Палермо стал итальянским городом 7 июня 1860 года, когда, по условиям прекращения огня, две длинные змеи – колонны побежденных – выползли из города и сложились вдвое против собственной длины за городскими стенами в ожидании кораблей, которые должны были переправить их домой, в Неаполь. Отступление неаполитанцев стало кульминацией одного из наиболее известных военных свершений столетия, вершиной патриотического героизма, поразившего Европу. До того дня Сицилией управляли из Неаполя, как частью королевства Бурбонов, охватывавшего почти всю Южную Италию. В мае 1860 года Джузеппе Гарибальди и около 1000 добровольцев – знаменитых краснорубашечников – высадились на острове с целью присоединить его к новообразованному Итальянскому королевству. Под руководством Гарибальди эти патриотичные оборванцы дезориентировали и разгромили куда более многочисленную неаполитанскую армию. Палермо сдался после трех дней ожесточенных уличных боев, причем на протяжении этого времени флот Бурбонов непрерывно бомбардировал город.

После освобождения Палермо Гарибальди повел своих людей, заметно увеличившихся в числе и превратившихся уже в настоящую армию, на восток, к материку. 6 сентября героя приветствовал Неаполь, а в следующем месяце он передал все освобожденные им территории под власть короля Италии. Сам Гарибальди отказался от каких бы то ни было наград и вернулся на свой остров Капрера, имея при себе разве что пончо, немного еды и семена для сада. Проведенный вскоре плебисцит подтвердил, что Сицилия и Южная Италия действительно стали частью Итальянского королевства.

Даже современники считали свершения Гарибальди «эпическими» и «легендарными». Однако эти достижения быстро утратили значимость, превратились в воспоминание – столь напряженными и мучительными оказались взаимоотношения Сицилии с Итальянским королевством. Гористый остров издавна пользовался дурной славой революционного порохового бочонка. Гарибальди преуспел на Сицилии во многом потому, что его интервенция привела к народному восстанию, сокрушившему режим Бурбонов. Как не замедлило выясниться, восстание 1860 года было лишь прелюдией к настоящим неприятностям. Причисление 2,4 миллиона сицилийцев к гражданам Италии обернулось подлинной эпидемией заговоров, грабежей, убийств и сведений счетов.

Королевские министры, по происхождению в основном из Северной Италии, рассчитывали найти себе партнеров среди верхних слоев сицилийского общества, среди тех, кто напоминал им их самих – консервативных землевладельцев, обладающих способностью управлять и имеющих желание осуществлять упорядоченное экономическое развитие. Вместо этого министры, к их неподдельному изумлению, столкнулись с откровенной анархией: революционеры-республиканцы имели тесные контакты с шайками преступников, аристократы и церковники тосковали по режиму Бурбонов или же ратовали за автономию Сицилии, местные политики не брезговали похищениями и убийствами как инструментами борьбы с не менее неразборчивыми в средствах оппонентами. Вдобавок государство объявило всеобщую воинскую обязанность, о которой на Сицилии прежде не слыхивали, а потому встретили в штыки. Многие также считали, как оказалось, что участие в народной революции освобождает их от необходимости платить налоги.

Сицилийцы, пожертвовавшие политическими амбициями во имя революции, возмутились поведением правительства, которое высокомерно, как они полагали, лишило их доступа к власти- а ведь последняя требовалась им для решения проблем острова. В 1862 году сам Гарибальди впал в такое отчаяние от состояния дел в новообразованном королевстве, что вернулся из добровольной отставки и использовал Сицилию как базу для организации нового вторжения на материк. Он стремился освободить Рим, который по-прежнему оставался под властью папы (Рим стал столицей Италии только в 1870 году). Правительственные войска остановили Гарибальди в горах Калабрии, где недавний герой был ранен в пятку.

Итальянское правительство отреагировало на кризис введением на Сицилии чрезвычайного положения, тем самым подав пример на десятилетия вперед. Не желая или будучи не в силах умиротворять Сицилию политически, правительство регулярно прибегало к военной силе: на острове то и дело высаживались экспедиционные корпусы, города подвергались осаде, проводились массовые облавы и аресты – без суда и следствия. Но ситуация нисколько не улучшалась. В 1866 году в Палермо вспыхнул новый бунт, во многом идентичный тому восстанию, которое свергло Бурбонов. Как это было во время атаки Гарибальди в 1860 году, отряды бунтовщиков спустились в город с окрестных холмов. Ходили слухи – не получившие подтверждения – о случаях каннибализма и питья крови; правительство вновь ввело чрезвычайное положение. Бунт 1866 года был подавлен, но только через десять лет, наполненных волнениями и репрессиями, Сицилия привыкла к существованию заодно с прочей Италией. В 1876 году островные политики впервые вошли в состав коалиционного правительства в Риме.

Постоянным контрапунктом к возмущениям на Сицилии между 1866 и 1876 годами оставалось впечатление, которое красоты острова производили на путешественников, зачастивших на Сицилию после присоединения ее к Италии. Все эти путешественники теряли дар речи, когда им открывался вид на Палермо. Один garibaldino, впервые увидевший Палермо с моря, вспоминал, что город выглядел будто воплощение детской сказки. Его стены были окружены поясом оливковых и лимонных рощ, за которыми возвышался амфитеатр окрестных холмов и гор. Суровое очарование заключалось и в городской планировке: две главные улицы Палермо шли перпендикулярно друг другу и пересекались у Кватро Канти «четырех углов»- площади семнадцатого века. На каждом из углов Кватро Канти возвышался ансамбль балконов, карнизов и ниш, символизировавший четыре городских квартала.

Несмотря на урон, причиненный бомбардировкой с моря, Палермо в 1860-е годы предлагал местным жителям и приезжим многочисленные развлечения: самым главным из них, пожалуй, считалась прогулка по знаменитой морской набережной – Марине. На протяжении бесконечно длинного лета, едва спадала невыносимая дневная жара, благородные горожане отправлялись на прибрежные прогулки в свете луны и вдыхали ароматы цветущих деревьев – или же поедали мороженое и шербет, совершая променад под мелодии известных опер в исполнении городского оркестра.

На узких извилистых улочках вдалеке от главных улиц и от Марины аристократическим дворцам приходилось тесниться по соседству с рынками, мастерскими ремесленников, складами и почти двумястами (точнее, 194) богоугодными обителями. В начале 1860-х годов приезжие не уставали отмечать количество монахов и монахинь на городских улицах. Также Палермо казался своего рода каменным палимпсестом культуры, уходящей в глубь времен на многие сотни лет. Подобно острову в целом город изобиловал монументами, оставшимися после многочисленных захватчиков. Начиная с древних греков каждая средиземноморская держава, от Рима до королевства Бурбонов, стремилась подчинить Сицилию себе. На многих остров производил впечатление собрания диковинок: греческие амфитеатры и храмы, римские виллы, арабские мечети и сады, норманнские соборы, дворцы эпохи Возрождения, церкви в стиле барокко…

Сицилия воспринималась в двух цветах. Когда-то она была житницей Древнего Рима. На протяжении столетий пшеница колосилась на бескрайних полях, золотя окружающие холмы. Другой цвет был менее «возрастным». Арабы, завоевавшие Сицилию в девятом веке, принесли с собой новую технологию орошения земель; при них остров покрылся цитрусовыми рощами, наделившими северное и восточное побережья сенью темно-зеленой листвы.

Именно в неспокойные 1860-е годы итальянская правящая верхушка впервые услышала о сицилийской мафии. Поскольку никому не было известно, что это такое на самом деле, люди, писавшие о мафии, заключали, что она – рудимент, наследие Средних веков, этакое свидетельство столетий дурного правления чужеземцев, благодаря которому остров пребывал в отсталом состоянии. Соответственно истоки мафии пытались обнаружить в пшеничном золоте холмов, среди древних поместий, где выращивали пшеницу. Несмотря на свою дикую красоту, внутренняя часть Сицилии была наглядной метафорой всего, что Италия стремилась изжить и оставить позади. В огромных поместьях трудились сотни голодных крестьян, которых эксплуатировали жестокие помещики. Многие итальянцы видели в мафии олицетворение сицилийской отсталости и бедности и надеялись, что мафия исчезнет сама собой, как только Сицилия вынырнет из пучины изоляции и нагонит историческое время. Некий оптимист даже утверждал, что мафия исчезнет «с первым свистком локомотива». Эта вера в древность мафии никогда не иссякала окончательно – во многом потому, что «люди чести» ее поддерживали. Томмазо Бушетта искренне полагал, что мафия зародилась в Средние века как движение сопротивления французским оккупантам.

Однако на самом деле мафия не может похвастаться столь почтенным возрастом. Она зародилась приблизительно в то время, когда о ней впервые услышали гневливые итальянские правительственные чиновники. Мафия и новообразованное государство родились вместе. Между прочим, известность, которую получило слово «мафия», представляет собой весьма любопытный факт; итальянское правительство, озаботившееся этим словом и тем, что за ним стояло, сыграло существенную роль в его распространении.

Как и подобает, пожалуй, преступному гению мафии, ее происхождение невозможно свести к какой-либо одной истории – приходится анализировать сразу несколько. Изучение этих историй и сопоставление их требует определенной хронологической сноровки, если не сказать – изворотливости: нам придется перемещаться то вперед, то назад в неспокойном десятилетии 1866-1876 гг. и даже совершить короткое путешествие на пятьдесят лет в прошлое, а также прислушаться к показаниям людей, бывших свидетелями и соучастниками зарождения мафии.

Лучше всего начать не со слова «мафия» – по причинам, которые непременно выяснятся, – ас дел ранней мафии и с мест, где она начинала свою деятельность. Ведь если мафия не может претендовать на древность, значит, покрытые пшеничным золотом холмы внутренней Сицилии отнюдь не являются местом ее рождения. Мафия возникла в той области, которая до сих пор представляет собой сердце острова, в которой сосредоточены сицилийские богатства, – на темно-зеленом побережье, среди современного капиталистического импортно-экспортного бизнеса, в идиллических апельсиновых и лимонных рощах на окраинах Палермо.

Мафия оттачивала свои методы в период быстрого роста производства и сбыта цитрусовых. Сицилийские лимоны приобрели товарную ценность в конце 1700-х годов. Бум продажи этих удлиненных желтых плодов в середине девятнадцатого столетия привел к разрастанию темно-зеленого пояса Сицилии. Значительную роль в этом буме сыграла Британская империя. С 1795 года на Королевском флоте лимоны использовались как средство для предотвращения цинги. Кроме лимонов, англичане импортировали бергамот: его масло добавлялось к чаю «Эрл грей»; коммерческое производство началось в 1840-х годах.

Сицилийские апельсины и лимоны поставлялись в Нью-Йорк и Лондон уже в те времена, когда во внутренней Сицилии об этих плодах знали только понаслышке. В 1834 году экспорт цитрусовых с острова составил 400 000 ящиков; к 1850 году ящиков насчитывалось уже 750 000. В середине 1880-х годов в Нью-Йорк ежегодно доставлялось 2,5 миллиона ящиков с итальянскими цитрусовыми, и большая часть плодов шла из Палермо. В 1860 году – в год похода Гарибальди – было подсчитано, что сицилийские лимонные плантации являются самым прибыльным сельскохозяйственным угодьем в Европе и превосходят по этому показателю даже фруктовые сады вокруг Парижа. В 1876 году разведение цитрусовых давало на гектар в среднем в шестьдесят раз больше прибыли, нежели любой другой участок земли на острове.

В девятнадцатом столетии плантации цитрусовых были вполне современными предприятиями, требовавшими значительных первоначальных инвестиций. Землю следовало расчистить от камней, устроить террасы, возвести склады, проложить дороги, построить стены для защиты урожая от ветра и от воров, выкопать оросительные каналы, установить шлюзы и так далее. Чтобы деревья начали плодоносить, требовалось подождать около восьми лет после посадки. На прибыль же можно было рассчитывать лишь еще несколько лет спустя.

Так что уровень первоначальных затрат был весьма высок; кроме того, лимонные деревья оказались крайне уязвимыми. Достаточно было непродолжительного перебоя с подачей воды, чтобы плантация погибла. Существовала и постоянная угроза вандализма, направленного как на плоды, так и на сами деревья. Именно это сочетание уязвимости и прибыльности создало питательную среду для развития практики мафиозного «покровительства».

Хотя лимонные плантации существовали и существуют по сей день во многих прибрежных районах Сицилии, мафия вплоть до сравнительно недавних пор оставалась почти исключительно западносицилийским феноменом. Она возникла в ближайших окрестностях Палермо. В 1861 году, когда в городе насчитывалось почти 200 000 жителей, Палермо был политическим, юридическим и банковским центром западной Сицилии. Среди местных ростовщиков и торговцев недвижимостью ходило больше денег, чем где бы то ни было еще на острове. Палермо был центром оптовой и розничной торговли и крупным портом. Именно здесь продавались, покупались и сдавались в аренду земельные угодья как по соседству с городом, так и в других областях. Кроме того, Палермо устанавливал для Сицилии правила политической игры. Иными словами, мафия родилась не из бедности и островного уединения, но из богатства и власти.

Лимонные рощи в окрестностях Палермо стали антуражем для истории первой жертвы мафии, удостоившейся детального описания своих невзгод. Этой жертвой был уважаемый врач Гаспаре Галати. Почти все, что известно о нем как о человеке – и человеке весьма мужественном, – почерпнуто из показаний, которые он впоследствии давал властям, подтвердившим со временем достоверность сообщенных им подробностей.

В 1872 году доктор Галати от имени своих дочерей и их тетки по материнской линии вступил во владение наследством, жемчужиной которого была фондо Риелла – «садик», то есть плантация лимонов и мандаринов площадью в четыре гектара в Маласпине, в пятнадцати минутах ходьбы от границы Палермо. Эта плантация считалась образцовым предприятием: деревья орошались при помощи современного парового насоса мощностью в три лошадиных силы, для управления насосом требовался специально обученный человек. Однако, вступая во владение имуществом, Гаспаре Галати отчетливо сознавал, что крупные вложения в бизнес находятся под угрозой.

Прежний владелец фондо Риелла, шурин доктора Галати, умер от сердечного приступа, последовавшего в результате серии угрожающих писем. За два месяца до смерти он узнал от человека, управлявшего насосом, что письма посылал смотритель плантации Бенедетто Каролло, надиктовывавший тексты своему сообщнику, умевшему писать и читать. Каролло не имел образования, зато прекрасно умел считать: по показаниям Галати, смотритель вел себя так, будто плантация принадлежала ему, не скрывал, что получает 20-25 процентов от стоимости продукции, и даже крал уголь, предназначавшийся для парового насоса. Больше всего шурина доктора Галати беспокоило то обстоятельство, что Каролло не просто воровал: похоже, он неплохо разбирался в производстве цитрусовых и намеревался уничтожить фондо Риелла.

Между сицилийскими рощами, в которых росли лимоны, и лавками и магазинами в Северной Европе и в Америке, где люди покупали эти плоды, выстраивались длинные цепочки из торговых агентов, оптовиков, упаковщиков и транспортников. Бизнес строился на бесчисленных финансовых спекуляциях, причем деньги вступали в действие, пока плоды еще созревали на деревьях; в качестве страховочной меры перед скудным урожаем и чтобы возместить высокие первоначальные вложения, владельцы плантаций, как правило, продавали лимоны задолго до того, как наставала пора снимать урожай.

На фондо Риелла шурин доктора Галати следовал установленной практике. Однако в начале 1870-х годов брокеры, купившие у него урожай плантации, неожиданно обнаружили, что лимоны и мандарины исчезают прямо с деревьев. Фондо Риелла быстро приобрела крайне сомнительную деловую репутацию. Практически не было сомнений в том, что за исчезновением плодов стоит смотритель Каролло и что цель этого предприимчивого молодого человека заключается в сбивании цены на плантацию и последующем приобретении оной в собственность.

Вступив во владение фондо Риелла после смерти шурина, доктор Галати решил избавить себя от неприятностей и сдать плантацию в аренду. Но у Каролло были другие планы. Потенциальные арендаторы выслушивали от него вполне откровенные слова: «Клянусь кровью Христовой, этот сад никогда не будет сдан или продан». Это переполнило чашу терпения Галати: он выгнал Каролло и дал объявление о том, что ищет нового смотрителя.

Вскоре ему пришлось узнать, как молодой Каролло отнесся к тому, что у него, по его собственным словам, «отобрали законный кусок хлеба». Как ни удивительно, несколько ближайших друзей доктора Галати (людей, не имевших ни малейшего отношения к плодовому бизнесу) настойчиво стали советовать ему вернуть Каролло. Впрочем, доктор не собирался следовать совету.

Около 10 утра 2 июля 1874 года человек, которого доктор Галати нанял в качестве замены Каролло на должности смотрителя фондо Риелла, был застрелен: ему несколько раз выстрелили в спину, когда он шел по узкой тропинке среди деревьев. Стреляли из-за каменной изгороди в соседней роще – практика, к которой часто прибегала мафия на раннем этапе своего существования. Жертва скончалась в больнице Палермо несколько часов спустя.

Сын доктора Галати отправился в местный полицейский участок, чтобы изложить теорию относительно причастности Каролло к этому убийству. Полицейский инспектор проигнорировал его слова и арестовал двух мужчин, случайно проходивших мимо плантации. Позднее их отпустили, поскольку никаких доказательств их вины, естественно, найти не удалось.

Несмотря на столь обескураживающие события, доктор Галати нанял нового смотрителя. Вскоре в его дом подбросили несколько писем, в которых говорилось, что он поступил неверно, уволив «человека чести», то есть Каролло, и наняв «презренного шпиона». Также в письмах грозили, что если Галати не одумается и не вернет Каролло, ему грозит та же участь, что и прежнему смотрителю, – разве что «более варварская по манере». Спустя год, выяснив, с чем именно он столкнулся, доктор Галати так истолковал мафиозную терминологию: «На языке мафии вор и убийца – человек чести, а жертва – презренный шпион».

Доктор пришел с этими письмами – их было семь – в полицию. Ему пообещали, что арестуют и самого Каролло, и его сообщников, среди которых был и приемный сын бывшего смотрителя. Впрочем, инспектор – тот самый, который ранее ухватился за ложный след – не торопился выполнять обещание. Прошло три недели, прежде чем он сподобился арестовать Каролло и его приемного сына, продержал их в участке два часа и выпустил на том основании, что они никак не замешаны в преступлении. Галати проникся уверенностью, что инспектор связан с преступниками.

Чем дольше он сражался за имущество, которым управлял, тем отчетливее становилась в сознании доктора Галати картина действий местной мафии. Cosca базировалась в соседней деревне Удиторе и прикрывалась вывеской религиозной организации. В этой деревне имелось небольшое христианское братство «Терциарии святого Франциска Ассизского», которое возглавлял священник, бывший монах-капуцин, известный под именем отца Росарио; терциарии провозглашали своими задачами приверженность милосердию и помощь церкви. Отец Росарио, который при Бурбонах был полицейским осведомителем, также являлся тюремным капелланом и пользовался своим положением, чтобы передавать записки с воли в тюрьму и из тюрьмы на волю.

Но главарем банды был отнюдь не он. Председателем братства терциариев и боссом мафии в Удиторе был Антонино Джаммона. Родился оц в крайне бедной крестьянской семье и начал карьеру с батрацкого труда. Революция, сопровождавшая интеграцию Сицилии в Итальянское королевство, позволила Джаммоне обзавестись достатком и влиянием. Восстания 1848 и 1860 годов дали ему возможность показать собственную удаль и заиметь влиятельных друзей. К 1875 году, когда ему исполнилось пятьдесят пять, он стал вполне состоятельным человеком; по сообщению шефа полиции Палермо, стоимость имущества Джаммоны составляла около 150 ООО лир. Его подозревали в расправе с несколькими беглецами от правосудия, которых он сперва приютил. Как считала полиция, их смерти были связаны с тем, что они начали подворовывать с местных предприятий, находившихся под покровительством Джаммоны. Также было известно, что Джаммона получил крупную сумму денег и некое таинственное задание от знакомого преступника из-под Корлеоне, бежавшего в Соединенные Штаты от преследования полиции.

Доктор Галати описывал Антонино Джаммону как «молчаливого, напыщенного и осторожного». Есть все основания поверить этой характеристике, поскольку эти двое прекрасно знали друг друга: несколько членов семейства Джаммоны были клиентами доктора Галати, причем последнему как-то довелось извлечь из бедра брата Антонино две мушкетных пули.

