с пресловутой Ольгой. Тогда Нодельма извлекает злополучный файл, открывает его и пристально рассматривает соперницу. Ну да, строгий нордический тип, светлая челка, скулы, прозрачные глаза, полные холодной морской воды, ничего особенного, хотя, чего скрывать, красавица! Даже лучше, чем она представляла. Соперница! — одергивает себя Нодельма и, значит, подсознательно на что-то все-таки надеется?

Соперница! Да тут в соперницы сгодится любая, так как внешность свою Нодельма не любит, презирает ее и морщится, вспоминая о том, как выглядит, вот и я не стану ее описывать, просто вы любой роман возьмите и найдете верно ее портрет.

Зато вот вам еще одна характерная черта: именно поэтому Нодельма редко смотрится в зеркало. Она уже давно заметила, что дни, когда ей удается не видеть своего отражения, чем-то неуловимо отличаются от тех дней, когда она прихорашивается перед зеркалом в ванной комнате или видит себя в случайной витрине.

Нодельма сознательно вырабатывает эту особенность, от рождения ей совершенно несвойственную, — так школяр волевым усилием пытается поставить почерк, превратить неуклюжие каракули в подобие единого, единственного стиля. Зеркала ей заменяют матовые, равнодушные поверхности мониторов, пульты управления, кнопки на трубке мобильного телефона. С их помощью она включает телевизор и видит там не себя, но других людей, ярких и красивых. Или говорит по телефону с кем-нибудь из незаурядных знакомых, например с Фоской. Тогда она подносит мобильную трубку к лицу, но не к глазам, а к уху, что ж, вполне сносная замена-подмена.

Нынче утром Нодельма не удержалась и будто бы мельком взглянула на себя под сводку новостей, под очередные рассуждения о предстоящей войне Америки с Ираком. День оказывается безнадежно испорченным, катится под откос, тем более что сегодня… сегодня же годовщина гибели Маги…

Мага был ее единственной личной жизнью, точнее, попыткой устройства личной жизни. Она его за имя полюбила, за настоящее имя. Точнее, за то, что имя Мага было его настоящим именем. А еще сегодня Кня получил очередное письмо от берлинского приятеля Китупа. Китуп Нодельме не нравится — он всегда подписывается разными именами (Прохор, Семен, Пульчинелло, Карабас Барабас, Маленький Огнеед etc.) и всегда прощается с телячьими нежностями типа «люблю» или «целую». А однажды написал «целую низко — твой друг редиска», что особого восторга у Нодельмы не вызывает.

Во-первых, потому, что ее всегда воспитывали в строгости полного невыражения чувств; во-вторых, потому, что Нодельма не привыкла открыто проявлять эмоции, да, она немного диковата, но на то есть существенные причины (отсутствие любви, личной жизни, контактов «первого уровня»); в-третьих, ей вполне хватает подруги-лесбиянки, к тому же женская любовь выглядит куда красивее, гармоничнее, а главное, легитимнее сугубо мужской; в-четвертых, у нее уже приключился в жизни прокол, когда она позволила себе влюбиться и, как назло, не в того «парня», еще в институте, был у них один необычный преподаватель, молодой ученый с печальными, как у спаниеля, всепонимающими глазами, она еще долго потом восстанавливалась после этой истории.

И наконец, в-пятых, это что же получается — история ходит, как часы, по кругу и она снова вляпалась в то же самое, что ли? Неужели жизнь ничему не учит? Нет, на этот раз она будет умнее, будет чувства держать в узде, не расслабится, не увлечется. Ни за что и ни-ког-да.

То, что Кня — человек неординарный, как ныне говорят — «неоднозначный», Нодельма начинает понимать очень скоро: дело в том, что, если честно, помимо почтовых отправлений она контролирует все перемещения Кня по Интернету. Технологии слежения за траффиком корпоративных пользователей позволяют ей делать это практически на законных основаниях.

Политические и экономические события Кня практически не интересуют. Значительно больше внимания Кня уделяет всяким фотогалереям и домашним страницам, на которых, видимо, пытается найти, выискать всякие диковины и непонятки. Основное количество рабочего времени Кня тратит на заочное общение — электронная почта, «Живой Журнал», всевозможные форумы и чаты… Нодельма впервые видит такого страстного любителя подобных форм проведения сетевого досуга. Можно сказать, что Кня просто одержим умозрительным общением, предпочитая его всякому другому.

А метель за окном походит на тополиный пух, она раскидывает клочки по закоулочкам медленно, словно бы удивленно. Нодельма смотрит на метель, и ей кажется, что она наблюдает жизнь, странные формы жизни, роящиеся в большом безмолвном аквариуме. Нодельма сидит и завороженно смотрит на метель из другого, такого же немого и медленного, аквариума.

Не стесняется Кня заходить и на сайты порнографического содержания, наоткрывает окошек так, что интернет-траффик по всему офису становится тихим-тихим — как баржа, груженная лесом. А что делать? Бить по рукам? Где-то в Инете, на одном из новостных сайтов, Нодельма прочитала баннер: «Все менеджеры делают это!»

Предпочтения у Кня оказываются, мягко сказать, весьма экзотическими. Первая же страница, на которую Нодельма попадает, движимая любопытством, вслед за своим подопечным, посвящена маленьким детям, мальчикам и девочкам, застывшим в печальных, несвойственных детству развратных позах. Младенчики не могут быть испорченными, это Нодельма знает наверняка, остается проклинать злых дядек, которые заставляют ребятишек извращаться с помощью своих невинных тел. «Неужели это может нравиться?» — спрашивает она себя в припадке праведного негодования и тут же прикусывает язычок: понятно кому Кня ее драгоценному. Ведь он заглядывает на страничку «Услада педофила» достаточно часто, прочесывая галереи фотопомоев в поисках новых завлекательных поз и мордашек.

Судя по количеству потраченного на разглядывания материалов того или иного сайта, Кня также регулярно интересуют поедатели дерьма, садомазохисты всех выводков и мастей, членовредители. Иногда для разнообразия Кня заглядывает и к зоофилам. Нодельма не удивляется, когда Кня забирается на сайт видеожурнала «Конечная плоть», где сморщенные тела демонстрируют старики и старушки.

Кня отличает чудовищный, ни в какие рамки не помещающийся юмор. На всех этих островах похоти и грязи (после каждого сеанса слежения за похождениями Кня Нодельма бегает мыть руки, долго и нервно курит, пытаясь прийти в нормальное состояние) Кня охотно оставляет следы присутствия. «Привет, чувиха, у тебя классные буфера», — пишет он в гостевой книге старухе, выставившей на всеобщее обозрение следы от онкологической операции.

Более обильными оказываются комментарии на «Усладе», Кня старается не пропустить ни одной новой фотографии, раздавая оценки в технологии «Rate me», обзывая каждого второго несчастного китайского пионера «зайкой» или «мышкой».

На прошлой неделе Кня впервые добрался до любителей поиграть с мертвецами (все снимки сплошь плохого качества). Кажется, он специально шокирует возможных соглядатаев. Нодельма согласилась бы, что все эти вольности и безумства делаются ради красного словца, если бы не одно обстоятельство: Кня предается виртуальному блуду в полном одиночестве закрытого кабинета.

Ей нынче все кажется преувеличенным и многосложным, ей проще демонизировать Кня, чем выдержать очевидную правду: она совершенно ему неинтересна — ну, бегает по этажу, как какое-то очередное пустое место.

Так что, можно сказать, на подсознательном уровне Нодельма воспринимает все эти гносеологические сложности, обуревающие Кня, как явление сугубо положительное: значит, все не просто так, ведь легко и комфортно у мужчин и женщин бывает только в кино и в русских народных сказках. А женщине, которая вплотную приближается к собственному тридцатилетию, уже давно известно: за счастье нужно бороться.

……………………………………………………………..

За всеми этими волнениями и невеликими открытиями неделя проходит за неделей, день, миновавший отметку зимнего солнцестояния, начинает активно прибывать — тут минутка-другая, там — полкило солнечного света в дырявой авоське…

Нодельма радуется: парниковые огурцы в этом году не исчезают ни на один месяц, составляя серьезную конкуренцию всяческой маринованной сволочи. Правда, больше, чем огурцы, Нодельма любит свежие помидоры. Но зимой томаты не способны произвести сильного впечатления — вырастающие в искусственном грунте, при искусственном освещении, они похожи на комок красной ваты и совершенно лишены вкуса, даже запаха. Для того, чтобы салат из таких помидоров хоть немного напоминал всамделишный, Нодельма добавляет в него томатный сок или кетчуп.

Она все больше и больше втягивается в наблюдение за наблюдающим, засиживается допоздна, пропуская очередную серию «Секса в большом городе», бегло переделывает положенное по должностной инструкции и снова ударяется в преследование соседа по этажу.

Глаза начинают слезиться: значит, пора. Нодельма не любит момент, когда нужно отвлекаться от компьютера и начинать собираться домой. Нодельма вообще не любит всю эту дорогу обратно. Порой бывает так странно выйти из стерильного евроофиса в заветренную московскую жизнь, к стертым лицам и трещинам в асфальте. Но пока ты в конторе — у тебя идет иная, нездешняя жизнь, надуманная, в то же время и уютная.

Впрочем, люди вокруг, наши люди, советского происхождения, с детским коклюшем и тещей на Клязьме, пятничными пьянками и необидными матерками, не дают офисному существованию принять окончательно вымороченный, вневременной вид. Коллеги смягчают процесс возвращения к действительности, где давка в метро и вечная сырость малогабаритного блочного дома, а мебель из «IKEA» придает трагическому существованию более или менее уважительный, мелодраматический вид.

Но иногда даже и метро бывает приятным и манящим — когда на улице ветер с реки, ледяной, словно бы разрезающий пространство, нарезающий его на сытные ломти. Станция метрополитена, похожая на занесенный снегом монастырский домик, дышит теплом и приятной сыростью человеческого присутствия, ее немытые окошки тускло светятся, а в киоске возле входа можно купить горячую безвкусную сосиску, которая все равно окажется вкусной.

Кольцевая станция, которой она часто пользуется, устроена неправильно: пассажирские потоки здесь перемешиваются, идут навстречу друг другу; чтобы не столкнуться, приходится снижать скорость, лавировать. Нодельма пользуется минуткой, подходит смотреть журналы.

Разглядывая одну за другой яркие обложки, Нодельма неожиданно ощущает странное, но и одновременно сладостное беспокойство. Спинной мозг, привычно фиксирующий какое-то там количество народа, выбирающего газеты, отмечает нечто непроявленное и важное. Или, может быть, она так сильно реагирует на запах, «на импульс», как советуют в телевизионной рекламе? Запах, знакомый и непостижимый, накрывает Нодельму с головой, еле-еле улавливаемый, едва-едва понятный постороннему человеку, тем не менее он потрясает Нодельму до самого донышка-дна.

Естественно, она мотает головой в сторону, аккуратно пытаясь разглядеть боковым зрением соседей по толкучке. И, разумеется (она это уже заранее знает), видит рядом с собой Кня. Естественно, Кня покупает свежую «Афишу» (Нодельма снова загадала и снова угадала), расплачивается и медленно-медленно удаляется на эскалаторе вниз.

Нодельма стоит как вкопанная еще какое-то количество времени, невзирая на опасность обратить внимание (меньше всего на свете Нодельма любит обращать на себя внимание посторонних) на собственную неадекватность. Потом она стряхивает оцепенение, подает продавщице сотенную купюру и даже не пересчитывает сдачу, просто продолжает комкать в кулаке деньги, торжественно спускается по ступенькам к железнодорожным путям.

Потом, вытащив рекламу, она раскрывает журнал на какой-нибудь странице, уставившись на буквы и картинки, но не видит ни букв, ни картинок. Вагон мелко подрагивает от возбуждения, набирает скорость. Нодельма не мигая смотрит в журнал только для того, чтобы не видеть окружающих людей.

Вот и сейчас она уставилась в абзац, посвященный новомодному экзотическому блюду — сушеным комарам, килограмм которых стоит в у. е. половину ее зарплаты, а шеф-повар ресторана «Погремушкин» объясняет вкусовые и диетические свойства сушеных комаров.

Нодельма не может читать или вообще двигаться, нужно экономить физические усилия, дабы не расплескать ощущения от совместного стояния в людском потоке, дабы как можно дольше удержать в себе запах запаха, необъяснимые предчувствия, щекочущие ноздри этим самым предчувствием.

В сумочке Нодельма везет дискету с фотографией Кня, скачанной с корпоративного сервера, придумала позабавить себя рассмотром в выходные дни, но судьба оказывается неожиданно щедрой, столкнув ее с предметом обожания в вестибюле метростанции. Теперь она еще долго будет перемалывать впечатления, внезапные, как озарения, — волосы, растущие у Кня в ушах, шрам от оспины на подбородке и цвет глаз, который она снова не рассмотрела, черт, снова не обратила на него внимания. Ковзикова считает, что зеленый, Светланка настаивает на том, что карий. А больше-то и спросить не у кого.

А потом случается суббота — «праздник тотального молчания». С незапамятных еще времен у Нодельмы так повелось: оставлять один день в неделе на психологическую разгрузку. Пустые, пустопорожние разговоры напрягают Нодельму, однажды она торжественно решает выделять один день в неделю под тотальное молчание. Натуральная психологическая диета, ничуть не хуже тех разгрузочных дней, что Светланка и Ковзикова устраивают себе на пару. Будем думать, таким хитрым образом (только одна Нодельма знает, чего стоит ей это молчание!) приятное ей удается совместить с полезным.

Умный человек — тот, кто умеет превращать минусы ситуации в плюсы и игровое преимущество на поле. Тотальное молчание помогает Нодельме перетерпеть субботу — самый тяжелый день в неделе, когда ты целиком и полностью предоставлен самому себе, а до начала рабочей недели еще целый буфер воскресенья, заполненного информационными программами сразу по всем телевизионным каналам. В воскресенье даже в «Живом Журнале» ни одной души: лента friend of болтается, по нескольку часов совершенно не обновляясь. Не говоря уже обо всяких прочих форумах и чатах, которыми Нодельма вообще-то брезгует.

Пришла пора сказать: Нодельма чудовищно одинока. У нее нет никого, кроме матери, которая вцепилась двумя руками в ее чувство ответственности и чувство вины, не отпуская дочь на волю. Но будем честными: разве дело только в ней одной?

Человек, переживший безответную любовь, значительно отличается от всего прочего человечества. Неудача надламывает в нем отлаженные природой механизмы восприятия, человек перестает плавно плыть по волнам своей судьбы. Отныне его путь посыпан невидимым пеплом горечи и разочарований, гладкого скольжения более не получается, один сплошной спотыкач и отсутствие внутреннего света.

Как если однажды тебя выгнали из рая, сбросили с карамельных небес на грешную землю куда-нибудь в угрюмую Кемеровскую область; потерявший любовь становится приземленным, материально озабоченным обывателем, с тайной завистью поглядывающим на целующиеся парочки. Конечно, он понимает, что такая любовь ненадолго, что все это — игра воображения, однако же ничего не может с собой поделать и — завидует, завидует.

Поскольку подавляющее большинство имеет подобный опыт, улицы городов заполнены тусклыми, невыразительными людьми, пережившими (все еще переживающими) личный крах. Впрочем, причины его могут иметь и совершенно иные корни — память о беспечном детстве, неожиданно кончившемся после смерти родителей, или тоска по однажды покинутой родине, которая каждую ночь приходит во сне и шевелит в нем мокрыми после купания волосами.

Нодельма торопится домой, у нее есть срочное дело, разрывающее ее изнутри: дискета с двумя фотографиями Кня лежит в сумочке, рядом с пробным флакончиком «Yamamoto», миниатюрной пилочкой для ногтей, пакетом бумажных салфеток, мобильным телефончиком «Siemens» на шнурке и со съемными панельками и много еще чем.

Ну, например, с ключами от дома на изящном брелке, парой прокладок «Танго» на каждый день, пачкой сигарет и зажигалкой, пузырьком жидкого вьетнамского бальзама и американским аспирином. Рядом со всеми этими штучками, перемешанными как в компоте, валяются две сухие ягоды рябины, автобусный билет со счастливой комбинацией чисел, два использованных билета в кинотеатр «Пять звезд» на премьерный показ фильма «Часы», бесплатные открытки «Жизнь удалась» и «Idi v jopu», взятые в уборной кофейни, и один североамериканский цент, непоправимо пожелтевший от долгого ничегонеделания.

Из метро Нодельма бежит, обгоняя всех этих недорисованных людей, не дожидаясь лифта, вбегает домой, тут же включает любимый серебристый лептоп. Вставляет дискету с фотографиями еще до того, как компьютер загрузился, из-за чего процесс прерывается, приходится перезагрузиться, блин. Параллельно стягивает с себя одежду, словно бы освобождается от всего внешнего, наносного — городской пыли и случайных взглядов чужих глаз, даже сбегала и умылась, вода потом еще долго высыхает на лбу…

Нодельма делает фотографию Кня рисунком рабочего стола, помещая его в центр экрана, как икону (растягивание фотографии и тем более удваивание или даже утраивание ее не устраивает: чтоб никаких искажений), и только после этого она начинает расслабляться, включает радио, идет на кухню, шарит в холодильнике. За окном темнеет, вот уже и ничего не видно, кроме света в окнах напротив. Там тоже люди. Много людей. Ну-ну.

Нодельма ловит себя на том, что оттягивает момент, которого ждет, — ну, тот самый… когда можно будет как следует рассмотреть его лицо (два этих слова, его лицо, Нодельма стесняется произносить даже про себя, опуская их, заменяя едва заметным кивком головы, шевелением пальцев, на которые в этот момент и посмотреть-то неловко).

Ее приемник всегда настроен на «Love-радио», где сладко причитает Рикки Мартин и гнусно нашептывает семейство Иглесиасов. Конечно, когда нужно проявлять свободу выбора, Нодельма ставит «Radiohead» (как раньше она ставила «REM», а до этого «King Crimson»), однако радио освобождает ее от необходимости напрягать извилины — диджеи сами выбирают, какую музыку ставить. Поэтому в одиночестве чаще всего Нодельма слушает радио.

И вот теперь, под песенку «Lady in Red», она забирается на диван и берет с собой ноутбук. Кня безмолвно взирает на нее с разноцветного экрана. Нодельма вглядывается в его лицо, в особенности расположения глаз (им не хватает симметрии), подробно рассматривает рисунок бровей, потом переводит взгляд на подбородок, линии губ (верхняя могла бы быть более пухлой).

Нодельме явно не хватает информации. Поэтому она открывает файл с оригиналом фотографии и начинает его увеличивать. На раз, на два, на порядок больше. Лицо Кня расползается, заполняет собой весь экран, оно уже не вмещается на него целиком, Нодельма рассматривает его по частям. Из-за очередного увеличения лицо Кня распадается на квадраты, совсем как на картинах кубистов начала прошлого века. Расчленение лица, превратившегося в череду цветных пятен, помогает Нодельме проникнуть в суть божественного замысла: словно бы размазав его черты по экрану, она пробивается сквозь его кожные покровы к внутренней сути.

Она снова уменьшает фотографию до обычных размеров, затем снова увеличивает ее, поочередно рассматривая с помощью курсора разные части изображения. Но и этого ей кажется мало. Тогда она начинает изучать портрет Кня, поворачивая экран в разные стороны. Из-за изменения угла зрения лицо Кня то светлеет, то, напротив, темнеет, стирая полутона и наиболее уязвимые для времени подробности — именно так легче рассмотреть форму черепа, словно бы освобожденного от кожи, — пустые глазницы, выпуклость лба, отсутствующие складки вокруг зияющего провала рта.

Нодельма медленно поворачивает экран компьютера — чу, изображение Кня возвращается к привычным, узнаваемым очертаниям. Важно, что оно движется, будто живое…

Успокоенная, она засыпает. И пальцы на ногах ее (маленькие наманикюренные ноготки) подрагивают, расслабляясь. Нодельма потягивается и не видит снов, из нее, как из воздушного шарика с дырочкой посередине, выходит энергия трудовой недели — обычно к вечеру пятницы она приходит полностью опустошенной. Совершенно непонятно, куда расходуются силы. Впрочем, в их отделе сопровождения гуляет версия о том, что обступившая их со всех сторон электроника активно вампирит, забирая последние силы и соки.

Нодельма не особенно верит в эту гипотезу, тем не менее вечер пятницы и первую половину субботы (единственную возможность как следует выспаться) можно легко вычеркнуть из ее расписания. Но даже выспавшись, Нодельма не торопится выбраться из кровати: ведь суббота у нее — традиционный день молчания, а молчать легче (и удобнее) всего во сне.

