— Ну? — спросил Раффлс. — И что ты об этом думаешь?

Я еще раз перечитал объявление перед тем, как ответить. Оно было напечатано в последней колонке газеты «Дейли телеграф» и имело нижеследующее содержание:

— Я думаю, — сказал я, — что это самое необычное из всех объявлений, которые когда-либо попадали в печать!

Раффлс улыбнулся:

— Ну, уж не совсем так, Кролик. И все же — довольно любопытное, в этом я с тобой согласен.

— Несмотря на сумму?

— Она определенно впечатляет.

— А характер задания? А риск?

— Да, написано откровенно, если не сказать больше. Но что действительно оригинально, так это требование отвечать телеграфом по телеграфному адресу!! В парне, который придумал это, есть что-то интересное, так же как и в его игре. Одним словом, он сразу отсек миллион граждан, ежедневно отвечающих на все объявления, если только у них набирается денег на почтовую марку. Мой ответ обошелся мне в пять монет, но я приготовил еще денег.

— Раффлс, не хочешь ли ты сказать, что ответ тобой уже отправлен?

— Разумеется. Я хочу получить эти две тысячи фунтов не менее, чем любой другой человек.

— И ты подписал его своим собственным именем?

— Ну… нет, Кролик, нет. Говоря по сути, я нюхом почувствовал, что в этом объявлении есть что-то весьма интересное и при этом не вполне легальное. А ты ведь знаешь, насколько я осторожен. Я подписал так: «Мистеру Хикки, Кондуит-стрит, 38, для передачи мистеру Гласспулу». Это фамилия моего портного. Отправив телеграмму, я заскочил к нему и предупредил, что может быть телеграмма. Он пообещал передать ее мне тотчас же по получении. И я бы не удивился, узнав, что вот это — принесли ответ.

С этими словами он вышел прежде, чем двойной стук во входную дверь прозвучал в комнатах, и через минуту вернулся с распечатанным бланком телеграммы в руках. Выражение его лица свидетельствовало о том, что он узнал много нового.

— Нет, ты только посмотри, — сказал он. — Представитель службы безопасности, оказывается, не кто иной, как Эдденбрук — адвокат, специализирующийся по уголовному праву, и он желает видеть меня как можно скорее!

— Следовательно, ты его знаешь?

— Исключительно по слухам. Я лишь надеюсь, что он не знает меня. Это тот самый тип, который на шесть недель был отстранен от практики за попытку оказать давление на суд в деле Саттона — Уилмера. Все тогда были удивлены, почему его вообще не дисквалифицировали. Вместо этого он стал процветать, получив колоссальную клиентуру среди всякого рода темных личностей. Все мерзавцы по любому поводу обращаются прямо к Беннету Эдденбруку. Он, вероятно, единственный человек, наглость которого, не смущаясь, позволяет ему дать подобное объявление, но также единственный человек, который мог это сделать, не вызывая особых подозрений. Просто таков уж у него образ действий. Но можешь не сомневаться, где-то там, на самом дне, не все чисто. И вот ведь что странно: я давно намеревался лично посетить Эдденбрука, да все не представлялось случая.

— И теперь ты намерен пойти к нему?

— Сию же минуту, — Раффлс очищал свою шляпу, — так же как и ты.

— Но я пришел вытащить тебя на ленч.

— Мы позавтракаем с тобой сразу после того, как навестим этого типа. Пошли, Кролик, по дороге мы подберем тебе имя. Меня зовут Гласспулом, не забывай об этом.

Контора мистера Беннета занимала большие апартаменты на Веллингтон-стрит. Когда мы туда прибыли, на месте его не оказалось. Но адвокат отлучился лишь на одну минуту, так как «должен был заглянуть в здание суда». Действительно, минут через пять на пороге появился энергичный, очень уверенный в себе, решительный мужчина с лицом, отличавшимся превосходным цветом. Его карие глаза широко раскрылись, когда он увидел Раффлса.

— Мистер… Гласспул?

— Да, это моя фамилия, — с наглым бесстыдством заявил Раффлс.

— Однако не на стадионе «Лордз», — лукаво отпарировал собеседник. — Уважаемый сэр, я слишком часто имел возможность наблюдать, как вы поражаете калитку противника, чтобы я мог ошибиться!

Лицо Раффлса на долю секунды приняло злобное выражение, но потом он пожал плечами и улыбнулся, затем улыбка сама собой перешла в негромкий, но откровенно циничный смех.

— Ну что же, на сей раз вы меня переиграли, — сказал он. — Хорошо. Но я не считаю, что должен вам что-либо объяснять. В настоящее время я нахожусь в более стесненном финансовом положении, чем мне хотелось бы признать, тем более — под своим собственным именем. Только и всего. При этом мне хочется получить обещанное вознаграждение в тысячу фунтов.

— Две тысячи, — уточнил адвокат, — и человек, способный прибегать к вымышленному имени, принадлежит как раз к тому типу людей, который мне сейчас нужен. Поэтому, многоуважаемый сэр, прошу вас по данному поводу не беспокоиться. Задание, однако, носит строго конфиденциальный характер.

При этих словах адвокат весьма нелицеприятно взглянул в мою сторону.

— Совершенно верно, — сказал Раффлс, — но в объявлении упоминалось еще и о риске?

— Да, риск в определенной мере также присутствует.