Мафия Удиторе занималась тем, что «покровительствовала» местным лимонным плантациям. Они заставляли землевладельцев принимать своих людей в качестве смотрителей, сторожей или брокеров. Контакты мафии с возчиками, оптовиками и портовыми грузчиками могли обернуться либо гибелью урожая, либо благополучной его доставкой на рынок; прибегая в случае необходимости к насилию, мафиози основывали миниатюрные картели и монополии. Завладев тем или иным fondo, мафия забирала столько, сколько считала нужным, – либо в качестве пресловутого «налога» за покровительство, либо чтобы перекупить предприятие, предварительно сбив на него цену до минимума. Причина бедствий доктора Галати заключалась не в том, что его почему-то невзлюбил Джаммона; нет, последний просто-напросто вознамерился подчинить себе все цитрусовые плантации в окрестностях Удиторе.

Убедившись, что влияние мафии распространяется и на местную полицию, доктор Галати решил обратиться со своими подозрениями прямо в следственную магистратуру. Решение окрепло после того, как полиция вернула ему лишь шесть из семи писем с угрозами: последнее, наиболее откровенное, «потерялось». От магистрата доктор Галати узнал, что подобная «некомпетентность» достаточно характерна для местного полицейского участка.

В доме тем временем появились новые подметные письма: доктору Галати давали неделю на то, чтобы уволить смотрителя и заменить его «человеком чести». Однако Галати был окрылен первым положительным результатом своей борьбы – полицейского инспектора, которого он подозревал в связях с мафией, отправили в отставку. Кроме того, доктор рассудил, что мафия не пойдет на убийство человека, занимающего в обществе столь высокое положение, как он, и потому проигнорировал ультиматум. Едва миновал указанный в письме срок, новый смотритель был расстрелян при свете дня в январе 1875 года. По подозрению в убийстве арестовали Бенедетто Каролло и двух других бывших работников fondo.

Это нападение нежданно принесло удачу. Прежде чем потерять сознание в больнице, пострадавший опознал своих убийц. Поначалу он никак не реагировал на вопросы полицейских. Но когда лихорадка усилилась и смерть подступила вплотную, он попросил позвать следователя и заявил под присягой: в него стреляли именно те трое, которых арестовала полиция.

Ободренный магистратом, доктор Галати лично выхаживал раненого и не отходил от него ни днем, ни ночью. Сам он не покидал дома без револьвера, а жену и дочерей не выпускал на улицу. Письма с угрозами не прекращались, обстановка в семье становилась все более нервной. Доктору Галати писали, что его самого, а также жену и дочерей зарежут – быть может, когда они будут возвращаться из театра: шантажисты знали, что доктор имеет сезонный абонемент. Доктор выяснил, что агент мафии есть и в магистратуре, поскольку мафиози намекнули, что имеют доступ к его показаниям, Тем не менее в последних подметных письмах сквозило отчаяние. Доктор Галати позволил себе надеяться, что на суде с участием свидетеля, готового давать показания, Бенедетто Каролло наконец-то не сумеет вывернуться.

И тут раненый смотритель, которого выхаживал доктор, взял дело в свои руки. Едва встав с больничной койки, он отправился к Антонино Джаммоне и договорился о перемирии. Джаммона организовал в честь этого события торжественный ужин, после которого свидетель переменил показания – и обвинения против Каролло рассыпались.

Не попрощавшись ни с родственниками, ни с друзьями, доктор Галати вместе с семьей бежал в Неаполь; он пожертвовал и собственностью, и клиентами, список которых неуклонно пополнялся на протяжении четверти века. После своего бегства он отправил в августе 1875 года в Рим памятную записку министру внутренних дел. В этой записке говорилось, что в Удиторе проживает от силы 800 душ, однако лишь в 1874 году в деревне произошло двадцать три убийства – причем среди жертв были две женщины и двое детей, а еще десять человек получили серьезные увечья. Ни одно из преступлений не было раскрыто. Война за контроль над цитрусовыми плантациями велась при полном попустительстве полиции.

Министр внутренних дел приказал шефу полиции Палермо выяснить ситуацию на месте. Расследование дела Галати поручили молодому дееспособному офицеру. Тот вскоре выяснил, что второй смотритель плантации, подобно своему погибшему предшественнику, был весьма примечательной личностью. Вероятно, доктор Галати не знал этого (или не хотел признавать), но факты указывали на то, что оба нанятых им смотрителя состояли в близких отношениях с мафией. Походило на то, что доктор оказался втянутым в войну соперничающих мафиозных cosche.

Мафия Удиторе отреагировала на новое расследование привлечением влиятельных людей. Бенедетто Каролло обратился за разрешением устроить на фондо Риелла охоту; его партнером по развлечению выступал судья из апелляционного суда Палермо. Антонино Джаммону поддержали многие землевладельцы и политики. Адвокаты подготовили документ, гласивший, что Джаммону и его сына преследуют только потому, что они «живут на собственные средства и не позволяют никому грабить себя». В конце концов властям пришлось отказаться от расследования, разве что полиция продолжала вести наблюдение за Удиторе.

По всей видимости, невзгоды доктора Галати были связаны не только и не столько с действиями шайки преступников, во многом они проистекали из того обстоятельства, что доктор не мог, как обнаружилось, доверять ни полиции, ни магистратуре, ни соседям-землевладельцам. История доктора Галати раскрывает нам еще одну особенность мафии. Как станет очевидно чуть позже, возникновение мафии тесно связано с возникновением ненадежного государства – государства Италия.

«Покровительство»-вымогательство, убийства, стремление контролировать территорию, соперничество и сотрудничество преступных шаек, даже своеобразный намек на «кодекс чести» – все это можно найти на страницах воспоминаний доктора Галати, из которых следует, что многие практики мафии использовались еще в 1870-е годы на лимонных плантациях близ Палермо. Вдобавок в воспоминаниях доктора содержатся сведения о важнейшем элементе мафиозной действительности – ритуале посвящения в мафиози.

Хотя полиции и не удалось на основании меморандума доктора Галати о его трагических взаимоотношениях с cosca Антонино Джаммоны привлечь к суду мафиози из Удиторе, само расследование позволило отчасти пролить свет на то обстоятельство, что мафия представляет собой тайное братство, скрепленное кровавой клятвой. Как следует из полицейских материалов, люди Антонино Джаммоны при посвящении в члены братства проходили практически через тот же самый обряд, которого мафиози придерживаются и по сей день.

Отправив в 1875 году свой меморандум министру внутренних дел, доктор Гаспаре Галати заинтриговал министра, и тот запросил отчет у шефа полиции Палермо. В своем отчете полицейский комиссар впервые описал ритуал посвящения в члены мафии. На источник информации в данном случае вполне можно было положиться: как явствовало из записки доктора Галати, полицейские поддерживали достаточно близкие, чтобы не сказать теплые, контакты с мафией едва ли не с самого ее возникновения.

Согласно отчету комиссара в мафии 1870-х годов всякому кандидату на вступление в ряды «людей чести» предстояло пройти собеседование с боссами и их ближайшими помощниками. Кто-либо из присутствовавших затем делал надрез на руке кандидата и предлагал тому окропить своей кровью святой образ. Кандидат одновременно приносил клятву верности и сжигал образ, пепел которого развеивали, что символизировало уничтожение предателей.

Специальный правительственный посланник на пути в Сицилию телеграфировал шефу полиции Палермо от имени министра: «Примите наши поздравления! Какое обширное поле для дальнейшего расследования!» Вне сомнения, этот чиновник несказанно удивился бы, доведись ему узнать, что поле оставалось не менее обширным и в мае 1976 года, когда «состоялся» Джованни Lo scannachristiani Бруска. (Сам Бруска в своих показаниях употребил итальянское слово «combinato», которое можно перевести и как «был посвящен», и как «причислен к группе».) Обряд, через который прошел Бруска, весьма показателен в сравнении с ритуалом 1875 года; сопоставление этих двух обрядов позволяет понять, почему мафия с самого начала приобрела статус тайного общества.

Человек, которому со временем предстояло взорвать судью Фальконе, был посвящен в члены мафии в девятнадцать лет. То обстоятельство, что его отец был местным мафиозным боссом, существенно облегчило задачу Бруски, тем более что свое первое убийство он успел совершить еще до посвящения. Однажды его пригласили в загородный особняк, где должен был состояться очередной из регулярно проводимых мафиозных банкетов. На вечере присутствовали многие «люди чести», в том числе «супербосс» Коротышка Тони Риина, которого молодой Бруска уже называл padrino (крестным отцом). Некоторые принялись расспрашивать юношу: «Как ты относишься к убийствам? Сможешь ли совершить преступление?» Это показалось ему немного странным: он уже убивал, а тут его спрашивают, как он относится к убийствам. Он и не подозревал, что обряд посвящения начался.

В какой-то момент все присутствовавшие укрылись в одной из комнат, а Бруска остался в одиночестве. Потом его позвали; он увидел, что его отец куда-то ушел, а прочие сидят за большим круглым столом, на котором разложены пистолет, кинжал и святой образ (посредине столешницы). Мафиози принялись забрасывать Бруску вопросами: «Если угодишь в тюрьму, сохранишь ли ты верность, не предашь ли нас?» – «Хочешь ли ты стать членом ассоциации, известной как Коза Ностра?» Поначалу Бруска растерялся, но быстро обрел уверенность.

– Мне нравятся мои товарищи, – заявил он. – И мне нравится убивать.

Один из «людей чести» уколол кинжалом его палец; Бруска размазал кровь по святому образу, который затем взял в сложенные чашечкой ладони, а «крестный отец» Риина лично поджег бумагу и произнес следующие слова: «Если предашь Коза Ностру, твоя плоть сгорит, как этот образ», после чего накрыл своей ладонью ладони Бруски, чтобы тот не выронил горящую бумагу.

Среди многочисленных правил организации, в члены которой Риина посвятил в тот день Джованни Бруску, имелось и знаменитое «положение о представлении». «Людям чести» возбраняется представляться как мафиози, даже своим коллегам. Согласно правилу необходим третий, который, представляя друг другу двоих мафиози, скажет: «Это наш друг» или «Вы двое из той же компании, что и я». Именно последнюю фразу произнес Риина в день посвящения Бруски, когда его отец вернулся в комнату и сын был «представлен» Бруске – старшему как «человек чести».

«Положение о представлении», описанное Бруской, демонстрирует любопытные отличия от ритуала, изложенного в отчете шефа полиции Палермо в 1875 году. За сто лет до того как Бруска «состоялся», мафиози пользовались куда более сложной системой опознавания, что подтверждается, например, этим шифрованным диалогом по поводу зубной боли. А.: Кровь Христова! У меня болит зуб! (Указывает на один из верхних резцов.) Б.: У меня тоже. А.: Когда твой разболелся? Б.: В день Благовещения. А.: А где ты был? Б.: В Пассо Ди Ригано. А.: И кто там был еще? Б.: Добрые люди. А.: Какие?

Б.: Первый – Антонино Джаммона. Второй – Альфонсо Спатола. И так далее. А.: И что они с тобой сделали?

Б.: Они бросили жребий, и Альфонсо Спатола выиграл. Потом он взял образ, раскрасил его моей кровью, вложил мне в руку и поджег. А пепел развеял по воздуху. А.: Кому они велели поклоняться? Б.: Солнцу и луне. А.: И кто твой бог? Б.: «Воздух». А.: Чьему королевству ты принадлежишь? Б.: Указательного пальца.

Пассо Ди Ригано называлась деревушка в окрестностях Палермо. «Солнце», «луна», «воздух» и «указательный палец» – очевидно, обозначения мафиозных семейств, в члены которых оказался посвящен мафиозо Б.

Оригинальная церемония знакомства более громоздка и менее надежна, нежели та, к которой приобщился Джованни Бруска. (Начнем с того, что непонятно, кто из двоих мафиози должен спрашивать, а кто – отвечать.) Тем не менее этот диковинный диалог подтверждает очевидное и крайне значимое обстоятельство: уже ранняя мафия была организацией столь обширной, что ее члены далеко не всегда знали друг друга. Еще в конце девятнадцатого столетия слово «мафия» перестало быть эпитетом разрозненных преступных шаек и превратилось в название криминальной сети.

Ритуал посвящения более, чем какая-либо другая из мафиозных церемоний, подтверждает широко распространенное убеждение в древности мафии. В реальности этот ритуал настолько же современен, насколько современна сама организация. По всей видимости, ритуал был позаимствован мафиози у масонов. Масонские общества, «импортированные» на Сицилию из Франции через Неаполь около 1820 года, быстро приобрели популярность у зажиточных противников режима Бурбонов. В этих обществах, разумеется, существовали обряды посвящения, а в некоторых помещениях для встреч собравшимся показывали окровавленные кинжалы – предостережение потенциальным изменникам. Масонская секта карбонариев «угольщиков» ставила своей целью патриотическую революцию. На Сицилии эти общества постепенно превратились в политические фракции и в преступные шайки: в официальном полицейском отчете 1830 года сообщается, что кружок карбонариев замешан в мошенничестве с правительственными контрактами.

Превращение в единую тайную ассоциацию с использованием масонских ритуалов сулило мафии множество преимуществ. Зловещая церемония посвящения и «конституция», первый пункт которой требовал смерти предателей, служили укреплению доверия, поскольку заставляли преступников, обычно предававших друг друга не раздумывая, задуматься о цене предательства. Тем самым значительно снижался риск оказания «покровительства». Вдобавок ритуал способствовал удержанию в узде наиболее амбициозных и агрессивных членов организации. Кроме того, ассоциация предлагала взаимные гарантии соседствующим бандам, что позволяло каждой cosca действовать, не опасаясь удара в спину. Преступники, не состоявшие в организации, отныне вынуждены были согласовывать свои действия с мафией – иначе им грозило противодействие целой криминальной сети. Многие подпольные операции, например угон и контрабанда скота, требовали не только перемещения по территориям, подвластным другим шайкам, но и обзаведения надежными деловыми партнерами на всем пути следования контрабандного «груза». Членство в мафии автоматически предоставляло все необходимые гарантии сторонам, вовлеченным в эти операции.

К тому времени, когда министр внутренних дел в 1875 году узнал о противостоянии доктора Галати и удиторской cosca, история возникновения мафии практически завершилась. Однако по-прежнему неясно, откуда взялась мафия. Нам понадобится разузнать многое о «молчаливом, напыщенном и осторожном» Антонино Джаммоне, а чтобы изучить его прошлое, мы должны перенестись на десятилетие назад от событий в фондо Риелла.

В начале лета 1863 года- через три года после похода Гарибальди – сицилийский аристократ, которому вскоре предстояло написать первую книгу по истории мафии, оказался целью хорошо спланированной попытки убийства. Николо Турризи Колонна, барон Буонвичино, возвращался как-то вечером в Палермо из одного из своих поместий. Дорога, которой он ехал, вела через лимонные плантации в зажиточном районе сразу за городскими стенами. На участке между деревнями Ноче и Оливуцца пятеро людей открыли стрельбу по экипажу барона; сначала они убили лошадей, а потом перенесли огонь на пассажира. Турризи Колонна и его кучер выхватили револьверы и стали стрелять в ответ, одновременно высматривая, где бы укрыться. Стрельба привлекла внимание одного из смотрителей плантации Колонны. Он выстрелил из дробовика – и из кустов на обочине дороги донесся крик. Несостоявшиеся убийцы после этого бросились прочь, прихватив с собой раненого товарища.

Через год после нападения Турризи Колонна опубликовал книгу под заглавием «Общественная безопасность на Сицилии». Это была первая из множества книг, опубликованных после объединения Италии, в которой анализировался феномен сицилийской мафии, исследовались связанные с нею мифы и противоречивые свидетельства. Благодаря расследованию судьи Фальконе нынешние историки имеют возможность установить, кому из ранних исследователей мафии можно верить, а кто не заслуживает доверия. Турризи Колонна принадлежит к первым; его книга представляет собой надежный и изобилующий любопытными подробностями источник.

Отчасти то обстоятельство, что Турризи Колонна оказался столь хорошим свидетелем, объясняется его социальным статусом и той ролью, которую ему привелось сыграть в драматических событиях 1860-х годов. Всей Сицилии он был известен как убежденный патриот. В 1860 году, когда он возглавлял национальную гвардию Палермо, именно усилия барона во многом не дали революции перерасти в анархию. К моменту выхода книги он уже являлся членом итальянского парламента. Много позже, в 1880-х годах, Турризи Колонна дважды становился мэром Палермо. Даже сегодня его помнят: в Палаццо делле Акуиле, здании городского совета Палермо, находится мраморный бюст барона. Суровые черты лица смягчает бородка, из тех, что кажутся приклеенными к подбородку и выдают принадлежность к патрициям на государственной службе гораздо более явно, чем ряд медалей на груди.

Турризи Колонна обладал хладнокровием, вполне соответствовавшим его статусу. В 1864 году, когда он писал свой памфлет, закон и порядок были темой непрестанных политических дебатов. Правительство пыталось доказать, что оппозиция злоумышляет против новообразованного итальянского государства и сама провоцирует общественные беспорядки. Представители оппозиции утверждали, что государство преувеличивает масштабы «кризиса законности», дабы обвинить оппозиционеров в преступлениях против общества. Турризи Колонна придерживался позиции, которая могла удовлетворить оба лагеря: он указывал, что организованная преступность на Сицилии являет собой реальную силу на протяжении многих лет, однако новые драконовские меры правительства способны лишь усугубить ситуацию.

Исследование Турризи Колонны строилось на трезвом взгляде: он писал, что газеты пестрят сообщениями о кражах, грабежах и убийствах, но это лишь малая толика преступлений, совершаемых в Палермо и его окрестностях, поскольку существующая проблема выходит за рамки привычного «разгула беззакония»:

«Хватит обманывать себя. На Сицилии имеется воровская секта, подчинившая себе весь остров… Эта секта покровительствует всем, кто живет в сельской местности, от арендаторов до пастухов, и сама пользуется их покровительством. Она помогает торговцам и получает поддержку от них. Полиции секта не боится (или почти не боится), потому что члены секты уверены – им не составит труда ускользнуть от любого преследования. Суды секту также не пугают: она гордится тем, что доказательств для суда в достаточном количестве, как правило, не находится, потому что секта умеет убеждать свидетелей».

Эта секта, по мнению Турризи Колонны, существовала около двадцати лет. В каждой области она набирает новых членов среди наиболее толковых крестьян, среди смотрителей, охраняющих плантации за пределами Палермо, среди сотен контрабандистов, которые доставляют зерно и другие налогооблагаемые товары, минуя таможню – важнейший источник средств для городского бюджета. Члены секты пользуются особыми знаками, чтобы узнавать друг друга, когда они перегоняют украденный скот на городские бойни. Некоторые члены секты специализируются на угоне скота, другие – на удалении хозяйских клейм и перегоне животных, третьи – на забое. Кое-где секта укоренилась настолько глубоко, что пользуется политической поддержкой бесчестных фракций, заправляющих местными советами, и потому способна запугать любого человека, вне зависимости от его положения в обществе. Даже отдельные добропорядочные люди вынуждены вступать в секту в надежде, что это позволит им жить в достатке и покое.

Ведомая ненавистью к жестокому и развращенному режиму Бурбонов и его полицейскому аппарату секта в 1848 и 1860 годах предложила свои услуги революции. Подобно многим «людям насилия», члены секты заинтересовались революцией потому, что она давала возможность распахнуть ворота тюрем, сжечь полицейские записи и в суматохе перебить полицейских информаторов. Революционное правительство, как надеялась секта, должно объявить амнистию для тех, кого «преследовал» павший режим; оно также должно объявить набор в ополчение и дать работу героям сражений с силами старого порядка. Однако революция 1860 года не оправдала чаяний секты, а суровая реакция нового итальянского правительства на волну преступности на острове заставила секту пересмотреть свое отношение к власти.

Спустя всего четыре месяца после публикации памфлета Турризи Колонны секта приобрела свое громкое имя: именно тогда было впервые записано слово «мафия». С учетом тех сведений, которыми мы располагаем сегодня, текст Турризи Колонны кажется удивительно знакомым. Барон упоминает «постановочные суды», столь хорошо известные по позднейшим мафиозным процессам: члены секты собирались решать судьбы тех, кто нарушил правила, – и чаще всего выносили нарушителям смертные приговоры. Турризи Колонна также описывает код молчания, причем в выражениях, которые удивительно созвучны нашим сегодняшним познаниям.