Раньше перед сном Нодельма обычно рукоблудила, отсутствие личной жизни дает о себе знать, гормональное напряжение растет и не имеет выхода, приходится справляться с помощью подручных средств. Эротические фантазии Нодельмы подробны, именно частности, детали заводят более всего. Прежде чем забраться на самый пик чувственного наслаждения, Нодельма прокручивает в голове целый порнофильм; ей важно пройти умозрительный путь от флирта и совращения, минуя все стадии раздевания и первых ласк, до нарастающей страсти, взрывающейся одновременно в сознании и межножье.

Раньше Нодельма представляла себе некоторых знакомых, реже — известных политиков, спортсменов или звезд эстрады. Иногда она западала на особенно изрядных попутчиков в метро и даже, чего греха таить, рыночных торговцев. А время от времени даже на президента РФ. Она не знала, как выглядят их тела и «окаянные отростки», больше всего Нодельму заводили лица, выражение глаз, активная (или, напротив, высокомерная) мимика, едва уловимые особенности движения, повадки, походки.

А потом словно бы что-то произошло, словно бы в голове у Нодельмы перещелкнули тумблер: фантазии перестали ее волновать, образы мужчин, ранее будоражившие нервные окончания, утратили былую убедительность. Сосредоточиваясь на том или ином образе, некоторое время Нодельма удерживала его на изнанке лобной кости, однако волна возбуждения так и не приходила, тогда Нодельма ослабляла хватку, и фантазия расползалась, исчезая, табачным дымом, в никуда.

Всю субботу Нодельма обязана молчать, ее никто не заставляет, сама придумала. Ей так легче справиться с одиночеством. Мать возмущается ее мнимым бесчувствием, равнодушием, проявляющимся в суточной норме тишины, пару раз пыталась спровоцировать реплику или хотя бы междометье, но поняла, что бесполезно, приняла правила игры, прониклась странным начинанием дочери, а со временем даже стала гордиться этой непонятной, но безопасной стойкостью.

Нодельма замечает, что, некогда говорливая и общительная женщина, мать тоже стала молчалива, копошится на кухне, готовит еду, слушает радио, раньше любила напевать себе под нос популярные мотивы, а нынче словно воды в рот набрала, думу, что ли, думает. Молча протягивает тарелку с рассольником, молча нарезает хлеб.

Оказывается, можно существовать и так, без единого произнесенного слова. Количество тишины скоро переходит в качество внутренней жизни, становится легко, мысли приходят и уходят, словно бы им открыли дверь или вены, — так цирюльники раньше, в стародавние времена, пускали кровь для облегчения состояния организма. Это же как с диетой: трудно только первые несколько дней, после наступает просветление, кто плавал, тот знает. И даже потом, в воскресенье, по инерции Нодельма ведет себя загадочно и немногословно, возвращаясь на службу в понедельник полностью обновленной.

Вот и сегодня, в субботу, Нодельма просыпается в предчувствии блаженного ничегонеделанья: тишина способствует расслабленности да рассеянности, не хочется заниматься домашним хозяйством, собой, читать и даже смотреть телевизор. Хочется сидеть в кресле, уставившись в потолок или в окно, перебирать старые фотографии, их не так уж и много, она уже давно собирается завести альбом, разложить их в правильном, одной ей ведомом порядке, да все руки не доходят. Может быть, сегодня?

Она открывает глаза, потягивается, и суббота тут же обступает ее пронзительным зимним светом, солнце светит, но не греет, зато батареи пбарят, словно ты в Африке на курорте, и хочется скинуть одеяло, но лень. Вместе с Нодельмой в глубине организма просыпается странное нетерпение, природу которого она объяснить не умеет. Нодельма удивлена, несколько встревожена, уж не потому ли, что весна не за горами? Или приближается девятый вал очередных месячных? Ох уж эти гормоны…

По телевизору показывают фигурное катание, чемпионат Европы или мира, Нодельма так и не разобралась, соревнуются одиночницы, кто выше прыгнет, наверное, это красиво. Чтобы не смущать внутренний покой, Нодельма смотрит произвольную программу не включая звука, так даже интереснее, все равно после выступления каждой из участниц показывают оценки и в замедленном режиме наиболее драматические моменты катания. Женщины, как правило, лишены артистизма, тяжело и надрывно выполняют прыжки и элементы, смотреть на них скучно. Но Нодельма смотрит, сознательно отвлекает внимание от телесного неуюта, который тяготит ее, несмотря на здоровый восьмичасовой сон.

День проходит в маете и бессмысленном слонянии из стороны в сторону. За окном идет снег, по телевизору говорят о начале военных действий в Ираке. Нодельма нервно переключает на другую программу, но там снова танцуют одиночницы, тянут руки вверх, кружась на одном месте, некрасиво буравят лед. На всех других каналах сплошняком идут несмешные юмористические передачи с консервированным смехом, подложенным в студии. От них Нодельме становится совсем уже нехорошо. И она снова переключает на репортаж из пригородов Багдада: мутное изображение сумерек, разрываемых огненными точками, похожими на НЛО.

Весь день Нодельма пьет холодную кипяченую воду, стакан за стаканом, пока ее не раздувает, как аквариум. Однако жажда не проходит, все время хочется пить. Мать смотрит с осуждением, ничего не говоря, демонстративно уходит к себе, хлопает дверью. В ее комнате почти нет мебели, только два шкафа, стол, диван пуховый и больше ничего, даже странно, чтбо она там делает всеми днями. Иконы, много икон — на стенке, на столе, на подоконнике, целый иконостас. За окном продолжает идти снег, белые пушинки на фоне плоской мглы особенно красивые, если долго не мигая смотреть, как они падают.

Внезапно Нодельма кидается к платяному шкафу. Она надевает летние туфельки, легкое летнее платье и ставит диск «Air» с летним настроением в припевах на самую большую громкость, музыка разливается по комнате, затапливает небольшое помещение от угла до угла, качает ее на невидимых волнах.

И вот в один миг чаемое равновесие оказывается разрушенным, субботнее равноденствие летит в тартарары. Внезапно Нодельма решительно набирает телефон Фоски, не догадавшись сделать музыку хотя бы немного потише. Чтобы подруга могла ее услышать, приходится кричать («Фоска, привет, как дела, что-то я совсем тебя не слышу… Блин, опять ничего не слышно…»), однако Фоска все равно ее не слышит. Да и Нодельма не слышит Фоску, слишком уж музыкальный фон мешает. («Вот и поговорили», — кричит она с негодованием и раздраженно кидает трубку на диван.) Нодельма так и не расслышала ни единого слова, разговора не получилось.

Нодельма наворачивает круги по комнате, она не знает, что делать, она выбита из колеи. Зачем она накупила такое большое количество соли для ванн, самых разных запахов и расцветок? Ведь она все равно ими не пользуется, а туалетная полочка заставлена красивыми пузырьками, ни уму ни сердцу. Тем не менее с каждой зарплаты — по комплекту. Если сейчас принять ванну, убьешь еще час-полтора, пока она заполнится, пока переделаешь все эти «водные процедуры», побреешь ноги и лобок…

Вот сил на сопротивление плохому настроению и не останется, все они уйдут с горячей водой, с паром, а не испить ли нам кофейку? Еще не хватало закурить на кухне, глядя, как дым улетучивается в форточку, мать этого точно не переживет. Обычно в выходные Нодельма не курит, дает организму отдохнуть от отравы-травы. А сейчас ищет повод, чтобы выйти на улицу, пойти проветриться, прогулка обязательно должна успокоить. Пока ванна набирается, ага.

Утром на улице мягкая погода, на Шуховой башне ангелы устроили генеральную уборку: моют, драят железки, на которых живут. Нодельма замирает, замечая, как по стальным опорам башни стекает мыльная вода. Особенно стараются 313 и 791, как будто бы от их нынешнего усердия зависит что-то глобальное в этом мире.

А вот 792 сегодня отправлен в командировку, его нет. Может, это они к его возвращению готовятся? Нодельму обгоняет седой мальчик в стильной куртке, рядом с ним идет кореец и громко говорит по мобильному телефону. Нодельма переводит взгляд на седого юнца и понимает, что это зрелый и красивый мужчина с пронзительными серыми глазами (морщинки, морщинки вокруг). «Старый макак», — думает про себя незнакомец — Нодельме кажется, что она слышит его мысли. Это возвращает ее к реальности, она убыстряет шаг, чтобы не опоздать на службу, буквально врывается в кабинет и первым делом смотрит почту Кня.

Врачу-реаниматологу из Кемерова Кня описывает новую службу, мол, трудная она очень, контора занимается проблемами соотношения времени и пространства, а это вещь такая неуловимая и пиару почти неподвластная. Нодельме интересно увидеть «Платон & Со» сторонним, чужим взглядом. Тем более, что Кня формулирует точно и смешно.

«…В Москве все только и говорят что о Москве, постоянно отовсюду слышишь: Москва, Москва, в толпе в метро идешь и слышишь: Москва, Москва, просто удачный пиар-проект какой-то… Ни в одном городе этой страны так много не говорят о своем городе и не думают о месте пребывания, как в Москве. Москва всех заставляет думать о себе постоянно, как о сексе, просто наваждение какое-то…»

Утром в понедельник Нодельма потрошит отправленные письма в ящике Кня. В начале недели он особенно активен в эпистолярном жанре, за выходные происходит масса событий, встреч, прикольных мероприятий, о которых немедленно хочется поведать миру. Нодельма радуется подопечному, живая музыка в клубе «Дом», пьянка в «Пирогах» с креативщиками из рекламного агентства «РПР» (Кня пишет о них с нескрываемым пренебрежением), Китупу туманно намекается на интрижку с распутной творческой единицей (получилось или его обломали, из этих слов понять сложно, Кня хитрит, и фраза выходит хитрая, двусмысленная, он на такие фразы мастер), потом культпоход в кино, глинтвейн в «Культе», кофе в «Кофемании», все как у людей, можно позавидовать.

Нодельма сталкивается с Кня возле принтера, вид у него свежий, даже и не скажешь, что… Правда, ей он не глядя сказал «Добрый вечер», отворотился — и зевнул, значит, был не в себе, точнее, не совсем в себе. Нодельма рассмеялась, и тогда он поднял на нее фиалковые очи, первый раз, кажется, зафиксировался, опознал соседку по этажу. Нодельма чуть не подпрыгнула от счастья.

А Кня в это время плотно сидит в чате и клеит девиц. Чат, нужно сказать, весьма фривольный, естественно, эротического содержания, но Кня немногословен и в общей дискуссии присутствует время от времени, вставляя реплики случайные и достаточно необязательные. И вот Нодельма решается на неслыханный по дерзости шаг. Она тоже регистрируется в этом чате под именем «Мантисса» (впервые именем таким, никаких Нодельм, ведь так проще вычислить), итак, пусть будет Мантисса.

На нее тут же обращают внимание. Во-первых, потому, что разговор в чате идет вялый, неинтересный, пережевываются одни и те же второстепенные события, опять зачем-то про войну в Ираке, перепады давления (все, разумеется, устали ждать весну и горстями жрать витамины), других тем у них, что ли, не имеется?! Плоские, полые люди. Во-вторых, на новенького всегда вспыхивает кратковременный интерес, обмен приветствиями — самый удачный способ завязать знакомство. В-третьих, пара удачных реплик, претендующих на остроумие, — и вот уже все сетевые тени у твоих умозрительных ног.

Сердце бьется у Нодельмы, кажется, сейчас порвет ткани, сломает прутья грудной клетки, вырвется наружу, она аккуратно здоровается, заводит разговор, закидывая удочки, мимо которых не пройдет ни один уважающий себя юзер. Она ставит в сидиром саундтрек Филиппа Гласса к фильму «Часы», надевает маленькие наушники — и вперед, с обрыва в отрыв. Вы хочете песен? Их есть у меня!

Кня, залогиненный под именем «Пастух» (Нодельма вычисляет его моментально), замечает ее присутствие не сразу. Нодельма решает не обращаться к нему первой, пускай сам заинтересуется, да и невежливо как-то, дама все-таки. Хотя она избегает использования глаголов прошедшего времени, они же различаются по родам, нет, ее Мантисса живет в режиме реального времени, в отсеке сегодняшнего дня.

Впрочем, ее ник должен говорить сам за себя: конечно, ее персонаж женщина, умная, молодая, стильная, ухоженная, красивая, ну, в крайнем случае модный стильный трансвестит или, на худой конец, лесбиянка. Хотя нет, лучше все-таки трансвестит, Кня против такого экстрима не проскочит. Не должен проскочить.

И вот он ее замечает, далее следует обмен ничего не значащими репликами, после чего Кня пропадает. Пошел курить, решает Нодельма и на всякий случай набирает внутренний номер Кня, который тут же хватает трубку. Извините, тушуется Нодельма, ошиблась и глубоко задумывается. Через пару минут Пастух появляется как ни в чем не бывало, бодр и весел, они снова перекидываются парой незначительных фраз. Параллельно к Мантиссе клеятся всякие извращенцы с гнусными предложениями встретиться в реале, но она быстро и четко отшивает всех этих гнусных извращенцев. Через какое-то время она почти полностью перевоплощается в персонаж, придуманный на ходу. Фортепианные трели, рассыпающиеся в наушниках, придают Мантиссе, не знающей страхов и сомнений, бездну уверенности.

И она дважды кликает на ник Пастуха, открывается дополнительное окошко приватного общения, да, отзывается Пастух, привет, как дела? Нодельма потирает руки, клавиши трепещут под ее наманикюренными пальцами, словно фортепиано, на котором Филипп Гласс вышивает лунную звуковую дорожку. Можно к тебе, ты не занят?

Филипп Гласс разогнал мелодию и взял новую высоту. Нет, не занят. Уже хорошо. Давай, что ли, поболтаем с тобой? Если ты не против. Ну, он, конечно, не против, какие тут могут быть вопросы, вперед, Мантисса, пожалуйста, без особых китайских церемоний, откинь врожденную стыдливость, тебя же никто по лбу не ударит. Нодельма улыбается: точно, не ударит, даже если захочет, то через Интернет не дотянется.

Не против, конечно, давай попробуем… И тут ее пробивает испуг: общение в чате схоже с ходьбой по минному полю — если чем-то заденешь невидимого собеседника (а задеть легче легкого, ведь ты не знаешь, кто сидит там, на другом берегу, каковы его пристрастия и приоритеты), станешь ему неинтересным, закрыть окошко, покинуть «приват» легче, чем убить комара, хлоп — и нет ни человека, ни проблемы.

Конечно, все «смерти» в виртуальном мире ненастоящие, можно снова залогиниться под иным именем, можно снова раскрутить нелюбезного и обиженного человека на разговор, однако свежести восприятия при общении с ним уже не будет. Ты-то знаешь, с кем ты общаешься, переживаешь, боишься повторить прежние ошибки и т. д. и т. п.

Тем не менее Нодельма бесстрастно кидается в этот диалог, ведь Кня — не чужой, он не только сосед по этажу, которого она каждый день видит, это еще близкий и почти родной человек, о котором она много чего знает, которого, как ей кажется, она хорошо знает… Количество размышлений и фантазий, связанных с Кня, переходит у Нодельмы в иллюзию знания, поэтому никакого минного поля, никаких узелков на изнанке, все взаправду и всерьез. И он обязательно это почувствует. Должен почувствовать.

— А что ты делаешь?

— Да в офисе сижу. А ты?

— Ага.

Смайлик.

Смайлик в ответ.

Два смайлика.

Три смайлика в ответ и восклицательный знак.

Потом Пастух на какое-то время пропадает: диалог в окошке не обновляется. Минута-другая. Ему или неинтересно, или он занят.

— Алло, ты где?

Не отвечает.

— Привет-привет, ты куда пропал?

Окошко снова молчит, не обновляется. Нодельма начинает нервничать. В момент, когда она собирается перейти на прописные буквы (означающие крик), он прорезается ленивой репликой.

— Тут. Не сцы.

И чтобы закрепить присутствие:

— Уж больно ты грозен, как я погляжу. Кстати, ты кто, мужчина или женщина?

— Какая разница?

— Тоже верно. А ты?

— Какая разница. Нешто непонятно. А ты где?

— Мск. А ты?

— И я в Мск.

— Клево.

Смайлик.

Смайлик-смайлик.

— Слушай, а тебя как зовут?

— Мантисса.

— Нет, ну я про настоящее твое имя спрашиваю.

— А, про настоящее? Женя.

— Хорошее имя, снова в глухой несознанке?

— В смысле?

— Ты мне одного моего приятеля напоминаешь.

— Какого?

— Не важно. Не имеет значения. Просто он тоже всегда переспрашивал «в смысле?», чтобы время потянуть.

— Когда не знал, что сказать?

— Ну.

— Тактическая хитрость.

— Не-а, я без хитрости, просто мы же люди друг с другом не знакомые, я иногда не знаю, что отвечать или о чем говорить.

— А о том, что в голову приходит.

— Ну да, а где щас твой приятель?

— Не знаю, я его потерял.

— Жизнь развела?

— Так получилось, просто потерял — и все.

— Понятно.

— Да нет, непонятно, просто он уехал, потом приехал, потом пропал куда-то. Я пытался его разыскать…

— Что молчишь? Что, заплакал?

— На што?

— Ну, я не знаю, друга вспомнил, расстроился.

— Да нет, чего бы вдруг.

— А вы с ним были сильно близки?

— То есть? Ты на что намекаешь, Женя?

— Да на это самое.

— На какое?

— На такое. Ты ж меня понял. Ты любил его, что ли?

— Странные у тебя вопросы.

— Что ты перед собой видишь?

— Останкинскую башню.

— А ты где территориально?

— ВДНХ.

— Как ВДНХ? (У Нодельмы даже вырвался возглас удивления.)

— Так, у нас тут офис находится. А ты где?

— На Добрынинской. (Правду ведь сказала.)

Смайлик.

— Слушай, а тебя-то как зовут? Что в выходные делал?

— Зачем тебе?

— Ну просто. Чтобы знать. Чтобы было.

Смайлик.

— А какой самый сильный случай был у тебя в жизни?

— Человека задавил.

— Насмерть?

— Ну.

— Круто. А как?

— Грузовик вел.

— Никогда бы не подумал, что ты грузовик водишь.

— А я не вожу. Так получилось.

— Что-то с памятью твоей стало?

— Ага, рассеянный склероз.

— Так ты уже совсем старик?

— Совсем. Лысый и толстый. Карлсон сегодня.

— Лысая Таня? (Смайлик.)

— А я обычно в парике хожу.

— Правильно поступаешь, кстати. Только голова потеет немного. (Смайлик.)

— Я знаю.

— И снова ушел от ответа.

— Какого? Напомни.

— Про выходные.

— А-а-а-а-а, Дино Салуззи слушал.

— На концерт ходил?

— По телевизору.

— Понятно. По программе проверю.

— Проверяй, коль хочется. Охота, она, знаешь ли, Женя, пуще неволи.

— А меня не Женя зовут.

— А как же тебя тогда зовут?

— Можно мне не говорить?

— Мы же договорились.

— Договорились.

— Вот и говори, а то я тебе тоже ничего про себя не расскажу.

— Вот и верь после этого людям. Дино Салуззи — это классно, меня на него Фоска подсадила.

— А Фоска — это кто?

— Хороший человек один.

— Понятно, что ничего не понятно. Ну и как тебя зовут?

— А помнишь, как в телевизионной рекламе: «Хочешь, я угадаю, как тебя зовут?» Угадаешь?

— Фекла.

— У тебя еще две попытки.

— Даздраперма. Иванушка. Иудушка.

— Угадал, угадал.

— Чё, Даздраперма?

— Вообще-то я шучу.

— Хорошо.

— А вообще-то меня Сашей зовут.

— Вот и отлично, Саша, будем знакомы.

— Конечно, будем. А тебя-то как?

— Госсподи, ну я же тебе сказал — Таня я, Таней меня люди кличут.

— Ну что же, будем знакомы, Таня.

— Ага, пока-пока.

И тут окошечко привата гаснет, сеанс связи завершается с разгромным счетом.

У Нодельмы голова кружится: не было ни гроша, и вдруг алтын! Столько радости зараз, как унести и не расплескать! Внутри ее все поет, буквально каждая клеточка организма; вскочив, она лезет в сумку за сигаретами, едва ли не бежит к лифту, в дверях сталкивается с Кня, ну что за день (нужно посмотреть гороскоп), спешащего к лифту, — тоже, видимо, на свежий воздух, покурить.

Так они стоят возле лифта — и боковым зрением Нодельма видит, что Кня переминается с ноги на ногу, потом приходит лифт, он пропускает ее вперед (мужчины в этой компании убеждены, что разрешить войти женщине в лифт первой — самое высшее проявление галантности), двери закрываются, и расстояния между ними становится еще меньше. Замкнутые помещения в жизни Нодельмы — отдельная тема, мы ее еще коснемся, а пока отдадим должное ее выдержке, даже мужеству. Рядом стоял со скучающим видом предмет обожания, она угадывала его запах — одеколон или лосьон после бритья, уже однажды узнанный в метро, от него шло широкое тепло, даже жар, обжигавший мочки.