— Тогда три головы наверняка лучше, чем две. Я сказал, что хочу получить тысячу фунтов, вторую тысячу желает получить мой друг. Мы оба оказались в чертовски стесненных обстоятельствах и либо беремся вдвоем за это дело, либо не беремся за него вообще. Вам так же необходимо знать его имя? Кролик, придется сообщить этому господину свою подлинную фамилию.

Осматривая мою визитную карточку, которую я все же нашел для него, мистер Эдденбрук удивленно поднял брови. Затем он легонько постучал по моей визитке ногтем, растерянно улыбаясь. Он явным образом был смущен.

— Сказать по правде, я нахожусь в затруднении, — сознался он наконец. — Вы ответили первыми. Люди, которые могут позволить себе писать пространные телеграммы, не хватаются за «Дейли телеграф» с целью просмотреть там все объявления и дать на них ответы. С другой стороны, однако, я вовсе не был готов получить послание от людей вашего уровня. Я не совсем уверен, что вы — нужные мне типажи. Вы — джентльмены, состоите в престижных клубах. А я намеревался привлечь внимание, пожалуй… э-э-э… представителей классов, более предрасположенных к авантюризму.

— Мы отпетые авантюристы, — степенно заявил Раффлс.

— Но вы с большим уважением относитесь к закону?

Карие глаза адвоката пронзительно сверкнули.

— Мы не профессиональные жулики, если вас интересовал именно этот аспект, — ответил с улыбкой Раффлс. — Но в определенном смысле мы не намного выше этого: за тысячу фунтов каждому мы способны пойти на всякое, так ведь, Кролик?

— На все что угодно, — пробормотал я.

Адвокат легонько стукнул по столу.

— Хорошо, я скажу вам, что бы мне хотелось вам предложить. Вы можете, конечно, отказаться. Дело это не вполне законно, но подобная незаконность преследует благую цель. Весь риск заключается именно в этом, и мой клиент готов платить за этот риск. Он согласен оплатить даже попытку, если вам не удастся вдруг справиться с этим заданием. Можете считать, что деньги у вас в кармане, лишь только вы согласитесь пойти на этот риск. Мой клиент — сэр Бернард Дебенхэм из Брум-Холла, что в Эшере.

— Я знаю его сына, — заметил я.

Раффлс также знал его, но он промолчал и неодобрительно посмотрел в мою сторону. Беннет Эдденбрук повернулся ко мне.

— Следовательно, — сказал он, — вы удостоены чести быть знакомым с одним из самых отъявленных молодых негодяев нашего города, fons et origo[1] всех нынешних неприятностей. И поскольку вы знакомы с сыном, то можете также знать и отца, по крайней мере заочно. В таком случае мне не следует сообщать вам, что он очень своеобразный человек. Бернард Дебенхэм живет в полном одиночестве, в доме, похожем на кладовую подлинных сокровищ, которых никто, кроме него самого, никогда не видит. Говорят, что он владелец самой богатой коллекции картин во всей южной Англии, хотя ее никто еще не мог оценить даже на глаз. Его хобби — коллекционирование картин, скрипок и мебели, и он, безусловно, крайне эксцентричен. Никто также не сможет отрицать, что значительная доля эксцентричности характеризует и его отношения с сыном. В течение многих лет сэр Бернард оплачивал его долги, как вдруг в один прекрасный день без всякого предупреждения он не только отказался впредь это делать, но и вообще начисто лишил сына денежного содержания. Хорошо, я все-таки расскажу вам, что случилось. Но сначала вы должны узнать, а может быть, и сами припомните, что я защищал в суде молодого Дебенхэма, когда он год или два тому назад попал в одну небольшую переделку. Ну, тогда все обошлось, я спас его от наказания, и сэр Бернард тотчас же щедро расплатился со мной. Больше я не слышал о них и не видел ни одного из Дебенхэмов — вплоть до прошлой недели.

Адвокат пододвинул свой стул к нам и наклонился вперед, положив руки на колени.

— Во вторник на прошлой неделе я получил телеграмму от сэра Бернарда. Мне надлежало тотчас же явиться к нему. Он ждал меня у парадного входа, на аллее. Не говоря ни слова, он провел меня прямо в картинную галерею, которая была заперта на ключ. В галерее царил полумрак, сэр Бернард поднял штору и молча указал пальцем на пустую раму из-под картины. Прошло немало времени, прежде чем я сумел вытянуть из него хотя бы одно слово. Тогда он в конце концов сообщил мне, что в этой раме висело одно из самых дорогих и редких полотен, имеющихся во всей Англии… даже в мире, — подлинник Веласкеса. Я это проверял, — слегка отвлекся адвокат, — и кажется, это чистейшая правда. Портрет инфанты Марии Терезы — один из величайших шедевров мастера. Уступает разве только портрету какого-то из римских пап, написанному им же. Так мне сказали в Национальной галерее, а уж там-то знают историю этих полотен наизусть. Там же мне сообщили, что картина практически бесценна, а молодой Дебенхэм продал ее всего за три тысячи фунтов.

— Он продал ее, черт побери! — воскликнул Раффлс.

Я спросил, кто же ее купил.