«Правила этой злонамеренной секты гласят, что любой гражданин, который подходит к carabineri (военная полиция) и заговаривает с ними или всего лишь обменивается приветствиями, есть злодей, подлежащий смерти. Такой человек повинен в ужасном преступлении против "смирения".

"Смирение" означает уважение к правилам секты и верность ее уставу. Никому не дозволено совершать поступки, напрямую или косвенно затрагивающие интересы других членов секты. Всем и каждому возбраняется оказывать какое-либо содействие полиции или суду в расследовании каких бы то ни было преступлений».

Смирение- umilita по-итальянски, umirta на наречии Сицилии – слово, которым изобилует текст барона. Ныне считается, что именно от этого слова произошло знаменитое omerta. Омерта – мафиозный кодекс чести, обязательство не вступать в сотрудничество с полицией, нерушимое для всех, кто принадлежит к сфере интересов мафии. По всей видимости, первоначально omerta была кодексом подчинения.

Турризи Колонна советовал правительству не отвечать на деяния секты мерами «виселиц и дыб». Вместо этого он предлагал комплекс хорошо продуманных реформ полицейского надзора, которые, по его мнению, способны изменить поведение сицилийцев и даровать им «второе, гражданское крещение». Трезвомыслие, мудрость и искренность, выказанные Турризи Колонной в описании секты, сопоставимы с его аристократической сдержанностью. Он был слишком скромен, чтобы упомянуть о неудачной попытке убийства, предпринятой лишь год назад; в конце концов, это был всего один из множества аналогичных случаев в окрестностях Палермо в бурные годы после выступления Гарибальди. Из молчания Турризи Колонны следовало, что он не знает, кто на него покушался и почему и что стало с нападавшими. Однако у нас имеются основания подозревать, что эти люди прожили недолго.

Двенадцать лет спустя, 1 марта 1876 года, Леопольдо Франкетти и Сидней Соннино, двое богатых и «возвышенных духом» молодых людей, прибыли в Палермо из Тосканы вместе с другом и слугами, чтобы провести частное расследование состояния сицилийского общества. К этому времени – всего год назад доктор Галати написал свой меморандум – слово «мафия» уже добрый десяток лет не сходило с уст, но ему приписывались самые разные значения – если приписывались вообще. (Не было согласия даже относительно орфографии этого слова: в девятнадцатом столетии оно писалось то с одним «ф», то с двумя, не меняя своего значения.) Франкетти и Соннино не сомневались в том, что мафия представляет собой преступную организацию, и намеревались сорвать окутывавший ее покров таинственности и противоречивых мнений.

На следующий день после прибытия на Сицилию Соннино написал своей знакомой и попросил у нее рекомендательное письмо к Николо Турризи Колонне, барону Буонвичино, признанному эксперту по «секте».

«Здесь говорят, что он связан с мафией. Но для нас это не имеет значения. Мы хотим услышать, что у него найдется рассказать… Пожалуйста, не сообщайте никому то, что я поведал Вам о бароне Турризи Колонне и его предполагаемых связях с мафией. Возможно, кто-либо из друзей известит его об этом и тем самым окажет нам дурную услугу».

Существуют определенные доказательства того, что Турризи Колонна, автор аналитического исследования «секты», оказывал существенную политическую поддержку наиболее значимым и жестоким мафиози Палермо. Слухи о его связях с мафией распространялись широко, даже члены политической фракции, к которой принадлежал барон, признавались в Риме в своих сомнениях на его счет.

В 1860 году Турризи Колонна назначил одного из вожаков «секты» капитаном национальной гвардии Палермо. Он выбрал этого хитроумного и жестокого человека за его умение руководить людьми и военный опыт: раньше тот возглавлял одну из групп революционеров, проникших в революционные дни в Палермо с окрестных холмов. Этого человека звали Антонино Джаммона- тот самый Джаммона, который впоследствии предпринял столько усилий, чтобы отнять фондо Риелла у доктора Галати. Турризи Колонна также оказался среди тех землевладельцев, которые поддержали Джаммону, когда министерство внутренних дел приступило к расследованию меморандума Галати; адвокаты Турризи Колонны готовили публичное заявление Джаммоны по этому поводу. Согласно отчету шефа полиции Палермо (1875 год), обряды посвящения в мафиози проводились в одном из поместий Турризи Колонны.

Во время трех бесед с Франкетти и Соннино в 1876 году Турризи Колонна много и охотно рассуждал об экономике. Вдобавок к репутации специалиста по «секте» он увлекался сельским хозяйством и агрономией и опубликовал множество статей в академических изданиях по разведению и выращиванию цитрусовых. Однако едва речь заходила о преступности, он становился неожиданно немногословен. Двумя годами ранее четверо его людей были арестованы полицией в поместье близ Чефалу. Он заявил Франкетти и Соннино, как до того полиции, что не сомневается в невиновности арестованных. По его словам, землевладельцы вроде него были жертвами; в своих поместьях они просто вынуждены вести дела с бандитами, иначе невозможно защитить драгоценные посевы и посадки. О «секте» же барон и вовсе не упоминал.

От шефа полиции Палермо Франкетти и Соннино узнали, что людям Турризи Колонны вряд ли грозит заключение, поскольку барон обладает серьезными политическими рычагами и не допустит суда. Другие представители власти быстро меняли тему беседы, едва интервьюеры заводили речь о бароне.

Турризи Колонна воплощал собой типичную загадку бурных лет, в которые возникла мафия. Свой памфлет 1864 года он, вполне возможно, готовил на внутренних источниках информации – быть может, на основе того, что узнал от Антонино Джаммоны. Когда барон писал свою книгу, он, не исключено, искренне надеялся, что Италия сможет «нормализовать» Сицилию. Вероятно, он был жертвой мафии и рассчитывал, что крепкое и эффективное государство поможет землевладельцам поставить мафию на место. Быть может, он был вынужден поддерживать кратковременное сотрудничество с людьми наподобие Джаммоны, ожидая от итальянского правительства конкретных мер по «умиротворению» Сицилии. Если так, его надежды и упования иссякли задолго до 1876 года, когда к нему пришли Франкетти и Соннино.

Существует, впрочем, и другое объяснение метаморфозы, случившейся с бароном. Турризи Колонна никогда не был жертвой. Их с Джаммоной отношения основывались скорее на взаимном уважении, нежели на устрашении. Возможно, Турризи Колонна оказался лишь первым из череды итальянских политиков, слова которых относительно мафии радикально расходились с делами. Несмотря на всю глубину организации и железную хватку мафиозного кодекса чести, сицилийская мафия никогда не стала бы тем, чем она стала, без поддержки политиков, подобных Турризи Колонне. По большому счету, для мафии не имело смысла подкупать полицейских и магистратов, придерживайся вышестоящие чиновники неукоснительного исполнения законов. В «учетной книге» мафиози дружественный политик тем полезнее, чем больше ему доверяет общество. Если доверие можно заработать громовыми речами против преступности или аналитическими штудиями соблюдения законности на Сицилии – значит, так тому и быть.

Мафия рассчитывается с политиками в валюте, которая редко печатается на бумаге парламентских слушаний и сводов законов и постановлений. Она материализуется в полновесном золоте небольших услуг: новости о правительственных контрактах или предполагаемых продажах земель, перевод с острова на материк чрезмерно усердных магистратов, озабоченных своей карьерой, теплые места для своих в местных органах управления… На публике Турризи Колонна мог демонстрировать отвлеченный научный интерес к «секте», взирая на нее с высоты своего интеллектуального и социального статуса. Вдалеке же от публичных дебатов он поддерживал тесные контакты с Джаммоной и другими мафиози, обеспечивая соблюдение деловых интересов и предоставляя политическую поддержку.

Что бы ни происходило между боссом мафии Джаммоной и политиком, интеллектуалом и землевладельцем Турризи Колонной, восстание в Палермо, случившееся через два года после публикации памфлета барона, оказалось, очередным витком в развитии их отношений. В сентябре 1866 года вооруженные шайки вновь двинулись на город из окрестных деревень. Национальная гвардия Турризи Колонны во главе с Антонино Джаммоной обороняла Палермо. В прошлом Джаммона, подобно многим другим «людям насилия», пытался спекулировать революционным пылом; теперь же он осознал, что итальянское государство – партнер, с которым можно вести дела. Ключевые члены «секты», такие как Джаммона, начали постепенно избавляться от революционного прошлого, и через них «секта» мало-помалу вливалась в кровеносную систему новой Италии. Наряду с другими руководителями борьбы за город в 1866 году Турризи Колонна подвергся допросу в ходе правительственного расследования событий и без малейших сомнений использовал новое слово «мафия», чтобы охарактеризовать зачинщиков беспорядков: «Суды не удается завершить, потому что свидетели лгут под присягой. Они начнут говорить правду, только когда мы положим конец произволу мафии». Судя по всему, мафией Турризи Колонна называл тех преступников, с которыми он не был знаком лично.

Мы пока не ответили на вопрос, как же начался «произвол мафии». В 1877 году те двое людей, которые беседовали с Турризи Колонной, опубликовали свое исследование Сицилии в двух томах. В первом томе меланхоличный Сидней Соннино, в будущем премьер-министр Италии, проанализировал жизнь безземельных крестьян острова. Часть, написанная Леопольдо Франкетти, носила не слишком захватывающее название «Политические и административные условия на Сицилии». Однако вопреки названию эта часть оказалась чрезвычайно любопытной; это исследование мафии, проведенное в девятнадцатом столетии, продолжает пользоваться авторитетом и в двадцать первом веке. На Франкетти ссылались все, кто писал о мафии впоследствии, – до тех пор, пока не появился Джованни Фальконе. Работа «Политические и административные условия на Сицилии» дала первое убедительное объяснение причин возникновения мафии и описала этот процесс.

В расследовании, которое проводили Леопольдо Франкетти и Сидней Соннино, было что-то английское. Оба молодых человека восхищались британским либерализмом, а Соннино получил свое имя от матери-англичанки. Прибыв на Сицилию, они очутились в краю, где большинство населения говорило на совершенно непонятном диалекте. В университетах и литературных салонах, оставшихся за спинами Франкетти и Соннино, Сицилия воспринималась как загадочное место, известное прежде всего из древнегреческих мифов и зловещих заметок в газетах. Поэтому молодые люди заранее готовились к тяготам и всякого рода неприятностям, твердо решив при этом составить как можно более полную карту неизведанных территорий. Среди оборудования, которое они привезли с собой на остров в марте 1876 года, были магазинные винтовки, пистолеты большого калибра и восемь медных тазов (по четыре на каждого). Тазы предполагалось наполнять водой и ставить в изножье походных кроватей, чтобы отпугивать насекомых. Поскольку вдали от побережья дорог почти не было (а те, что имелись, находились в ужасающем состоянии), путешественники часто ездили верхом, выбирая маршруты и проводников в самый последний момент, чтобы избежать возможных нападений.

Из двоих меньше иллюзий относительно Сицилии было у Франкетти: двумя годами ранее он побывал в аналогичной экспедиции на юге материковой Италии, поэтому представлял, чего можно ожидать. Однако Сицилия заставила его с «неизбывной нежностью» приникать к винтовке, притороченной к седлу. Позднее он писал: «Эта обнаженная, монотонная земля словно придавлена таинственным и зловещим бременем». Заметки, которые Франкетти делал во время путешествия, были опубликованы лишь недавно; из записанных им историй две в особенности помогут объяснить, почему он испытал шок, столкнувшись с Сицилией.

Как гласит первая запись 24 марта 1876 года, Франкетти и Соннино добрались до города Кальтанисетта в Центральной Сицилии. Там они узнали, что два дня назад в соседней деревне Баррафранка был застрелен священник; по утверждениям местных чиновников, эта деревня считалась оплотом мафии. В шестидесяти метрах от того места, где был убит священник, стоял свидетель – новичок на Сицилии, правительственный инспектор из северного города Турина, которого прислали взимать налоги с помола. Этот инспектор подбежал к умирающему священнику и услышал последние слова: священник обвинял в своей смерти собственного двоюродного брата.

Немало обеспокоенный случившимся инспектор вскочил на лошадь и помчался к карабинерам. Затем он сообщил о гибели священника его семье, причем не стал обрушивать на них горестную весть прямо с порога, а позвал за собой: мол, священнику требуется помощь – и по дороге открыл правду. Домочадцы священника поблагодарили инспектора за сочувствие и объяснили, что убийство стало итогом двенадцатилетней вражды священника и его двоюродного брата. При этом сам священник, человек весьма обеспеченный, пользовался в деревне дурной славой из-за склонности к насилию по подозрениям во взяточничестве.

Через двадцать четыре часа местная полиция арестовала инспектора, бросила его в камеру и обвинила в убийстве. В числе тех, кто дал показания против чужака, был и двоюродный брат священника. А жители Баррафранки, включая семью убитого, хранили молчание. По счастью для инспектора, чиновники в Кальтанисетте прослышали о происходящем; когда инспектора выпустили, настоящий преступник немедленно скрылся.

Через неделю после Кальтанисетты Франкетти и Соннино очутились в Агриженто, на южном побережье острова, славном развалинами греческих храмов. Там записные книжки Франкетти пополнила другая история – о женщине, получившей от полиции 500 лир в обмен на информацию о двух преступниках; эти двое были заодно с местным боссом, которому принадлежала значительная часть правительственных контрактов на строительство дорог. Вскоре после того, как женщина получила деньги, в деревню из тюрьмы, где провел десять лет, вернулся ее сын. С собой у него было письмо, в котором подробно расписывалось, в чем провинилась перед мафией его мать. Придя домой, он попросил у матери денег на новую одежду; женщина отвечала уклончиво, и это привело к шумной ссоре, после которой сын в гневе покинул материнский дом. Он быстро вернулся вместе с двоюродным братом; вдвоем они нанесли женщине десять ножевых ударов – шесть сын и четыре племянник. Затем они выбросили тело из окна на улицу – и пошли сдаваться полиции.

Путешествуя по Сицилии, Франкетти и Соннино неоднократно отмечали, что слово «мафия» за десять лет, прошедшие с момента, когда оно впервые было услышано, приобрело совершенно неподдающееся какому-либо толкованию многозначие. За два месяца своих разъездов путешественники услышали столько же толкований этого слова, сколько они встретили людей, причем каждый житель острова обвинял всех остальных сицилийцев в принадлежности к мафии. Местные власти ничем помочь не могли; как признался однажды лейтенант карабинеров: «Очень уж сложно определить, что это такое; нужно родиться в Самбуке, чтобы разобраться».

В предисловии к своей книге по итогам экспедиции Франкетти объяснял свои чувства: больше всего его поразило, что наиболее безнадежной ситуация оказалась не во внутренних Золотистых областях острова, где путешественники ожидали столкнуться с невежеством и преступностью, но в зеленых цитрусовых рощах в окрестностях Палермо. На поверхности город был центром процветающей индустрии, которой гордились все до единого: «К каждому дереву относятся так, словно это последний образчик редчайшей породы». Но на смену первому впечатлению приходили истории, от которых по коже бежали мурашки, а волосы становились дыбом. «После очередной порции таких историй аромат апельсинов и лимонов в цвету сменился запахом разложения». Концентрация насилия на фоне современного производства противоречила убеждению, которого истово придерживались итальянские власти: что экономическое, политическое и социальное развитие маршируют в ногу. Франкетти на Сицилии начал задаваться вопросом, воплощаются ли на острове принципы свободы и справедливости, которым он был привержен, «в чем-либо еще кроме патетических речей, скрывающих язвы, не поддающиеся исцелению; эти речи будто слой лака поверх мертвых тел».

Зрелище, как видим, трагическое и вгоняющее в тоску. Однако Леопольдо Франкетти был не только храбр, но и крепок духом; он искренне верил, что, засучив рукава, можно справиться с одолевающими новообразованное государство проблемами. Как и подобало истинному патриоту, он испытывал стыд при мысли о том, что иностранцам Сицилия известна лучше, чем итальянцам. Терпеливо изучая остров и его историю, Франкетти со временем преодолел сомнения и смятение. Результатом стала книга, в которой история мафии впервые была систематизирована. Сицилия отнюдь не представляла собой хаос; напротив, ее проблемы с законностью и порядком логично вытекали из присущей островитянам вполне современной рациональности. Как заключил Франкетти, причина состояла в том, что остров стал обителью «индустрии насилия».

Свою историю мафии Франкетти начинает с 1812 года, когда англичане, оккупировавшие Сицилию во время наполеоновских войн, принялись методично уничтожать царивший на острове феодализм. Феодальная система на острове базировалась на местной разновидности совместного землевладения: король передавал землю в аренду дворянину и его потомкам, взамен же аристократ обязывался присылать свою дружину на помощь королю, когда в том возникала необходимость. На территории аристократа, звавшейся «леном» или «феодом», единственным законом было его слово.

До искоренения феодализма сицилийская история являла собой нескончаемую череду сражений между чужеземными монархами и местными феодалами. Монархи стремились сосредоточить власть в центре, бароны как могли сопротивлялись этому стремлению. В междоусобных войнах преимуществом владели дворяне, не в последнюю очередь потому, что гористый ландшафт Сицилии и почти полное отсутствие дорог чрезвычайно затрудняли какое-либо вмешательство со стороны во внутренние дела острова.

Баронские привилегии были многочисленными и долговременными. Обычай, диктовавший вассалам целовать руку сюзерену при встрече, был официально отменен Гарибальди только в 1860 году. Титул «дон», прежде принадлежавший исключительно испанским аристократам, правившим островом, со временем стал обращением к любому человеку сколько-нибудь высокого положения. (Необходимо отметить, что это обращение распространено на Сицилии повсеместно, отнюдь не только в мафиозных кругах.)

Искоренение феодализма поначалу лишь изменило правила войны между центром и баронами. (Землевладельцы крайне неохотно расставались с властью; последнее из крупных поместий на острове распалось в середине 1950-х годов.) Однако постепенно враждующие стороны научились заключать и соблюдать долгосрочные перемирия; рынок собственности стал регулироваться соответствующими законами. Поместья распродавались по частям. А за землю, которую приобретаешь, а не получаешь по наследству, полагалось платить; земля стала инвестицией, вполне себя окупающей, если подойти к ней с толком. Так на Сицилии появился капитализм.

Капитализм существует благодаря инвестициям, однако беззаконие на Сицилии подвергало инвестиции серьезному риску. Никто не стремился покупать новые сельскохозяйственные машины или расширять владения и засевать поля зерном на продажу, пока существовала реальная угроза того, что конкуренты похитят эти машины и сожгут посевы. Подавив феодализм, современное государство должно учредить монополию на насилие и объявить войну преступности. Монополизировав наследие подобным образом, современное государство создает условия для процветания коммерции. В этих условиях больше нет места неуправляемым баронским дружинам.

По утверждению Франкетти, основной причиной возникновения мафии на Сицилии стала катастрофическая неспособность государства соответствовать этому идеалу. Государству не доверяли, потому что после 1812 года оно так и не смогло установить монополию на применение насилия. Власть баронов на местах была такова, что государственные суды и полиция плясали под дудку местных главарей. Хуже того, отныне не только бароны полагали себя вправе применять силу, когда и где им захочется. Насилие «демократизировалось», как сформулировал Франкетти. Агония феодализма привела к тому, что значительное число мужчин ухватилось за возможность силой завоевать себе место в новой экономике. Некоторые из недавних дружинников начали преследовать собственные интересы; они промышляли грабежом на дорогах, а землевладельцы покрывали их – кто из страха, кто по соучастию. Грозные управляющие, нередко арендовавшие части поместий, также прибегали к насилию для защиты своих владений. В городе Палермо цеха ремесленников требовали себе право ношения оружия, дабы они могли патрулировать улицы (равно как и «сбивать» цены, и проводить операции изъятия товаров у конкурентов).

Когда в провинциальных сицилийских городах стали формироваться местные органы управления, группы, сочетавшие в себе шайки вооруженных преступников, коммерческие предприятия и политические фракции, быстро сориентировались в ситуации и вклинились в этот процесс. Правительственные чиновники жаловались, что «секты» и «партии» – порой всего-навсего крупные семьи с оружием в руках – превращают отдельные области острова в совершенно неуправляемые районы.