Нодельму подмывает начать разговор, сказать что-нибудь типа Меня зовут Даздраперма или Здравствуй, Таня, как дела, но она сдерживается, не в силах взглянуть ему в глаза.

Февральский морозец слегка остужает ее пыл, но лишь слегка: Нодельма продолжала волноваться и светиться. Даже флегматичная Светланка замечает:

— Что с тобой?

Нодельма смахивает пепел и загадочно улыбается: разве объяснишь?! Обратно к лифту Нодельма идет одна, так как Светланка решает перекусить и спускается в корпоративное кафе. Нодельма радуется, ей хочется взлететь, а она сейчас и взлетит — на лифте, несколько мгновений невесомости, приводящие в порядок соотношение внутреннего чувства и внешней среды обитания. Нодельма любит ездить в лифте одна, без коллег, когда можно расслабиться, состроить большим, от пола до потолка, зеркалам рожицу.

Но на этот раз ей не везет — в кабине уже находится грузный грузин, вице-президент «Платона & Со» по фамилии Лиховид, видимо поднимающийся из подземного гаража. Нодельма не обращает на Лиховида никакого внимания лысый, потный… По работе они не пересекаются, Нодельма вполне легко переносит его существование.

Чтобы не замечать Лиховида, Нодельма углубляется в плавные, изумрудно-голубые переливы переживаний: ах, Кня, милый Кня, какой вы замечательный и необычный друг. Друг?..

Вдруг Нодельма спохватывается, внезапно почувствовав, что маленькая золотая рыбка тычется ей между ног, словно бы ищет вход и хочет вплыть внутрь ее тела. Нодельма вздрагивает, пытаясь стряхнуть оцепенение, и только тут начинает понимать, что золотая рыбка ей не пригрезилась. Лиховид распускает руки, недозволенным образом производя исследование изгибов своей сотрудницы. С каждым разом движения его рук становятся все смелее, все напористее. Безответность он воспринимает как покорность, охамевает, начиная продвигать пальцы в запретные места сгущения плоти, еще чуть-чуть — и его сардельки залезут Нодельме в трусы.

Нодельме становится стыдно, она видит ситуацию со стороны — багровую морду Лиховида, слышит его учащенное дыхание, чувствует его руку, приближение тяжелого, грузного тела, начинающего вжиматься в нее. Нодельма дергается и пытается отстраниться, подается вперед и снова вздрагивает, стряхивая неприятные прикосновения. Откуда-то снизу поднимается волна горячего, ярко-алого негодования. Вместе с ним поднимается и распространяется по телу сладкое, томительное возбуждение: Нодельма уже давно не ощущала на себе сильного мужского желания, это удивляет ее, смешивается с отвращением, выпадая в осадок тяжелым, невыносимым запахом, который чувствует, скорее всего, только она одна.

Время растягивается, начинает вмещать в себя массу событий, чувств и всевозможных психологических оттенков. Вот Нодельма замирает в сладостной истоме; вот на смену этому ощущению приходит рваное отвращение; вот она борется с мертвой и живой водой, скрутившей низ живота; вот отталкивает Лиховида и украдкой, отчего украдкой, бросает взгляд на табло с номерами этажей: еще три, еще два, два… Боковым зрением она зацепляет кусочек зеркала с размазанным по всей плоскости отражением — ее лицо с испуганными глазами, мрачная громада черного костюма, навалившаяся на нее, крепко вцепившаяся в запястья и выворачивающая ей руки.

Главное — перестать чувствовать прикосновение, не важно чем, не важно как, лишь бы избавиться от чужих рук, чужих касаний, чужого дыхания, чужого запаха и тепла. Кажется, на мгновение это удается, и тогда она слышит шипение Лиховида, уверенного в своей силе:

— Сука, куда ты, тебе же нравится…

Фраза — как пощечина, липкая, чуднбая. Нодельму передергивает от отвращения — к нему и к себе, податливой и одинокой. Отвращение порождает протест, вскипающий с нечеловеческой силой, откуда что берется, Нодельма оборачивается к насильнику, смотрит ему прямо в глаза все оставшиеся этажи, а потом бросает сквозь зубы, вкладывая в слова все свое преувеличенное презрение:

— Пошел вон, болван.

Как же неисповедимы порой пути корпоративной культуры!

На этом клаустрофобический кошмар заканчивается, потому что двери лифта медленно раскрываются и Нодельма выпрыгивает в мраморное фойе с дорическими колоннами. Вслед ей несется нецензурная брань Лиховида, смысл которой ускользает. Впрочем, Нодельма особенно в нее и не вслушивается.

На самом деле кошмар не заканчивается приставаниями в лифте, он только начинает разворачиваться, когда Нодельма возвращается на рабочее место, изможденная, взмокшая от напряжения и сильно уставшая от неожиданно свалившегося на нее «приключения». Правда, кошмар этот развивается в иной плоскости — сначала Нодельма медленно прокручивает в голове пленку со всей этой неприятной историей, вспоминает свои реакции, свой триумфальный финал, горько ухмыляется, «не дала», и тут до нее доходит, что мстительный и злопамятный Лиховид наверняка захочет ей отомстить. И что теперь она вполне может потерять работу.

Куда пойти, она не знает, вроде бы как и рассказать о пережитом унижении тоже некому. Нодельма не сомневается, что Лиховид ее уволит, поэтому решает схорониться, не попадаться ему на глаза, отчего ходит по офису на цыпочках и не поднимая глаз, словно все эти превентивные меры способны отпугнуть от нее потенциальную опасность. Чтобы хоть как-то отвлечься, она забирается в Интернет, но сейчас ей там совершенно неинтересно.

Больше сюрпризов день не приносит, Лиховид с вендеттой не проявляется, Кня в чат не возвращается. Должно быть, скучно шуршит у себя в кабинете и даже письма не отправляет (Нодельма автоматически несколько раз проверяет его почту), переволновавшись, она впадает в настойчивую усталость. А под конец рабочего дня звонит Фоска и сдавленным голосом, не подразумевающим возражений, назначает встречу в клубе «Культ», где еще помимо прочего умное кино показывают.

В подвале «Культа» невозможно протолкнуться, кругом и шум и теснота, к тому же все курят. Бензиновые пары набережной меняются на никотиновый концентрат. Такое ощущение, что люди специально съезжаются сюда со всех концов Москвы, чтобы накуриться от всей души. Количество дыма переходит в качество общения, разговаривать здесь невозможно, даже если киносеанс еще не начался (на афишке возле входа объявлен «Догвилль» Ларса фон Триера), даже если музыка в динамиках, развешанных под тяжелыми сводами, не ухает, пытаясь слиться с биением сердца. Даже если влюбленные, выбравшие «Культ» для первого свидания, сидят робкими пионэрами, не взявшись за руки, ожидая приготовления шпинатового салата с орехами и апельсиновыми дольками, который принесут в глубокой миске, похожей на тазик.

Фоска (на ней обдуманный наряд) сидит мрачнее тучи, четвертинкой, оставшейся от себя прежней, собственной тенью, видимо, произошло что-то чрезвычайное. Иначе мы бы уже давно перешли в зал, где демонстрируют кинофильмы, начали бы смотреть «Догвилль». Она нервно курит, больше всех, собравшихся в этом клубе, вместе взятых, сидит в позе любительницы абсента, подперев щеку рукой, глядя перед собой в пепельницу, полную нервных окурков.

Увидев Нодельму, она не изменяет позы, вяло машет ей рукой с тлеющей сигаретой в изящных пальцах. Нодельма, вся внимание, садится и обращает взоры на подругу. Зависает пауза, Фоска некоторое время борется с собой, а потом выдавливает:

— Понимаешь, я была там…

Разумеется, Нодельма ничего не понимает — где, с кем, но вид у Фоски кажется столь убедительным, а потрясение — таким натуральным, что веришь с ходу и боишься задавать вопросы, сейчас соберется и сама расскажет. Фоска пустыми глазами смотрит в пространство, постепенно собираясь с силами, Нодельма молчаливо терпит, хотя ее нынешние потрясения тоже дают ей право на рассеянность и всяческие театральные эффекты.

Глухим, постоянно прерывающимся голосом Фоска начинает рассказывать про сегодняшнее приключение в метро: выходя из вагона, она вдруг выцепила в толпе взглядом женщину «явно южного происхождения». Вообще-то Фоска лесбиянка, поэтому ее интерес к собственному полу ничего необычного не представляет, Фоска постоянно рассматривает пассажиров общественного транспорта, точнее, пассажирок, но тут, шаря глазами по толпе, она вдруг утыкается в эту красивую, но рассеянную, явно не в себе женщину. Сначала Фоска замечает у нее над верхней губой маленькие черные усики, и это ей будто бы нравится, ну, ты меня понимаешь, однако, когда она встречается глазами с чеченкой (Фоска отчего-то сразу же решила, что она чеченка, хотя ничего специфического в ее одежде не проскальзывало), ее словно бы током ударяет: шахидка!

— Понимаешь, когда ты едешь по своей знакомой и привычной ветке, с тобой ничего не может случиться особенного, — Фоска зациклилась на этой теории, постоянно возвращается к ней на протяжении рассказа, — все неприятности и нелепости с тобой приключаются при пересадках. На кольцевой, я это уже давно вычислила. Потому что кольцевая — она же никому не принадлежит, она же общая, все ездят на ней по кругу и все время пересаживаются, поэтому именно кольцевые, а не радиальные имеют наибольший рейтинг потенциальной опасности.

Фоска встречается глазами с чеченкой, словно со всего размаха налетела лбом на стенку, словно бы прикосаясь к оголенному проводу, соскальзывает глазами вниз — и точно, талия у шахидки странным образом отсутствует, розовая кофточка на пуговках в духе OGGY торчит из-под короткой болоньевой куртки со спортивными письменами и топорщится: взрывчатка, пояс «черной вдовы». Девушка явно не в себе, мечется между мраморных столбов в поисках выхода или входа.

Чеченка видит реакцию Фоски и на мгновение прищуривает глаза: «Я знаю, что ты знаешь, но попробуй пикнуть!» Решимость в ее взгляде читается несокрушимая. Мысли Фоски мечутся, точно стая перепуганных мальков, она мгновенно оценивает ситуацию, понимает, что рвануть может в любой момент, нужно спасаться. Великая сила инстинкта самосохранения срывает ее с места, Фоска несется вдоль перрона к выходу. Народу в этот час очень много, десятки людей, лица, затылки, сумки, портфели, дети… и дети, конечно, много детей… вот что самое страшное…

Фоска решает, что, если найдет постового или работника станции, она не успеет уйти, спастись сама, когда будет взрыв, лучше всего прыгнуть на пути, пригнуться, доползти до черного зева тоннеля, кажется, только там можно схорониться, спрятаться, все остальное (мрамор, декоративная отделка) может посыпаться, эскалатор, вполне возможно, рухнет, кроме того, паника, люди начнут давить друг друга, лучше уж вниз, к рельсам, и ползти, ползти…

Если вызывать дежурного, объяснять ему, вдруг потребует помочь найти, найти и обезвредить, нет, она не успеет спастись, черт, черт, черт, Фоска ускоряет шаги, главное — не подавать виду, не создавать панику, то есть не бежать, но идти быстро, будто бы ты торопишься на важную деловую встречу. Фоске страшно двигаться, каждое мгновение может превратиться в последнее, она тревожно прислушивается: монотонный гул голосов, шаркающих ног, спешащих тел, да, все эти люди способны в одну секунду превратиться в тела, в кровавую массу, которую затем долго будут откапывать, выковыривать из-под земли.

И тут с апокалиптическим грохотом и звоном подлетает голубой поезд, спасительный голубой вагон, двери раскрываются, станция принимает в мраморные объятия десятки людских потоков, Фоска вскакивает в ближайшую дверь, осторожно, двери закрываются, и расслабляется только тогда, когда состав въезжает в тоннель.

Впрочем, в то же самое мгновение Фоску начинает преследовать другой кошмар: шахидка же тоже может войти в этот поезд, возможно, она едет в соседнем вагоне, что будет, если она приведет в действие боевой механизм во время движения? Две минуты, разделяющие станции, кажутся ей вечностью, холодный пот выступает на лбу и под одеждой, ноги у Фоски подкашиваются, и она прислоняется к надписи «Не прислоняться», на следующей станции пулей выскакивает из вагона и тут же бежит к переходу на радиальную. Потому что эскалатор — он опаснее, опаснее и дольше.

Все это Фоска рассказывает Нодельме, сидя в кафе «Культ», длит безумный сердца разговор, прикуривая одну от другой тонкие, длинные дамские сигареты с ментолом. Вы когда-нибудь видели, как Фоска курит, по-гусарски отставив локоть? Пепел с кончика сигареты она томно сбивает кончиком своего белого ноготка, отполированного, с тупым, как у туфель, мода на которые прошла несколько лет назад, концом. Пепел еще не догорел, не остыл, Фоска сбивает его, как корочку с незажившей раны, воплощенная раннехристианская великомученица, укрощающая огонь ценой собственного здоровья. Фоска и есть такая страдалица — заложник массы маний, комплексов, фобий и страхов, которые она коллекционирует, холит и лелеет.

Фоска странная, непонятная и непредсказуемая, в сумочке она носит фотографию Делёза и маленький спортивный пистолет, она любит дарить Нодельме цветы и безделушки. Между прочим, у них были кое-какие совместные сексуальные эксперименты, и нельзя отрицать, что подобные фенечки не ждут их в будущем; хотя сейчас, конечно, Нодельма будет против, у нее же теперь Кня есть, не забыли?

Здесь так душно… Фоска нервная и впечатлительная богемная девица, вполне возможно, что вся эта история с шахидкой привиделась ей накануне очередных месячных или очередного полнолуния. Фоска — преувеличенная киноманка, практически каждый вечер она ходит в «Музей кино» смотреть японские фильмы 30-х годов или позднего Рене Клера, навскидку перескажет тебе тысячу и один сюжет, решенный так или иначе, с поправкой на Делёза или Барта. Недавно Фоска наконец признала афганский кинематограф, возможно, история с чеченкой оттуда?

— Вот ты весь день сидишь в Интернете и ничего не знаешь, скажи, куда ты ходишь? — Фоска «включает хозяина» и становится агрессивной.

— Не понимаю, это что за наезд? — Нодельма чувствует подвох: как будто Фоска что-то пронюхала про Кня и хочет выведать подробности.

— Потому что, если бы мы с тобой встретились завтра, я бы захватила с собой газеты. Но завтрашние газеты выйдут только завтра. Телевизор ты не смотришь, радио не слушаешь. Тут тоже нет ни радио, ни телевизора. Так вот, надо иногда интересоваться новостями, сходила бы на Яндекс… Дело в том, что через пару минут после того, как я выскочила из метро, на той самой кольцевой станции произошел теракт, понимаешь? Погибла масса народу, понимаешь? — Фоска приподнимается над столом и начинает кричать: — Она все-таки замкнула эти проводки, понимаешь? Все люди погибли — лица, сумки, затылки, дети, которых я предала, понимаешь? Которых я не спасла, я могла бы их спасти, точнее, у меня был такой шанс, но я им не воспользовалась, потому что решила, что смогу уцелеть только я. Если поскорее уберусь из этой преисподней. Я могла бы найти мента, но не факт, что он успел бы обезоружить смертницу, понимаешь? А я бы все равно погибла вместе с ними, понимаешь? Но теперь я сбежала, а они все мертвы, вот в чем дело…

Неправильный, небрежный лепет… Тут Фоска падает на стол, закрывая лицо руками, начинает плакать, громко, истошно, стучит ногами о каменный пол и плачет, плачет. Нодельма, дщерь добродетели природной, смотрит на нее недоуменно и совершенно не представляет, что нужно в таких ситуациях делать и как себя вести.

Нодельма живет вдвоем с мамой. Иногда к ним приходит бабушка, мамина мама, живущая на соседней улице, по московским меркам, это совсем рядом. В ее возрасте почти неприлично не иметь семьи или хотя бы устойчивой связи, Нодельма старается не обращать внимания на предрассудки, вяло отмахивается от редких вопросов о женитьбе: не очень-то и хотелось. Ей хватает работы и встреч с подругами. Время от времени Нодельма устает даже от подруг и тогда отключает мобильный телефон и включает автоответчик.

Самый большой страх девушек — остаться в одиночестве — она уже давно пережила, искоренила, вытоптала, как просо в русской народной песне. «Значит, судьба такая», — говорит она в таких случаях и молча кивает самой себе. Сейчас собственное одиночество можно списать на мать, которую Нодельма не может оставить одну. Про отца она знает только то, что он умудрился провалиться в сортир типа «очко» на своей свадьбе. Дыра оказалась столь глубокой, что отец из нее не выбрался, запропал, больше его здесь никогда не фигурировало.

Мать Нодельмы, погрузившаяся в пучины религиозного эскапизма, намертво приросла к дочери, оторвать невозможно. Она не отпускала и не отпускает Нодельму во взрослую жизнь, капризничает и даже болеет, если Нодельма задерживается или отсутствует. О том, что таким образом она портит ей жизнь, мать не задумывается.

Это очень странные и непонятные со стороны отношения — между матерью и дочкой. Не подруги, не друзья, не конкурентки, сиамские близнецы, скованные едиными невротическими реакциями на проявления окружающей действительности. «Мама совсем разбаловалась», — говорит Нодельма Ковзиковой, не желая вдаваться в подробности: на прошлые выходные она ездила с Фоской в Питер. Мама три дня ничего не ела, не выходила из комнаты, лежала зубами к стенке, молилась или ждала. Чего?

Вдруг мысль в душе ее родилась: «климакс», дежурно сочувствует Ковзикова, занятая редактированием корпоративного дайджеста и не понимающая, что все в семье Нодельмы зашло совсем далеко: в один не зафиксированный сознанием момент мама и дочка словно бы меняются ролями, Нодельма ощущает себя кормилицей, ответственной за это беспомощное, лишенное воли к жизни существо.

Между тем март. Календарь сменил зиму на ожидание весны, незаметную пока и прозрачную, как российско-украинская граница. Ничего не изменилось в городе или в природе. Зато в Ираке начались военные действия. Точнее, американцы вошли в страну, не встречая особого сопротивления со стороны местной армии и населения. Телевизионные комментаторы растеряны: Россия не участвует напрямую в операции, поэтому кажется, что у страны нет ни интересов, ни собственной позиции.

Мама все время молится, кладет поклоны пустым углам, отказывается смотреть телевизор, ходит в церковь, отнимающую у нее последние силы. Нодельма отказывается соблюдать многочисленные посты, не чурается мяса, из-за чего возникают постоянные споры, обиды, многодневные молчаливые забастовки. Нодельма вяло сопротивляется: она очень похожа на мать. Не только внешне. Нодельма смотрит на ее православный психоз сквозь пальцы: у каждого человека должна быть отдушина. Каждый сходит с ума по-своему.

Когда Нодельма рассказала Фоске о том, что ходила на похороны депутата Юшенкова, та чуть сигарету из рук не выронила. Скромно потупившись, Нодельма призналась, что специально ездила на похороны депутата Старовойтовой, потому что хороший она была человек и вообще демократия нуждается в поддержке. «А ты что, демократка?» — простодушно удивляется Фоска и, не дождавшись ответа, начинает рассуждать о частном случае патологической некрофилии, в которую бросаются одинокие девушки, сублимируя сильные чувства. Со ссылками на Лакана, разумеется. И на Фромма.

На самом деле Фоска переживает отказ Нодельмы разделить с ней жизнь и судьбу. Фоска устала перебирать варианты, ей по душе сонная покорность Нодельмы, ее созерцательность и пассивность, ее душевная немота, прикрывающая целый невидимый миру мир — невыраженный и оттого бездонный.

С другой стороны, Кня пишет госпоже Людковски в далекую Швецию: «В этом городе можно быть богатым и веселым, можно бедным и одиноким, можно гореть на работе, можно пухнуть от безделья. Но ты никогда не сможешь здесь быть счастливым. Этот город никого не способен сделать счастливым. И люди не могут здесь сделаться счастливыми. Дело даже не в том, что Москва жестко стелет, или потому, что здесь множество соблазнов, а счастье есть сосредоточенность. Может быть, сосредоточенность на чем-то одном. Но до самозабвенья».