— Депутат законодательного собрания колонии Квинсленд по фамилии Крэггс — достопочтенный Джон Монтегю Крэггс, член парламента, если уж называть его полным именем. В прошлый вторник тем не менее мы еще ничего о нем не знали. Мы даже не знали наверняка, что картину украл молодой Дебенхэм. Но в понедельник вечером он приезжал просить деньги и получил отказ. Было вполне ясно, что молодой Дебенхэм разрешил свои материальные проблемы таким вот образом. Он угрожал, что отомстит, и, видимо, такова была месть. И действительно, когда в тот же вторник вечером я отыскал его в городе, он во всем признался, причем самым бесстыдным образом. Однако этот простофиля так и не сказал мне, кто же был его покупателем, и выяснение данного вопроса заняло все оставшиеся дни на прошлой неделе. Но, установив личность покупателя, я попал в хорошенький переплет! Гоняя взад-вперед между Эшером и отелем «Метрополь», в котором остановился наш житель Квинсленда, иногда по два раза в день, я угрожал, выдвигал самые разные предложения, умолял, взывал к совести, но все — бесполезно!

— Однако, — сказал Раффлс, — дело это вполне ясное, не так ли? Сделка была незаконной, вы можете выплатить ему указанную сумму и заставить его вернуть картину.

— Совершенно верно. Но это невозможно без возбуждения судебного иска и без публичного скандала, а на это мой клиент не идет. Он скорее расстанется со своей картиной, чем позволит газетчикам смаковать подробности. Он отрекся от своего сына, однако отнюдь не желает его обесчестить. Но свою картину ему хотелось бы вернуть во что бы то ни стало, и в этом-то вся загвоздка! Я должен доставить ее обратно любым способом — хоть законным, хоть самым незаконным. Он предоставил мне карт-бланш в данном вопросе, и я совершенно уверен, что если его попросить, то он выдаст мне подписанный чек без указания суммы. Он предлагал такой же чек австралийцу, но Крэггс просто-напросто разорвал его в клочки. У обоих стариканов характеры как кремень, и, мотаясь между ними, я в буквальном смысле слова схожу с ума.

— Поэтому вы и поместили в газете объявление? — спросил Раффлс тем сухим тоном, которым вел всю эту беседу.

— Да. Как последнее средство.

— И вам хочется, чтобы мы украли эту картину?

Сказано было просто великолепно. Лицо адвоката вспыхнуло от кончиков волос на голове до воротника.

— Я знал, что вы не подходите! — застонал он. — Я даже не думал обращаться к людям с вашим общественным положением! Но это никакая не кража! — воскликнул он с подлинной горячностью. — Напротив, это возвращение утраченной собственности. Кроме того, сэр Бернард выплатит австралийцу пять тысяч, как только получит картину. И вы увидите, что старый Крэггс, так же как и сам сэр Бернард, не захочет, чтобы все это выплыло наружу. Нет-нет, это дерзкое деяние, если уж так угодно, даже авантюра, но все же не воровство.

— Вы сами упоминали о законе, — пробормотал Раффлс.

— И о риске, — добавил я.

— Мы это оплачиваем, — повторил адвокат еще раз.

— Но недостаточно. — Раффлс покачал головой. — Милостивый сэр, подумайте только, чем это может обернуться для нас. Вы говорили об этих клубах, так нас не только вышвырнут оттуда, но и посадят в тюрьму, как самых заурядных грабителей! Это верно, мы сейчас на мели, но предложение слишком уж не соответствует оплате. Удвойте вашу ставку, и что касается меня — я ваш.

Эдденбрук явно колебался.

— Вы полагаете, что можете с этим справиться?

— Мы можем попытаться.

— Но у вас нет никакого…

— …опыта? Ну-у-у, едва ли!

— И вы действительно пошли бы на риск за четыре тысячи фунтов?

Раффлс взглянул на меня. Я кивнул.

— Пошли бы, — сказал он, — и будь что будет!

— Это больше, чем я мог бы просить своего клиента оплатить, — заявил Эдденбрук, обретая твердость.

— В таком случае риск слишком велик, и не рассчитывайте, что мы пойдем на него.

— Вы это серьезно?

— Да!

— Ну, скажем, три тысячи в случае успеха!

— Наша цена — четыре, мистер Эдденбрук.

— Тогда в случае провала вы не получаете ничего.

— Хорошо, либо вы удваиваете, либо мы квиты! — воскликнул Раффлс. — Что же, каждый рискует. Принято!

Эдденбрук приоткрыл было рот и приподнялся, но затем откинулся на спинку стула и долго пристально смотрел на Раффлса. В мою сторону он больше даже не взглянул.

— Я знаю, как вы работаете с мячом, — задумчиво сказал он. — Всякий раз, когда мне хочется по-настоящему отдохнуть часок-другой, я иду на стадион «Лордз». И я видел, как вы подаете мяч за мячом… да-а-а, и как лучше всех в Англии поражаете калитку, находясь между линиями подающих. Я не забуду последнего матча между «Джентльменами» и «Профессионалами». Я на нем был. Вы владеете любым трюком и финтом — любым… Я склонен полагать, что если кто-то и сможет обыграть этого старого австралийца… Черт возьми, я просто убежден, что вы тот самый человек, который мне сейчас необходим!