Государство учредило и суды, но скоро выяснилось, что новые институты безоговорочно принимают сторону тех, за кем сила и воля эту силу продемонстрировать. Коррупция затронула и полицию. Вместо того чтобы извещать власти о преступлениях, полицейские зачастую выступали посредниками в сделках между грабителями и их жертвами. К примеру, угонщики скота уже не перегоняли украденный скот потайными тропами на бойню, а обращались к капитану полиции с просьбой «посодействовать». Капитан организовывал возвращение скота законному владельцу, а угонщики получали взамен деньги. Естественно, и сам капитан не оставался внакладе.

В этой гротескной пародии на капиталистическую экономику закон оказался поделен на части и приватизирован, подобно земле. Франкетти описывал Сицилию как остров под властью ублюдочной формы капиталистической конкуренции. На острове существовали весьма размытые, призрачные границы между экономикой, политикой и преступностью. В этих условиях люди, решившие начать свое дело, не могли полагаться на защиту закона, который не оберегал ни их самих, ни их семьи, ни их деловые интересы. Насилие сделалось условием выживания: способность применять силу ценилась не меньше инвестиционного капитала. Более того, по словам Франкетти, насилие на Сицилии стало одной из форм капитала.

Мафиози, согласно Франкетти, были «антрепренерами насилия» – специалистами, разработавшими то, что сегодня назвали бы самой передовой рыночной моделью. Под руководством своих боссов мафиозные шайки «инвестировали» насилие в различные области коммерции и предпринимательства с целью получения прибыли и обеспечения монополии. Именно эту ситуацию Франкетти и назвал индустрией насилия. Он писал:

«В индустрии насилия босс мафии… ведет себя как капиталист, импресарио и управляющий. Он руководит всеми совершаемыми преступлениями… он регулирует распределение обязанностей и следит за дисциплиной работников. (Поддержание дисциплины необходимо в любой индустрии, перед которой стоит цель получения значительной прибыли на постоянной основе.) Не кто иной, как босс мафии решает, исходя из обстоятельств, следует ли повременить с насилием или же прибегнуть к более жестоким и кровавым мерам. Он должен подстраиваться под рыночные условия, выбирая, какие операции нужно совершить, каких людей занять, какую форму насилия использовать».

На Сицилии люди с деловыми или политическими амбициями сталкивались со следующей альтернативой: либо вооружаться самим, либо – и это случалось чаще – приобретать защиту у специалиста по насилию, то есть у мафиозо. Живи Франкетти сегодня, он мог бы сказать, что угрозы и убийства являются частью сектора услуг сицилийской экономики.

Создается впечатление, что Франкетти воспринимал себя как нового Чарльза Дарвина в правонарушительной экосистеме; как таковой он открывает нам законы криминального мира Сицилии. Одновременно благодаря такому подходу Сицилия предстает перед нами как исключительная аномалия. Однако на самом деле капитализм в любой стране проходит «ублюдочную» фазу развития. Этой участи не избежала даже Великобритания, страна мечты Франкетти. В 1740-х годах в Сассексе вооруженные преступники получали огромные прибыли от контрабанды чая. Их деятельность привела к анархии в графстве: они подкупали таможенных чиновников, вступали в стычки с правительственными войсками и не брезговали грабежом. Один историк описывал Великобританию 1740-х годов как банановую республику, политики которой совершенствовались в искусствах патронажа и непотизма и в систематическом разграблении общественных средств. Картине, нарисованной Франкетти, также недостает полноты по той причине, что автор не верил в мафию как в тайное общество.

Работу «Политическое и административное состояние Сицилии» встретили комбинацией враждебности и безразличия. Многие сицилийские рецензенты обвиняли автора в невежественном презрении. Отчасти в том, что книгу восприняли именно так, есть вина самого Франкетти. К примеру, его предложения относительно способов разрешения «проблемы мафии» демонстрируют авторитаризм и антипатию к сицилийцам: он не допускал, что жители острова могут иметь право голоса по поводу того, как ими управлять. Франкетти полагал, что мировоззрение сицилийцев извращено, поэтому они считают насилие «этически оправданным», а честность отвергают как не имеющую моральной ценности. Судя по всему он не понимал, что люди зачастую присоединяются к мафиози только потому, что запуганы и не знают, кому доверять.

Тем самым пионерская работа по «индустрии насилия» не была воспринята при жизни Франкетти. Опубликовав свое исследование Сицилии, он в дальнейшем попытался сделать политическую карьеру, но не преуспел на этом поприще. В конце концов мрачный патриотизм, погнавший его на Сицилию, положил конец жизни Франкетти. (Даже друзья порой отмечали, что в любви Франкетти к своей стране было что-то темное и трагическое.) В годы Первой мировой войны он не находил себе места оттого, что страна не изъявила потребности в нем в тяжкую годину. В октябре 1917 года, когда разнеслась весть о сокрушительном поражении итальянцев под Капоретто, Франкетти впал в депрессию и пустил пулю себе в голову.

На диалекте Палермо прилагательное mafioso когда-то имело значение «красивый, смелый, уверенный в себе». Всякий, кого так называли, обладал, как считалось, неким особым качеством, и это качество называлось mafia. Ближайший современный эквивалент – «крутизна»: мафиозо называли того, кто гордился собой.

Криминальный оттенок это слово начало приобретать благодаря чрезвычайно популярной пьесе, написанной на сицилийском диалекте, «I mafiusi di la Vicaria» («Мафиози из тюрьмы Викария»), впервые поставленной на сцене в 1863 году. Mafiusi – группа товарищей-заключенных, чьи обычаи выглядят сегодня весьма узнаваемо. У них есть босс и ритуал посвящения, а в пьесе многократно упоминаются «почтение» и «смирение». Персонажи употребляют слово pizzu для обозначения вымогательства, как и современные мафиози; на сицилийском диалекте это слово означает «клюв». Выплачивая pizzu, вы тем самым «смачиваете чей-то клюв». Это слово вошло в обиход из тюремного сленга почти наверняка благодаря упомянутой пьесе: словарь 1857 года толкует это слово исключительно как «клюв», зато словарь 1868 года знает уже и метафорическое значение.

То обстоятельство, что местом действия пьесы служила тюрьма Палермо, лишь подтверждает наше представление о тюрьме как о школе организованной преступности, ее мозговом центре, языковой лаборатории и центре связи. Один рецензент того времени охарактеризовал тюрьму как «своего рода правительство» для преступных элементов.

По своему сюжету пьеса представляет собой сентиментальную сказку о раскаявшихся преступниках. Нас она интересует как первое упоминание мафий в литературе – и как первая версия мифа о хорошей мафии, для которой честь – не пустой звук и которая защищает слабых. Главарь банды запрещает своим людям грабить беззащитных узников и молится на коленях о прощении после убийства человека, заговорившего с полицейским. В финале – абсолютно не имеющем отношения к реальности – капо покидает банду и присоединяется к группе взаимопомощи рабочих.

О двух авторах пьесы известно совсем немного: они принадлежали к труппе бродячих актеров. Сицилийская театральная легенда гласит, что они написали пьесу со слов некоего палермского трактирщика, связанного с организованной преступностью. Принято считать, что образ главаря банды списан с того самого трактирщика. Эту легенду невозможно ни подтвердить, ни опровергнуть, так что пьеса «I mafiusi di la Vicaria» по сей день остается весьма загадочным историческим свидетельством.

Слово mafiosi использовано в пьесе единожды, только в заголовке «I mafiusi di la Vicaria»; вполне вероятно, его вставили в последний момент, чтобы придать постановке местный колорит, которого вправе была ожидать публика. Слово же mafia не встречается в тексте вообще. Тем не менее исключительно благодаря успеху пьесы оба этих слова стали употреблять применительно к преступникам, которые действовали наподобие персонажей «I mafiusi». Со сцены эти слова в своем новом значении просочились на улицы.

Однако одной только пьесы было явно недостаточно, чтобы за мафией закрепилось это имя. Барон Турризи Колонна вне сомнения знал о существовании «I mafiusi», когда сочинял свой памфлет в 1864 году; сын и наследник короля Италии даже приезжал весной того года в Палермо на юбилейный спектакль. Но Турризи Колонна в своей книге рассуждал исключительно о «секте» и нигде не упомянул ни о мафии, ни о мафиози. Преступники, с которыми барон был знаком, не называли себя мафиози.

Слово «мафия» получило широкое распространение и превратилось в своего рода ярлык, только когда им стали пользоваться итальянские власти. Хотя криминальный оттенок это слово приобрело уже в пьесе «I mafiusi», именно правительство превратило его в предмет общенациональной дискуссии.

Из описания того, как это произошло, можно без труда составить себе впечатление, сколь затруднительным и кровавым делом было управление Сицилией в ближайшие годы после знаменитой экспедиции Гарибальди. Многие сицилийцы считали, что, стремясь умиротворить и подчинить остров, итальянское правительство напрочь отказалось от декларируемых им либеральных принципов. В особенности критики действий правительства обращали внимание на два случая – «заговор ножей» и мучения Антонио Каппелло. Эти и подобные им случаи окончательно убедили островитян в том, что государство не заслуживает доверия, и заставили многих сицилийцев рассчитывать только на себя и не обращать внимания на чиновничьи причитания по поводу разгула мафии.

«Заговор ножей», как его окрестила пресса, был едва ли не самым загадочным преступлением в длинной истории злодеяний, вершившихся на улицах Палермо. Вечером 1 октября 1862 года на нескольких улицах одного палермского квартала из теней одновременно вынырнули головорезы и набросились с ножами на двенадцать случайных жертв, одна из которых впоследствии скончалась от полученных ранений. Полиции удалось задержать на месте преступления одного из нападавших; выяснилось, что при Бурбонах он служил полицейским осведомителем. Его показания позволили изобличить и арестовать одиннадцать подельников, которым, как было установлено, некто щедро заплатил за эту акцию.

Город оцепенел от ужаса. В начале 1863 года состоялся суд над бандитами, вызвавший громадный ажиотаж в обществе. На скамье подсудимых оказалась только дюжина исполнителей. Судья приговорил троих вожаков к смертной казни, остальным присудили по девять лет каторги.

Однако суд выказал удивительное безразличие к выявлению организаторов этого нападения на город. Один из бандитов назвал на допросе имя сицилийского аристократа Сант-Элиа, близкого к итальянской королевской семье; выходило, что за нападением стоит именно он, но его не сочли нужным даже допросить. Оппозиционные газеты пестрели насмешками: свидетельств, достаточных для того, чтобы осудить на смерть троих исполнителей, не хватило, чтобы начать хотя бы предварительное расследование относительно возможного соучастия в преступлении представителя нового итальянского истеблишмента. (Кстати сказать, позднее выяснилось, что Сант-Элиа также возглавлял масонскую ложу.)

В итоге атаки на город, наподобие той, что произошла 1 октября 1862 года, продолжились с пугающей регулярностью: видимо, тот, кто ими руководил, не сумел добиться желаемого. Наконец началось повторное расследование, и на сей раз главным подозреваемым был Сант-Элиа, дворец которого подвергли обыску. В ответ на это аристократы, что называется, сомкнули ряды, а король намеренно назначил Сант-Элиа своим представителем на праздновании Пасхи в Палермо. Расследование замедлилось, да и нападения к тому времени прекратились, поэтому следователи покинули Сицилию.

До сих пор остается загадкой, действительно ли Сант-Элиа стоял за этим заговором; впрочем, по совокупности свидетельств можно предположить, что он все-таки был ни при чем. Наверняка известно одно: заговор вызрел в высших сферах. То ли местные политики стремились таким образом вынудить национальное правительство передать в их руки больше власти, то ли правительство решило прибегнуть к тактике запугивания и террора, дабы вызвать панику, обвинить в преступлении оппозицию и расправиться с нею «под шумок». Впоследствии подобная практика получила в Италии название «стратегии напряженности».

Через год после первого нападения произошло событие, бросившее новую тень на власти. Политический климат на Сицилии в конце 1863 года был необыкновенно жарким даже по тогдашним сицилийским меркам, поскольку на острове проводились облавы на 26 000 дезертиров и уклонистов от призыва и повсюду свирепствовали наборщики. В конце октября оппозиционный журналист раскопал историю о некоем юноше, которого против его воли удерживали в военном госпитале Палермо. Этот юноша, по имени Антонио Каппелло, не вставал с постели, а на его теле журналист насчитал более 150 ожогов. Врачи утверждали, что ожоги- всего-навсего следы лечения; как ни поразительно, судебное расследование официально подтвердило их слова.

Истина же заключалась в том, что в госпиталь Каппелло поступил вполне здоровым. Три военных врача, все из Северной Италии, морили его голодом, били, прижигали ему спину раскаленными докрасна металлическими пуговицами. Цель была проста – заставить юношу признаться, что он дезертировал из армии.

В конце концов Каппелло сумел убедить врачей, что является глухонемым от рождения, а вовсе не симулирует заболевание, чтобы уклониться от призыва. Он был выпущен из госпиталя 1 января 1864 года; фотографии испещренной ожогами спины Каппелло передавались из рук в руки на улицах Палермо, их сопровождал текст, написанный оппозиционным журналистом и обвинявшим правительство в варварстве. Три недели спустя по представлению министра обороны тюремный доктор был награжден крестом святых Мориса и Лазаря и получил свою награду из рук короля. В конце марта было объявлено, что врачи из военного госпиталя не понесут наказания.

На протяжении полутора десятилетий после объединения Италии власти пытались усмирить непокорный остров чудовищными по своей жестокости мерами – лишь для того, чтобы снова и снова возвращаться к декларированию либеральных принципов, которым они были не в состоянии следовать, или чтобы вступать в соглашения с местными теневыми «авторитетами». Эта крайне непоследовательная политика не могла не сказаться на восприятии центральной власти: в глазах своих граждан итальянское правительство выглядело одновременно брутальным, наивным, двуличным, некомпетентным и зловещим.

С другой стороны, поневоле проникаешься сочувствием к правительству, вынужденному решать сразу несколько глобальных задач: построение нового государства буквально с нуля, подавление гражданской войны в материковой Южной Италии, сокращение долга, постоянная австрийская угроза, объединение населения, 95 процентов которого говорило на собственных наречиях и диалектах и не желало общаться на литературном итальянском. Для правительства, напрочь лишенного доверия граждан, известие о раскрытии хитроумного антиправительственного заговора было поистине манной небесной. И именно правительственный чиновник подарил миру слово «мафия» в его нынешнем значении.

Через два года, после того как врачи пытали Антонио Каппелло, 25 апреля 1865 года, недавно назначенный на должность префект полиции Палермо маркиз Филиппо Антонио Гвальтерио отправил своему начальнику, министру внутренних дел Италии, тайный, исполненный тревоги доклад. Префекты были ключевыми элементами новой административной системы, они исполняли в итальянских городах роль глаз и ушей правительства, им вменялось в обязанность следить за оппозицией и всемерно поддерживать на местах закон и порядок. В своем докладе Гвальтерио писал о «застарелом и заслуживающем самого пристального внимания отсутствии доверия между народом и властью». В результате сложилась ситуация, которая способствует «возрастающей активности так называемой маффии, или криминальной организации». В ходе революций, сотрясавших Палермо в середине девятнадцатого столетия, писал Гвальтерио, «маффия» приобрела привычку демонстрировать свою силу различным политическим группировкам как способ укрепления своего влияния; ныне же она поддерживает всякого, кто выступает против центрального правительства. Благодаря этому докладу Гвальтерио уличные слухи о мафии впервые достигли слуха власть предержащих.

Префект Гвальтерио был весьма откровенен в своих выводах относительно того, сколь удачную возможность расправиться с оппозицией предоставляет появление «маффии». Он предлагал правительству направить на остров войска, чтобы подавить местную преступность и тем самым нанести смертельный удар оппозиции. Министр прислушался к рекомендациям префекта, и 15 000 солдат почти шесть месяцев пытались разоружить островитян, отловить уклоняющихся от призыва, арестовать беглых преступников и выследить мафию. Подробности этой военной кампании (третьей за несколько лет) для нашего рассказа несущественны; достаточно сказать, что она потерпела неудачу.

Гвальтерио был специалистом в своем деле и отнюдь не отличался буйством фантазии. Ему не пришлось придумывать мафию, чтобы подыскать повод для расправы с оппозицией. Во многом его описание «так называемой маффии» совпадает с описанием в памфлете барона Турризи Колонны. Организованная преступность на острове стала неотъемлемой частью политики. Ошибка – и очень удобная ошибка – Гвальтерио состояла в том, что, по его мнению, все злодеи находились на одном и том же краю политического спектра – оппозиционном. Как показало восстание 1866 года, некоторые важные мафиози, например Антонино Джаммона, распрощались с революционным прошлым и сделались ярыми поборниками порядка.

После доклада Гвальтерио слово «мафия» вошло в обиход и мгновенно превратилось в предмет яростных филологических споров. Одни обозначали этим словом тайную преступную организацию, другие полагали, что за ним скрывается не более чем особая сицилийская форма национальной гордости. Так вышло, что Гвальтерио своим докладом невольно поднял облако пыли вокруг слова «мафия»; это облако было отмечено десятилетие спустя Франкетти и Сонинно, объездившими всю Сицилию, и рассеялось лишь благодаря усилиям судьи Джованни Фальконе.

Дав мафии имя, Гвальтерио внес неоценимый вклад в создание ее образа. С тех пор мафия и прикормленные ею политики часто утверждали, что Сицилию в Италии унижают и представляют искаженно. Правительство, по их словам, «изобрело» мафию как криминальную организацию, чтобы найти повод подвергнуть сицилийцев репрессиям; как видим, перед нами очередной вариант теории «деревенского рыцарства». Одна из причин того, что эти утверждения в минувшие 140 лет были достаточно популярны, заключается в их периодическом соответствии истине: ведь официальные лица постоянно испытывают искушение назвать мафиози всех, кто с ними не соглашается.

Действуя подобным лицемерным образом, итальянское правительство упрочило репутацию мафии. Тем самым Гвальтерио, назвав мафию мафией, стал невольным автором «брендовой стратегии» сицилийского преступного синдиката. После Гвальтерио любые репрессивные меры, оказавшиеся неэффективными против мафии (что бы правительство ни понимало под этим словом), лишь подрывали уважение граждан к власть предержащим и создавали мафии репутацию организации не только хитрой и неуязвимой для преследований, но и более эффективной и даже более «честной», нежели государство.

Минуло больше столетия после доклада Гвальтерио, прежде чем кто-либо потрудился узнать отношение мафии к данному ей имени. Этим любознательным человеком оказался романист Леонардо Шаша, в чьем рассказе «Филология» (1973) два анонимных сицилийца, наших современника, ведут воображаемый диалог о значении слова «мафия». Более образованный из собеседников, по всей видимости политик, при каждом удобном случае демонстрирует свою эрудицию, цитирует противоречащие друг другу словарные статьи из лексиконов, опубликованных на протяжении столетия, и доказывает, что слово «мафия», вероятнее всего, арабского происхождения. При этом с нерешительностью, характерной для «ученого-джентльмена» – его легко представить себе дородным мужчиной под семьдесят в мятом костюме, – он отказывается выбрать главное значение слова.

Его более молодой собеседник рассуждает приземленнее; в сознании читателя возникает образ коренастого человека средних лет с невыразительными чертами лица и в солнцезащитных очках «Ray Ваn». Несмотря на уважение, которое он очевидно испытывает к «ученому-джентльмену», этот человек не в силах скрыть свое презрительное отношение к «академическим штучкам». В его интерпретации мафия – нечто вроде клуба мужественных людей, готовых постоять за свои интересы.

В финале выясняется, что оба собеседника, разумеется, мафиози, а их диалог – всего-навсего репетиция на случай, если им придется предстать перед парламентской комиссией. Пожилой замечает, что, пожалуй, готов попросить комиссию разрешить ему сделать небольшой вклад в историю вопроса – «вклад в путаницу, вы же понимаете». Что касается отношения автора рассказа к слову «мафия», то, по мнению Шаша, где-то после 1865 года это слово превратилось для сицилийской мафии в шуточку за государственный счет.