А еще Кня пишет в Берлин Китупу, ждущему развода после одной неприятной истории: «Первое правило разведчика (дипломата?) — никогда ни в чем не признавайся. Даже если все и более-менее очевидно. Когда жена снимает тебя с любовницы, оттягивает за голую задницу, отнекивайся до последнего, уходи в глухую несознанку. Говори, что это был не ты; что тебя неправильно поняли, ты был занят чем-то иным; что, наконец, тебя околдовали, опоили, одурманили, но это был не ты, потому что ты бы так не поступил ни-ког-да». Наверняка рекомендация из личного опыта Кня. Значит, не пидорас. Уже хорошо. Нодельма задумчиво трет подбородок и вскрывает файл следующего письма в Берлин:

«Первое правило бизнесмена — никогда и ни от чего не отказывайся сразу, взвесь все хорошенько, подумай, может быть, есть в несвоевременном предложении какая-нибудь неочевидная выгода…»

Для того чтобы не чувствовать себя особенно одинокой и несчастной (никто не застрахован от приступов отчаянья), Нодельма перезагружает компьютер, все-таки деятельность, все ж какие-то перемены, прошло еще пять минут рабочего времени, февраль закончился, но темнеет все равно рано. Зато после того, как стемнеет, время начинает бежать быстрее. Отчего это март ассоциируется у нее с хлебной коркой, стылой и жесткой, проявляющей вкус, только если разжевать хлеб и прислушаться к ощущениям?

Вечером она зайдет в хозяйственный магазин возле Таганского вокзала и, в ослепительной надежде, купит электрический чайник. Это позволит чувствовать радость весь остаток будничного вечера. Несколько раз она вскипятит воду, заварит сначала чай, затем траву для полоскания простуженного горла, а уже перед сном — стакан лимонада.

Одиночество делает людей бессмертными. Точнее, вечными. Главные пожиратели жизни — окружающие нас люди, если же рядом с тобой никого не случается, время начинает растягиваться и удлиняться. Даже если уже давно ночь, за окном ничего не видно, все дела переделаны, а в телевизоре работает только музыкальный канал. Нодельма знает этот секрет, поэтому и любит оставаться одна.

Однажды она завела себе личную жизнь с самыми что ни на есть серьезными намерениями. Его звали Мага, и он, компьютерный гений, настоял на том, чтобы Нодельма бросила прежние занятия и всерьез занялась программированием. Мага жил и работал в Штатах, роман их большей частью развивался виртуально, в письмах, и по мере приближения конца американского контракта тональность их становилась все более и более темпераментной.

Хотя состоялось у них и несколько off-встреч, например, когда они познакомились на одной пирушке и потом, когда Мага, высокий, темноволосый, курчавый, приезжал на пару дней в Москву. Кажется, по делам, но что это были за дела, Нодельма так и не поняла, тем более что практически все время его пребывания в России они проводили вместе. И понеслась душа в рай, и разверзлись небеса, Нодельма летала по зимнему городу, не чувствуя земного притяжения. Она до сих пор боится вспоминать те несколько счастливых дней, наложила на них табу, стесняется и отводит глаза, если кто-то спрашивает. Или если кто-то вдруг спросит.

Именно тогда она замыслила рывок и даже сподобилась снимать отдельную квартиру в районе Речного вокзала. Когда Мага уже уехал в Калифорнию, где вечное лето и беспечные люди, страдающие от обеспеченности и ожирения. Мать тихо взбунтовалась, перестала есть и, кажется, даже молиться, впала в оцепенение. Приходилось ночевать одну ночь дома, другую на Речном вокзале, что утомляло.

Но Нодельма почувствовала вкус к самостоятельной жизни. Начинать ее она не спешила, ждала возвращения Маги, копила деньги на отдельное жилье, скопила-таки. Не сразу, только сейчас, спустя год после его гибели, «безвременной кончины», как принято говорить в подобных случаях. Сейчас у нее есть средства на отдельную однокомнатную квартиру где-нибудь в Бибиреве (или даже ближе), да только куда ж теперь от мамы?

Фоска считает, что Нодельма поступает неправильно, что деньги необходимо вкладывать в недвижимость, потому как инфляция и всяческая нестабильность. Но Нодельме видится в этом предательство памяти Маги. Не то чтобы она до сих пор его любит и носит траур, просто есть в этом что-то неправильное. Или ненужное, — ей одной квартира не нужна. У нее есть мать и по соседству бабушка. Короче, так надо. Надо так, как надо, вот.

К тому же с Шаболовки рукой подать до Добрынинской, где она теперь работает в громадном небоскребе, принадлежащем крупной иностранной компании. Нодельма не хочет потерять это место, она никогда не опаздывает на службу, близость конторы позволяет ей выходить из дома в последнюю минуту, намного позже, чем, например, Кня. Поэтому она и может слушать его автоответчик каждое утро.

Мага возник в ее жизни случайно, Нодельма его не планировала. Впрочем, как и Кня, с самым важным оно же всегда так, не было ни гроша, да вдруг…

Знакомство, осторожная симпатия двух интровертов, возникшая почти мгновенно, активная переписка, каждый день по нескольку писем, подробный перечень всего того, что было, есть, будет: планы, планы, планы, нет ничего слаще, чем мечтать. Если не писала письма, то постоянно сочиняла новые, шептала наизусть письмо для милого. Маге тоже жилось несладко: возраст, отцовский инстинкт — Мага мечтал о детях, их должно быть много, ну хорошо, два минимум, мальчики, наследники. Нодельма тогда даже запаниковала: вдруг бесплодна? Бегала к гинекологу, проверялась, все-таки ж необременительные приятные хлопоты, все как у людей.

Это очень странное желание — быть как все, непонятно только, откуда, отчего оно берется, за какие лобные доли отвечает. Но действует на человеков убийственно, подчиняет и парализует волю, выстраивая хороводы ложных программ. Так что, можно сказать, Нодельме повезло соскочить с этого пути ценой одиночества, но все-таки остаться в рамках собственной биографии.

Одиночество кого-то делает жадным, кого-то завистливым, некоторых злыми или мстительными, и лишь немногих одиночество расслабляет, отпускает-запускает в свободный полет. И тогда, вне и без людей, время перестает делиться на часы и дни, недели и годы, сводя свое присутствие к разводке погодных условий, влияющих разве что на смену «формы одежды».

Гинекологические тесты Нодельма прошла без сучка, хоть сейчас в космос, врачиха удивленно воззрилась поверх окуляров: «Половой жизнью с мужчинами не живете?» В этом уточнении «с мужчинами» таилась часть правды, но Нодельме некогда было проникаться, она уже затаилась, застыла в предвкушении долгого ожидания, когда важно дойти до конца срока, так и не расплескав этот сладковатый кисель с пленочкой по верхней кайме эмалированной кастрюли.

Пишу, и сердце не тоскует… Они писали друг другу каждый день по нескольку раз длинные письма и коротенькие постскриптумы в лодочках отдельно плывущих по проводам записок, не в силах исчерпать все непонятно откуда возникающие подробности — обстоятельства времени и места, подзаголовки эмоций и реестры чувств, однообразных до головокружения, но обладающих таким количеством оттенков, что описывать их легко и сладко с утра до ночи.

После каждого отправленного Маге письма Нодельме схватывало низ живота: трезубцы мышечных молний скручивались в жгуты пониже ее барочного пупка, Нодельма сгибалась и сидела некоторое время в изнеможении, пока плоды сердечной полноты не расходились по телу, а потом бежала менять трусики.

И еще: Нодельме срочно понадобился неограниченный выход в Интернет, потому как сидеть дома и копить письма, чтобы потом в интернет-кафе разрядить вхолостую целую обойму, для трепетного сердца практически непереносимо. И Нодельма стала искать такую службу, где никто не помешал бы ей сближаться с Магой. И тогда Нодельма пошла учиться, тем более что времени у нее, несущей в себе кисель ожидания, вагон и маленькая тележка, силы немереные, а талантов — как снега за баней, не хватает только лопаты, чтобы можно было проложить в этом ослепительном снегу аккуратные дорожки.

Как Нодельма училась, где, с кем тогда дружила, нам об этом неведомо. Она и сама не слишком понимала, что делает, шла на автопилоте, доверяя инстинкту и ориентируясь по звездам — главным свидетелям любовных переживаний. Мага писал ей примерно так: «Посмотри на Большую Медведицу в 10.55 p. m., в это же самое время я тоже посмотрю на нее с той стороны океана, и тогда взгляды наши обязательно встретятся и продолжатся друг в друге».

В начале сентября Мага поехал в Нью-Йорк с докладом. Он долго готовился к отчету, постоянно рассказывая про нешуточные достижения. Ему должны были добавить зарплату и продлить визу. В случае удачного расположения планет Мага приезжал в Москву за Нодельмой, они регистрировались, делали ей визу и уезжали в США. Так что вслед за компьютерной грамотой Нодельма начала подтягивать английский язык, времени на кисель ожидания и всевозможные сопутствующие этому страхи осталось еще меньше.

Она даже не задумывалась о том, что они практически не знакомы. Пара встреч и целый жесткий диск писем — достаточно ли этого для строительства всей последующей жизни? Она не думала о том, что плохо знает бытовую сторону существования Маги, не говоря уже о физиологических особенностях его мужского организма и ее женских реакций на него. Она была готова заплатить за все возможные ошибки, только бы судьба дала возможность ей их совершить.

Одиннадцатого сентября Мага разбудил ее странным телефонным звонком. Накануне Нодельма легла позже обычного, с нерастраченным пылом, один за другим работая лингвистические тесты. В учебнике было две части, Нодельма решила к приезду Маги пройти хотя бы одну, взяла на себя такое обязательство, вот и торопилась, стараясь сделать пару уроков за одно занятие, желательно без ущерба для качества нового знания.

И только во сне одиночество и ожидание переставали скрываться, рядиться в суету, запаздывание и забывание, изнутри обволакивая голову влажными своими окончаниями. Они сходились у нее на уровне закрытых глаз, подобно тому как небо и море сходятся у линии горизонта, чтобы породить иную реальность. И тогда Нодельма видела сны, протяжные, протяженные, как песня акына.

Из одной такой песни ее и извлек звонок Маги, которого слышно было плохо, казалось, что, преодолевая океан, голос теряет по дороге все свойства, добираясь до ушной раковины обесцвеченным и обезжиренным. Или она забыла, как звучит голос ее жениха? Или просто еще не проснулась?

Мага сказал, что у него все в порядке, что, мол, ты не переживай, со мной ничего не случилось, позвоню попозже, если получится, потому что сегодня особенно сложно дозвониться, в Нью-Йорке творится нечто невообразимое, да ты и сама все поймешь, достаточно включить телевизор, но у тебя-то все в порядке? — словно бы спохватившись, вежливый Мага задал дежурный вопрос, Нодельма промямлила нечто нечленораздельное, когда он уже попрощался и отключился, пискнув пару раз зуммером, сонная, в пижаме (розовая, байковая) пошла к телевизору. Включив его, она увидела, как второй самолет врезается во вторую башню всемирного торгового центра.

Она знала, что Магу ждут с отчетом в одной из башен, но, разумеется, не знала, в какой именно. Разумеется, как большинство из нас, сначала она подумала про Голливуд, про очевидную ненатуральность происходящего, но, вслушавшись в комментарии журналистов, медленно осела на пол — как та самая первая-вторая башня ВТЦ.

Она долго приходила в чувство, неоднократно пыталась дозвониться, но мобильный телефон Маги отвечал вежливо журчащим женским голосом, из высказываний которого Нодельма не могла понять и половины. Абонент недоступен, позвоните попозже, отнеситесь с пониманием и все такое. В этой ситуации даже электронная почта беспомощна, хотя Нодельма знает, что в трубке у Маги есть модем и он способен принимать корреспонденцию везде, где бы ни оказался. Ну да. Ну да. Ну да.

Ну да, надо бежать в интернет-кафе, срочно писать, слать sms'ки, добираться до Маги всеми возможными способами, главное — действовать, не сидеть, не раскисать, вычитывая из сообщений телевизионных комментаторов все новые и новые подробности, — в них все равно нет никакого смысла. Подробности никому не нужны, вся правда жизни сводится сейчас лишь к одной посылке — Мага в первой или во второй башне? Жив он или, успев отзвониться после взрыва (молния не попадает дважды в одно дерево), спокойно отправился на встречу во вторую половинку Близнеца?

Побежала до метро, выскочила на «Новокузнецкой», где Кафемакс, набила несколько сообщений, и всё — в ураганном, голодном каком-то темпе. Тот сентябрь выдался благостным, бархатным, пронзительно-светлым, хрустальным, хрустящим-звенящим, Нодельма летела по нему, как азбука Морзе, точка, точка с запятой, точка, точка… Нодельма снова не чувствовала вес, только избыточную, свинцовую тяжесть в кончиках пальцев, бегающих по клавиатуре и подобных стайке испуганных птиц, подхваченных северо-западным ветром.

Она бежала, мысленно опережая тело, сгорая негой и тоской, ничего не видя сквозь коричневые очки, точнее, воспринимая все окружающее именно телом, с которого сняли кожу и которое стало болезненно восприимчивым, вперед и вокруг смотрящим. Одежда не играла никакой роли, только длинная юбка путалась под ногами, словно шахидка, засланная к Нодельме в Москву из подпольного террористического центра где-то в горах.

Все эти усилия окажутся напрасными. Однако предельное физическое и умственное напряжение, излучаемое в тот миг Нодельмой, как молитва, должно уберечь любимого от возможной гибели, попытаться обмануть судьбу и самой заплатить за спасение Маги не важно чем, не важно как. Потому что только твоя никому не нужная жертва оказывается единственной возможностью участия в происходящем.

……………………………………………………………..

Жертва оказалась принята: дома на автоответчике Нодельма находит несколько записей от Маги, который волновался за ее самочувствие, в замешательстве принимая свои ощущения и за чувства Нодельмы тоже. Нодельма глубоко вздохнула, будто бы у нее внутри сломался ледяной стакан: долгое время стенки его терлись о горячую плоть, истончались, теперь истончились окончательно и рухнули куда-то вниз, во внутренние объятья живота, чтобы растаять там окончательно.

И долго сердцу грустно было… Никогда еще Нодельма и Мага не общались столь интенсивно — звонки (в этот день Мага, не находивший в Нью-Йорке места, перезванивал еще пару раз), письма, телепатические телеграммы… Постепенно прояснилась картина происходящего. Мага банально проспал (не перевел часы), поэтому сильно торопился к начальству, огорчился тому, что не попал в переполненный лифт, оказавшийся последним. И пока он размышлял, стоит ему дождаться следующей кабины или побежать наверх (почти на самый верх) по лестнице (так будет лучше в смысле экономии времени), арабский террорист направил самолет на башню, лишив Магу возможности отчитаться перед работодателями, получить надбавку и право на продление американской визы.

Ситуация изменилась в одно мгновение — большая жизнь вошла в тысячи маленьких жизней, изменив их до неузнаваемости. Мага еще легко, ловко отделался — практически со всех сторон, хотя отныне у него не было ничего, кроме милой. К ней он с удвоенной силой и засобирался.

Надо отдать ей должное — в течение всего этого времени она думала только о том, чтобы ему было хорошо, чтобы он был жив, о себе она даже не вспомнила и, как соломенная вдова, не всплакнула. Уже позже она задумалась, что бы стало с ней, если бы… Вот тогда ледяной стакан и лопнул, упав остатками на дно живота.

Нодельма восприняла коррекцию американских планов с пониманием — когда стала понятной невозможность путешествий, она почувствовала облегчение: зачем излишества, не нужно, чем проще, тем для семейной жизни лучше. Так отдаленные надежды тревожат сердце иногда. Магина квалификация не вызывает сомнения, без работы не останется, их общие накопления позволят устроить комфортную и безбедную жизнь, которую, разумеется, все заслужили — и он заслужил, и она тоже — заслужила, не так ли?!

Ну и стала ждать. Огорчало только то, что Мага, катастрофически боявшийся летать на самолетах, после известных событий совершенно не представлял себя на борту воздушного судна, фобия его приняла невообразимые размеры, отчего он и решил добираться «до дому» самым временнозатратным способом — на пароходе, а что делать?! Нужно сказать, что ему вообще вся эта история с Твиксами, нечаянным спасением и переменой участи далась с большим трудом. Пришлось ходить к психологу, принимать специальные лекарства… Обо всем этом Мага сообщал мельком, без особого энтузиазма.

Я все грущу, но слез уж нет… Помимо клаустрофобии, законной во время многочасового перелета, Магу пугала возможность любых неполадок, отчего с самого взлета он начинал прислушиваться к работе двигателей, любые перепады в их работе, любые воздушные ямы вызывали у него приступы удушья.

Все было просто: вычитав в одном журнале, что 40 процентов всех неполадок приходится на первые десять минут полета, окаменев от ужаса, пока самолет набирал высоту, Мага начинал отсчитывать 600 секунд непрерывно нарастающего страха. Потом немного отпускало, однако приступы внутреннего переполоха постоянно возвращались, и так до момента, когда самолет начинал заходить на посадку. Ее Мага, как ни странно, не боялся.

Не странно: потому как, по его разумению, возникал шанс для спасения. На высоте спастись невозможно: мгновенный разрыв сердца из-за перепада давления, мороза и отсутствия кислорода, никаких минут осознания собственного конца, только был — и нет. Мага, как истинный компьютерный гений, привык управлять ситуацией от и до, привык чувствовать себя игрушечным (в рамках закрытой системы), но демиургом. Отчего и не любил ситуации, в которых его судьбой могли распорядиться посторонние, а главное, равнодушные люди.

Боязнь пространства привела Магу к мечте о мгновенном перемещении человека с места на место, о телепортации, когда человек уподобляется файлу и пересылается, раз — и ты на другом конце земного шара. «В един миг! В един миг!» — восторженно писал он о своих идеях Нодельме, непрозрачно намекая на стратегическую важность собственных разработок. Победа над временем и пространством, над ней он голову ломал, работая в Силиконовой Долине, именно она привела его в сентябрьский Нью-Йорк и по иронии судьбы подняла на борт многодневного круиза с морской болезнью и антикварными салонами в сухом остатке.

Весной он выгрузился с контейнером пожиток, нажитых в Штатах. Далее контейнер и Мага путешествовали по отдельности, чтобы сойтись наконец в Москве. Причем вещи прибыли на день раньше хозяина, Нодельма разгружала их, следила, чтобы грузчики ничего не уперли (с них же станется), чтобы ящики не упали в снежную хлябь, поджидала их у лифта. Попросила мать подержать двери квартиры, но та даже не вышла из комнаты, совсем от рук отбилась…

А Мага ехал поездами по странам Европы, глазел в окно, в больших городах покупал подарки невесте без какого бы то ни было опасения перед новой, только что начинающейся жизнью.

В своем последнем дорожном письме он писал Нодельме: «Московское время само по себе по силе воздействия схоже с зоной хождения доллара. И то и другое (и московское время, и доллар) задают систему координат для очень большого количества людей и пространств. Именно поэтому они и воспринимаются нами как норма. Когда я попал в Америку, я словно бы приник к нулевому меридиану мировой экономики — мне не надо было пересчитывать, перекладывать стоимость тех или иных вещей с одной валюты на другую, я попал туда, где эти цены едины и неделимы, аутентичны. Точно так же, находясь вне Москвы, я постоянно с какой-то нарочитостью, с какой-то навязчивостью сравниваю разницу временных поясов, подсчитывая плюс или минус, а сколько же там, в Москве, потому что еще по советской традиции время начинается именно здесь, в районе Красной площади, расходится кругами по Бульварному и Садовому кольцам, пересекает МКАД и далее продолжает лучиться по всей стране».

Он погиб в тот же день под колесами грузовика, перевозившего пустые пивные бутылки, вышел за пиццей («Хочется сравнить местную пиццу с американской», — сказал он Нодельме, чмокнув ее в щеку, как оказалось, это были его последние слова) и не вернулся. Она его опознавала в морге, но то был уже не Мага, ничего общего, ничего личного. В углу ее комнаты остались стоять коробки с вещами, аккуратно разложенные и пронумерованные. С блестящими полосками скотча по бокам. Такие самодостаточные, что не притронься.

Она и не притрагивалась, долго ходила мимо, стараясь не замечать их вопиющей непригодности: как же так, вещи есть, а Маги, хозяина вещей, нет, отсутствует. Можно было бы подумать, что телепортировался, если бы не вещи: с собой-то он их не взял, оставил. Значит, что-то не так.

— Мага? Какое странное имя. Что оно означает? — спросила Фоска после того, как Нодельма в невменяемом от горя состоянии попыталась пересказать ей историю их знакомства.

— Сокращенное от Магомед.

— Это Пророк, что ли?

— Что-то типа этого. — Нодельма уже пожалела, что начала разговор.

— Что-то мне оно напоминает. Какую-то литературу.

— Возможно, — равнодушно ответила Нодельма, глядя в сторону.

— И вообще, такое ощущение, что это женское имя.

— Ну-ну. — Нодельма попыталась улыбнуться: из уст Фоски подобное утверждение звучало комплиментом. Или признанием в ревности.

Теперь, когда Маги больше нет, ей все равно, мужчина он или женщина. Они пробыли вместе всего несколько часов, она так и не успела узнать или познать его, поэтому теперь, вечность спустя, имеют право на существование разные, самые невероятные версии.