Сделка была окончательно заключена в кафе «Ройял», причем Беннет Эдденбрук настоял на том, что он играет роль хозяина, угостив нас весьма роскошным завтраком. Помню, как он пил свою порцию шампанского с видом несколько возбужденной решимости расслабиться, свойственной сильно озабоченным людям. Помню также, что я старался оказывать ему моральную поддержку, потребляя шампанское в равном с ним количестве. Раффлс, всегда слишком уж примерный в данном отношении, был более воздержан, чем обычно, и потому совершенно не годился для компании. Я и сейчас мысленным взором вижу, как он сидит, неотрывно глядя в свою тарелку, и все думает, думает. Я вижу, как адвокат растерянно переводит свой взгляд с меня на него и как я в свою очередь бодрюсь и изо всех сил стараюсь вывести его из заблуждения на наш счет. К концу завтрака Раффлс извинился за свое поведение, попросил принести ему железнодорожное расписание и объявил о своем намерении успеть на поезд 15.02 до Эшера.

— Вы должны простить меня, мистер Эдденбрук, — сказал он, — но мне пришла одна идея, о которой я в данный момент не хочу особо распространяться. Она может ни к чему не привести, поэтому мне пока ни с кем из вас не хотелось бы ее обсуждать. Но я должен поговорить с сэром Бернардом. Не соблаговолите ли вы черкнуть ему несколько слов на своей визитной карточке? Разумеется, если вы хотите, то можете поехать со мной и послушать, о чем я буду с ним разговаривать, но я действительно не вижу в этом особого смысла.

И, как обычно, Раффлс отправился в Эшер один, хотя Беннет Эдденбрук несколько рассердился на него за это, да и сам я почувствовал немалую досаду. Я, разумеется, заверил адвоката, что такова уж натура Раффлса, привыкшего к независимости и таинственности, но что из числа всех моих знакомых ни один не обладает равными ему смелостью и решительностью и что я со своей стороны бесконечно ему доверяю и всякий раз позволяю ему топать своим собственным путем.

В тот день я больше не видел Раффлса, но, когда я одевался на ужин, мне принесли телеграмму: «Будь дома завтра от полудня и не занимай вторую половину дня. Раффлс».

Телеграмма была отправлена со станции Ватерлоо в 6 часов 42 минуты.

Итак, Раффлс вновь вернулся в город. На более ранней стадии наших отношений я бы ринулся искать его здесь и там, но теперь я кое-чему научился. Его телеграмма означала, что он не сгорал от желания провести сегодняшний вечер и первую половину дня завтра в моей компании и что я увижу его вскоре после того, как он захочет со мной встретиться.

И я увиделся с Раффлсом на следующий день около часу дня. Я ждал его, глядя на Маунт-стрит из своего окна. Вдруг он стремительно подкатил в кебе и выскочил из него, не сказав кучеру ни слова. В следующее мгновение я встретил его на своем этаже у дверей лифта, и он практически втолкнул меня назад в мою квартиру.

— Пять минут, Кролик! — воскликнул он. — Ни секунды больше.

И прежде чем броситься в ближайшее кресло, он скинул с себя пальто.

— Я и вправду замотался, — сказал он, шумно дыша, — чертовски трудное время! Но ничего не говори, пока я не сообщу тебе о том, что я сделал. Вчера во время нашего ленча я разработал план действий. Прежде всего надо было вступить в контакт с этим господином Крэггсом. Невозможно запросто врываться с улицы в такие места, как «Метрополь». Тут следовало подготовить почву изнутри. Проблема номер один: как подобраться к этому типу? Здесь мог подойти только один-единственный предлог — нечто, связанное с благословенным полотном, чтобы сразу можно было установить, где он его хранит и все такое прочее. Но ведь я не мог пойти и попросить, чтобы мне показали эту картину из чистого любопытства, и я не мог также навестить Крэггса в качестве второго представителя со стороны потерпевшего сэра Бернарда. Я долго ломал голову, каким образом можно туда попасть, поэтому-то во время всего ленча я и сидел таким сычом. Но меня осенило, как надо действовать, еще прежде, чем мы встали из-за стола. Я мог обратиться к новому владельцу с просьбой показать мне оригинал картины якобы для сверки в том случае, если бы мне вдруг попала в руки репродукция. Поэтому я поехал в Эшер узнать, существует ли хоть какая-либо копия этой работы, и провел вчера в Брум-Холле целых полтора часа. В поместье репродукций не имелось, но они где-то должны были быть, так как сэр Бернард лично (теперь-то у него есть копия!) позволил сделать с картины, когда она находилась в его коллекции, две репродукции. Он выяснил адреса тех двух художников, что делали эти копии, и остаток вечера я провел в поисках художников. Они, однако, осуществляли эти работы на заказ. Одна из копий была отправлена за границу, а вторую я все еще разыскиваю.

— Следовательно, ты пока не видел Крэггса?

— Напротив, видел и подружился с ним. И если это только возможно, то из этих двоих сэров он еще более забавный старикан. Тебе тоже придется познакомиться с ними обоими. Я взял сегодня утром быка за рога, явился прямо в отель и стал врать, как ветхозаветный Анания[2]. И слава Богу, что я так поступил: старый хулиган завтра отплывает в Австралию на пароходе. Я сообщил ему, что намерен приобрести имеющуюся копию прославленного портрета инфанты Марии Терезы, принадлежащего кисти Веласкеса, и что я заезжал к предполагаемому владельцу этой картины, где и узнал, что она только что была продана Крэггсу. Тебе следовало бы посмотреть на выражение его лица, когда я ему это рассказал! Он начал улыбаться всей своей дурной башкой.