Если источникам, которыми мы располагаем, можно доверять – а в истории тайных обществ наподобие мафии это «если» является непременным условием, – то «секта» возникла в окрестностях Палермо, когда самые жестокие и самые хитроумные бандиты, члены местных «партий», gabellotti, контрабандисты, угонщики скота, смотрители поместий, крестьяне и адвокаты объединились, дабы специализироваться в индустрии насилия и широко использовать на практике методы достижения власти и богатства, опробованные в цитрусовом бизнесе. Эти люди обучили своим методам членов семей и деловых партнеров. Когда они попадали в тюрьму, то приобщали к своему «учению» других заключенных. Когда же итальянское правительство предприняло ряд жестоких и неудачных попыток расправиться с «сектой», она превратилась в мафию. Самое позднее в конце 1870-х годов, как минимум – в Палермо и окрестностях, мафия утвердилась в своих владениях и взялась за дело. Она опиралась на доходы с вымогательства и на покровительство местных политиков, обладала ячейковой структурой, именем и ритуалами, а ее соперником выступало неэффективное и некомпетентное государство.

Труднее всего ответить на вопрос, сколько в то время существовало мафий – одна или множество. Невозможно установить, какие из сицилийских «мафий», упоминаемых в правительственных сообщениях 1860-х и 1870-х годов, являлись независимыми бандами; вполне вероятно, они копировали методы, получившие к тому времени широкую известность, или же рассматривали себя как членов того самого тайного братства, к которому принадлежал босс удиторской мафии Антонино Джаммона. Проблема состоит в том, как истолковывать исторические документы. В официальных бумагах мафия упоминается часто, однако далеко не все, что называется в них мафией, было таковой на деле. Некоторые полицейские чины охотно искажали факты, подгоняя их под «теорию заговора», чтобы политикам было чем стращать своих оппонентов.

Памфлет барона Турризи Колонны является ценным источником информации благодаря тесным связям барона с мафией; и Турризи Колонна пишет лишь об одной «многочисленной секте». Впрочем, его мнение могло основываться на кругозоре, ограниченном окрестностями Палермо, и потому не может считаться решающим для остальной Западной Сицилии. В полицейских рапортах периода 1860-1876 годов перечисляются разные банды, враждовавшие между собой в сицилийских городах и деревнях. Правда, отсюда нельзя cделать вывод о существовании многих мафий: ведь междоусобицы, о которых идет речь, легко могли возникнуть и внутри организации, как доказывают примеры из жизни современной Коза Ностры.

Как бы ни относиться к этим свидетельствам, сам факт их наличия заставляет задаться следующим вопросом: если мафия существовала уже в 1860-е и 1870-е годы и если современные историки располагают подтверждающими это данными, то неужели жившие в те времена не имели этих данных, позволяющих разобраться в том, что такое мафия, и изыскать способы борьбы с нею? К 1877 году в Италии имелись памфлет Турризи Колонны, результаты парламентского расследования восстания 1866 года, работа Франкетти об «индустрии насилия», меморандум доктора Галати, адресованный министру внутренних дел, и многие другие материалы. Почему же никто не сумел воспрепятствовать мафии? Отчасти ответ состоит в том, что у итальянского правительства было в ту пору слишком много иных забот. Но главная причина – куда более постыдного свойства. Год 1876 представляет собой своего рода водораздел: в этом году мафия сделалась неотъемлемой частью итальянской системы управления.

Свидетельства о злоключениях доктора Галати от рук удиторской мафии не покрылись архивной пылью: они вошли в подготовительные материалы полномасштабного парламентского расследования относительно соблюдения законности и порядка на Сицилии, проведенного летом 1875 года; результаты, однако, были опубликованы только в январе 1877 года. Это парламентское расследование – первое, непосредственно касающееся мафии, – показывает, сколь многое относительно сицилийской мафии было известно итальянским властям. Вдобавок это расследование стало частью грандиозной политической драмы, разыгравшейся в стране в 1875-1877 годах; последняя стала прекрасной иллюстрацией того, что итальянская политическая система не только не сумела справиться с мафией, но и приняла активное участие в ее создании и развитии.

Карта итальянской политической жизни после объединения страны немного напоминала карту Палермо: лабиринт узких улочек под сенью прямых главных улиц. Полтора десятилетия после объединения Италией управляла аморфная коалиция так называемых «правых»; ее ядро составляли консервативные землевладельцы из северных районов страны. Оппозиция – еще более аморфная группировка «левых», опиравшаяся на Юг и на Сицилию, – требовала увеличения объемов государственной поддержки и большей демократии. Однако различия между этими двумя коалициями были не столько политическими, сколько культурными. «Правым» часто казалось – без всякого, следует признать, на то основания, – что многие члены парламента с Юга и с Сицилии обязаны своим присутствием в парламенте «грязной» избирательной политике и тем избирательным технологиям, которые подразумевают подкуп сторонников и запугивание противников. В глазах же «левых» оппоненты выглядели надменными лицемерами, предавшими идеалы, заложенные в основу итальянской государственности, и презиравшими Юг.

История о парламентском расследовании началась в 1874 году, когда коалиция «правых» столкнулась с серьезными неприятностями. Основной причиной этих неприятностей оказалась, конечно же, Сицилия, где «правые» традиционно почти не имели поддержки. К 1874 году по ряду обстоятельств (прежде всего в связи с налоговой политикой центра) Сицилия выскользнула из политической упряжки «правых». На ноябрьских выборах сорок из сорока восьми избирательных округов острова поддержали представителей оппозиции и дали им места на парламентских скамьях в Риме. Среди тех, кто возглавлял избирательную кампанию на острове, был и специалист по «секте» Николо Турризи Колонна. Ему помогал Антонино Джаммона – правая рука барона и злой гений доктора Галати. Влияние Джаммоны обеспечило «левым» около пятидесяти голосов – и это в годы, когда лишь два процента населения имели право выбирать и быть избранными, а нескольких сотен голосов обычно оказывалось достаточно для победы.

Несмотря на поражение на выборах в ноябре 1874 года, «правые» в Риме цеплялись за власть. Во время выборов и сразу после них коалиция прибегала к ранее опробованной тактике: раздувала «криминальный след», дабы дискредитировать соперников. В ноябре 1874 года «правые»- гораздо резче, чем прежде – обвинили сицилийских парламентариев в стремлении разрушить единство страны, в коррупции, в использовании наемных бандитов для получения нужного результата на выборах и даже в принадлежности к мафии.

В рамках этой тактики правительство вскоре после выборов предложило парламенту ратифицировать ряд весьма суровых антикриминальных законов: в частности, одно из предложений гласило, что подозреваемым в связях с преступными организациями и их политическим покровителям грозит тюремное заключение без суда и следствия сроком до пяти лет. Комитету, на рассмотрение которого были переданы эти предложения, представили целую гору доказательств, собранных префектами, магистратами и полицейскими. Указывалось, к примеру, что на протяжении 1873 года в северной области Ломбардия одно убийство приходилось на 44 674 человека, тогда как на Сицилии одно убийство совершалось почти в пятнадцать раз чаще (на 3194 человека). Официальные доклады извещали, что мафия контролирует всю Западную Сицилию и даже несколько городов на востоке, наподобие Мессины – крупного порта, задействованного в импорте цитрусовых. Относительно того, является ли мафия единым целым и какую роль в ней играет пресловутый сицилийский менталитет, мнения префектов разделились. Впрочем, большинство сходилось в том, что сила мафии – в рэкете и в запугивании свидетелей, и что среди мафиози можно встретить сицилийцев любого социального статуса. Префект Агриженто, города на юго-западе острова, считал мафиози особой «разновидностью» людей.

«Мафиозо можно стать, лишь выказав храбрость, как ее понимают эти люди, – незаконно носить оружие, сражаться по любому поводу и без повода, предавать, убивать, делать вид, что прощаешь, чтобы отомстить в другое время и в другом месте (личная месть за полученные раны – основной принцип мафии), хранить гробовое молчание относительно совершенных организацией преступлений, отрицать перед властями свою осведомленность о чем бы то ни было, приводить фальшивых свидетелей, дабы добиться осуждения невиновных, и мошенничать всегда и везде».

Хорошо осведомленный и не склонный к фантазиям корреспондент «Тайме» в Риме тщательно изучил подобные свидетельства и сделал тревожный вывод: мафия представляет собой «тайную секту, с организацией столь же совершенной, как у иезуитов или у франкмасонов, а ее секреты охраняют как зеницу ока».

Предъявив парламенту все эти данные и инициировав рассмотрение нового уголовного законодательства, «правые» изо всех сил стремились внушить итальянскому народу: они – антимафиозное правительство, уступающее напору промафиозной оппозиции. «Левые» же, вполне естественно, сочли, что «правые» зарвались. Под юрисдикцию предложенных правительством законов попадали не только люди наподобие барона Турризи Колонны, цо и большинство сицилийских собственников – истинных жертв мафии. После объединения страны они рассчитывали на помощь правительства в борьбе с организованной преступностью, но надежды эти оказались тщетными. Теперь, когда их терпение почти иссякло и они дружно проголосовали за оппозиционных кандидатов, им дали понять, что государство сомневается в их благонадежности. Так были возведены декорации для принципиальной политической конфронтации.

Кульминация наступила во время напряженных десятидневных парламентских дебатов в июне 1875 года. С самого начала слушаний один за другим парламентарии от Сицилии выступали в защиту репутации острова. Некоторые из них отрицали сам факт существования мафии и утверждали, что мафия – лишь повод для властей расправиться с оппозицией. Они рассуждали об антисицилийских предубеждениях в обществе и в качестве доказательства ссылались на высказывание полицейского префекта, который в своем докладе именовал островитян «моральными уродами», понимающими только кнут.

Детонатором конфронтации стала речь, благодаря которой эти дебаты вошли в историю как самые жаркие за всю историю итальянского парламента с 1861 года. На ранней стадии дебатов представители «левых» не уставали удивляться тому, что упорно хранит молчание их коллега – главный прокурор апелляционного суда Палермо с 1868 по 1872 год, жилистый и лысоватый Диего Тайани, по причине недавнего служебного положения знавший в подробностях о том, как «правые» управляли Сицилией. Он считался своего рода тайным оружием «левых», поэтому коллеги по коалиции прилагали все усилия, чтобы заставить его высказаться. Сам Тайани, как бывший государственный чиновник, не скрывал своего нежелания выступать, но в конце концов, разгоряченный как укорами коллег, так и неуклюжими попытками «правых» оправдаться, он вышел на трибуну.

Свою речь Тайани начал с насмешки, обращенной к «левым»: отрицать существование мафии, заявил он, все равно что отказываться видеть солнце. Последующие, куда более резкие инвективы он обратил уже против «правых». Как выразилась одна проправительственная газета, «с убийственной усмешкой» на губах Тайани сообщил парламенту, что после восстания 1866 года «правые» одобрили сотрудничество полиции с мафией. По его словам, мафиози получили свободу действий в обмен на предоставление властям информации о преступниках- «индивидуалах» и о всевозможных «подрывных элементах».

Сам Тайани оказался участником наиболее скандального по своим результатам расследования, связанного с фигурой Джузеппе Альбанезе, шефа полиции Палермо, назначенного на этот пост в 1867 году. Альбанезе во всеуслышание заявлял, что берет пример с чиновника режима Бурбонов, сумевшего «заинтересовать мафию в сохранении мира». Подобный подход к решению проблемы мафии один из современников назвал «гомеопатическим». Он подразумевал установление приятельских отношений с мафиози, использование последних в качестве сборщиков голосов и тайных полицейских осведомителей, а также – оказание им содействия в «приструнивании» бандитов-конкурентов.

В 1869 году, продолжал Тайани, шефа полиции Альбанезе ранили ножом на одной из площадей Палермо. Как выяснилось при расследовании, нападавшим оказался мафиозо, которого Альбанезе шантажировал. Более того, стало известно, что Альбанезе покровительствовал бандитам, осуществившим налет на здание апелляционного суда, прокопавшим туннель под главной улицей города, чтобы проникнуть в сберегательный банк, и похитившим ряд драгоценностей из городского музея Палермо. Все похищенное было обнаружено в доме помощника Альбанезе.

По утверждению Тайани, шеф полиции Альбанезе был далеко не единственным коррумпированным полицейским чином. В 1869 году, находясь при исполнении обязанностей главного прокурора, Тайани узнал, что в местечке Монреале, в окрестностях Палермо, преступления совершаются фактически с одобрения командира местного отряда Национальной гвардии. Вскоре после того как это выяснилось, двое арестованных бандитов, согласившихся давать показания, были найдены мертвыми. Шеф полиции Альбанезе не только приостановил расследование этих смертей, но и заявил магистрату, который вел дело, что «радея об общественном благе, власти приказали уничтожить этих людей». В 1871 году по распоряжению Тайани Альбанезе предъявили обвинения в организации убийства свидетелей следствия в Монреале. Впрочем, обвинение быстро рассыпалось из-за недостатка улик, а Тайани в знак протеста подал в отставку и выставил свою кандидатуру от «левых» на парламентских выборах.

Прежде чем Тайани успел закончить свое выступление, его перебил Джованни Ланца, сухопарый и желчный старик, бывший премьер-министр страны и министр внутренних дел Италии в ту пору, когда и происходило описанное Тайани «сдруживание» полиции с мафией. По происхождению сын кузнеца, Ланца являлся для «правых» символом их морального превосходства над политическими оппонентами. Но едва он принялся гневно отвергать обвинения Тайани, как его слова заглушили крики, улюлюканье и свист. Парламентские дебаты превратились в площадную склоку, отовсюду раздавались оскорбления и брань, кое-где дошло и до рукоприкладства. Тайани оставался на трибуне и молча, все с той же «убийственной усмешкой», наблюдал, как друзья Ланцы выводят бывшего премьер-министра из зала заседаний. Между тем склока выплеснулась в коридоры парламента, и заседание пришлось прервать. , Только на следующий день Тайани смог завершить свою речь суровым приговором: «Сицилийская мафия неуловима и опасна не потому, что она настолько сильна. Она неуловима и опасна, поскольку является инструментом местного управления». В ответ Ланца потребовал создания парламентской комиссии по расследованию обвинений – но политический урон правительству уже был нанесен. Борьба коалиции «правых» за наведение порядка отныне выглядела в глазах избирателей всего-навсего пропагандистской уловкой. Никто больше не верил, что в парламенте политики делятся на сторонников и противников мафии. Чтобы спасти репутацию, итальянские парламентарии поступили так, как поступают члены всех парламентов мира, когда ситуация выходит из-под контроля – инициировали парламентское расследование и создали соответствующую комиссию. При этом итальянский парламент дружно проголосовал за введение на Сицилии мер, сопоставимых с чрезвычайным положением (впрочем, эти меры остались лишь на бумаге). Комиссии вменялось в обязанность изучить «проблему мафии» – и столько всего, связанного с Сицилией еще, что можно было не сомневаться: ничем серьезным мафии это расследование не грозит.

Не удивительно поэтому, что англофилы Франкетти и Соннино не поверили результатам парламентского расследования и решили некоторое время спустя провести собственное. Люди, с которыми Франкетти и Соннино беседовали после того, как парламентская комиссия закончила изучать факты из жизни сицилийского общества, единогласно подтверждали положение дел, озвученное Тайани. К слову, сегодня известно, что шеф полиции Альбанезе, которому грозил арест, бежал с острова и вернулся обратно лишь по настоянию премьер-министра Ланцы, принявшего проштрафившегося чиновника в своем доме и уверившего его в полном содействии. Известно также, что незадолго до отставки Тайани по Сицилии пошли слухи о готовящемся покушении на главного прокурора.

Девять членов парламентской комиссии прибыли на Сицилию зимой 1875-1876 годов. В каждом городе их встречали тепло и радушно, выделяли им сопровождающих и охрану и предоставляли для заседаний и слушаний помещения городских советов. Местные парламентарии использовали проводимые комиссией слушания для того, чтобы доказать абсурдность обвинений Тайани: «Что такое мафия? Начнем с того, что мафия бывает и благодетельная. Это нечто вроде клуба поборников справедливости. Я вполне мог бы оказаться добрым мафиозо. Конечно, я не мафиозо, но всякого уважающего себя и других человека можно назвать добрым мафиозо». Менее циничные политики, адвокаты, полицейские и прочие чиновники, равно как и простые граждане, наподобие доктора Гаспаре Галати, также давали показания перед комиссией. Многие свидетели говорили об интересе мафии к разведению и импорту цитрусовых и об участии мафиози в восстаниях 1860 и 1866 годов. На основе всех этих показаний вырисовывалась внушавшая самые серьезные опасения картина процветания на острове организованной преступности и политической коррупции. В распоряжении итальянских парламентариев оказалось грандиозное количество фактов, подтверждающих существование мафии.

Материалы парламентского расследования так и не были опубликованы. Когда в начале 1877 года настал срок отчета комиссии перед парламентом, коалиция «правых» уже утратила власть. Поэтому политическая востребованность собранных комиссией сведений оказалась нулевой: ни «правые», ни «левые» не стремились на деле разобраться в том, что же представляет собой организованная преступность на Сицилии. (Этим отчасти объясняется и прохладный прием, с которым публика встретила работу Франкетти по «индустрии насилия»).

Отчет парламентской комиссии был оглашен в полупустой палате представителей. Вывод, к которому пришла комиссия, оказался одновременно компромиссным и ошибочным. Мафия в этом отчете характеризовалась как «инстинктивная, брутальная, фанатичная форма солидарности тех лиц и групп из нижних слоев общества, которые предпочитают зарабатывать на жизнь не упорным трудом, а насилием. Эта солидарность побуждает их выступать против государства, против закона и тех, кто надзирает за исполнением законов». Иными словами, в мафии увидели шайку ленивых жуликов, врага государства, а никак не «инструмент местного управления». К 1877 году итальянские политики обладали всеми необходимыми сведениями для того, чтобы бороться с мафией, и всеми стимулами для того, чтобы «забыть» об этих сведениях. Первый этап проникновения мафии в итальянскую политическую систему успешно завершился.

Второй этап начался даже прежде завершения первого – с образованием в марте 1876 года коалиционного правительства «левых». В состав нового кабинета после долгих размышлений вошли и парламентарии от Сицилии, избранные от оппозиции в 1874 году. Министром внутренних дел стал Джованни Никотера, юрист, сражавшийся вместе с Гарибальди и лучше всех остальных разбиравшийся в южно-итальянской политике – по той простой причине, что он был ведущим ее представителем. Никотера вознамерился превратить здание министерства на Пьяцца Навона в эффективную машину для сбора голосов избирателей. Сторонников оппозиции не подпускали к выборам или организовывали полицейское преследование, тогда как сторонникам коалиции «левых» доставались правительственные субсидии и теплые места. В ноябре 1876 года тактика Никотеры принесла «левым» сокрушительную победу – 414 мест в парламенте против 94 у «правых». Сам Никотера победил на выборах в округе Салерно с результатом 1184 голоса против одного у оппонента; хочется верить, что, по крайней мере, семья этого единственного смельчака не пострадала.

К проблемам преступности Никотера подошел с тем же рвением. В 1876 году на Сицилии по-прежнему царила анархия, причем от отсутствия закона страдали не только местные жители, но и иностранцы. Так, 13 ноября 1876 года на окраине горняцкого поселка Леркара Фридди был похищен молодой управляющий компании по добыче серы, англичанин Джон Форрестер Роуз. По сообщению «Тайме», пока не был уплачен выкуп и Роуза не освободили, с похищенным обращались хорошо; впрочем, американская пресса утверждала, что жена согласилась заплатить похитителям только после того, как получила почтой отрезанные уши мужа. Не приходилось сомневаться, что похитители имели связи в зажиточных кругах Палермо, где вращалась миссис Роуз, и что выкуп был передан при посредничестве мафии.

Никотера сознавал, что от него требуется проявить хотя бы видимость деятельности. Сам он не отличался политической изворотливостью: своим возвышением он был обязан масонам и – о чем предпочитали не говорить вслух – каморре, этой неаполитанской мафии. В ситуации же на Сицилии Никотера не ориентировался и не располагал на острове достаточным количеством сторонников. Поэтому он был шокирован, узнав от помощников о том, сколь крепки связи сицилийской мафии с местными политиками и сколь сильно влияние мафии на полицию и суды. Никотере пришлось признать, что сицилийские богачи «погрязли в компромиссах с мафией».