Пока Мага работал в Америке и писал ей заочно, но тем не менее существуя в отложенном будущем, Нодельма обладала хоть каким-то смыслом, оправдывающим существование. Теперь, когда она его потеряла, опустошенная, она же совершенно не представляла, как и для чего ей жить.

В тот же самый день, когда погиб Мага, в компьютере у Нодельмы полетел жесткий диск, так уж получилось. То пусто, то густо: порой ничего не происходит и начинает казаться, что жизнь практически остановилась, а то вдруг события начинают сыпаться как из рога изобилия и притягивать друг друга. Как бы то ни было, у компа возникла полная амнезия, вся многодневная переписка Нодельмы и Маги, все черновики писем и все заокеанские ответы, файл к файлу трепетно собираемые в гербарий, оказались уничтоженными.

Сначала Нодельма не обратила на это внимания, мало ли что вокруг происходит, а потом, когда врубилась, и вовсе махнула рукой — это все равно что лишить любимого могилы, никакого места поклонения, развеять по ветру прах, чтобы уже точно ничего не осталось. А от Маги ничего и не осталось кроме груды картонных коробок, сваленных в углу. Иногда Нодельма приходила с учебы на системного администратора и смотрела на них, невольно думая о том, что это и есть Мага, только окаменевший.

Горе ее оказалось безмолвным, отчего-то выработалась такая позиция: ни словом, ни жестом нельзя вспоминать о произошедшей трагедии, следует жить так, словно ничего не случилось, день за днем, минута за минутой, шаг за шагом осторожно пробовать следующую ступеньку. Только так и можно не сорваться вниз, не соскользнуть в пропасть.

Нодельма сжалась, словно пружина, напряжение это отнимало последние силы, пока словно бы не приросло, став обыденным состоянием психологической мускулатуры. Тогда Нодельма немного отпустила вожжи, перейдя на состояние автопилота, впала в мутновато-болотный транс, скатывающийся на груди в теплые и влажные ожерелья.

Правда, порой Нодельма словно бы выныривала из пелены, из ряски на воздух, и тогда ее начинало мутить от горя, и зубы скрипели от растерянности и неумения пережить эту боль. В одну из таких минут она подстригла себе ногти, точнее, обрезала их ниже ватерлинии, чтобы болеть этим пустяковым раздражителем, а не чувствовать нестерпимую душевную муку.

Нодельма перестала видеть лица людей, шла по городу, не различая дороги, делала все автоматически, и судьба хранила ее, не давая сделать ошибку или неловкое движение. Со стороны казалось, что она — обычный человек, каких много, ну, например, в метро. Однако если бы вы заглянули в тот момент внутрь, то не увидели бы ничего, кроме зеленой воды, мутной болотной жижи, плавно качающейся влево и вправо, влево и вправо…

Спасла ее Фоска, вытащив из пустоты и запустения, отмыв от русалочьей грязи, вывела в люди (к наркофашистам и в подвал клуба на Брестской), заболтала ее боль, заговорила, замусолила пустяками и избыточными подробностями; между прочим, и спать к себе в постель затащила, пользуясь безволием и открытостью подруги к любовной игре, потому что, когда ты влюблен, тебе легче влюбиться (открыться) еще раз, еще для кого-то.

— У меня вчера был странный психоделический опыт с одновременным употреблением двух пластинок, — вела она светскую беседу столь активно, что нельзя было и слово вставить (Нодельма и не пыталась). Они сидели в клубном подвале, Фоска заказала два коктейля «Маргарита». — В стереосистему я вставила «КидА» «Radiohead», а в лептоповский плеер — «Сто окон» «Massive Attack». На одинаковую громкость. Кто кого поборет, кит или слон? — спрашивала Фоска сама у себя и сама же себе отвечала: — Победит дружба.

Нодельма продолжала молчать. Фоска более чем бодрым тоном (главное — не замечать ступора) провозгласила тост:

— Ну, тогда, подруга, давай выпьем за дружбу.

Нодельма (все это время она смотрит в сторону) механически подняла бокал к губам, пригубила. На мгновение вернувшись на землю, она посмотрела на Фоску глазами, полными слез, и сказала слабым голосом (вот она, вежливость!), обозначая свое присутствие:

— А мне вчера, когда я по улице шла, вручили листовку: Олег Митяев выступает в кинотеатре «Улан-Батор»…

Фоска продолжала развлекать Нодельму, накачиваясь «Маргаритой»:

— Как далеко пошел прогресс! Вот, скажем, сотовый телефон… Он же доступен, в том числе и глухонемым, — он же вибрирует, когда кто-то звонит или присылает sms'ки. Представляешь себе такого глухонемого человека, который хочет выглядеть как самый обычный клерк — идет по улице, вертит в руках трубку, набивает сообщение…

Нодельма промолчала, самоуглубившись еще сильнее: тема сотовых телефонов была опасна пограничностью, могла напомнить (напоминала) о Маге, требовала дополнительных степеней защиты. Фоска, однако, этого не понимала и продолжала щебетать на, как ей казалось, успешно (потому что нейтральная) выбранную тему. Отчего Нодельме становилось все хуже и хуже, приходилось все ниже и ниже спускаться по уровням своего персонального ада к самому дну.

— Часто, очень часто я ощущала, что телефон вибрирует и попискивает от входного звонка, и тогда я начинала искать его, хлопая себя по карманам или отчего-то в области сердца, но потом вспоминала, что телефон лежит в сумке или на столе. Представляешь?

Нодельма уже с трудом сдерживалась, чтобы не расплакаться, кончиками пальцев она вцепилась в край стола, словно боялась упасть, пальцы побелели от напряжения, а она все смотрела и смотрела в сторону, не в силах оторвать взгляд от невидимой миру точки покоя.

Фоска, она же умная и тонкая (Нодельма очень ей нравится, отчего тонкость и чувствительность возрастают многократно), чувствует неладное и переходит к активным действиям. Она уводит Нодельму из полупустого, депрессивного подвала, выкрашенного в стильный серый цвет, к себе домой на «Сокол» (ул. им. Ол. Хахалина, д. 16, корп. 3, кв. 81), рассказывая по дороге о том, как попала на день рождения к знакомым наркофашистам.

— Интеллигентные такие фашисты, — говорит, — дома у них на стене, поверх фашистских граффити, плакат с концерта Вима Мартенса, в каком-то фашистском журнале (на журнальном столике валяется целая пачка арийского глянца) нашла я статью Игоря Чубайса, который, конечно, брат и который, конечно, тоже рыжий, но нам, то есть им, на многое глаза открывший, тут главный секрет — препараты с водкой не мешать, а еще, by the way, now самое время кислоту жрать, потому что луна прибавляется, значит, от кислоты один позитив будет, вот попробовала бы ты кислоту жрать, когда луна на убыль идет, сразу бы поняла, почем фунт фарша на ложной-то эстрадке…

Фоска — воплощение чувственности и широты души, длинные волосы и глубокие (бездонные) глаза, в которых, видимо, и зарождается избыток всего воли, ума, экзальтации и изысканной гешальт-неврастении, толкающей ее на сомнительные эксперименты, расширяющие сознание и сексуальные возможности. Она, как и Нодельма (правда, по другой причине), уже забыла, кем является и кто она есть на самом деле, что для женщины кажется губительным, хотя и встречается в современных условиях сплошь и рядом.

Мантисса, подруга Фоски, любительница салата фризе и босоножек Baldinini (летом у нее всегда болит горло), привезла из Америки (об Америке ни слова, пароль — тыква) новую моду на разрезание языка, так и пошутила, мол, языческий обряд — тебе разделяют язык на две части (выглядит как жало у змеи), каждая из которых живет собственной незаурядной жизнью, представляешь? Мантисса говорит, что это суперское и странное ощущение, когда у тебя во рту словно бы два языка. Умы в тумане, мода эта приняла в Америке (пароль — тыква) размах эпидемии, уже требуют ввести ограничение на разрезание языка для военных, потому что вроде как для военных это несолидно. Мантисса раздвоила себе язык, устроилась в желтую газету, очередной раз сошлась с Бомой (голова налысо, пирсинг в клиторе), а главное — подсела на пивное мороженое, в Москве оно есть только в одном месте, жутко дорогое, но есть, поэтому ей теперь можно и не возвращаться в Манхэттен, сама знаешь, какие там настали времена, стиль «честная бедность» больше не в моде, самые продвинутые заведения предлагают свежевыжатую коку…

Пароль — тыква, а нетерпенье — роскошь, Нодельма слышит про Нью-Йорк, но снова не сдается, Фоска не должна понять, отчего она так бледна и почему ее пошатывает при ходьбе, ведь вести себя нужно так, словно ничего не случилось, умерла и подглядывает. Но никаких сил не осталось сопротивляться — погоде, городу, народу, Фоскиной болтовне, молчанию матери, всему тому, что происходит по инерции, хотя (по логике вещей) происходить ну никак не должно.

Потому что так нельзя, потому что, в конце концов, это все не-пе-ре-но-си-мо! Нодельма чувствует, что готова взорваться, еще чуть-чуть — и ее понесет.

Но тут заботливая Фоска растворяет ей в зеленом чае с жасмином марку ЛСД, а чтобы приход не заставил себя ждать, дает пару раз затянуться травкой. Нодельма чувствует, что руки и ноги начинают жить отдельной жизнью, голова, увеличившаяся в размерах, превращается в хрустальный шар, излучающий болотисто-земельное сияние, а на зубах (с тыльной стороны) вырастают волосы.

Нодельма глубже и глубже погружается в непроницаемую мглу, на черном экране которой смотрит кино своей жизни. На изнанке век расцветают узелки узоров, вспыхивают и прогорают звезды, один глаз уподобляется крылатой видеокамере, погружаясь вглубь ее тела. Нодельма видит, как работает ее сердце, как мозг отделяется от черепа тонкой прозрачной пленкой, как в крови плывут на нерест рыбки-лейкоциты. В животе (или ниже) она замечает Магу, скорчившегося в позе зародыша. Пуповина делает его похожим на космонавта. Тело Нодельмы прозрачно и проницаемо, поэтому Мага выходит из ее живота наружу, он в воздушном шаре или круге, начинает подниматься вверх, к потолку, к звездам, и Нодельма провожает его глазами.

В это время у нее в животе образуется, вызревает еще один Мага золотой или, точнее, позолоченный, растет, разбухает, потом тоже, как и его предшественник, выходит наружу в розовом шаре, взлетает, разрывая пуповину сильными мужскими руками (часы «De Grisogono» c черным бриллиантом на заводной коронке, масонский перстень на мизинце, густые черные волосы на запястьях и выше).

Фоска тоже времени не теряет: укладывая покорную Нодельму, она раздевает ее и начинает ласкать сверху донизу, словно пломбир, — языком и пальцами, кончиками пальцев, ее изнеженные пальцы чувствительны, как язык; она прижимается к Нодельме и жмется к ней, как котенок, изгибает спину так, что шерсть встает дыбом. Нодельма покорна, но не бесчувственна, любое касание вызывает в ней сладкие ванильные волны, которые расходятся по всему телу, затухают внутри, порождая новые волны и новые фантазмы, одним глазом Нодельма смотрит свое кино, другим следит за Фоской.

Та надолго застревает в ее межножье, охаживая влажные, набухшие негой губы, которые раздвигает языком, добираясь до солоноватой косточки; тут Нодельма взрывается, слезы мешаются с остатками напряжения, отлетающего в сторону, кино прерывается, истома рвется наружу из всех изгибов, из всех пор, Нодельма и понимает, и не хочет понимать, что с ней происходит.

Утром ничего не остается: страсть выпита до дна, хмурый день начинается с чистого листа, будто бы ночной возни и не было вовсе. Но Нодельма, конечно, все помнит. Потом еще пару раз она зайдет к Фоске, чтобы снова, хотя бы на короткое время, почувствовать себя любимой.

Никаких угрызений совести или моральных проблем — если случилось, так тому и быть: не следует слишком серьезно относиться к собственной участи. Дождь покапал и прошел, солнце в целом свете… Нодельма вспоминает Магу, он теперь словно бы удалился, она думает о нем будто бы через матовую пленку, боль притупилась, возможно, просто не протрезвела еще окончательно, находится под анестезией, ходит по квартире босиком, смотрит в чужое окно на незнакомый город: кусок улицы, панельные дома, автобусная остановка, женщина ведет ребенка, старик гуляет с собакой, все при деле.

А у нее — холодный чай и записка от подружки, слова тоскующей любви, мол, у меня летучка, оставь ключи под ковриком, люблю больше жизни, дуреха моя сладенькая… На губах она чувствует вкус чужого тела, кажется, она тоже что-то такое… делала… делала, делала… да… Натруженно ноет клитор.

Голова — ясная-ясная, на небе ни облачка, но Нодельма не может сконцентрироваться, собраться в кучу, чувствует себя маленькой, обиженной на мир девочкой (обида пройдет — и мир изменится, вернувшись к привычным очертаниям). Большого труда стоит одеться, выйти на улицу, вдохнуть морозный воздух с арбузным привкусом совсем уже близкой (бесснежной) весны, направиться к метро.

Силы окончательно покидают Нодельму в переходе на кольцевую линию, хочется сесть, замереть, не двигаться, не расплескивать похмельное равновесие, но длить это состояние сколько получится, как можно дольше.

Последний рывок к остановившемуся вагону, хоть бы свободное местечко где-нибудь в углу, и чу, она видит свободное место, рядом с вонючим бомжом никто не хочет садиться. Нодельма валится на сиденье и словно бы засыпает. С открытыми глазами. С руками, замерзшими в вязаных перчатках. Мелькают станции, поезд мчит по кругу, один, другой, третий, люди меняются быстро, точно мультяшки, лица мгновенно стираются из памяти, остаются незначительные детали… вот и бомж испарился, стало легче… уже хорошо… и с каждым кругом, который делает по метростанциям поезд, жизнь Нодельмы словно бы выравнивается, очищается от прошлого, проясняется, делается лучше. Пока поезд в тоннеле, ей легче, на станциях вместе с вновь прибывшими накатывает липкое волнение, точно в вагоне не душно, но воздух разрежен и карта-схема на стене напротив шевелит щупальцами.

Потом, конечно, она осознает, что кататься по кругу — совершенно глупое занятие, но, пока собирается с силами, пока мысль эта крепнет в голове, она делает еще один круг почета, выскочив едва ли не на самой случайной станции, «Киевской» или «Павелецкой», так и не доехав до «Октябрьской», а потом пересаживается в центре на свою оранжевую ветку, и, когда при отуманенной луне выходит к Шуховой башне, в Москве уже совсем темно.

Под предлогом дружеской заботы и спасения от окончательной заброшенности Фоска твердо приклеивается к Нодельме, не оставляя ее ни днем, ни ночью, таскает за собой повсюду, знакомит с людьми, зачастую странными и непонятными типами, в общении с которыми Фоска находит отдохновение, а Нодельма… Нодельма ничего не находит. Она словно продолжает спать с открытыми глазами, и в жизни ее наступила длинная белая, без оттенков, полоса.

Внезапно она находит себя в Рахманиновском зале консерватории на концерте музыки XVIII века, аутентичное исполнение, старинные инструменты, колоритные типы вокруг — три с половиной студента в грязных балахонах, но с экзотическими прическами, две замшелые преподавательницы с бородатыми подбородками, сторож, читающий во время концерта газету, и Фоска, внимающая барокко, незаметно кладущая руку на колено Нодельме.

Ангелов на Шуховой башне почти не видно из-за густого тумана. Нодельма не различает их лица, путает номера. Кажется, 698 заплетает косу. Кажется, 791 кипятит электрический чайник, параллельно нашептывая писателю, недалеко отсюда творящему, историю про людей, которые живут так, будто бы они никогда не умрут. Не умрут, но и не проснутся.

В выходные Фоска приводит Нодельму на ипподром, желтую руину в римском стиле, сильно несет туалетом, навозом, немытыми мужиками, здесь самые лучшие шашлыки в городе, говорит Фоска, и они запивают жареное мясо холодной водкой из пластикового стаканчика — прямо на улице, возле бортика, за которым мчатся лошади. Фоска покупает программку и ставит на тотализаторе, ее номер приходит последним.

Вокруг волнуется людское море, Фоска призывает любоваться этими полуразрушенными людьми, такими мятыми, такими занятыми и одухотворенными, но у Нодельмы не получается. Нодельма думает о смерти и считает сталинские высотки, их, торчащих в разных районах столицы, отсюда видно почти все. Незнакомый безумец кладет ей в руку записку: «Мне было видение, от Бога, Чубарый придет первым», — и они ставят на Чубарого.

Фоска изображает радость и непосредственность, хлопает в ладоши, из ноздрей и изо рта у нее, совсем как у кобылицы, валит пар, она в платке, она напоит замерзшую Нодельму глинтвейном и поведет домой, где зашторит окно и поставит тягучую музыку, Нодельма снова не станет сопротивляться: по телевизору показывают репортажи из побежденного Багдада и всенародное ликование. Оргазм настигает ее, когда Владимир Познер с серьезным видом потирает руки, должно быть, кожа у него сухая, желтоватая, как у тех стариков на ипподроме.

На неделе они идут в клуб «Дом» слушать живую музыку, и Нодельма замечает, что тут тоже собирается совершенно особенная, «своя» публика томные девицы и стильные парнишки, качающие в такт музыке музыкальными головами. В «Доме» можно курить. Но Нодельма не курит, только мучается от дыма. Фоска покупает две кружки пива и пакетик ржаных сухариков, они лезут на деревянный помост, заменяющий амфитеатр, в зале полумрак, сцены нет, музыканты играют регги.

Хорошо бы познакомиться с парнем именно здесь, думает Нодельма, с таким аккуратным, интеллигентным московским парнем в очочках, худым и замороченным одновременно, чтобы он водил тебя по Замоскворечью и рассказывал истории из жизни столичного купечества, вот эта церковка построена этим, а эти палаты тем, здорово, правда?! А ты слушаешь молча, киваешь, и снежинки тают на твоих длинных ресницах, пропитанных тушью без комочков, ее еще активно пропагандируют в рекламе по телевизору.

Но Фоска, стоит кому-то посмотреть в их сторону, так бешено вращает глазами… После концерта они спускаются в какой-то подвал, пьют текилу или абсент, Нодельма тут же пьянеет, и время начинает течь плавно, завихряться, образовывая воронки, а потом они ловят машину и едут к Фоске, зашторивают окно, Светлана Сорокина на Первом канале рассказывает о том, как растет ее приемная дочка, студия аплодирует, и Нодельма засыпает под эти аплодисменты.

В метро Нодельму всегда посещает измененное сознание: небывалая близость с чужими, случайными людьми бодрит нервные окончания. Не то чтобы она снова каждый раз возвращалась в постнаркотическое опьянение, надо сказать, что сознание в метро у нее менялось и до психоделических опытов с Фоской. Однако после ЛСД внутри Нодельмы словно бы открылась еще одна потайная комната, опьянение ушло, а память о нем осталась.

Внезапно она «просыпается» на «Новокузнецкой», поднимается на эскалаторе из глубины вверх, идет в «Пурпурный легион» слушать пластинки там же есть удобные станции для прослушивания дисков. Нодельма надевает наушники, включает музыку, и мир мгновенно преображается: посетители магазина движутся под неслышную им мелодию, точно в танце, попадают в ритм, совпадают с голосом солистов — вот эта девушка в вязаной шапке, похожая на Уму Турман, или вон тот паренек с серьгой в ухе, ну, вылитый Дастин Хоффман в юности, Нодельма улыбается то ли им, то ли музыке, золотой рыбкой бьющейся у нее в голове.

Послушав пару дисков, она идет в интернет-кафе по соседству, когда-то она бежала сюда, чтобы узнать, что Мага жив. Она вспоминает, что от Маги остался «Сминт» — такие мятные тонкие пластиночки, их нужно класть на язык, и они мгновенно тают. Привез из Нью-Йорка лакомство, таких у вас не выпускают, Нодельма положила в рот слюдяную пленочку, и точно — та мгновенно растаяла. В интернет-кафе Нодельма нащупывает в кармане куртки пустую пачку из-под американского лакомства, мята уже давно закончилась, даже запах выветрился, а она все зачем-то ее с собой таскает и нюхает время от времени, дуреха сладенькая.

Кто придумал, что любовь делает людей лучше? Красивая неправда. Любовь, конечно, заставляет вытворять всяческие чудеса, но становится ли человек из-за этого более совершенным? Любовь делает людей хуже, калечит их и корежит, доводит до такого состояния, когда перестаешь узнавать себя в зеркале, высасывает и опустошает. Особенно если ее нельзя применить, выдать вовне, как это произошло с Нодельмой, потому что Мага пропал, а любовь осталась перегорать в ней, как грудное молоко, от которого младенец категорически отказался.