«Так, значит, старый Дебенхэм признал факт продажи?» — спросил он. И когда я ответил, что да, признал, он начал хихикать и не мог остановиться минут пять. Он был столь польщен, что сразу сделал то, на что я втайне страстно надеялся его каким-либо образом подвигнуть: он показал мне это великое полотно — к счастью, по размерам оно оказалось не слишком-то большим, — а также ящик, в котором оно у него хранится. Это — металлический футляр для карт, в котором он привез планы своих земельных наделов в Брисбейне. Он хотел бы знать, кому может прийти в голову, что в этом ящике находится картина одного из великих мастеров Возрождения? Однако в целях предосторожности он приказал вмонтировать в этот футляр новый замок системы «Чарлз Чабб», и я ухитрился заняться ключом, пока он жадно пожирал глазами холст. В ладони у меня случайно оказался кусок воска, и дубликат будет готов сегодня, во второй половине дня.

Раффлс взглянул на часы и вскочил, заявляя, что потратил на меня лишнюю минуту.

— Между прочим, — добавил он, — тебе придется поужинать с ним в «Метрополе» сегодня вечером!

— Мне-е-е?

— Да. И не гляди с таким испуганным видом. Мы с тобой оба приглашены. Я дал тебе обещание, что ты ужинаешь со мной. Поэтому принял приглашение от имени нас обоих, но меня там не будет.

И своими чистыми голубыми глазами, выражение которых было полно какого-то глубокого смысла, а также какого-то подвоха, А. Дж. Раффлс посмотрел на меня. Я стал умолять его объяснить мне смысл сказанных им слов.

— Вы будете ужинать в его номере — в гостиной, которая примыкает непосредственно к спальне, — произнес Раффлс. — Ты должен сделать так, Кролик, чтобы он просидел за столом как можно дольше, и поэтому все время поддерживай разговор.

Я мгновенно все понял.

— Ты собираешься изъять картину в то время, пока мы будем ужинать?

— Да, собираюсь.

— А если он тебя услышит?

— Не должен.

— Но если услышит?!

От одной только этой мысли меня всего буквально трясло.

— Если он услышит, — ответил Раффлс, — то произойдет столкновение, только и всего. В «Метрополе» револьверы, разумеется, не вполне уместны, но я надену специальную защитную одежду.

— Но это ужасно! — воскликнул я. — Сидеть и беседовать с совершенно незнакомым мне человеком, зная, что ты орудуешь в соседней комнате!

— По две тысячи каждому, — тихо сказал Раффлс.

— Честное слово, я убежден, что готов от них отказаться!

— Только не ты, Кролик. Я знаю тебя лучше.

Он надел пальто, взял в руки шляпу.

— В котором часу я должен туда явиться? — со стоном спросил я.

— Без четверти восемь. От меня же придет телеграмма, где будет сказано, что я прибыть не смогу. Он страсть как любит поговорить. У тебя тоже не должно возникнуть никаких сложностей с поддержанием разговора, только во что бы то ни стало отводи вашу беседу от темы приобретенной им картины. Если же он предложит тебе показать ее, скажи, что тебе пора уходить. Сегодня во второй половине дня он с большой тщательностью запер свой футляр, и не существует никакой реальной причины, которая могла бы заставить его открыть замок в нашем полушарии.

— Где я смогу тебя найти, когда уйду оттуда?

— Я буду в Эшере. Надеюсь успеть на поезд девять пятьдесят пять.

— Но я непременно должен увидеться с тобой сегодня еще раз! — взволнованно воскликнул я, так как Раффлс взялся уже за ручку входной двери. — Я пока не вполне готов к своей роли! Я знаю, что провалю все дело!

— Только не ты! — кратко сказал он. — А вот я непременно все завалю, если буду тратить на тебя драгоценное время. Мне предстоит еще чертовски много сделать. Дома ты меня не застанешь. А почему бы тебе не приехать в Эшер самому на последнем поезде? Вот именно: ты приезжаешь и привозишь с собой самые свежие новости! Я предупрежу старого Дебенхэма, чтоб к твоему приезду приготовились: нам постелют две кровати. Ей-Богу! Сколько бы он нас ни ублажал, все будет мало, если только он получит назад свою картину.

— «Если только»! — простонал я.

Раффлс кивком головы попрощался со мной и ушел, оставив меня во власти дурных предчувствий и страха, в том довольно-таки жалком состоянии настоящего предстартового мандража или, скажем, закулисного волнения.

В конечном счете мне надо было лишь как следует сыграть свою роль. В случае, если Раффлс потерпит неудачу там, где он никогда не проигрывал, если всегда аккуратный и бесшумный Раффлс станет вдруг на сей раз неуклюжим увальнем, то единственное, что требовалось от меня, это «улыбаться, улыбаться и улыбаться, исполняя роль главного злодея». Я полдня репетировал эту улыбку. Отрабатывал предполагаемые реплики гипотетических диалогов. Выучил наизусть несколько анекдотов и забавных историй. В клубе погрузился в чтение книги о Квинсленде. И наконец в 19.45 я склонил свою спину в приветственном поклоне перед довольно старообразным мужчиной с маленькой лысой головой и покатым лбом.

— Вы, следовательно, друг мистера Раффлса? — спросил он, весьма бесцеремонно оглядев меня своими маленькими светлыми глазками. — Вы его не видели? Я ждал, что он придет пораньше, чтобы мне кое-что показать, но он еще не приходил.