Через месяц после похищения Роуза, не позаботившись о том, чтобы ввести меры, на которых двумя годами ранее настаивали «правые», Никотера назначил в Палермо нового префекта, наделив того полномочиями по организации очередной кампании беспощадной борьбы с преступностью. Как это происходило при «правых», города и деревни окружались по ночам солдатами, подозреваемых депортировали в массовом порядке. Как и при власти «правых», эти репрессии вызвали публичное недовольство ряда сицилийских политиков, включая друга «секты» барона Турризи Колонну. И по примеру своего предшественника Ланцы, Никотера воспользовался репрессиями, чтобы расправиться с теми, кто казался ему подозрительным, и привести к покорности потенциальных союзников. Когда один сицилийский землевладелец, которого подозревали в тесных контактах с мафией, опубликовал в газете открытое письмо с критикой методов Никотеры, последовал арест брата издателя газеты; арестованного освободили лишь после того, как заручились обещанием издателя впредь не публиковать «непроверенных» материалов.

Кампания «правых» завершилась неудачей, а вот Никотера, как ни удивительно, преуспел. В ноябре 1877 года, через год после своего назначения на должность, он заявил о полной победе над «бандитами», терроризировавшими Сицилию с 1860 года. Удалось даже застрелить человека, похитившего несчастного мистера Роуза. Причина успеха Никотеры состояла в том, что он предложил сицилийским политикам взаимовыгодную сделку: благожелательное отношение правительства в обмен на отказ от сотрудничества с бандитами. Под «бандитами» имелись в виду мафиози, создававшие проблемы правительству или не пользовавшиеся «нужным» политическим покровительством. Политиков попросили удостовериться в том, чтобы их друзья из индустрии насилия соблюдали приличия и не превышали политически допустимый уровень таких преступлений, как похищения и убийства. Под преследование при окончательном «умиротворении» острова подпадали только исполнители наиболее жестоких преступлений. В ознаменование заключения сделки семьдесят городских и деревенских советов провинции Палермо прислали письма в поддержку усилий Никотеры и полиции. Эта демонстрация всенародной любви была, возможно, организована префектом Палермо, однако из нее следовало, что через семнадцать лет после вторжения Гарибальди на Сицилию во имя объединения Италии между Римом и Сицилией наконец-то достигнуто политическое согласие.

Через месяц после объявления о триумфальной победе над «бандитами» Никотера ушел в отставку. Деспотичность, которую он выказывал во всем, делала его одновременно угрозой и очевидной жертвой интриг внутри коалиции. Однако с его уходом расследования деятельности мафиозных группировок не прекратились. До суда дошли такие дела, как преступления банды «ступпагьери» («фитилеров») в Монреале, «братьев» из Багьерии, шайки «Фонтана нуова» в Мизильме-ри и банды мельников-вымогателей из Палермо. (История одной из банд – «Фрателланца», то есть «братства» из Фавары – рассказывается в следующей главке.)

Картина, складывавшаяся на основании этих расследований, была ожидаемо противоречивой. Некоторые pentiti давали настолько откровенные показания, что двое из них были убиты. Однако на каждое показание, подтвержденное, так сказать, посмертно, немедленно находилось другое, вызывавшее сомнение близостью свидетеля к власть предержащим; кое-кого из подследственных спасали от преследования важные политические фигуры. Одни полицейские ревностно – порой даже чересчур – добывали факты против мафии, другие прилагали все усилия, чтобы эти факты исказить или вообще устранить из рассмотрения. Поэтому и приговоры варьировались от признания невиновности подсудимых, как в случае со «ступпагьери», до смертной казни, как в случае с cosca Пьяцца Монтальто с юго-восточной окраины Палермо – двенадцать членов этой банды были повешены в 1883 году. Отдельные высокопоставленные подозреваемые, задержанные как пособники организованной преступности, сумели избежать наказания. Многих же мафиози репрессии вообще не коснулись – у них имелись «нужные» политические покровители.

Суды в конце 1870-х- начале 1880-х годов следовали один за другим, и постепенно становилось ясно, что сделка, заключенная Никотерой, вполне себя оправдывает. Римские чиновники вели дела с сицилийскими политиками, опиравшимися на поддержку мафии. Мафиози мало-помалу становились частью новой политической реальности. «Люди чести» продолжали заниматься рэкетом и прочим преступным бизнесом, но они также усвоили, что для выживания мафии все более и более актуальным становится наличие политических связей. Сицилийские политики получили шанс, в котором им так упорно отказывали «правые»: они вступили на национальную арену, оказались наконец участниками того загадочного подковерного процесса, который определял, сколько власти и привилегий будет отпущено провинциям из Рима. Вдобавок коалиция «левых» расходовала на Сицилию гораздо больше средств, чем «правые», – на строительство дорог, мостов, гаваней, больниц, психиатрических лечебниц и школ, на проведение канализации и уборку мусора. Все эти действия сулили политикам и преступникам постоянный доход и укрепление власти. Мафиози быстро поняли, что «левые» также намереваются использовать их в качестве «инструмента местного управления», но немного иначе, чем «правые». Если «правые» стремились подчинить Сицилию штыками, «левые» предпочитали «борзых щенков». При «левых» мафия и политики, с нею связанные, стали все глубже запускать руки в государственный карман.

Сделка, заключенная Никотерой, создала прецедент, на который итальянское правительство так или иначе опиралось в управлении Сицилией на протяжении сорока лет. Даже сегодня мафия претендует на то, чтобы считаться «инструментом местного управления». При этом, как и в 1875-1877 годах, «люди чести» не вмешиваются в политику и крайне редко поддаются искушению изменить итальянский политический вектор. Гораздо чаще они приспосабливаются к обстоятельствам, заключая сделки с политиками любой партийной принадлежности.

В начале девятнадцатого столетия на золотистых холмах внутренней Сицилии начали появляться бледно-желтые пятна. Остров обладал своего рода природной монополией на один из основных материалов промышленной революции – серу, которую использовали в производстве множества товаров, от фунгицидов и удобрений до бумаги, пигментов и взрывчатки. Равнины и холмы юго-западных провинций Агриженто и Каль-танисетта перекапывались в поисках серы, залегавшей под землей толстыми пластами. Походило на то, будто начали, наконец, проявляться симптомы некоего геологического заболевания. В тех местах, где добывали серу, нередко можно было углядеть призрачный голубоватый дымок над calcaroni – нагромождениями породы, из которой выпаривали коричневую жидкость. Дым отравлял окрестные земли и губил здоровье животных и людей. А работа на серных копях была сущим адом: обмороки случались постоянно, любой пожар приводил к тому, что люди задыхались от ядовитых паров сернистого газа. В 1883 году на копях погибло сто человек – и это считалось в порядке вещей.

Серные копи Сицилии клеймились позором в национальной прессе – и не только из-за ущерба, которому подвергалось здоровье рабочих. Итальянское общественное мнение более всего было озабочено здоровьем мальчиков, самым младшим из которых было по семь-восемь лет; их нанимали, чтобы возить породу от разреза к calcaroni. Жизнь этих детей представляла собой настоящий кошмар: мизерную плату забирали родители, а ребятишкам в награду за труды изредка доставались кружка с вином или окурок сигары. Огромные корзины с камнями деформировали позвоночник. Вдобавок непредвзятые свидетели упоминали о «диких инстинктах злобы и аморальности»; на серных копях процветала педерастия.

В марте 1883 года в Фаваре- городке в самом центре «Серного края» недалеко от юго-западного побережья Сицилии – в полицию обратился железнодорожный служащий, который заявил, что его пригласили вступить в тайное республиканское общество под названием «Фрателланца», то есть «братство». Пригласил его некий строитель, сообщивший, что в братстве приняты особые опознавательные знаки, которые следует изучить, дабы не подвергнуться случайному нападению других членов общества. В этих словах служащий ощутил угрозу для себя и предположил, что за «братством» скрывается криминальная организация.

Эти показания были даны после того, как Фавара несколько недель пребывала в страхе. Все началось вечером 1 февраля, когда двое в капюшонах застрелили мужчину близ таверны, где праздновалось крещение новорожденного. Полиция предположила, что стрельба стала результатом ссоры в таверне, а то обстоятельство, что никто из участников праздника не смог опознать убийц, истолковала как соучастие в преступлении. В итоге все, кто находился в таверне, были арестованы.

По Фаваре между тем гулял слух, что убитый являлся членом преступного синдиката. На следующий день этот слух получил подтверждение – за городом было обнаружено тело члена конкурирующей шайки. Его убили выстрелом в спину и отрезали ему правое ухо. Внезапно Фавара очутилась на грани гражданской войны. В последующие дни члены обеих групп старались не выходить на улицы поодиночке, держались настороженно и не выпускали из рук оружие. Но затем напряжение неожиданно спало, кровопролитная стычка так и не состоялась. Лишь когда в участок обратился железнодорожный служащий, полиция сумела реконструировать события.

За период с марта по май 1883 года в Фаваре и окрестностях было арестовано более двухсот человек. Одного из лидеров «Фрателланцы» задержали в разгар обряда посвящения двух новых членов. Поразительно – он имел при себе текст устава криминальной организации. На допросе он показал, что члены «братства» тянули жребий, чтобы решить, кто из них совершит убийство, спланированное боссами. Последовали и другие признания. Из дальних гротов, высохших колодцев и заброшенных разрезов доставались скелеты жертв. Были обнаружены другие копии устава «братства» и схема организации.

Суд над членами «Фрателланцы» в 1885 году проходил в переоборудованном помещении церкви Святой Анны в Агри-женто. На скамье подсудимых, скованные друг с другом, выстроились четырьмя рядами сто семь обвиняемых. Многие отрицали свою вину, ссылаясь на то, что прежние показания были получены под пытками. Впрочем, тактика не сработала: «братьев» признали виновными и приговорили к тюремному заключению. Это был редкий успех в борьбе правосудия с мафией.

Расследование данного дела позволило полиции узнать много интересного о криминальной организации, сложившейся за пределами Палермо, в «Серном крае» провинций Агри-женто и Кальтанисетта. Следователи представили суду многочисленные доказательства преступной деятельности «братства», но не смогли – или не захотели – оценить степень влияния этой организации на жизнь Фавары. Сегодня можно с уверенностью говорить о том, что «братство» было куда более сложной и опасной организацией, нежели рассудили власти. В том, что мафия так долго продержалась в «Серном крае» и в остальной Западной Сицилии, отчасти виновато именно государство, недооценившее степень угрозы.

Полиция узнала о «братстве», когда ему едва исполнилось несколько недель. Оно сложилось на встрече боссов двух криминальных группировок Фавары, которые сошлись, чтобы обсудить всплеск насилия в городе после убийства у таверны. Как ни удивительно, учитывая интересы на кону и жестокость обеих сторон, на встрече было не только достигнуто перемирие, но и заключено соглашение об объединении.

Устав «братства» был старше его самого: обе банды этим правилам следовали еще с тех пор, когда они действовали по отдельности. Всякому, наслышанному об истории доктора Галати и мафии Удиторе, эти правила покажутся чрезвычайно знакомыми. Вот, к примеру, ритуал посвящения: кандидату укалывают палец, чтобы размазать кровь на святом образе. Когда образ сжигается, посвящаемый произносит клятву: «Клянусь своей честью хранить верность Братству, как Братство верно мне. И как горит этот святой с несколькими каплями моей крови, так и я готов сгореть и пролить свою кровь за Братство. Как этот пепел и эта кровь уже никогда не вернутся в прежнее состояние, так и я никогда не покину Братство». В организации насчитывалось около пятисот членов, завербованных из поселений в окрестностях Фавары, поэтому «братству» требовался и ритуал опознания. Подобно ритуалу Палермо, разговор начинался с больного зуба. (В докладе главного прокурора Палермо министру юстиции в 1877 году утверждалось, что этот ритуал принят на острове повсеместно.)

Структура «братства» во многом напоминала структуру Коза Ностры, описанную столетие спустя Томмазо Бушеттой. Организация делилась на decine- десятки; у каждой десятки имелся руководитель, известный только своим подчиненным и верховному боссу.

Следователи также выяснили, что отношения между членами «братства» считались более священными, чем кровные узы. Один из фаварских мафиози, Розарио Алаимо, рассказал полиции, как «братья» вызвали его в таверну, чтобы сообщить, что его племянник оказался предателем; ему предоставили выбор между убийством племянника и собственной смертью. Он выбрал первое, причем страх заставил его произнести тост: «Вино сладко, но человеческая кровь слаще». Несколько дней спустя он помог заманить племянника в ловушку, и тот был убит. В доказательство своих слов Алаимо отвел полицейских к полуразрушенному замку, где спрятали тело убитого. По возвращении в камеру он повесился. Говорили, что он хотел покончить с собой способом, наиболее близким к тому, которым расправились с его племянником, – а юношу задушили удавкой.

Даже сегодня мафия прилагает немалые усилия к тому, чтобы в полной мере использовать преимущества кровного родства. Поскольку родственные узы помогают крепить единство семьи, в организацию часто принимают племянников, братьев и сыновей мафиози. Однако привязанность к родственнику может быть и дестабилизирующим фактором, если она мешает выполнению первого правила мафиозного устава – подчинению capo. Поэтому мафиози вынуждены время от времени доказывать, чему в жизни они привержены более всего. Если у мафиозо есть брат, тоже «человек чести», и если этот брат нарушает устав, мафиозо, вероятнее всего, предложат тот же трагический выбор, который «братья» предложили Алаимо – убить брата своими руками или погибнуть вместе с ним. Кровные узы важны, но преданность «фирме» важнее. Для некоторых «людей чести» убийство члена семьи становится даже предметом гордости. Как похвалялся в 1980-е годы мафиозо Сальваторе «Тортуччо» Конторно: «Я единственный, кто моет руки в собственной крови».

Сходство устава «братства» с правилами cosche из Палермо поражало следователей еще в 1883 году, но, как представляется, важность этого обстоятельства ускользнула от внимания криминалистов той поры. Фаваро и Палермо находятся на противоположных побережьях острова, их разделяет сотня километров гористой местности и ужасных дорог. Тот факт, что мафия в обоих городах придерживалась схожих правил, объясняется, быть может, совместным нахождением главарей «братства» и бандитских боссов Палермо в тюрьме на острове Устика. Именно в тюрьме они познакомились, и фаварцев, вполне вероятно, приняли в мафию. После освобождения они, естественно, продолжали поддерживать контакты с мафиози из других областей Сицилии. Чтобы стать мафиозо, требовалось вступить в местную шайку, после чего перед человеком открывались широчайшие возможности для установления связей в преступном мире.

Следователи сочли обряды, связывавшие членов фаварского сообщества в единое целое, «примитивными». Они полагали, что побудительными мотивами деятельности «братства» являлись «первобытные инстинкты» вендетты и омерты. Один из магистратов писал о «варварском мистицизме» обряда посвящения; тост, которым Алаимо согласился убить собственного племянника, этот человек охарактеризовал как «чистой воды каннибализм».

Слова «примитивный», «дикарский», «отсталый» как нельзя лучше выражают слепоту итальянского общества девятнадцатого столетия по отношению к мафии. В данном случае они способствовали отвлечению внимания следователей от роли, которую «братство» вне всякого сомнения играло в экономике провинции. Из ста семи человек, осужденных за участие в преступном сообществе, 72 работали на добыче серы. Среди них были как простые рабочие, так и инспекторы, и даже владельцы мелких разрезов. Этот совместный деловой интерес, по всей видимости, объясняет ту легкость, с которой две соперничающих банды объединились во «Фрателланцу»: экономическая рациональность одолела жажду мести. Следствие также раскрыло сеть покровителей «братства» – землевладельцев, аристократов, бывших градоначальников… Никто почему-то не поинтересовался, с какой стати эти люди решили облагодетельствовать своим покровительством «дикарей».

Несмотря на свою поистине адскую сущность, серные разработки на Сицилии велись с применением не менее сложных производственных технологий, чем на плантациях цитрусовых. Мальчики, с которыми обращались немногим лучше, чем с бессловесным скотом, находились в самом низу длинной лестницы подрядчиков и субподрядчиков. Земельное дворянство сдавало территории в аренду предпринимателям, те нанимали инспекторов за процент от выработки, инспекторы же находили маркшейдеров, охранников и старателей. Чем длиннее становилась цепочка, тем равномернее распределялись риски производства товара, пользовавшегося международным спросом.

Старателям – их называли «добытчиками» – платили сдельно. Именно они подряжали ребятишек. Они славились своим упорством, буйным характером и склонностью к шумным попойкам и ссорам с нередким летальным исходом. По меркам того времени (и места, где велись работы) их никак нельзя назвать бедняками; в известном смысле они были предпринимателями. Некоторым из них подчинялись трое-четверо менее удачливых. Многие не упускали случая щегольнуть своим добытым тяжким трудом положением. Англичанка, вышедшая замуж за сицилийского землевладельца из «Серного края», оставила нам такой портрет типичного старателя: «Одевается он весьма вычурно, и по воскресным дням можно видеть, как он вышагивает по улице в изящном черном сюртуке, в высоких лакированных сапогах с отворотами и в широком черном, с зеленой оторочкой плаще с капюшоном». (Неясно, были ли плащи с капюшонами, которые носили члены «братства», знаком принадлежности к обществу или признаком достатка старателей – или тем и другим одновременно.)

Конкуренция в добыче серы была крайне высока. И, как это повелось в Западной Сицилии, конкуренция неизбежно порождала насилие. На каждой ступеньке иерархической лестницы, от землевладельца до последнего старателя, организованное насилие и умение им пользоваться считались важнейшим экономическим преимуществом. Предприниматели, управляющие, инспекторы, охранники и старатели образовывали картели, чтобы выжить конкурентов. Как и лимонные плантации вокруг Палермо, серные копи стали настоящим рассадником преступности.

Если отказаться от порочной, по своей сути «дикарской», теории, дело «Фрателланцы» может дать нам представление о том, как складывалась в мафии фигура крестного отца. Отнюдь не случайно убийство, после которого возникло «братство», было осуществлено на праздновании крещения новорожденного. Убить человека на таком празднике – значит уязвить гордость не только семьи убитого, но всей конкурирующей банды. Вот почему это убийство вызвало столь жестокую реакцию – выстрел в спину и отрезание правого уха.

На Сицилии, как и в Южной Италии в целом, крестины важны не столько потому, что новорожденный становится членом общества, сколько из-за того, что благодаря им в семью вступает новый крестный. Обряд крещения делает отца ребенка и крестного отца compari – «со-отцами». Это чрезвычайно знаменательное событие: даже братья, ставшие compari, вынуждены отказаться от привычного «tu» («ты») и перейти на официальное «voi» («вы»). До конца своих дней «со-отцы» обязаны выполнять просьбы друг друга – просьбы какого угодно свойства. Крестьяне и старатели любили рассказывать о страшных муках, которым Иоанн Креститель, святой покровитель compari, подвергает тех, кто предает своих «со-отцов».

Этот социальный институт, известный под названием сот-paratico, действует, образно выражаясь, наподобие клея – он расширяет кровные узы, обеспечивает дружбу, мир и сотрудничество. Двое схватившихся на ножах вполне могли отказаться от кровопролития и стать compari, дабы избежать стычки, способной нанести урон семьям обоих. Батрак мог пригласить в крестные своему ребенку влиятельного человека, пообещав ему послушание и верность в надежде на возможные милости. Удачный выбор крестного отца для ребенка мог принести работу на серных копях, земельный участок в аренду, ссуду или милостыню.

Впрочем, положение крестного отца обязывало ко многому. Сицилийское выражение «fari i сотрап» («вести себя как со-отец») означает также человека, готового участвовать в противозаконном предприятии, помогать совершить преступление. Связь между сотрап скрепляет общество, но она также объединяет людей криминальными интересами. Мафиози часто скрепляют узы внутри организации, становясь сотрап. Старших «людей чести» иногда именуют «крестными отцами» в знак уважения, поскольку этот статус является исключительно значимым в обществе. Даже сегодня мафиозный крестный отец участвует в посвящении кандидата (его рождении в качестве мафиози), как compare участвует в крещении новорожденного.

Мафия с самого начала использовала весьма изощренные методы проникновения в сицилийскую экономику – и не менее изощренные способы восприятия и адаптации тех традиций верности в сицилийской культуре, которые могли пригодиться для ее смертоносных целей. Другими словами, мафия никогда не была «отсталой», сколько бы ни утверждали обратное.