На губах — вкус пепла, который засыпает мир, и каждый день дается с трудом, как укрепленная крепость, каждый божий день нужно брать штурмом. Но успокоения все равно не наступает, потому что после окончания дня наступает ночь. Люди, обстоятельства, мысли скользят по коже, все только усугубляет страдание. Только молчаливая мать, похожая на тень, не беспокоит. Вещи Маги так и остались сваленными в кучу, Нодельма прыгает через них, старается не замечать. Притрагиваться к ним страшно. Даже пыль не сотрешь.

Спасибо Фоске, что не бросает мученицу, терпит, кормит с ложечки тем, что ей самой кажется жизнью. Таскает отмороженную, тормозную Нодельму за собой, развлекать пытается. Нодельма молчит — ей просто сказать нечего, рада бы, да внутри ничего, кроме пустоты, не происходит, не совершается. Бегает по кругу тупая боль, из которой уже давно испарились остатки смысла, осталась лишь усталость, лишенная надежды.

Первая стадия любви — это когда ты начинаешь встречать на улице или в метро двойников любимого человека, а столбцы в газетах образуют лабиринты, по которым ты как-то автоматически начинаешь прокладывать путь к счастью и безмятежности. Нодельма постоянно встречает в метро двойников Маги, вздрагивает и пугается, а когда берет газету, то уже не может сосредоточиться на чтении или на фотографиях, наманикюренным пальчиком чертит пути к отступлению, к выходу из тупика. Но газетный лист каждый раз заканчивался, а выхода из кризиса не находилось. Присутствие ангелов на Шуховой башне, которым она мысленно рассказывала про Магу, тоже не приносит облегчения.

— Я все время чувствую себя эпизодическим лицом. Если бы я снималась в фильме «Десять негритят», меня бы убили первой, — говорила она Фоске, приходя в сознание. — Лучше бы меня убили первой, да.

Возражения не принимаются: самоуничижение приносит облегчение: только оно объясняет, почему больше не будет ни Маги, ни счастья.

— Я самый обычный человек с обычной, незапоминающейся внешностью, твердит она как заведенная, — на улице никто и никогда не пристает ко мне с предложениями о знакомстве, а если я ловлю на себе чужие взгляды, то начинаю проверять — все ли пуговицы застегнуты правильно. Раньше проверяла… Пока молодая была… Сейчас другое: привыкла к тому, какая я, что выросло, то выросло.

— Зато у тебя всегда спрашивают, как пройти на Вторую Шарикоподшипниковскую улицу, — отвечает ей Фоска. — Я столько раз видела… Именно к тебе подходят. Внушаешь доверие. Когда я еду в метро, рядом со мной садятся в самую последнюю очередь. Ты знаешь, весь вагон уже заполнился, а рядом со мной зияет одно место. Как вырванный зуб. И никто не садится до последнего. Кстати, ты знаешь, мой дилер не ест мяса, — пытается она переменить тему, — кислоту жрет тоннами, как конь, а вот мясо есть напрочь отказывается. Как я его ни уговариваю, ну ни в какую…

Фоска любит Нодельму, помогает ей, как может, хотя, если честно, Фоске нравится это податливое состояние Нодельмы, спящей красавицы, не зависящей от реальности. Именно это позволяет Фоске пускаться на авантюры, имеющие самые непредсказуемые последствия. Какими они будут, Фоска не знает, боится их, томится ими, отлично понимая, что неопределенность придает ее затертой жизни новый вкус.

В четверг Фоска ведет Нодельму на съемки видеоклипа — художникам нужна массовка. Фоска думает, что мероприятие будет интересным Нодельме, потому что оно интересно самой Фоске. Молодые экстремалы-художники едут покорять Венецианское биеннале, для чего засовывают к себе в штаны горящие петарды.

Фоску приглашают в мастерскую, оказавшуюся тесно заставленной квартирой в одной из окраинных многоэтажек. Съемками руководит шумный и лысый художник. Он заставляет всех пришедших надеть маски с лицами известных людей. Принцесса Диана, Мадонна, Буш-младший и Буш-старший, президент Путин, конечно же. Фоске достается маска Гарри Поттера, а Нодельме пытаются вручить маску Моники Левински. Неожиданно для всех Нодельма начинает отказываться, а потом, расплакавшись, убегает. Фоска в недоумении — в руках у нее маска Бен Ладена, и ее усаживают под палящие лампы, зажигая вокруг петарды и благовония. Фоска хочет побежать за подругой, но отчего-то остается. Снова Нодельма идет домой одна, маски сорваны, и притворяться более не нужно: в ее мире не было и нет ни одного человека.

Может быть, и Маги никогда не было? Может быть, она его просто придумала? Письма, расстояния, пять минут счастья — и долгая дорога в полном одиночестве, которое она приняла за любовь. Теперь уже и не разобраться, что к чему. «Как все запущено», — говорят врачи в таком случае. Ну уж нет, думает Нодельма и поводит плечами, как это Маги не было? Был, есть и будет в памяти, в снах, где грустный он оставил след, на фотографиях, присланных из Америки.

Придя домой, она решается подойти к его вещам, открывает небольшую картонную коробку, лежащую на самом верху. Она сверху донизу заполнена упаковками мятных пластинок «Сминт», что приятно тают на языке. Мага несколько раз спрашивал ее в письмах, продают ли подобные штучки в России, и, когда она написала, что не продают, он решил запастись ими, ну хотя бы на некоторое время. Очень уж к ним привык: в жизни существует масса простых и незамысловатых вещиц, к которым привязываешься совершенно незаметно. Немудрено, что Мага подсел на мятную слюду, ведь если по сути, то пустячок, а тем не менее как приятно!

С тех пор Нодельма постоянно таскает с собой коробочку с мятными пустяками. В день уходит несколько упаковок, и вскоре именно этот вкус намертво связывается в ее сознании с вкусом подлинной жизни. Каждый раз, когда она засовывает мятную пленочку в рот, ей начинает казаться, что все еще наладится, что все еще будет хорошо. Она долго пользовалась этой картонной коробкой, не особенно интересуясь другими вещами Маги. «Сминт» закончился, когда она уже работала в «Платоне & Со», как раз перед самым появлением Кня. Впрочем, вряд ли два этих события как-то между собой связаны.

Кня пишет Китупу о корпоративных девушках. Они все время о девушках переписываются. Типологию выводят. Китуп любит «тартуских студенток», это такие трогательные, немного отрешенные создания, которые за толстыми лупами очков прячут тоску по мировой культуре. Никакой бытовухи, один чистый дух и голая сексуальность вперемешку с цитатами из Батая и Барта.

В ответ Кня описывает московских интеллектуалок, любительниц умного кино и постоянных посетительниц галереи Гельмана, стайками порхающих из клуба в кофейню и обратно. Нервные, депрессивные, с подавленной сексуальностью и цитатами из Батая и Барта, куда ж без них?! Толстые стекла очков необязательны, зато в комплекте пара европейских языков и квартира где-нибудь на Домодедовской (три остановки на автобусе до метро).

Последнее открытие Кня — новый биологический вид: «девушки корпоративные», весьма холеные, ухоженные, но холодные внутри, будто бы всегда немного простуженные. Они легко и изящно флиртуют, но не позволяют зайти дальше того, что диктует им кодекс корпоративной культуры. Впрочем, практически у каждой из них есть дома маленький ребенок или инфантильный возлюбленный, которого время от времени нужно вывозить в Грецию или на Канары.

Нодельма смеется над этим письмом, посылая копию Фоске. Некоторое время назад они практически перестали общаться, словно бы отрезало, вдруг показались неинтересными все эти походы по «Мухам» да «Культам», квартирным концертам и клубным вечеринкам. Нодельме неловко перед подругой, поддержавшей ее в трудное время, когда казалось, что жизнь закончилась, что более уже ничего не будет, не случится. Поэтому иногда она посылает Фоске пустые письма с гороскопами или смешными ссылками. Та отвечает неизменно вежливо и отстраненно, видимо страдает.

Вот и сейчас, буквально через несколько минут, Фоска присылает ей ссылку на ленту новостей, сообщающую о том, что начали выпускать новый сорт мороженого, с пивным вкусом. Нодельма кусает ноготь на мизинце: что Фоска хочет этим сказать? Может быть, ей тоже неловко?

Последний раз Фоска возникла недели две назад. Закатилась к простуженной Нодельме с красным вином, затеяла варить глинтвейн, полетала по квартире как птичка, щебетала по-французски и по-итальянски, неожиданно проявив повышенное внимание к вещам Маги. Один раз спросила, второй, попыталась залезть в одну из коробок, получила по рукам, упорхнула на кухню, а потом, когда Нодельма задержалась на какое-то время в ванной, снова попыталась проникнуть в эти самые коробки. Любопытство, говорят, не порок, но большое свинство.

Поначалу Нодельма не придала этому любопытству значения, но Фоска проявила странную настойчивость. Через пару дней она придумала ситуацию, при которой попросила у Нодельмы ключи от квартиры — привезти ей какие-то покупки. Мол, сюрприз и все такое, «только не спрашивай меня ни о чем». И в самом деле, когда Нодельма приехала домой после работы, то увидела, что вся ее комната засыпана цветами. Тонкие, словно спящие ирисы стояли в вазе на столе и в вазе на подоконнике, на книжных полках и на телевизоре, они были небрежно разбросаны на кровати и на ночном столике.

Нодельма смутилась (а что скажет мама?!), попыталась позвонить Фоске на мобильный, но та оказалась вне пределов досягаемости. На работе ее не было тоже. Правда, потом, чуть позже, на ее корпоративный «Siemens» пришло от Фоски sms-сообщение: «segodnja 20 4islo, ubilei nashego c toboi znakomstva. Pozdravljau!» Нодельма смутилась еще больше, когда нашла ключи от квартиры повешенными на новый брелок, золотое сердце, в которое были вплавлены маленькие бриллианты.

Действительно трогательно! Тем более, что, увлеченная охотой на Кня, Нодельма никогда бы и не вспомнила о столь знаменательной дате. Честно говоря, она никогда и не знала, что они познакомились с Фоской именно 20 числа какого-то там месяца. Черт, даже и не вспомнишь теперь какого.

Фоска очень любит цветы, хрупкие, трепетные, быстро увядающие. Нодельма понимает, что с их помощью Фоска попытается рассказать о том, что чувствует, о том, как боится потерять подругу, о том, насколько коротка жизнь, когда каждый день может оказаться последним. Слаб человек, Нодельма и сама хорошо знает это, пожимает плечами и снова набирает номер Фоски. Глухо. Пусто. «Абонент временно недоступен».

Ирония заключается в том, что Нодельма никогда более не увидит Фоску. Ирисы действительно помогли им проститься, оказавшись погребальным венком странным и им самим совершенно непонятным отношениям. Отложив телефонную трубку, Нодельма оглядывается по сторонам. Она замечает, что, раскидав по комнате десятки цветов, Фоска словно бы решает заполнить ими все пространство, намекая на то, что у нее это не получилось.

Для этого она сдвигает пыльные американские причиндалы в угол, перегруппировав их, особенно трогательно усыпав цветами. Как в голливудских фильмах, где маньяки обязательно сооружают в темных подвалах алтари своим любимым. Нодельма улыбается, выключает свет, зажигает свечи. В полумгле ирисы выглядят таинственными, но не тревожными. Нодельма же еще не знает, чем все это закончится.

С тех пор проходит неделя, Фоска отсиживается по клубам, шлет нелогичные sms-сообщения, исправно отвечает на письма. Но, смутившись безумного цветочного порыва, прячется и не подходит к телефону. Дома застать ее невозможно. Да Нодельма не очень-то и старается: она увлечена изучением Кня, ей все больше и больше кажется, что вскоре ситуация должна выйти на новый уровень, разрешиться. Когда она думает об этом, сердце начинает учащенно биться, словно бы цепляясь за грудную клетку и пытаясь не упасть куда-то в живот. В низ живота.

Судя по нервным письмам, Кня пребывает в легкой панике: совет директоров (и лично Платон Олегович) зарубил два его основополагающих проекта, над которыми он работал все последнее время. И на которые ставил как на главные козыри. Файлами с вариантами этих программ у него забит весь рабочий стол.

А тут еще мама неожиданно собралась на какое-то богомолье в Оптину пустынь, и Нодельма вздрагивает от одной мысли о том, что несколько дней ей придется провести в одиночестве. До Фоски ли ей теперь?

……………………………………………………………..

……………………………………………………………..

Дома тихо и темно. Тикают часы, на кухне бормочет радио. Нодельма разувается, ей нехорошо, неуютно. Нодельма подозрительно озирается по сторонам, ей начинает казаться, что опасность таится в углах. Медленно она обходит всю квартиру, везде включая свет и осматривая закоулки. Мамина комната, ее комната, кухня. Ванная (в нее войти особенно страшно). Туалет. Антресоли.

Нодельма успокаивается только после того, как раскрывает все шкафы, заглядывает под все кровати и проверяет, закрыт ли балкон (за окном на леске качается весна). Затем она возвращается к входной двери, закрывается на цепочку и на все замки, смотрит в дверной глазок (на площадке пусто).

Нодельма забывает переодеться, ходит из угла в угол, не находя места, заглядывает в холодильник, включает телевизор на полную громкость. Мимо: сердце стучит, как ходики на кухне. Нодельме кажется, что в ее вещах ковырялись, она обращает внимание на то, что коробки со скарбом Маги стоят не на месте. Не в силах справиться со страхами, она ложится на кровать и неожиданно для себя засыпает.

Нодельма видит сон. Нодельма видит Магу. Мага упаковывает вещи. Складывает одежду и разные штуки в коробки, комбинирует их так, чтобы побольше вошло. Особенно хлопочет он над одной из них, которой не может найти удобного и безопасного места. И так положит, и эдак. В одну, в другую.

Нодельма просыпается. Нодельма подходит к вещам, которые так долго и так тщательно укладывал Мага. Нодельма видит то, чего не замечала раньше: никакого скотча на коробках нет. Они открыты. В них действительно кто-то забирался.

Нодельме кажется, что она просыпается от зубной боли. На самом деле это телефонный звонок. В такую-то рань… может, мама из Оптиной пустыни? Нодельма тянет руку к телефонному аппарату, не открывая глаз, подносит трубку к голове.

— Алло…

— Доброе утро, а могу я услышать Магу? — спрашивает мужской голос, который кажется Нодельме знакомым. Только спросонья она никак не может его узнать. И от этого просыпается окончательно.

В ее руках — телефонная трубка. В трубке тишина и шуршит космос. Нодельма понимает, что ранний звонок ей не приснился. Сдавленным голосом она спрашивает:

— Простите, а кто его спрашивает?

В трубке молчат. Возможно, уже и не надеясь на продолжение разговора. Нодельме кажется, что прошла вечность. Возможно, всего пара секунд. Неожиданно в трубке раздается ответ:

— Друг.

Теперь наступает очередь замолчать Нодельме. Она не знает, что ответить. Она не знает, как сформулировать в одной фразе (почему обязательно в одной?) то, что произошло. И не находит ничего удачнее, чем просто констатировать:

— Маги нет. — Что, в сущности, является полной правдой.

— Простите, — ничуть не удивляется вежливый и знакомый голос, — а не подскажете, когда он будет?

— Вот уж не знаю, плакать или смеяться, но Мага умер. — Нодельма продолжает разговор совершенно бесцветным голосом.

— А когда? — после паузы… Кажется, голос на той стороне ничем не удивить.

— Около года назад. — Тут Нодельма вспоминает о своих интересах: — А зачем он вам?

— Слушайте, я так долго его ищу, — говорят ей несколько разочарованно. — Столько ищу…

— Я понимаю, — смягчается Нодельма, — но ничем не могу вам помочь…

— А скажите хотя бы, как он умер?

— Попал под грузовик. Пошел за пиццей…

— Не может быть. — Трубка зашуршала, точно выпала из рук говорившего.

— Может. Может. — Нодельме становится совсем грустно. — Скажите хотя бы, как вас зовут?

— Какое теперь это имеет значение… Извините, мне что-то не по себе. Я потом… перезвоню…

— Конечно, конечно, — начинает говорить вежливая девушка Нодельма, когда трубка стреляет ей в ухо россыпью коротких гудков.

Положив ее на рычажки, Нодельма с глубоким вздохом встает и начинает собираться на работу.

Когда она заходит в офисный лифт, в нем уже находится грузный грузин Лиховид — на минус первом этаже расположен служебный гараж, черт. Нодельма сжимается в углу, спинным мозгом чувствуя, как Лиховид ощупывает ее фигуру глазами.

— А, это ты… — Лиховид шумно втягивает ноздрями воздух. — Гордая юная девица… Ну-ну…

Неожиданно тон его меняется:

— Слушай, красавица, может быть, нам сходить сегодня с тобой в ресторан, а? Представь, если я сделаю тебя начальником отдела. Ты, кстати, в каком отделе прозябаешь?

Нодельма сжимается еще сильнее.

— Ты не подумай, я не развратник, — тоном, полным интимной грусти, продолжает Лиховид. — Для меня превыше всего интересы бизнеса. Просто я знаю, каким образом ты можешь принести компании большую пользу. Мне тут кое-что рассказали… И я понял: за такие заслуги перед отечеством ты вполне заслуживаешь стать начальником отдела. Платон, конечно, будет против, он же не любит женщин на руководящих постах, но если ты мне поможешь, я его уговорю…

Четвертый-пятый этаж, кажется, этот подъем длится вечно. Нодельма мысленно клянется, что отныне будет подниматься на тринадцатый этаж только по лестнице.

— Ты думаешь, мне мало своих девок? — Лиховид начинает терять терпение, переходя на громкий, страшный шепот. — Ты думаешь, мне интересно тебя трахнуть?

Нодельма чувствует нехватку воздуха.

— Мне надо одну вещь, которая есть у тебя, которая осталась у тебя после твоего друга, ты, конечно, понимаешь, о чем я?!

Тут кабина останавливается, двери медленно расходятся в стороны, Нодельма выбегает из лифта (мгновенный взгляд в зеркало), торопится к двери на этаж, но, пока возится с магнитным пропуском, Лиховид успевает ее нагнать.

— Но ты подумай, подумай! — кричит он ей вслед, и Нодельма зачем-то кивает ему, словно Лиховид в состоянии проследить за ее эмоциями.

Нодельма успокоится, только включив компьютер и погрузившись в чтение новых писем, которые Кня накропал вечером, оставшись в офисе после работы. Врачу-реаниматологу он пишет про принцип win-win: «…Это когда в выигрыше оказываются все заинтересованные стороны, а не только сильнейший. Ты меньше получаешь в краткосрочной перспективе, но потом всегда выигрываешь в дальнейшем. И значительно больше, чем опираясь лишь на свои силы».

Со шведской госпожой Людковски Кня решает пооткровенничать о чувствах: «Часто мы принимаем за любовь страх остаться в одиночестве. Мы цепляемся за человека, который кажется нам важным и судьбоносным, потому что не видим альтернативы. Мы „любим“ до тех пор, пока на нашем горизонте не появляется какая-нибудь новая юбка, с которой мы начинаем проводить все свое свободное время, именно она теперь съедает наше одиночество с новой силой. Человек никогда не будет чувствовать себя одиноким, если у него есть несколько вариантов. Любить можно только в ситуации, когда выбор невозможен…»

Вдруг мысль в ее уме родилась. Оказавшись дома, Нодельма первым делом кидается к коробкам Маги. Со стороны это похоже на истерику, но Нодельма действует хладнокровно, ей надоедают тайны и загадки. В конце концов, прошло достаточно времени для того, чтобы попытаться разобраться с этим пыльным кенотафом.

В коробках аккуратно разложены вещи, за время, прошедшее с их последнего перемещения в пространстве, они слежались, пропитавшись своим автономным запахом. Нодельма боится приступов тоски или ностальгии, однако ничего подобного не случается, вещи оказываются мертвее бывшего хозяина, мертвее чувств, которые Нодельма когда-то испытывала к нему.

На дне одной из коробок Нодельма находит пачку дискет. На них нет никаких опознавательных знаков, просто черные дискеты непонятного содержания. Одну из них Нодельма тут же вставляет в компьютер, который показывает наличие на дискете вирусов. Нодельме кажется, что ее компьютер выплевывает чужеродный кусок черного пластика, и тогда она вставляет другую дискету. То же самое. Пыл проходит, из разочарования рождается усталость.

Утром, переварив очередную порцию откровений Кня («Не кантовать! То есть осторожнее обращаться с Кантом, его влияние губительнее, чем кокаин…»), рассказывающего Китупу об идее очередного художественного проекта (фотографии мертвых бездомных собак, в роли которых можно снимать собак живых, но спящих), Нодельма заталкивает одну из дискет в корпоративный компьютер, и что же она там видит? Коллекцию изысканно гнусной порнографии маленькие дети, младенчики ведь почти, застывшие в таких чудовищно похотливых позах, что хоть святых выноси!