Так же как, по-видимому, не приходила пока и телеграмма от его имени. Мои неприятности начинались слишком уж рано. Я сказал, что не видел Раффлса после часа дня, с удовольствием говоря правду, пока это было возможно. Мы еще не закончили вступительной беседы, как в дверь постучали. Наконец-то принесли телеграмму! Прочитав ее, житель Квинсленда протянул листок мне.

— Выехал из города! — проворчал он. — Внезапная болезнь близкого родственника! Что это там у него за близкие родственники?

Я вообще не знал его родни и на мгновение спасовал перед опасностью, которая ожидала меня, если бы я начал придумывать небылицы. Поэтому я ответил, что никогда не встречался ни с кем из его родственников, вновь почувствовав при этом, что ощущаю себя значительно увереннее, когда говорю правду.

— А я полагал, что вы закадычные друзья, — сказал он с легким подозрением (или, быть может, мне это померещилось), глядя на меня своими хитрющими маленькими глазками.

— Да, но только в городе. Я никогда не бывал в его родовом имении.

— Ладно, — проворчал он, — с этим ничего уж теперь не поделаешь. Но не понимаю, почему он не мог сначала прийти поужинать? Я бы никогда не отправился к постели умирающего без хорошего ужина. А то получается совершенная бессмыслица, если вам угодно знать мое мнение. Ну что ж, нам, следовательно, придется поужинать без него, а он пусть кусает себе локти. Не посчитайте за труд позвонить вот в этот колокольчик. Полагаю, вы в курсе, какова была цель его посещения? Жаль, что я больше не увижу вашего друга. Нет-нет, никаких разговоров о делах! Мне просто очень понравился Раффлс, я ужасно к нему привязался. Он подлинный циник, а я обожаю циников. Я и сам циник. Что там теперь осталось от его матушки или же какой-нибудь из его тетушек? Пустая, отвратительная оболочка, да и та, надеюсь, вскоре испустит дух.

Я собрал эти образчики его высказываний в одну кучу, хотя, разумеется, они были разделены интервалами, паузами и моими репликами, которые я ухитрялся время от времени вставлять то здесь, то там. Пока официант накрывал на стол, мы беседовали таким вот образом, и у меня сложилось вполне определенное мнение об этом человеке, подкреплявшееся каждым новым его высказыванием. Благодаря этому мнению я начисто был избавлен от любых угрызений совести по поводу моего вероломного присутствия за его столом. Он принадлежал к тому кошмарному типу людей, которых с небольшой долей условности можно было бы назвать «глупыми циниками» и которые всегда норовят делать самые язвительные комментарии обо всем и обо всех на свете. Высшими их достижениями всегда оказываются вульгарная непочтительность и неумная насмешка. Добившись богатства (по его же собственному признанию) благодаря торговле земельными участками, он так и остался невоспитанным, невежественным человеком. Крэггс был в полной мере наделен хитростью и злорадством, он до удушья смеялся, когда вдруг вспомнил о том невезении, которое постигло других, не столь ловких спекулянтов во время известного земельного бума. Даже и сейчас я не слишком-то переживаю за свое поведение во время ужина с достопочтенным Дж. М. Крэггсом, депутатом законодательного собрания.

Но мне никогда не забыть той гаммы моих внутренних переживаний, которые обусловливались самой ситуацией, принуждавшей меня одним ухом слушать хозяина номера, а другим — прислушиваться, не слышно ли Раффлса?! Один раз я его услышал, хотя комнаты были разделены не какими-то старомодными раздвижными перегородками, а настоящей дверью, которая была плотно закрыта и, кроме того, занавешена тяжелой портьерой. И тем не менее я могу поклясться, что один раз услышал оттуда звук. Я даже слегка пролил вино и во весь голос расхохотался в ответ на одну из грубых острот хозяина. Но больше не было никаких шорохов, хотя мой слух все время был сильно напряжен. После того как официант удалился, Крэггс, к моему великому ужасу, вскочил на ноги и, не говоря ни слова, кинулся в спальню. И пока он не вернулся, я сидел как каменный.

— Мне показалось, что будто бы стукнула дверь, — сказал он. — Я, должно быть, ошибся… игра воображения. Раффлс рассказывал вам, какое у меня тут хранится бесценное сокровище?

Он все же заговорил о картине! Вплоть до сего момента мне удавалось удерживать его в границах Квинсленда и рассказов о том, как он сделал свои деньги. Я и теперь попытался вернуть его к этой теме, но безрезультатно: Крэггсу вспомнилось его великое, хотя и не совсем праведным путем доставшееся ему приобретение. Я сказал, что Раффлс только лишь вскользь упомянул о картине, и это его вообще завело. С доверительной словоохотливостью только что очень плотно поужинавшего человека он с головой ушел в свою любимую тему. Я посмотрел на часы, которые висели на стене у него за спиной. Было только без четверти десять.

Мне еще нельзя было откланяться по соображениям элементарного приличия. Поэтому я продолжал там сидеть (мы все еще потягивали портвейн), слушая рассказ о том, какая все же причина побудила моего хозяина воспылать честолюбивым желанием заполучить то, что он сам с великим удовольствием называл «картиной настоящего, подлинного, меднозадого Старого Мастера, который уж если делал вещь, так прочно и добротно». Причиной оказалось страстное желание обставить какого-то законодателя-соперника, у которого обнаружились вдруг художественные пристрастия. Даже краткий пересказ его монолога навел бы на читателя дикую тоску. Поэтому, опуская сию речь, я сообщаю лишь то, что завершилась она, как и следовало почти с неизбежностью, тем самым приглашением, которого я с ужасом ожидал и которого страшно боялся в течение всего этого вечера.