К моменту обнаружения фаварского «братства» феномен мафии успел сойти с первых полос газет и очутился в тихой области академических изысканий. Главный прокурор Фава-ры отправил свой отчет в академический журнал «Архивы психиатрии, криминальной науки и криминальной антропологии по изучению психики душевнобольных и преступников». Редактором этого журнала был выдающийся криминалист Чезаре Ломброзо, который за пределами Италии считался наиболее знаменитым итальянским интеллектуалом своего времени. Славу ему принесла работа «Преступный человек», впервые опубликованная в 1876 году. В этой работе он выдвигал тезис о том, что преступников можно идентифицировать по определенным физическим недостаткам – отсутствию ушных мочек, низкому лбу, длинным рукам и тому подобному. Он назвал эти недостатки «криминальными признаками». Согласно Ломброзо, наличие криминальных признаков доказывает, что преступники – всего лишь биологические анахронизмы, случайные рудименты человеческой эволюции. Вот почему они выглядят как «дикари», то есть представители неевропейских народов, и даже как животные. Что касается неевропейцев, они, по мнению Ломброзо, стоят на более низкой ступени расовой лестницы и потому преступны по природе. Доводя собственную логику до абсурда, Ломброзо делал вывод, что животные – поголовно преступники.

Ныне нелепость теории «криминальной антропологии» более очевидна, чем во времена Ломброзо. Итальянцы, граждане новообразованного и потому слабого государства, с самого объединения страны столкнулись с всплеском криминальной активности. В результате многие из них приняли теорию Ломброзо, из которой следовало, что Италия не виновата в разгуле преступности (биология – отличный козел отпущения). Предлагая читателям своего рода политическое утешение, «Преступный человек» (и его откровенно расистское продолжение «Женщина: проститутка и преступница») одновременно потакал вкусам публики иллюстрациями, на которых приводились «преступные» уши, «преступные» гениталии и так далее. А тем, кто собирался на его лекции в Туринском университете, Ломброзо – коротконогий и толстый, похожий на белку человечек – демонстрировал криминальные признаки на телах заключенных, которых специально привозили из местной тюрьмы.

Отношение Ломброзо к мафии сформулировано в его работах довольно расплывчато. Он приписывал возникновение мафии совокупности причин – расовой предрасположенности, погоде, «социальному гибридизму» (что бы это ни означало) и даже политике монашества, поощрявшего безделье бесплатной раздачей еды попрошайкам. У его теории нашлось множество противников, указывавших, что выкладки Ломб-розо противоречивы и не подтверждаются фактическими данными. Однако многие из этих критиков серьезно недооценивали мафию. Они полагали, что корни преступности следует искать в социальных проблемах. Бедность заставляет крестьян и рабочих формировать преступные сообщества. Мафия, следовательно, примитивна – с точки зрения социума. Она существует только потому, что Сицилия задержалась в средневековье. Некоторые левые мыслители называли фаварское «братство» древним прообразом профсоюза. Они считали, что экономическая модернизация и развитие рабочего класса вскоре положат конец всем проявлениям социальной отсталости, и мафии в том числе. (Эта иллюзия до сих пор продолжает будоражить воображение представителей левого крыла.)

В 1880-е годы в полицию пришло новое поколение, вдохновленное идеями научной криминологии и социального прогресса и приступившее к созданию новой системы противодействия преступности. Одним из этих полицейских был последователь Ломброзо Джузеппе Алонджи. В своей книге «Мафия в ее проявлениях и действиях» (1886) он уделил пристальное внимание этнической психологии сицилийцев. По Алонджи, им свойственен «бескрайний эгоизм», «чрезмерное самоуважение», «склонность к насилию, презрительное высокомерие и ненависть, не иссякающая до тех пор, пока не осуществится вендетта». Алонджи не верил, что подобного рода люди способны создать криминальную ассоциацию, живущую по четким правилам. Мафия, полагал он, – не более чем ярлык, кличка, которой окрестные селяне наделили разрозненные, самодостаточные cosche, и примером такой семьи может служить фаварское «братство». Возможно, Алонджи справедливо отвергал мысль о том, что мафия возникла централизованно. Однако он ошибался, отрицая гипотезу о том, что местные cosche являются частью широкой преступной сети.

Несмотря на свои ломброзианские предрассудки, Алонджи отличался острым зрением и подмечал все несообразности в поведении людей, населявших области острова, пользовавшиеся особо дурной репутацией. Он писал, что в деревнях вокруг Палермо деньги текут рекой. Мужчины носят дорогие шляпы, сапоги и перчатки, на шеях у них толстые золотые цепи, а на пальцах – золотые же кольца и перстни. Женщины по воскресеньям надевают шелковые платья и шляпки с перьями. В праздничные дни столы буквально ломятся от еды. Семьям врачей, инженеров, чиновников и не снился тот раблезианский размах, которым кичатся люди, стоящие ниже их по своему положению в обществе.

Алонджи также отмечал, что в этих деревнях очень успешно ведут свои дела ростовщики. Впрочем, как писал десятилетием ранее в своем меморандуме о cosca из Удиторе доктор Галати, по-настоящему богаты только мафиозные боссы. «Большинство безрассудно тратит плоды воровства. Они расточают неправедно добытое, проводят время в дебошах, обжорстве, пьянстве и самом мерзком разврате». Однако в словах и повседневном поведении «людей чести» эти «излишества» никак не отражаются.

«Они одарены богатым воображением и живут бурно; их язык своеобычен, сладкозвучен, полон образов. Но язык мафиози сух, трезв, рационален… Фраза lassalu iri («пусть его») имеет крайне презрительное значение, которое приблизительно можно истолковать так: "Дорогой мой, тип, с которым ты связался, – полный идиот. Выбирая его в качестве врага, ты теряешь достоинство"… Другая фраза, be' lassalu start («да ладно») кажется похожей, но имеет совершенно противоположное значение. Она означает: «Этот человек заслуживает, чтобы ему преподали урок. Но пока еще рано. Подождем. Потом, когда меньше всего будет этого ожидать, он свое получит…» Настоящий мафиозо одевается скромно, держится с братским радушием, говорит вежливо. Порой он выглядит наивным и внимает вам с открытым ртом. Он терпеливо сносит угрозы и побои – а вечером убивает».

Книга помогла Алонджи сделать умопомрачительную карьеру. Убежденность в том, что мафия – «банда дикарей», и тот факт, что он всегда скрывал свои связи среди политиков, полицейских и магистратов, вероятно, имеют определенное отношение к его карьерному успеху.

Трепетное отношение Италии к сицилийским «дикарям» нашло выражение и еще в одном сочинении, одновременно более снисходительном к мафии и куда более зловещем по своим последствиям. За четыре десятка лет до Первой мировой войны худощавый и высоколобый доктор Джузеппе Пит-ре объезжал Палермо и городские окрестности в видавшем виды экипаже, служившем ему передвижным кабинетом – все свободное пространство загромождали книги и бумаги. Питре собирал народные поговорки и пословицы, сказки и песни, изучал обычаи и записывал суеверия. Называвший себя «демопсихологом» (от греческого «демос» – «народ»), Питре составлял портрет народной сицилийской культуры. Результатом его изысканий стал богатейший архив исчезающей «первобытной» духовности. Почти все теории касательно сицилийского фольклора с конца девятнадцатого столетия восходят к этому архиву; в нем содержатся почти все стереотипы относительно сицилийского характера.

Вот как профессор «демопсихологии» определял в 1889 году мафию:

«Мафия – не секта и не ассоциация, она не имеет ни правил, ни уставов… Мафиозо – не вор и не преступник… Мафия – это осознание собственного бытия, преувеличенное представление о собственной силе… Мафиозо – тот, кто всегда выказывает уважение и получает его. Когда ему наносят обиду, он не прибегает к помощи закона».

Через год после публикации труда Питре состоялся оглушительный триумф оперы «Cavalleria Rusticana»; наверняка Питре ощутил свою причастность к этому триумфу. Опера, явившая миру миф о деревенском рыцарстве, основывалась на рассказе и одноактной пьесе ведущего сицилийского автора той поры Джрванни Верга, который многое заимствовал из исследований Питре. Пускай пропущенная через восприятие других Сицилия, воплощенная в музыке Масканьи, была во многом Сицилией Питре.

После публикации своего труда Питре надолго сделался талисманом сицилийских гангстеров и их юристов; данное им определение мафии цитировалось даже в середине 1970-х годов в суде внушавшим ужас боссом мафии Корлеоне Лучано Лед-жо. Маловероятно, что Питре состоял в мафии. Однако в год первой постановки «Cavalleria» (1890) он сотрудничал в Палермо с местным парламентарием, которого характеризовал как «истинного джентльмена… удивительно прямого и честного администратора». Этот «честный администратор» на самом деле был не кем иным, как самым знаменитым мафиози рубежа столетий, человеком, опровергшим все теории об «отсталости» мафии. Его звали дон Раффаэле Палиццоло. Когда сведения о деятельности дона Раффаэле стали достоянием общественности, последняя с изумлением выяснила также, насколько глубоко проникла мафия в итальянскую политическую систему – в то время, когда страна настойчиво убеждала себя, что «люди чести» – обыкновенные «дикари».

Дон Раффаэле Палиццоло принимал своих клиентов в собственном доме – Палаццо Виллароза на виа Руджерио Сеттимо в Палермо. Они приходили с цветами и подарками, а он встречал их в постели, с наброшенным на плечи одеялом. Одни пытались устроиться на работу от городского совета, другие, магистраты и полицейские чиновники, жаждали перевода, новой должности или повышения оклада. Третьи нуждались в разрешениях на ношение оружия или в защите от преследований полиции. Городские чиновники претендовали на теплые места в комитетах и комиссиях, школьники и студенты университета приходили извиняться за упущения в учебе.

Дон Раффаэле не отличался высокомерием и внимательно выслушивал каждого просителя; затевал беседу, расспрашивал о здоровье родственников, выказывал сочувствие и обещал поддержку. Аудиенции продолжались и когда он вставал с постели, умывался, совершал ежедневный обряд завивания кончиков усов, облачался в длинный и чуть тесноватый двубортный сюртук, который итальянцы называют «редингот» (от английского riding coat).

Днем Палиццоло занимался своими делами и оказывал благодеяния. Он был землевладельцем, арендодателем, членом местного совета и совета области, состоял в правлениях фонда призрения и банка Палермо. Кроме того, он надзирал за фондом здравоохранения торгового флота и возглавлял администрацию дома для умалишенных. Как и подобало члену парламента, он неуклонно поддерживал линию правительства – какая бы партия ни находилась у кормила власти.

Утренние приемы в доме Палиццоло, продолжавшиеся на протяжении сорока лет, отличались своеобразной изысканностью. Однако в подобного рода покровительстве, в этих отношениях патрона с клиентами не было ничего сугубо мафиозного или сугубо сицилийского. Те же отношения (если не сказать механизмы) можно и по сей день наблюдать в действии в различных уголках Италии, не говоря уже о других странах мира. Принцип «ты – мне, я – тебе» продолжает применяться на практике: политики и государственные чиновники используют общественные ресурсы – рабочие места, контракты, лицензии, пенсии, гранты – по собственному усмотрению, распределяя эти привилегии среди собственной клиентуры.

Патронаж, протекционизм и коррупция отнюдь не являются отличительными чертами мафии. На самом деле мафия вряд ли возникла бы, не попытайся (не важно, каким образом) современное государство установить на Сицилии закон и порядок. Другими словами, мафия не сама по себе выросла из царившей на острове вседозволенности. В мире найдется немало мест, где процветает политическая коррупция, но далеко не везде это привело к появлению преступных сообществ, подобных мафии. А наличие «патронажного фактора» в политике вовсе не означает, что можно не принимать во внимание такие основополагающие феномены, как экономика, демократия и внешняя политика. Палиццоло безусловно состоял в тесном контакте с мафией, но могущество последней невозможно оценить, пренебрегая фактором политического покровительства, ярким представителем которого являлся дон Раффаэле.

Патронаж – дело не дешевое. До 1882 года стоимость услуг была относительно низкой: лишь около 2 процентов населения – все взрослые мужчины, владевшие собственностью, – имели право принимать участие в политических процессах на территории Италии. Электорат любого избирательного округа вполне мог состоять из нескольких сотен человек; в подобных обстоятельствах пятьдесят голосов, принадлежавших Антонино Джаммоне, играли принципиальную роль. В 1882 году ситуация изменилась – право голоса приобрела уже четверть взрослого мужского населения страны. Приближалась эра массовой политики. Выборы внезапно сделались дорогим удовольствием. Перед политиками и перед мафиози открывались новые возможности – сопряженные с новыми рисками.

Дон Раффаэле Палиццоло сориентировался в новых обстоятельствах и посвятил жизнь оказанию благодеяний. Список последних изобилует в том числе и сомнительными делами: дон Раффаэле мошенничал с государственными средствами, покровительствовал бандитам, не гнушался прибегать к их услугам, выступал на суде в защиту мафиози. Сердцем его владений был палермский пригород Виллабате, а сами владения простирались далеко на юго-восток, захватывая Каккамо, Термини Имерези и Чефалу. Он был покровителем cosca из Виллабате, почетным гостем на пирушках мафиози, тем человеком, который помогал им превратить город в перевалочный пункт контрабанды домашнего скота, каковой перегоняли из внутренних областей острова на побережье. Кроме того, дон Раффаэле обладал достаточной поддержкой в самом Палермо и его окрестностях, чтобы в 1890-х годах трижды избираться в итальянский парламент.

Разрешения на ношение оружия – показательный пример того, каким образом люди наподобие Палиццоло вступали в контакты с мафией. Эти разрешения возможно было получить только при поручительстве уважаемого гражданина – например, политика. Разумеется, мафия не могла упустить такую возможность. И чем ближе становились очередные выборы, тем более регулярными делались контакты. По приказу министра внутренних дел префект полиции отзывал все выданные ранее разрешения, дабы политическое противостояние не обернулось кровопролитием; таков был предлог, на деле же разрешения отбирались, чтобы оказать влияние на результаты выборов. Возвращение лицензий проводилось лишь на основании предъявляемых кандидатами рекомендательных писем федерального правительства, и политики обменивали подобные письма на взносы в избирательный фонд, голоса или иные услуги.

Могущественным союзником дона Раффаэле и ему подобных была раздробленность итальянской политической системы. В истории Италии практически невозможно отыскать сколько-нибудь продолжительный период времени, на протяжении которого страну не раздирали бы противоречия многочисленных клик и политических групп. При жизни дона Раффаэле эта раздробленность проявлялась как на самом верху, так и в национальных ассамблеях и городских советах провинциальных городов. Искусно лавируя между группами выразителей различных интересов, «стратегические меньшинства», к которым, в частности, принадлежали политики от мафии, имели все шансы оказывать прямое влияние на ситуацию в стране.

Сложись обстоятельства иначе, Италия в конце девятнадцатого столетия не сумела бы породить таких типов, как дон Раффаэле, – им не хватило бы политического мужества, чтобы выступить на национальную арену. Поддержка сицилийских парламентариев обеспечивала очередному коалиционному правительству от силы несколько месяцев пребывания у власти. Однако в 1890-х годах страну охватил кризис настолько серьезный, что стало казаться – о единой Италии можно забыть. Политическая анархия поставила на грань катастрофы и мафию – впервые со времени ее возникновения.

В 1892 году обанкротились две ведущие кредитные организации. Позднее, в том же году выяснилось, что Вапса Roтапа, один из немногих банков, обладавших правом печатать деньги, активно занимался подделкой денежных знаков: были обнаружены многочисленные банкноты с одинаковыми серийными номерами. Деньги же поступали ведущим политикам страны, которые использовали эти средства для финансирования собственных избирательных кампаний. Слабость лиры привела к массовому вывозу металлических денег: серебро и даже бронза сделались такой редкостью, что общества взаимопомощи и ассоциации лавочников в Северной Италии стали выпускать собственные заменители денег. Экономика находилась в полном упадке, поэтому события в банковской сфере грозили обернуться коллапсом финансовой системы. В январе 1894 года на Сицилии было объявлено чрезвычайное положение, поскольку на острове начались кровопролитные столкновения между батраками, рабочими и землевладельцами. В том же году была официально запрещена деятельность Социалистической партии.

При премьер-министре Франческо Криспи, выходце, с Сицилии, правительство отреагировало на нарастающий кризис наихудшим из возможных способов – организовало колониальную экспедицию в Эфиопию. Итог был неизбежным. В марте 1896 года в битве при Адове итальянский экспедиционный корпус численностью в 17 500 человек (итальянцы и местные аскари) был наголову разгромлен лучше вооруженной и лучше подготовленной эфиопской армией численностью в 120 000 человек. Это было самое громкое поражение из тех, которые довелось потерпеть европейским колонизаторам. Пятьдесят процентов состава экспедиционного корпуса погибли, были ранены или угодили в плен и подверглись ритуальному кастрированию.

Страна продолжала идти от кризиса к кризису. В мае 1898 года военное положение было введено даже в Милане, экономической столице Италии, и солдаты расстреляли минимум восемьдесят горожан. По подозрению в том, что бунтовщики укрываются в стенах монастыря капуцинов, по монастырю открыли артиллерийский огонь. Когда дым развеялся, в развалинах монастыря нашли лишь нескольких монахов вкупе с нищими, дожидавшимися своего бесплатного супа.

Через месяц после событий в Милане новым премьер-министром был назначен человек с армейским опытом – генерал Луиджи Пеллу, служивший королю с юношеских лет. Сегодня о генерале принято отзываться нелестно, поскольку его пребывание у власти совпало с попыткой проведения в стране реформ авторитарного толка; эти реформы предусматривали ограничение свободы слова, запрещение профсоюзов в государственных учреждениях и возможность ареста подозреваемых без санкции суда. Тем не менее Пеллу по меркам своего времени вовсе не был отпетым реакционером. Он возглавил правительство, рассчитывая положить конец политическим смутам в молодом государстве и привести Италию к примирению и спокойной жизни. Одним из пунктов его программы было уничтожение коррупции на Сицилии. Для осуществления этого пункта в августе 1898 года генерал Пеллу назначил нового шефа полиции Палермо, наделив последнего инструкциями относительно борьбы с мафией. В 1900 году шеф полиции дал следующее описание политических сторонников дона Раффаэле Палиццоло:

«Они – мафиози, люди с криминальным прошлым, представляющие непрестанную угрозу общественной безопасности, поскольку замешаны в многочисленных преступлениях против жизни и собственности. Никто из них не скупится на угрозы, не стесняется применять силу и прочие осуждаемые законом методы, дабы заручиться голосами избирателей для своего кандидата… Они прибегают к тем же самым средствам, какими пользуется мафия, назначая своих смотрителей на фруктовые плантации и требуя дани с богатых землевладельцев».

Палиццоло заслуживал бы упоминания на страницах этой книги только потому, что он являлся ярчайшим представителем нового поколения мафиозных политиков. Вдобавок он оказался участником крупнейшего антимафиозного судебного процесса той поры: благодаря дону Раффаэле мафия впервые за двадцать пять лет очутилась в заголовках общенациональных газет. Куда менее, чем Палиццоло, известен его противник, сыгравший, однако, не меньшую роль в истории мафии, – шеф полиции Палермо, назначенный генералом Пеллу. Его звали Эрманно Санджорджи, и с истории этого полицейского лишь недавно стряхнули архивную пыль.

Среди бесчисленных документов Центрального государственного архива Италии в Риме есть одно закрытое для широкой публики досье, материалы которого поступали на рассмотрение министерства внутренних дел в период между ноябрем 1898 и январем 1900 года. Автором этого доклада был шеф полиции города Палермо Эрманно Санджорджи, который направил его главному прокурору города. Этот доклад должен был стать частью обвинительного материала для судебного процесса. Читая этот документ объемом в 485 пожелтевших, написанных от руки страниц, чувствуешь себя археологом, перед глазами которого постепенно проявляются очертания древней вазы. Но, поработав своими кисточками и прочими инструментами, археолог в конце концов понимает, что откопал неразорвавшуюся бомбу.