О мертвых или хорошо, или ничего… Время, прошедшее со дня гибели Маги, словно бы выветривает истинное содержание фотофайлов, оставляя хрупкие (дунь — и рассыпятся) изображения.

Раньше Нодельма упала бы в обморок от такого молчаливого безобразия. Сейчас, после всего того, что ей преподнес и продолжает преподносить Кня (на последней неделе он трижды наведывался на сайты педофильского содержания), Нодельма, кажется, уже ко всему привыкла. Уже ничему не удивляется.

И это ее чистый и целомудренный Мага, мученик науки, высоколобый, сосредоточенный очкарик… Правильно Фоска (интересно, куда это она запропала?) говорит, что в тихом омуте такие черти водятся, что выпрыгнут не поймаешь…

Впрочем, сказать, что Кня перестал ее удивлять, было бы неверно. Буквально в тот же день очередными своими почеркушками Кня поразил ее до глубины души. Как всегда, во время обеденного перерыва она влезла на его yandex-ящик, чтобы поживиться вновь отправленными сообщениями. В письме врачу-реаниматологу из Кемерова ничто не предвещало удивительных открытий. Кня напоминал знакомцу, что он все-таки художник, и в красках расписывал свою акцию, проведенную однажды в метро.

Загнанный в депо, поезд под завязку, под самый потолок, заполняется воздушными шариками с газом с самыми разными запахами (далее следует долгое объяснение технической стороны дела — как шарики надувались через протянутые сквозь окна соломинки etc.). Потом состав подается на станцию, и потенциальные пассажиры видят в окнах пробегающего поезда разноцветное чудо. На одной из центральных и особенно оживленных станций состав, подошедший к перрону, распахивает двери, и оттуда веселой гурьбой, смешиваясь со смурным народом, начинает сыпаться-высыпаться вся эта разноцветная радость.

Кня очень гордится этой своей акцией, а далее пишет в Кемерово, что его новая акция, связанная с коллекцией педофильских фотографий, которые его напарник несколько лет выуживал из Интернета, сорвалась «по причине неявки напарника на этот свет».

И тогда Нодельма решается на то, на что она долгое время никак не может решиться. Она берет дискету, вытаскивает ее из корпоративного компа и идет в кабинет Кня. Благо путь недолгий: два поворота по коридору, первая дверь направо.

Главное — не останавливаться, не задумываться, не сдерживать себя, иначе ничего не выйдет, ничего не получится, порыв прогорит, исчерпается, будешь снова ходить вокруг да около; великая вещь — повод, не его ли Нодельма так долго искала, так тщательно ждала?!

И все-таки перед дверью кабинета Кня она на мгновение замирает, изучая обстановку. Коридор пуст, ни одного свидетеля, работники тринадцатого этажа еще не вернулись с обеда. Тут ей приходит мысль о том, что Кня тоже может отсутствовать, и тогда все ее планы полетят в тартарары. Ну, значит, так тому и быть, бормочет она себе под нос и стучит в дверь. Громко. Отчетливо. Три раза.

Кня оказывается на месте. Он ест салат из пластиковой коробочки, тщательно пережевывает пищу. Взгляд его, несколько испуганный, через мгновение приходит в непроницаемую норму, нет, это не начальство, хотя все равно неприятно. Он смотрит на Нодельму.

— Тебе это надо? — Неожиданно для себя она переходит на ты, словно бы чувствует, что имеет право, нарушая при этом сразу несколько пунктов корпоративного устава.

Кня молча пожимает плечами, продолжая пережевывать еду. Он ничему не удивляется, раз на ты, значит, так и надо. Он вытирает руки бумажной салфеткой, проглатывает еду, тянется за протянутой дискетой. Нодельма делает шаг вперед, она слышит запах его парфюма, ей становится холодно и жарко одновременно.

Кня вставляет дискету в корпоративный ноутбук, и дискета щелкает в приемнике как ключ, щелк — и ты в дамках.

— Надо, — сдержанно отвечает Кня. — Откуда у тебя это?

— Так, дома лежала. — Нодельма чувствует, что кокетничает (пытается кокетничать), и кровь приливает к ее лицу. Холод из ее тела уходит, остается только тепло, я бы даже сказал, жар.

— Долго? — почему-то нелогично спрашивает Кня.

— Год, что ли… — будто бы размышляя или вспоминая, говорит Нодельма, хотя все даты, связанные с Магой, помнит наизусть. Но решает, что так будет правильнее. Правильнее, что ли…

— Ну-ну, — говорит, а точнее, думает Кня, а Нодельма стоит рядом и смотрит в окно. Сквозь полураздвинутые жалюзи она видит простуженное московское небо, стальные облезлые крыши, Шухову башню вдалеке, ангелов на ней, ей хочется бежать, усилием немой воли она приколачивает себя к полу.

Кня молчит, погруженный в княжеские думки, Нодельма переминается с ноги на ногу, хоть бы сесть предложил, Нодельма смотрит на складки его кожаного кресла. Хотя, с другой стороны, если он предложит ей сесть, завяжется беседа. А ей пока сказать ему нечего. И она поворачивается к двери, молча выходит.

А дома мама, шумная, веселая, словно бы пару десятков лет скинувшая, Нодельма давно не видела ее такой бодрой, деловой, энергичной. По всей квартире — запахи готовящейся еды, верхний свет, телевизор работает во всю мощь, передавая новости из осажденного Багдада («в Багдаде все спокойно…»), Нодельме на мгновенье кажется, что сейчас лето, все окна раскрыты и пахнет свежей зеленью. В смысле свежескошенной травой или какой-нибудь сиренью.

Мама кружит вокруг нее пчелкой, приговаривая всяческие поговорки, только не танцует. Нодельме дико видеть ее такой распоясавшейся, откуда что берется, куда что девалось-то?! Мама, мама, да что же такое с вами произошло? — думает Нодельма, пребывая в нешуточном смятении. А мама не торопится объяснить перемены, порхает по квартире, как школьница, получившая пятерочку.

В этот самый момент начинает вибрировать сотовый телефон, крутанул пару раз пластмассовым боком и замолк: sms. Нодельма удивляется еще больше, обычно ей не звонят, не пишут.

Сообщение, оказывается, приходит от Фоски, Нодельма радостно и шумно втягивает ноздрями воздух, предвкушая замирение, однако, раскрывшись, sms повергает ее в шок.

Milaja podruga, ja rechila uiti iz zhizni, ne pominai menja lihom, esli 4to, prosti i postaraisja poskoree zabit'. K tomy vremeni, kak ti pro4itaesh eto pismo, menja uzhe ne budet. Nikakogo pafosa, prihodi ko mne s moimi lubimimi chvetami — irisami… Без подписи, только номер телефона, зафиксированный на табло, говорит, что это письмо действительно от Фоски.

Впрочем, после похорон всплывут странные подробности, Нодельму даже вызовут в милицию как свидетельницу, будут расспрашивать. Выяснится, что sms пришло к Нодельме через несколько дней после смерти Фоски, что послано оно было не подругой, на теле которой найдены следы насильственной смерти. Видимо, Фоска впуталась в странную, страшную историю, какие-то полукриминальные люди, какие-то научные исследования… Впрочем, расследование вскоре зайдет в тупик, так ничего и не раскрыв.

А пока ласковая мама склоняется над рыдающей Нодельмой, сотовый телефон выскальзывает из рук, гулко ударяется о шахматные клетки линолеума. Мама пытается утешить дочь, размазывающую некрасивые слезы по некрасивому лицу.

— Слушай, дочка, а я с таким хорошим человеком на молитве познакомилась. Лицом пригож, душой светел, богат, как князь, — на такой машине приехал… Холост, между прочим… Я как увидела… его и всю его свиту… Он и меня на обратном пути подвез… Я ему про тебя рассказала… так он тобой заинтересовался, молодой и благочестивый…

Нодельма слушает и не слышит, в висках бьет хвостом красная рыбка, как раз от виска до виска, и слезы вскипают на лице и падают вниз, словно пузырьки кислорода в минеральной воде, из минеральной воды и к горлу подступает алая немота, хочется задохнуться, а пузырьки все падают и падают.

Куда пойти? Куда податься? Какое томное волненье… Нодельма не знает, где искать Фоску, точнее, то, что от нее осталось. Она же еще не знает, что Фоску убили, она всерьез думает про самоубийство. И, разумеется, винит во всем произошедшем себя, бесчувственность свою, невнимательность. Черствость. Фоска столько раз намекала, что, кроме Нодельмы, ей ничего, никого в этой жизни не надо, Нодельма лишь отмахивалась: очередное бла-бла-бла. А оно вот как повернулось.

А тут еще Кня зашел к ним в отдел будто случайно или искал кого, а сам коршуном кинулся к ее столу, спросил взволнованно:

— А у тебя еще нет?

— Извращенец, — гордо кидает ему Нодельма и вытаскивает из ящика еще пару дискет. Она постепенно все посмотрела. Картинки с детьми только на половине из них. Другую половину дискет занимают какие-то математические формулы.

— Да нет, ты же не поняла… Мне для выставки надо, — смутился он, как будто бы она обязана знать всю его подноготную. Его счастье, что она действительно в курсе всех его дел. Так уж получилось. Впрочем, долго объяснять. Хотя, ну, вы же уже в курсе.

Короче, она выдает ему все свои педофильские запасы, совершенно не представляя, какое впечатление производит на Кня и что он там себе думает. Ее отныне только печальная судьба Фоски занимает — до такой степени, что в один из вечеров они со Светланкой напиваются на пару. Прямо на рабочем месте, нарушая все правила корпоративной этики.

Их едва Лиховид не накрыл и, если бы сам не оказался изрядно пьяным, выгнал бы без выходного пособия. Между прочим, вполне законный и понятный общественности повод расправиться с гордой юной девицей, отказавшей хозяину в лифте. Указательный палец его едва не упирается Нодельме в лоб. Светланка от страха даже приседает, Нодельме кажется, что Светланка описалась, и ее начинает разбирать истеричный смех.

Лиховид понимает выброс эмоций по-своему, как изощренное издевательство, как свидетельство силы, которую невозможно побороть, и тут же сдувается, переходит на шепот, отчего акцент его только усиливается.

— Я знаю, знаю, они есть у тебя, — узнает он Нодельму. — Только ты, только ты и можешь нам помочь. Нам, ну, в смысле — компании, всем нам, сотрудникам то есть…

Нодельма кивает и с хохотом скрывается в женском туалете. Вслед за ней семенит обессилевшая Светланка.

— О чем это он? Я не поняла? Что он от тебя хочет?

— Изнасиловать, — глядя на себя в корпоративное зеркало, выдавливает Нодельма, и Светланка пьяно кивает, эта причина ей понятна.

А потом они хоронят Фоску, на похороны (маленькое кладбище в предместьях столицы) собираются одни женщины, разных возрастов, разного происхождения, ни одного мужчины или парня, идут за гробом, стоят возле могилы… Нодельма приходит с большим букетом ирисов. Лишь смертной бледностью покрылось ее печальное лицо. Еще холодно, но скоро мир станет щадяще уютным, еще чуть-чуть терпения, и настанет пора тепла, цветов, работ, пора гуляний вдохновенных… Ну-ну. Потом выяснится, что похороны записывались на видео в качестве следственного мероприятия, половина пришедших окажется подсадными утками. Всех прочих «расшифруют» и пригласят для дачи показаний.

Зато мама не оставит своей надежды свести Нодельму с хорошим человеком. В субботу он придет в гости, познакомиться с милой и одинокой девушкой, чья фотография из маминого портмоне вызвала у него шквал эмоций. Обо всем этом Нодельма узнает в пятницу вечером, накануне традиционного дня молчания.

— Ну что вы, мама, а перенести нельзя? Вы же знаете, что по субботам я не могу…

— Ах, доченька, что за блажь! Кончай эту свою тряхомундию, что ты этим хочешь добиться? Да, и очень мило, что ты наконец освободила комнату от старого хлама, выкинула все эти ненужные коробки. Я даже не знаю, зачем они тут были… и что в них…

— Наркотики, мама… — У нее больше нет сил говорить.

……………………………………………………………..

……………………………………………………………..

Нодельма думает о смерти, Нодельма пытается разобраться в формулах, оставшихся от Маги. Все они на одно лицо, стройные ряды цифр. Нодельма вспоминает о странном поведении Фоски перед последним исчезновением. Как будто что-то выведать хотела… Все знакомые и незнакомые люди оказываются внезапно вовлеченными в хоровод странных событий с отсутствующим центром тайны. Нодельма понимает, что в одиночку она не в состоянии разгадать этот ребус. Однако вряд ли кто-то сможет ей помочь, оказать поддержку. Она совершенно не знает, к кому обратиться, может быть, к Кня?

Но как она откроется ему, как расскажет без запинки, без умолчаний о том, что происходит всю эту зиму, всю эту весну? С другой стороны, признаться Кня во всем — это ведь весьма затейливый способ обратить на себя внимание. Только непонятно, как вся эта правда на него подействует. Вдруг испугает и окончательно оттолкнет.

Но он же не трус, спорит с неизвестным собеседником Нодельма (собеседник этот все четче и четче обретает черты Фоски), а если трус, то на черта мне такой трусливый мужик? И тут она понимает, что ей совершенно все равно, какой он, этот Кня, трус или не очень, жадина или щедрый малый, главное, что он есть. То есть он есть — и это главное. Потому что многие женщины придумывают любовь из-за одиночества, только чтобы не остаться одной.

Мама весело хлопочет на кухне, лезет в шкаф, где пылится и крепчает с незапамятных времен наливок целый строй, фарширует рыбу, Нодельма давно не видела ее такой — разгоряченной, розовощекой.

Сегодня должен прийти ее новый знакомец, прийти познакомиться с Нодельмой, мать постоянно рассказывает о том, как он запал на фотографию, как отсканировал ее, ну мама, ну сколько можно… Ан нет, старую не остановить, как будто бы это она закадрила принца на белом коне, для себя постаралась. Как для себя.

Нужно будет обязательно в понедельник поговорить с Кня, Нодельма еще не знает, как это сделать, но не произнесенные еще слова крепнут в ней, наливаются силой, объемом, суббота, и она молчит, потому что в субботу положено молчать, но в понедельник… скорее бы попасть в непроницаемую чистоту офиса, постучать в заветную дверь. Или пан, или пропал, или пан, пан, конечно… Панночка…

Мама готовит на кухне, Нодельма готовится к встрече, но не с новым знакомцем, а с Кня, потому что мамины планы ее не касаются, все это бред, она уйдет, выйдет подышать, прогуляется до Нескучного сада и обратно, потому что в Нескучный сад она больше не ходит, боится ходить. Вот и в газетах пишут, что в Москве объявился маньяк. Правда, на севере города, и душит он только блондинок, тем не менее нужно быть осторожной.

Гость рушит все ее планы, появляется внезапно, дверной звонок разрубает тишину квартиры, он появляется широким силуэтом, с цветами, с громкими словами, перегораживает собой узкий коридор, дорогу к отступлению, шумно снимает дубленку, скрипит дорогими ботинками, мама возвышенно стучит Нодельме в дверь, та выходит.

Их представляют друг другу. Нодельма стесняется поднять на гостя глаза, ей неловко, ей почти дурно, она даже не слышит, как его зовут. Тоже мне «Сватовство майора», интересно, есть ли у него усы, Нодельма наконец поднимает глаза.

Не молодой, не старый, зрелый, темные аккуратно подстриженные волосы с проседью, вихрастая челка, как у школьника, странный узкий нос, тонкая, едва заметная верхняя губа, острый подбородок, уши торчком. Нодельма добирается и до глаз — длинные ресницы, пронзительный, острый взгляд, в нем веселые чертики пляшут, самоуверенный такой, можно сказать, гордый. Отдаленно похожий на кого-то из телевизора. Из телевизора, должно быть. Но уж точно не постный, как ей раньше казалось. Вполне современный. Бизнесмен, говорите? Какие интересные люди случаются на богомолье, думает Нодельма, вот где жениха надо искать, смеется она про себя, чтобы перебить неловкость (или из-за неловкости и смеется), вот ей и нашли. Жениха. В самом деле смешно.

Они идут на кухню, мама изображает непринужденность (лучше бы она этого не делала), гость не отстает от мамы, впрочем, играя свою роль более органично. Не то чтобы Нодельма сразу же проникается к нему симпатией, просто… просто могло быть и хуже. Хотя им же не детей крестить. С другой стороны, от хорошей, что ли, жизни приперся он сюда, к двум одиноким, незаметно живущим женщинам?

Нодельма пытается сбежать, проскальзывает в коридор, начинает надевать обувь, но ее вовремя обнаруживают, под белы рученьки ведут за стол, где вышитая скатерть и дымящиеся пироги, и варенье, и приправы, и много еще чего, Нодельма даже не верит, что ее мама вот так, внезапно, из ничего, способна создать такое изобилие.

За столом она молчит, молча передает приборы, соль. Мама что-то говорит о субботнем послушании, и к Нодельме более не пристают. Гость солирует, он любит поговорить, да, у него бизнес, достаточно хлопотливый, потому как с иностранцами, много времени занимающий, да, он много где был и чего видел, а то, что один, так вдовец, а дела не позволяют заниматься устройством личной жизни с присущей ему (как бишь там его зовут-то, пытается вспомнить Нодельма, морщит лоб) основательностью.

А сам не сводит глаз с Нодельмы, буравит ее, словно внутрь заглянуть хочет. Душеполезный! Он же у нас такой скромный, акула империализма, счастливо пережившая период дикого капитализма и первоначального накопления капитала. Нодельму не проведешь!

Мысленно она отчуждается от гостя, хотя еще минуту назад готова была увлечься его красивыми и логичными рассуждениями. Интересно, думает Нодельма, сколько же он будет тут у нас торчать? Но гость не заставляет себя долго ждать, для первого раза достаточно и часа, который пролетает, как какая-нибудь политинформация. Или урок мира.

И вот уже гость откланивается и, расхвалив угощение, начинает собираться, и мизансцена перемещается в прихожую. Накинув легкую дубленку, гость предлагает Нодельме встретиться завтра, пойти куда-нибудь, например в Большой театр или в любой, на выбор, ресторан, а можно и туда, и туда, они же никуда не торопятся, перед ними весь мир и все такое… Или просто поехать в Барвиху, там у гостя есть загородный дом.

Нодельме сложно объяснить без слов, лучше согласиться кивком головы и не прийти, так она и сделает. Нодельма кивает, и тогда гость протягивает ей руку с золотыми часами на запястьи (Нодельма смотрит на них как завороженная, чтобы не смотреть гостю в глаза).

— До свидания, Инна, — говорит гость.

— Нодельма, — неожиданно для себя отвечает Нодельма, нарушая завет субботнего молчания. И сама пугается своего тихого голоса, невнятно произнесенного имени.

— До свидания, Нодельма, — без всякого удивления говорит гость и изящно поворачивается, чтобы уйти. Ну и уходит.

Нодельма чувствует себя уставшей, напряжение, державшее ее внутреннюю форму, пока тут был гость, ослабевает, Нодельма буквально падает на кровать, застывая в позе креветки. Она обнимает подушку руками, смотрит в потолок и не видит потолка. Оказывается, она сильно устала, очень сильно. А что бы случилось, если бы Нодельма окончательно нарушила свое послушание и заговорила бы?

Нодельма ничего не предчувствует, подобные знакомства обречены на неудачу, еще не хватало выбирать себе пару с помощью родителей, у нас, слава богу, не каменный век. И уже даже не двадцатый. Но что-то мешает Нодельме чувствовать себя так, как раньше, некая заноза, новый, еще не оформившийся внутри души росток.

Нодельма поворачивается с боку на бок, словно пытается освободиться от неудобного чувства, иронизирует над собственной восприимчивостью, но ничего не помогает. Чаще нужно с мужчинами встречаться, гостей приглашать, самой ходить в гости, решает она, пытаясь обмануть собственную интуицию.

— Что, доченька, музычку слушаешь? — Мама набивается на разговор. Конечно, ей не терпится узнать впечатление Нодельмы от недавнего гостя. — Да ладно тебе молчать-то, — мама неожиданно раздражается, как ребенок, не получивший сладкого, — тоже мне схимница…

— Ну хорошо. — Мама меняет тон и картинно вздыхает. — Если хочешь, молчи, конечно. Раз мать тебе не указ.

И зачем-то разводит руками.

— Но хоть кивни, доченька, — любопытство просто разъедает матушку, понравился ли тебе наш Платоша?

Нодельма вскидывает брови: как? Мать понимает ее без слов.

— А разве ты не знала, что его Платошей зовут? Я же тебе говорила: Платон Олегович, вот он и визитку свою оставил.