— Но вы обязательно должны ее увидеть! Она в соседней комнате, проходите сюда.

— А разве она не упакована? — поспешно спросил я.

— Заперта на ключ. Только и всего.

— Прошу вас, не беспокойтесь, — пролепетал я.

— Какое там, черт побери, беспокойство, — оборвал меня Крэггс. — Идемте же!

И вот тут до меня дошло, что сопротивляться долее никоим образом нельзя, если я не хочу навлечь на себя массу подозрений в момент неизбежного обнаружения пропажи. Поэтому я последовал за Крэггсом в спальню, более не протестуя и терпеливо позволив ему показать мне металлический ящик для карт, который стоял в углу. Он гордился своей хитростью, благодаря которой додумался приспособить этот сундучок для своих целей, и мне казалось, что он никогда не кончит распространяться о том, какой безобидный у него внешний вид и сколь надежен замок системы «Чарлз Чабб». Прошла, можно было подумать, целая вечность, прежде чем он вставил в замочную скважину ключ. Когда щелкнула пружина замка, мое сердце остановилось, перестав биться.

— Го-о-осподи-и-и! — воскликнул я в следующее мгновение.

Холст лежал на своем месте среди карт.

— Я так и знал, что она вас просто потрясет, — сказал Крэггс, вытаскивая из сундучка картину и разворачивая ее передо мной. — Знатная штуковина, не правда ли? Вам разве бы пришло в голову, что она была написана двести тридцать лет тому назад? И тем не менее это именно так, честное слово! Как вытянется рожа у старого Джонсона, когда он ее увидит. Это отвадит его бахвалиться своими картинами. Еще бы! Одна вот эта штуковина стоит больше, чем все картины Квинсленда, вместе взятые. Она стоит, мой мальчик, пятьдесят тысяч фунтов, а мне она досталась за пять.

Он ткнул меня рукой под ребра и был, по-видимому, готов откровенничать и дальше. Мой вид, однако, заставил его остановиться. Он потер руки.

— Уж если на вас она произвела такое впечатление, — хохотнул он, — то представляю, какая физиономия будет у старого Джонсона! Да он повесится на крюке!

Один Господь знает, что же я ухитрился в конце концов из себя выдавить. Потеряв в самый первый момент дар речи из-за чувства огромного облегчения, я затем хранил полное молчание по причине совершенно иного рода. Новый клубок эмоций перехватил мне горло. Раффлс явным образом потерпел неудачу. А я сам не могу исправить дело? Неужели слишком поздно? Имеется ли хоть какой-то выход?

— Прощай! — Крэггс бросил последний взгляд на холст, перед тем как скатать его в трубку. — Прощай до нашего прибытия с тобой в Брисбейн.

Боже, как же я разволновался, когда он закрыл свой ящик!

— В последний раз, — сказал он, запирая замок и бросая ключи к себе в карман. — Завтра я отправляю ее прямо в бронированную каюту на корабль.

«В последний раз»! Если бы только я мог отправить его в Австралию, изъяв из его драгоценного сундука то, что и из страны-то нельзя было вывозить на законном основании! Если бы только мне удалось добиться успеха там, где Раффлс потерпел поражение!

Мы вернулись в гостиную. Совершенно не помню, сколько времени Крэггс еще говорил и о чем. Теперь мы принялись за виски с содовой. Я едва прикасался к своему бокалу, тогда как он пил много. Без чего-то одиннадцать я оставил его в состоянии весьма сильного опьянения. Последний поезд, останавливавшийся в Эшере, отходил с вокзала Ватерлоо в 23 часа 50 минут.

Я взял кеб и поехал домой. В отель я вернулся через тринадцать минут. Я поднялся по лестнице. Коридор был пуст. Я постоял немного у порога гостиной, услышал оттуда сопение и осторожно открыл дверь ключом хозяина, захватить который с собой мне не составило ни малейшего труда.

Крэггс даже не пошевелился. Он лежал развалившись на диване и крепко спал. Однако мне его сон не показался слишком крепким. Я намочил свой платок хлороформом, который принес с собой, и аккуратно закрыл ему этим платком рот и нос. Он два-три раза тяжело вздохнул и вырубился по-настоящему, вытянувшись как бревно.

Я убрал платок и достал из его кармана связку ключей. Менее чем через пять минут я положил их назад, обмотав картину вокруг своего тела и набросив сверху плащ без рукавов с капюшоном. Прежде чем уйти, я позволил себе выпить немного виски с содовой.

На поезд я успевал. Оказавшись на вокзале даже раньше времени, я в течение десяти минут сидел в своем вагоне первого класса для курящих, вздрагивая от всякого звука шагов на платформе. Я испытывал тот неразумный, ничем не объяснимый страх вплоть до самого отправления поезда. И лишь когда он тронулся, я откинулся на спинку и закурил, глядя на уплывающие назад огни вокзала Ватерлоо.

Некоторые из пассажиров возвращались из театра. Я даже сейчас могу припомнить содержание их разговоров. Они были разочарованы тем спектаклем, который смотрели в тот вечер. Речь шла о каком-то из последних мюзиклов. Все они вышли в Сюрбитоне, и я, торжествуя, в полном одиночестве проехал дальше в течение нескольких упоительных минут. Подумать только, я преуспел там, где Раффлс потерпел фиаско! Из всех наших авантюр эта была первой, в которой я сыграл главную роль. К тому же это предприятие было бесконечно менее предосудительным, чем все остальные. Мои действия не вызывали у меня никаких угрызений совести; говоря по сути, я лишь ограбил грабителя. И я совершил это сам, без всякой посторонней помощи — ipse egomet[3].

Я представил себе лицо Раффлса, его изумление и восхищение. Отныне он станет ценить меня несколько выше. Да и все наше будущее рисовалось теперь мне совершенно иным. Теперь каждый из нас становился обладателем двух тысяч фунтов — суммы, вполне достаточной для того, чтобы начать новую жизнь, превращаясь постепенно в честных и законопослушных граждан. И все это благодаря лично мне.

Я спрыгнул с поезда в Эшере, по-прежнему находясь в приподнятом настроении, и взял один из задержавшихся кебов, которые стояли под мостом в ожидании пассажиров. В состоянии, похожем на горячку, я окинул взглядом Брум-Холл, нижний этаж которого все еще был ярко освещен, и увидел, поднимаясь по ступеням лестницы, как открывается парадная дверь.

— Я так и подумал, что это ты, — весело сказал Раффлс. — Все в порядке. Тебе уже приготовили постель. Сэр Бернард дожидается тебя, чтобы пожать тебе руку.

То обстоятельство, что Раффлс находился в хорошем расположении духа, несколько меня насторожило. Но я прекрасно знал этого человека: он принадлежал к породе тех людей, которые в самый мрачный свой час будут улыбаться самой широкой улыбкой.

— Я достал ее! — крикнул я ему прямо в ухо. — Я достал ее!

— Что ты достал? — спросил Раффлс, отступая на шаг.

— Картину!

— Что-о-о?

— Картину! Он показывал ее мне. Тебе пришлось уйти без нее; я это понял. Поэтому я решил завладеть ею. И вот она.

— Давай-ка посмотрим, — мрачно сказал Раффлс.

Я сбросил плащ и стал снимать с себя картину. Пока я занимался этой процедурой, в холле появился небрежно одетый пожилой человек, который уставился на меня округлившимися глазами.

— Выглядит слишком уж свежо для шедевра старого мастера, не правда ли? — сказал Раффлс.

Тон, которым он это произнес, был весьма странный. Я смог предположить только то, что он завидует моему успеху.

— То же сказал и Крэггс, а я на нее почти и не смотрел.

— Ну а теперь-то посмотри. Посмотри внимательно. Ей-Богу, я, должно быть, подделал ее лучше, чем мне думалось.

— Это — копия?! — воскликнул я.

— Это — копия, — ответил Раффлс. — Это та самая копия, в поисках которой я, почти разрываясь на части, объездил всю страну. Это копия, которая воспроизводит не только саму живопись, но и изнанку холста так, что, по твоему же собственному свидетельству, произвела глубокое впечатление на Крэггса и могла бы сделать его счастливым на всю оставшуюся жизнь. А ты пошел и ограбил его!

Я лишился дара речи.

— Каким образом вам это удалось? — спросил сэр Бернард Дебенхэм.

— Ты его, случаем, не убил? — сардонически поинтересовался Раффлс.

Даже не взглянув в его сторону, я повернулся к сэру Бернарду Дебенхэму и рассказал ему всю историю своим хриплым, возбужденным голосом, ибо только так я смог сохранить хотя бы остатки самообладания. В процессе рассказа я стал несколько успокаиваться, и в конце концов в душе моей осталась одна только горечь; завершая свой рассказ, я попросил Раффлса, чтобы в следующий раз он сообщал мне, что намерен делать.

— В следующий раз?! — тотчас же воскликнул он. — Мой дорогой Кролик, ты говоришь так, словно мы собираемся быть ворами-взломщиками и этим зарабатывать себе на жизнь!

— Я убежден, что вы ими не станете, — сказал, улыбаясь, сэр Бернард, — потому что вы, несомненно, отважные молодые люди. Будем надеяться, что наш общий друг из Квинсленда поступит так, как сам же говорил, и не откроет своего ящика для карт до тех пор, пока не вернется домой. Его будет ждать мой чек, и я искренне удивлюсь, если он еще раз побеспокоит хоть кого-то из нас.

Больше мы с Раффлсом не перекинулись между собой ни словом, до тех пор пока я не оказался в специально отведенной для меня комнате. Я и здесь не горел желанием говорить с ним. Но он вошел следом за мною и взял меня за руку.

— Кролик, — сказал он, — не будь столь суров с человеком! Я чертовски спешил и отнюдь не был уверен, что мне вовремя удастся получить то, что мне было нужно. Это — факт. Но ты отправился туда и ликвидировал все сделанное мною. А это, пожалуй, было лучшее из всего того, что мне когда-либо удавалось. Но так мне и надо. Что же касается дела твоих рук, старина, то ты не обижайся, если я скажу, что никогда не думал, что ты способен на такое. В будущем…

— Не говори мне о будущем! — воскликнул я. — Я все это ненавижу и намерен со всем этим покончить!

— Я тоже, — сказал Раффлс. — Пока я заработал целую гору денег.

Причиной и источником (лат.).

Библейский персонаж, упоминаемый в «Деяниях святых апостолов». Анания и его жена Сапфира, продав землю, утаили часть суммы, однако апостол Петр уличил их во лжи Богу.

Это я сам (лат.).