В голове Нодельмы начинают перемещаться широкие воздушные массы, как на картине Николая Рериха «Воздушный бой», — все резко приходит в движение, тучи мыслей, грозовые облака чувств, между которыми вспыхивают грозы интуитивных догадок.

Когда мать протягивает ей визитку, оставленную гостем, Нодельма уже знает, что она на ней увидит. Она еще немного сомневается в правильности собственных выводов, но нет никакой ошибки: на прямоугольном кусочке картона выдавлен до боли знакомый логотип, встречающий Нодельму каждый день на выходе из лифта. Ну да, «Платон & Co», генеральный директор исследовательского центра. Что и требовалось доказать.

Так вот почему лицо гостя казалось Нодельме смутно знакомым. Нодельма начинает смеяться, у нее выступают слезы, она не знает, в какую сторону кинуться. Мама с удивлением смотрит на ее неадекватность, не знает, как реагировать на истерику. И делает шаг в сторону, как будто Нодельма больна, а безумие заразно.

А на следующий день она встречается с Платоном Олеговичем, тот заезжает за ней на роскошном автомобиле. Нодельму не проведешь, она знает, что неинтересна гендиректору, что, скорее всего, он охотится за файликами Маги, только делает это несколько более тонко, чем его партнер Лиховид. Но более изощренно и более подло.

Она садится к нему в машину решительно и беспощадно, она — фурия, готовая крушить все вокруг в борьбе за правду, пытаясь отомстить за еще одно романтическое разочарование. Ангелы на Шуховой башне занимаются привычными делами: 791 и 692 сидят за компьютером, 313 бренчит на гитаре, 698 танцует, похожая в своей белой тунике на Айседору Дункан. Конечно, теперь, когда Нодельма много дальше продвинулась по скорбной дороге понимания, ей незачем скрывать от себя то, что на какое-то мгновение появление таинственного гостя, да еще подсвеченного нравственно-религиозными исканиями, пробудило в ней, нет, не надежду, но предчувствие надежды. Отчего вдвойне гадко и неприятно. Тоже мне божий человек нашелся!

О, эти невидимые миру наши внутренние драмы, слепое отчаянье, слезы и, наконец, опустошительная, но спасительная самоирония. Судьба каждый раз дарит тебе надежду, чтобы через какое-то время отобрать ее, посмеявшись. Последняя степень самоотречения наступает, когда в метро начинают множиться двойники, а в любой попсовой песенке проступают истины едва ли не библейской глубины и силы. Ты поешь про себя дурацкий мотивчик, например про часики, и это оказывается единственной нитью, связывающей тебя с реальным миром.

И никто никогда не узнает, что ты пережил очередной раз и почему ты приходишь на службу в понедельник в мрачном расположении духа, а это просто еще одной надеждой в мире стало меньше. А одним шрамом на душе, на сердце больше. Ты что-то мямлишь про похмелье, про головную боль, магнитные бури, пмс, тебе тепло и одиноко в большом, без начала и конца, городе, шумящем за окном, в этом бесконечном кладбище иллюзий.

Нодельма решает начать с атаки, главное — неожиданность, огорошить, удивить: мол, а я все знаю, и вы никуда от меня не уйдете, господин Гадюкин! Платон Олегович истолковывает душевное волнение Нодельмы по-своему, он выключает радио, по которому передают песенку про часики («сердцу уже не важно, и я ошибаюсь дважды»), и спрашивает Нодельму с ласковой усмешкой:

— Ну а сегодня-то мы поговорить можем?

— А ты уверен, что хочешь услышать то, что я хочу сказать? — Нодельма переходит в наступление. Подожди, это только ягодки.

— Надеюсь, ничего страшного? — Платон Олегович почти смеется, но Нодельма понимает, что это маска, он сам взволнован своей непривычной ролью.

А песенка про часы словно бы продолжает звучать в респектабельном салоне дорогого автомобиля — «девочкой своей ты меня назови, а потом обними, а потом обмани…», слова проносятся в голове, мешают думать: «за окнами дождик плачет, я выпью за неудачу…» Она буквально за уши вытягивает себя из оцепенения, навязанного ей надоедливым мотивом.

— Ты зачем объявился? — грубо спрашивает Нодельма, хотя знает, что отвечать вопросом на вопрос не очень культурно. Но сейчас ситуация позволяет. Да и ангелы на башне не слышат, как она сердится.

Платон Олегович смущается, краска заливает его сжавшееся от напряжения лицо.

— Я одинокий мужчина… совсем одинокий… После того, как умерла моя жена… А детей у меня нет… Даже собаки. Я устал от одиночества… Твоя мама показала твою фотографию… Ты мне понравилась. Даже больше… Я подумал: может быть, это шанс? Может быть, судьба? Ведь я поехал молиться о продлении своего рода…

(«А маленькие часики смеются: тик-так, ни о чем не жалей и люби просто так…»)

— Знаешь, где я работаю?

— А зачем мне это? — Платон Олегович недоумевает. — Разве это важно? Разве это может играть какую-то роль?

Нодельма молча лезет в карман куртки и достает пластиковый пропуск на тринадцатый этаж. Молча протягивает Платону Олеговичу.

— Та-а-а-ак… Попали, — только и выговаривает он, и лицо его становится еще острее и уже.

Некоторое время они сидят молча.

— Ну что, Платоша, как дальше жить будем? — Нодельма хихикает, чуть позже понимая неуместность фамильярности. — То есть я хотела сказать, Платон Олегович, какими будут ценные указания начальства?

— Зачем ты так, Нодельма? — говорит начальство не своим голосом.

— Ты думаешь, мне из-за всего этого ловко? Легко? Ведь теперь я могу лишиться работы… Можно сказать, средств к существованию…

— Прекрати так говорить, — Платон Олегович возмущен, — я не из таких. Я не из этих, — пытается уточнить он, но выходит так себе.

— Угу. — Нодельма кивает, становится немного легче, даже песенка эта неслышимая немного отпускает хватку. Хотя она сейчас совершенно не про работу думает. Сердечные дела всегда важнее. — Да ко мне уже и Лиховид два раза подкатывал. За последнее время… Не слишком ли много усилий, а? — говорит Нодельма.

— Инна, я не понимаю, о чем ты… Этот старый грузин Лиховид… Ты же должна знать, он ни одной юбки не пропускает…

На имя Инна Нодельма морщится, и Платон Олегович видит это. Отныне он будет называть ее только настоящим именем.

— Да я не про это… Пожалуйста, не прикидывайся, Платон… Неожиданно для себя Нодельма соскальзывает в лирический тон. Ангелы на Шуховой башне включают телевизор. 111 манипулирует пультом, переключая невидимые каналы. 222 смотрит телепрограмму во вчерашней газете.

Потом они некоторое время сидят молча, смотрят в лобовое стекло, за которым весна растет, волнуется, кипит, буйство природы и половодье чувств. Ангелы развешивают на опорах башни выстиранное белье. Чем дольше тишина, тем труднее прервать молчание, свести все на шутку. Краем глаза Нодельма рассматривает начальника, взрослый все-таки человек, морщины в уголках глаз, седина, оттопыренные уши, волос, торчащий из правой ноздри. Нет, из левой. Красавцем его не назовешь, однако есть что-то притягательное во взгляде, лукавом и уверенном, медленная мужская сила.

— Мне нравится, что с тобой можно молчать, что ты мало говоришь. Платон поворачивает голову, смотрит лукаво и уверенно, ресницы у него красиво загибаются. — В православии есть такая стародавняя традиция, исихазм называется. Когда монахи дают обет молчания…

— Ты хочешь сказать, что я похожа на монашку?

— Я совершенно не то хочу сказать. — Платон делает ударение на частице «то». — Когда человек молчит, то ему есть о чем молчать. Присутствует внутреннее содержание. В такой внутренней тишине молиться хорошо. Ты часто молишься?

Нодельма не отвечает.

— А зря. Нужно все время молиться. Это несложно. Но важно. Жизнь выравнивается. Вот попробуй… Повторяй все время про себя: Господи Иисусе, Сыне Божий, прости меня грешную… и ты увидишь, как изнутри сила появляется…

— Вербуешь, что ли?

— Люди мало молятся, в основном говорят только. — Платон делает вид, что не услышал последней фразы. — Мы слишком много говорим. Только и делаем, что говорим все время… От слабости своей, что ли? А вот молчать не умеем. А ты умеешь. Мне это нравится. В Париже есть особое кафе, куда люди приходят помолчать. Там даже заказ официанту делают шепотом. Или пишут записки…

— Ага, стиль «честная бедность» больше не в моде. На Манхэттене в заведениях подают свежевыжатую колу.

— Был, не видел. Или это ты шутишь так?

Нодельма пожимает плечами. Минуты две они молчали.

— А ты когда в Нью-Йорке был?

— Так я туда постоянно мотаюсь. У нас же контракт с одной крупной компанией. А ты знаешь, я был в Нью-Йорке 11 сентября, когда две эти башни рухнули. В одной из них у меня должны были состояться важные переговоры, ну, сейчас уже не важно о чем… все равно сделка не состоялась… я застрял в пробке, представляешь? Можно сказать, чудом спасся, всего каких-то пять минут…

— Слушай, зачем ходить вокруг да около: тебе эти самые файлы нужны?

— Какие файлы?

— А ты не знаешь какие?

— Нет.

— И Лиховид не знает?

— А он-то тут при чем?

— Чудны дела твои, Господи: левая рука не знает, что делает правая.

— Не поминай имя Господа всуе.

— Если ты такой набожный, то почему ты все время врешь?

А потом рассказывает про события последних недель. И про Магу рассказывает, и про Фоску, и про приставания Лиховида, и про то, что ей надоедает жить в постоянном напряжении, ожидая неприятных сюрпризов. А вот про Кня она почему-то не говорит, словно выгораживает его, словно пытается сохранить в неприкосновенности. Делает она это не специально, скорее бессознательно, просто не говорит о нем, и все. Тем более, что с некоторых пор Кня начинает казаться ей каким-то ненастоящим. Недорисованным. Она еще не совсем понимает, в чем дело, но скоро, видимо, поймет.

Платон Олегович внимательно, не мигая, слушает Нодельму, словно не может понять — верить ей или нет и что это, вообще-то, за мания преследования такая?!

Нодельма чувствует себя опустошенной, ей хочется выйти из машины, нетерпение перетекает в пальцы, Нодельма сжимает кулаки, мгновенной думы долгий след, она не будет дожидаться ответа, пусть Платон сам во всем разберется.

— Ладно, я пошла, — говорит она, оставив Платона в полном недоумении.

Он провожает ее взглядом. На улице тепло, солнце припекает, и кажется, что все проблемы должны обязательно раствориться под этим четким солнечным светом. Ангел 791 играет с зеркальцем, пуская солнечных зайчиков, 692 вышивает крестиком, а 698 стирает пыль с железных перепонок, на которых они живут.

— Что-то ты, доченька, быстро с нашим Платоном распрощалась. — Мать встречает ее настороженно. — Аль поссорились, что ль?

— С нашим… — передразнивает ее Нодельма. — Когда это он успел тебе «нашим» стать?

— Платон — Божий человек, тебе не понять…

— Ну да, Господи Иисусе, Сыне Божий, прости меня грешного…

— А вот это, доченька, правильно, — мать не замечает иронии, — молиться нужно всегда. Как только выдается свободная минутка… да даже если и не выдается… все равно помолись, и тебе легче станет…

Уединенье, тишина… А ночью раздается звонок. Нодельме кажется, что это сон, но механические трели выводят ее из равновесия, приходится протянуть руку за трубкой, чтобы мама не проснулась.

— Привет, я вернулась, — говорит знакомый голос.

Нодельма еще не понимает, кто это, однако сердце начинает прыгать теннисным мячиком, опережая мысли. Фоска? С того света? И мыслей мертвый капитал зашевелился беззвучным океаном.

— Фоска? С того света?

— Очень смешно шутишь, подруга, — говорит Фоска, — сама ты с того света, извини, если разбудила. Просто я так по тебе соскучилась, что не могла дождаться правильного времени.

Нодельма молчит. У нее нет слов. В горле пересохло.

— Слушай, я тут зависала со Стасом, это один мой знакомый, кореец между прочим, — говорит она, и в голосе ее слышится гордость. — У него сложные отношения со своим именем. Он считает, что его не Стасом зовут, а комбинацией из трех цифр, не помню каких. Прикинь.

— Ты что, не умерла? — спрашивает Нодельма.

— Слушай, Нодельма, у тебя сегодня какой-то кладбищенский юмор. Конечно, не умерла, не веришь? Сейчас я пришлю тебе sms, хочешь?

Нодельма мысленно кивает.

— Вот смотри, — говорит Фоска, — сейчас я набираю такой вот текст: давай встретимся после работы на «Добрынинской-кольцевой» в центре зала и пойдем в «Атриум», там сегодня нового Тарантино показывать будут. Теперь я отправляю эту записку тебе. Жди. Ждешь?

Нодельма мысленно кивает.

— Пришла?

Нодельма мысленно говорит, что нет. И тут ее мобильный телефон, оставленный на ночном столике, начинает светиться и вибрировать. Нодельма берет его в руки и видит в левом нижнем углу уведомление о полученном сообщении — маленький конвертик, нарисованный маленькими точками. Руки у Нодельмы трясутся, она жмет на клавишу с конвертиком и читает: «davai vstretimsja…»

— А зачем нам этот Тарантино? — спрашивает Нодельма, пытаясь разглядеть сквозь шторы очертания Шуховой башни: что там ангелы делают? Играет ли 313 на гитаре, как в прошлый понедельник?

— Ну ты что, обязательно нужно посмотреть. Чувак сто лет нового кино не показывал. Я загадала, что посмотрю этот фильм именно с тобой!

На службу Нодельма нагло опаздывает, забыв и город, и друзей. Нет, не просыпает, решает не торопиться, пройтись по прогретому солнцем городу, а вот автоответчик Кня прослушать забывает, первый раз за последние сколько-то там месяцев, потом вспомнит на улице и улыбнется. Ну не возвращаться же домой из-за чужого автоответчика! В конце концов, его можно и на службе послушать. Зато они сегодня с Фоской на Тарантино идут, в «Афише» пишут, что фильм исключительный. Нодельма специально в метро журнал купила.

Однако до автоответчика Кня сегодня у Нодельмы руки так и не дойдут. Потому что она его в офисе увидит. Как зайдет, так и увидит: Кня наворачивает нервные круги по коридору, Нодельму ждет. Очень приятная неожиданность. Недорисованный, да. Ненастоящий. Из ее бледных фантазий, теряющих краски каждое мгновение.

Увидев Нодельму, стремительно бросается к ней, даже не думая о том, как подобные порывы могут выглядеть со стороны и что об этом обязательно скажут любопытные коллеги.

— Привет, привет, мне нужно с тобой поговорить.

— Хорошо, но, может быть, ты позволишь мне хотя бы раздеться и включить комп…

Первым делом она решает послать письмо Фоске и «пожурить» ее за пропажу и театральные похороны. Но в отделе ее встречает перепуганный Доктор Зло, путая Нодельме все карты. Поэтому Нодельма берет инициативу на себя.

— Знаю, знаю, проспала. Трамвай сошел с рельсов. В метро не пустили. На Садовом кольце была пробка. В первый и последний раз…

Но Доктора Зло волнует совершенно не это.

— Ты что такое натворила? Тебя срочно вызывает Сам. — Доктор Зло делает круглые глаза: — Платон Олегович тебя разыскивает. С самого утра, как пришел, САМ позвонил. САМ, понимаешь?

— Ну и что? — Нодельма делает невинное выражение.

— А то, что даже не через секретаря! — Последнее обстоятельство шокирует начальника отдела более всего. — А ты, как назло, опаздываешь… Тут весь офис на ушах стоит, тебя ищет, Светланку на двенадцатый этаж отправили, потому что она сказала, что там тебя видела… до сих пор ищет.

— Ну и пускай, главное, чтобы на пользу. А к генеральному я не пойду, некогда мне.

В коридоре ее караулит Кня, хватает за локоток, ведет в кабинет (по направлению к начальственной приемной, между прочим), Нодельма думает о том, что Кня в сговоре с Платоном, что все они тут повязаны и ей, маленькой и слабой девушке, трудно тягаться со всеми этими монстрами, нужно написать заявление об уходе, отдать им эти проклятые дискеты и забыть прошедший год как страшный сон. Она смотрит на Кня, и он уже не кажется ей таким привлекательным, как раньше, обычный кризис среднего возраста, с повышенным самомнением и начинающей лысеть головой.

Кня распахивает перед ней двери своего кабинета, приглашает войти, когда Нодельма словно бы просыпается, проскальзывая мимо, показывая глазами, мол, мне туда.

— Вообще-то я занята, меня генеральный срочно вызывает, — говорит она с наигранным сожалением (с волками жить).

Против такого аргумента Кня возразить нечего. Вдогонку он кричит ей что-то типа давай встретимся, сходим куда-нибудь, мне кажется, у нас может что-нибудь получиться, мне бы хотелось, чтобы мы были вместе…

Или что-то в этом духе, потому что Нодельма не слышит конкретных слов, но она точно улавливает суть сказанного. Мессидж. Нодельма ловит себя на том, что сейчас воспринимает объект обожания едва ли не враждебно. Мир вам, тревоги прошлых лет! Она отмечает в себе эту перемену, осознает, как быстро меняется ее мир, как споро развивается вместе с этим миром и она сама. Странное ощущение это продолжает длиться — точно весна разогрела и ускорила весь этот город, все процессы, параллельно протекающие сейчас вокруг, а вместе с городом ускорилась и Нодельма, ее внутренняя жизнь, до недавнего времени плавная и неторопливая.

И она попадает в приемную, проходит через нее, будто Нодельма манекенщица на самых высоких каблуках. Тем более, что в приемной сидят зрители, несколько посетителей с портфелями. Прежде чем зайти в кабинет, Нодельма бросает на них гордый и независимый взгляд и… узнает в посетителях ангелов, живущих на Шуховой башне. 791 оказывается симпатичным парнем, 698 — миловидной блондинкой с длинными распущенными волосами, 222 и 111 стоят к ней спиной и что-то обсуждают, их лиц она не видит, но чувствует свет, который излучают их глаза.

Что-то ухает у нее внутри, какой-то источник холодного света, и она заходит к Платону. Действительно, на стенах — иконы, православный календарь, макет монастыря, кожаная стильная мебель и сам Платон, отрывающийся от своих телефонов и мониторов, вихрастый, как пацан, смущенный, поднимающийся к ней навстречу.

— Здравствуйте… точнее, здравствуй, Нодельма, а ты, оказывается, любишь долго поспать?

— Вы за этим меня вызвали, Платон Олегович? — Нодельма, которой ничего не жаль, говорит сухо, официально, глядя прямо в глаза высшему (выше не бывает) руководству.

— Нет, ну что ты… — Платон Олегович начинает нервно хихикать, указывает ей на большое кресло, похожее на трон.

Нодельма садится.

— Ты знаешь, Нодельма, я много думал о том, что ты вчера мне рассказала… Скажу тебе честно: я не затеивал никаких двойных игр и мне ничего от тебя не нужно. Точнее, нужно, но не это. Точнее, не файлы, не стратегические разработки твоего друга, хотя, возможно, они и помогли бы нашей компании выйти на новый уровень…

Нодельма молча протягивает ему дискеты, встает, чтобы уйти гордо и красиво, но высшее руководство хватает ее за рукав и усаживает обратно.

— Нет, ты меня не поняла. Я совершенно не это хотел сказать. Бог с ними, с этими дискетами, они мне не нужны. То есть совсем. Оставь их у себя…

……………………………………………………………..

Из кабинета генерального Нодельма выпархивает маленькой птичкой, Господи Иисусе, Сыне Божий, прости меня грешную, думает она, улыбаясь, потому что радость переполняет ее, делая тело прозрачным и невесомым. Нодельма выпархивает из кабинета генерального, словно балерина на сцену Большого театра, попутно замечая сидящего в приемной Кня. Кня сидит один, ангелы ушли, или их проводили в малую переговорную. Кня кажется ей маленьким и нелепым в этом своем подчеркнуто небрежном прикиде.

— Ну что… — Слишком суетливо срывается он с места, слишком суетливо говорит. — Каковы результаты олигархических бесед? Пойдем пообедаем вместе, тогда и расскажешь. Хочешь?

Нодельма останавливается и смотрит ему прямо в глаза, медленно качая головой: нет. Уже не важно, что она так долго и упорно вкладывает в него все свои силы, следит за ним, тратит время и энергию, а он взял и в один миг оказался не нужен. Потому что теперь у нее есть нечто большее, нечто настоящее. Потому что теперь, по тайной воле провиденья, у нее есть Он.

— Господи Иисусе, Сыне Божий, прости меня грешную, — тихо, без выражения говорит Нодельма оторопевшему от удивления Кня и выходит в длинный, без единого окна коридор, устало освещенный лампами дневного света.