Доклад начинается с первого полного и последовательного описания сицилийской мафии. Все более ранние свидетельства существования мафии с центром в Палермо представляют собой отрывочные фрагменты. Здесь же собраны ясные, подробные и систематические сведения. В этом докладе имеется организационный план восьми мафиозных cosche, которые правили пригородами и близлежащими деревнями, расположенными к северу и западу от Палермо: Пиана деи Колли, Акуасанта, Фальде, Маласпина, Удиторе, Пассо Ди Ригано, Перпиньяно, Оливуцца. Указаны имена босса каждой группировки и его подчиненных, а также подробности из личной жизни многих рядовых членов. В целом доклад содержит подробные сведения о 218 мафиози, «людях чести», которые владели земельными участками, работали и охраняли цитрусовые плантации, занимались перепродажей фруктов. В докладе сообщается о ритуале посвящения в члены мафии и о кодексе поведения мафиози. В этих материалах описаны методы, которые использует мафия для ведения своих дел, рассказывается о том, как она проникает на рынки и устанавливает над ними контроль, как она подделывает деньги и совершает кражи, как запугивает и убивает свидетелей. Сообщается, что мафия имеет централизованные финансовые фонды, с помощью которых поддерживает семьи тех, кто находится в тюрьме, и оплачивает услуги адвокатов. В докладе подробно сообщается и о том, как сотрудничают боссы мафиозных группировок, чтобы вести совместные дела «общества» и контролировать территорию.

Эта схема весьма впечатляет. Она почти в точности соответствует тому, о чем десятилетия спустя Томмазо Бушетта поведал судье Фальконе. Нет, пожалуй, более наглядного свидетельства того, сколь долго Италия отказывалась понять истинную природу мафии. И остро осознаешь, что этот документ, проходящий в архиве под громоздким канцелярским обозначением «DGPS, aa.gg.rr. Atti speciali 1898-1940, b.I, f.I», мог изменить историю, мог причинить мафии не меньший ущерб, чем судебное разбирательство, предпринятое Фальконе в 1987 году. Если бы этот доклад выполнил свое предназначение, мафии уже тогда был бы нанесен опустошающий удар, который она получила лишь десятилетия спустя.

Автором этого документа был суровый Эрманно Санджорджи, образцовый полицейский с бульдожьей хваткой. Газеты того времени свидетельствуют, что он был заметной фигурой в Палермо. На вид ему уже около шестидесяти, волосы изрядно поредели, но бросающаяся в глаза светлая борода еще только начинала седеть. Акцент выдавал в нем выходца из Романьи – области, расположенной между Северной и Центральной Италией.

Поскольку и в те времена о Санджорджи мало что было известно, сегодня мы располагаем весьма скудными сведениями о нем. Однако известно, что он лучше, чем кто-либо другой, знал мафию. Именно ему было поручено провести операцию против мафиозной группировки Удиторе, когда в 1875 году доктор Галати отправил меморандум министру внутренних дел. Именно Санджорджи устроил в 1883 году облаву на членов братства Фавара. Состоявшееся в августе 1898 года назначение на пост шефа полиции Палермо стало вершиной его карьеры и предоставило ему возможность использовать весь накопленный опыт, чтобы поставить на колени тайное преступное общество Сицилии.

Доклад Санджорджи отличается подробным изложением и отсутствием эмоций. Шеф полиции пытался бороться со скептическим отношением государственных учреждений и с теми их чиновниками, которые были причастны к делам мафии. Он чувствовал, что вплотную приблизился к возможности начать решающее судебное разбирательство. Санджорджи писал свой доклад в те времена, когда было трудно, но все же возможно обвинить мафию в совершении преступлений и призвать к ответу даже такую закрытую группировку, как братство Фавара. Требовалось убедить свидетелей проявить решимость и рассказать правду, уберечь информаторов, которые должны были прожить достаточно долго для того, чтобы успеть дать показания, защитить судей и присяжных от нападений и оградить их от попыток подкупа. Санджорджи сталкивался со всеми этими проблемами, но он знал, что настоящее обвинение должно вынести приговор мафии как таковой и основываться на случаях вымогательства и подкупа политиков, то есть на тех самых «опорах», на которых зиждилась деятельность мафии.

По этой причине он намеревался прибегнуть к конкретному юридическому инструменту – закону, запрещавшему деятельность преступных обществ. Этот закон не предусматривал слишком сурового наказания, но обвинение, вытекавшее из доклада Санджорджи, несомненно возымело бы широкий общественный резонанс. Оно доказало бы правоту фантастической теории, согласно которой тайное преступное общество, имевшее чрезвычайно сложную организацию, распространило свое влияние на всю Западную Сицилию и даже на зарубежные страны. Совершенно ясно, что если бы Санджорджи достиг своих целей, уже никто не смог бы отрицать факт существования мафии.

Но Санджорджи потерпел неудачу. Его доклад представляет собой очевидное подтверждение того, что в 1898 году правители Италии точно знали, что такое мафия; неудача Санджорджи, равно как и то обстоятельство, что бесценные сведения, содержащиеся в его докладе, были преданы забвению, весьма показательны с точки зрения проникновения мафии в итальянскую политическую систему.

Санджорджи был не просто хорошим полицейским, но и обладал несомненным литературным талантом. Из сотен имен и множества перепроверенных свидетельских заявлений он кропотливо воссоздавал схемы самых запутанных преступлений, поведал о целом ряде взаимосвязанных убийств и мошенничеств, которые наглядно свидетельствовали о жестокости 4i необычайной изощренности методов мафии. Порой истории, которые излагает шеф полиции, достигают поистине трагических высот.

Действие большинства криминальных историй разворачивается в западной части Сопса D'Oro – Золотой долины, на берегах которой расположены окрестности Палермо. Этот район еще со времен Римской империи был знаменит своими красотами и плодородием почвы. В 1890 году журнал «Illustrazione Italiana» охарактеризовал его как место, «весьма способствующее полету воображения», «обладающее подлинно восточным очарованием». Эта местность служила очевидным доказательством того, что «в большинстве своем сицилийцы столь щедро наделены способностью к поэтическому восприятию». Среди лимонных рощ Сопса D'Oro элита Палермо строила загородные резиденции. Весной наступал сезон villeggiatura, когда богачи покидали городские дома и переезжали на утопающие в садах огромные виллы, где жили в окружении экзотических растений и бесчисленных слуг. На рубеже столетий в клубах, театрах, виллах и бульварах Палермо можно было увидеть представителей местной знати, состоявшей из восьмидесяти баронов, пятидесяти герцогов и семидесяти принцев, которые вращались в обществе коронованных особ и плутократов, приезжавших сюда со всех концов Европы. К тому времени как Санджорджи получил назначение в Палермо, стоянка для яхт превратила столицу Сицилии в знаменитый курорт, своего рода Париж у моря. На пути к раскрытию тайн мафии Санджорджи пришлось следовать за «людьми чести» по всем извилистым и темным тропинкам, связывавшим простых жителей Палермо с представителями международного высшего общества, которые вели на Сицилии праздную и роскошную жизнь.

Шеф полиции сосредоточил внимание на расследовании одного загадочного убийства, случившегося за год до его прибытия в Палермо и оказавшегося «не по зубам» местным полицейским. Газеты называли это преступление «делом о четырех исчезнувших». Оно было связано с производством цитрусовых на плантации Лаганья, неподалеку от Аренел-лы. Эта деревушка, расположенная севернее Палермо, ютилась на тесном участке земли между горой Монте Пеллегрино и морем. Благодаря эху здесь отчетливо слышалась даже перекличка рыбаков в нескольких сотнях метров от берега. Через дорогу от главного здания плантации находилась лавка, где по ночам занимались изготовлением спагетти. Неподалеку располагался работавший круглосуточно таможенный пост. Никто не признавался в том, что в сентябре или октябре 1897 года заметил на плантации что-либо необычное, но вскоре отвратительный запах подсказал, что на фондо что-то не так. В течение нескольких дней плантация распространяла сладковатое зловоние, столь характерное для разлагающейся плоти. Наконец таможенники вызвали полицию. Ворвавшись на плантацию, полицейские обнаружили, что мафия устроила в Лаганье своего рода «конвейер». Кирпичные стены главного здания, немногим превосходившего размерами однокомнатную квартиру, были испещрены изнутри пулевыми отверстиями и забрызганы кровью. Жуткий запах исходил из расположенного неподалеку узкого и глубокого подземелья. Вызвали пожарных, которым поручили спуститься вниз. Там обнаружились почти полностью разложившиеся останки человеческих тел, присыпанные негашеной известью. Было установлено, что приблизительно полтора месяца назад здесь скончались от множественных пулевых ран четыре человека.

Когда в августе следующего года Санджорджи прибыл в Палермо, чтобы приступить к обязанностям начальника полиции, дело о четырех пропавших все еще не было раскрыто. Когда он начал расследование, мафия развязала настоящую междоусобную войну: на улицах Конка Д'Оро находили трупы людей, имевших пугающую репутацию. Другие исчезали бесследно. Детективы, которыми руководил Санджорджи, имели своих осведомителей, но мало что знали о планах враждующих сторон и о том, имеет ли эта война отношение к четырем убийствам в фондо Лаганья. Вызнать что-либо о делах мафии в ту пору, как и сегодня, было чрезвычайно непросто; кроме того, требовалось ведь преодолеть «пропасть» между осведомленностью и доказанными фактами. Перед представителями власти встал вопрос: как убедить осведомителей дать свидетельские показания в суде? Характерно, что Санджорджи в своем докладе не называет имен большинства людей, от которых он получал информацию. Запуганные общеизвестной способностью мафии карать любого, кто свидетельствует против нее, и подозревая, что агенты мафии имеются и в полиции, и в прокуратуре, информаторы, как правило, старались избегать официальных процедур. Впрочем, у всякого правила есть исключения, и Санджорджи, по счастью, представилась возможность в этом убедиться.

Девятнадцатого ноября 1898 года следователи полиции благодаря усилиям Санджорджи получили возможность допросить Джузеппу ди Сано. Газеты того времени описывали ее как дородную, пышущую здоровьем женщину с твердым характером и не слишком богатым воображением. Именно ей суждено было стать главной героиней доклада Санджорджи.

История, которую поведала Джузеппа, началась за два года до того, как она дала свидетельские показания, и за девять месяцев до убийств, совершенных на фондо Лаганья. В ту пору она изо всех сил пыталась сводить концы с концами, торгуя съестными и другими товарами в окрестностях Палермо, неподалеку от парка Джардино Инглезе. Женщину удивляло, что начальник местного подразделения карабинеров слишком часто посещал ее лавку – гораздо чаще, чем требовалось для удовлетворения повседневных нужд полиции в пище и вине. Разумеется, Джузеппа радовалась постоянному покупателю, но ее беспокоили распространявшиеся сплетни. По кварталу ходили слухи о том, что офицер пытается склонить ее восемнадцатилетнюю дочь Эмануэлу к любовной связи. Эти сплетни начинали вредить скромному бизнесу Джузеп-пы, поскольку квартал, в котором находилась ее лавка, относился к представителям правопорядка, мягко выражаясь, неодобрительно. Слухи следовало заглушить, причем так, чтобы не обидеть офицера.

Возникали и другие затруднения. Сыновья владельца местной дубильной мастерской пытались расплатиться за продукты откровенно фальшивыми деньгами. Джузеппа знала о том, что эти люди водят весьма опасные знакомства, а потому вежливо отказалась от предложенных денег. Однако покупатели упорствовали и в конце концов ухитрились всучить одну крупную банкноту мужу Джузеппы. После громкого семейного скандала Джузеппа отправила мужа на дубильню. Владелец мастерской согласился покрыть часть долга, но утверждал, что его мальчики ни в чем не виноваты и что сам он понятия не имеет, откуда взялись фальшивки.

Затем произошло самое тревожное событие. В конце декабря 1896 года местные женщины вдруг перестали заходить в лавку Джузеппы, а саму хозяйку лавки одаривали на улице косыми взглядами. Наконец одна домохозяйка во всеуслышание выразила недовольство тем, что ей приходится жить по соседству с «дешевками». Джузеппа решила выяснить, в чем дело (она предполагала, что это как-то связано с ее дочерью), – и ей в лицо бросили упрек: «Стукачка!» Джузеппа была ошеломлена и напугана: подобное обвинение значило куда больше, нежели сплетни о ее дочери, даже больше, чем спор из-за фальшивых денег.

Двадцать седьмого декабря в лавку Джузеппы зашли двое мужчин весьма подозрительного вида, причем один – совсем молоденький, едва ли старше двадцати лет. На другой стороне улицы, прямо напротив входа в лавку, возвышалась стена, ограждавшая лимонную рощу. В этой стене незадолго до визита чужаков появилось крохотное отверстие, почти над самой землей. Впоследствии Джузеппа догадалась, что эти двое проверяли, находится ли лавка на линии прицела от отверстия. Тип постарше довольно долго стоял молча, а потом ни с того ни с сего сказал: «Если я сделаю какую-нибудь глупость, то моя мать позаботится обо мне, моей жене и моих детях». Это туманное заявление внушало угрозу. Обеспокоенность Джузеппы переросла в тревогу.

В восемь часов вечера в магазин зашел худой и бледный молодой человек, попросивший пол-литра мазута. Взяв канистру, он направился к двери, внезапно вытянул правую руку – подал знак тем, кто находился на другой стороне улицы. Сквозь отверстие в стене были сделаны два выстрела. Пули попали Джузеппе в плечо и в бок. Когда она повалилась на пол, Эмануэла кинулась к матери на помощь. Прогремел третий выстрел, и Эмануэла упала замертво.

Пригласив Джузеппу ди Сано на собеседование, Санджорджи сообщил ей, что давнее преступление удалось раскрыть – один из убийц пойман. Вдобавок, как часто поступают следователи по делам мафии, он пытался заново истолковать случившееся, искал нити, которые не удалось распутать, и вставить их в общую схему преступной деятельности. Решающее влияние на расследование оказало то обстоятельство, что Джузеппа согласилась выступить в суде и дать свидетельские показания. Ее слова позволили Санджорджи превратить стоявшее особняком дело в доказательство того, что мафия действительно является преступной организацией со своими правилами, своей структурой и, самое главное, своими методами физического устранения неугодных.

Источники, которыми Санджорджи располагал в преступном мире, сообщали, что дочь Джузеппы была первой из многих жертв «людей чести» в Конка Д Оро. «Механизм устрашения» был запущен в действие за две недели до убийства дочери Джузеппы, после того как карабинеры накрыли расположенную рядом с лавкой Джузеппы фабрику по печатанию фальшивых денег и взяли с поличным трех человек. Мафия заподозрила утечку информации и поручила провести дознание одному из «людей чести» – Винченцо д'Альба. Его брат оказался среди тех, кто был арестован во время облавы на фальшивомонетчиков. Винченцо сопоставил следующие факты: Джузеппа ди Сано возмущалась поведением местных жителей, которые не гнушались пользоваться поддельными банкнотами; она и ее дочь поддерживали дружеские отношения с карабинерами; наконец, именно деверь Джузеппы установил червячный пресс в мастерской, которая служила прикрытием деятельности фальшивомонетчиков. Неутешительный для семьи Ди Сано вывод представлялся очевидным. Прежде чем поделиться этим выводом с другими «людьми чести», Винченцо д'Альба велел своей матери распустить среди местных женщин соответствующие слухи, желая подорвать бизнес Джузеппы и ее репутацию. Едва ли кто-то придаст значение гибели человека, которого все недолюбливали, и вряд ли власти станут тщательно расследовать его смерть. 26 декабря 1896 года мафиозная группировка Фальде приговорила Джузеппу ди Сано к смерти за «нарушение кодекса молчания», то есть за преступление, которого она не совершала. Спустя сутки д'Альба и его сообщник попытались привести приговор в исполнение, но убили лишь дочь Джузеппы.

Именно Винченцо д'Альба приходил в лавку Джузеппы, чтобы проверить, можно ли стрелять через стены со стороны лимонной рощи, и именно он произнес фразу, напугавшую Джузеппу. Для мафии убийство – не просто лишение человека жизни, а своего рода жестокое представление. Местные жители несомненно знали, кто хозяйничает в лимонной роще, и наверняка заметили дыру в стене. Угроза, произнесенная Винченцо д Альбой в день убийства, также была «театрального» свойства. Хотя никто из случайных прохожих не заметил двух убийц по ту сторону стены, их имена вряд ли оставались загадкой для местных жителей. Это убийство, намеренно совершенное на глазах у всех, предупреждало: такова окажется участь всякого, кто рискнет сотрудничать с полицией. Подобным образом группировка Фальде продемонстрировала свою силу.

По всей вероятности, ей просто-напросто пришлось это сделать. Санджорджи вполне обоснованно предположил, что потеря фабрики по печатанию фальшивых денег отозвалась далеко за пределами территории, подконтрольной группировке Фальде. Поскольку преступникам требовалась разветвленная сеть, чтобы пускать сработанные «деньги» в оборот, доход от этого производства распределялся между многими группировками. Полицейская операция нанесла урон престижу cosca Фальде, которой пришлось срочно доказывать остальным cosche, что она не утратила влияния.

Убивая, мафия делает это во имя безопасности всех своих членов. Она проводит переговоры, устраивает суды, ищет компромиссы, пытается оправдать свои действия перед теми, кто ее поддерживает, и показать им, что она несет за них ответственность. Круговую поруку мафиози и стремился доказать шеф полиции Санджорджи с помощью свидетельских показаний Джузеппы ди Сано. Сегодня тот, кто занимается расследованием деятельности мафии, выразился бы более откровенно: мафия убивает точно так же, как делает это государство. Она не совершает убийство, а приводит в исполнение приговор.

Показания Джузеппы должны были стать решающим доказательством того, что мафия – нечто гораздо большее, чем пресловутый кодекс «сельской чести». Преследования, которым Джузеппа подвергалась, начиная с того ужасного дня в декабре 1896 года, подтверждали могущество мафии. «Я чувствую себя так, словно в чем-то виновна. Люди избегают меня или смотрят с презрением. Мало кто приходит ко мне в лавку за покупками, разве что те, кто не боится мафии. По счастью, рана оказалась не смертельной, но лечение стоило уйму денег. И душа моя не знает покоя, ведь они убили мою невинную восемнадцатилетнюю дочь. А еще убытки, которые я понесла… Мафия отказывается снять с меня обвинения в тех проступках, которых я никогда не совершала».

Спустя неделю после того, как эти слова были записаны следователями, Джузеппа из окна лавки заметила, что в стене напротив появилась новая дыра. Тайные правители Палермо предпринимали ответные шаги на угрозу, которую представляли для них действия шефа полиции Санджорджи.

Маркиз Эмануэле Нотарбартоло ди Сан-Джованни был первым «высокопоставленным лицом», первым представителем сицилийской элиты, павшим от рук мафии. Лишь спустя столетие после возникновения мафии ее жертвой стала фигура такого уровня. Эмануэле Нотарбартоло был одним из выдающихся граждан Сицилии. В 1870-е годы он в течение трехлетнего срока занимал пост мэра Палермо. Его правление отличалось бескомпромиссной честностью. Решительная борьба Нотарбартоло с коррупцией в таможенной службе сделала его врагом мафии. Затем он был назначен управляющим Банка Сицилии. На этом посту Нотарбартоло оставался вплоть до 1890 года. Выполняя поставленную задачу, он всегда действовал открыто и энергично, что в конечном счете стоило ему жизни. Случившееся в 1893 году убийство и серия сенсационных судебных процессов, которые имели место в течение всего последующего десятилетия, раскололи сицилийское общество и привели в шок всю Италию, выставив напоказ связи мафии с политиками, судебными чиновниками и полицией. Если процесс, подготовленный Санджорджи, не получил общенационального значения и практически не освещался в центральной прессе, то дело Нотарбартоло, напротив, стало новостью номер один.

Много лет спустя ставший морским офицером сын Нотарбартоло, Леопольдо, написал биографию своего отца. Рассказывая о трагедии Нотарбартоло, он сообщает и о той роли, которую сам сыграл в последовавшие за убийством ужасные дни. Убитый горем и охваченный воспоминаниями об отце, лейтенант Леопольдо, которому тогда было всего лишь двадцать три года, вспоминает события трех последних месяцев, которые он, находясь в отпуске, провел в кругу семьи. Леопольдо пытался найти хотя бы малейший намек, который подсказал бы ему, кто мог убить отца. Мысленно он возвращался к тем временам, когда он и все его родственники вместе проводили время в семейном поместье Мендолилла. Это поместье воплотило в себе все, что так ценил отец юноши. Оно было символом упорного труда и убежищем, на время освобождавшим от забот, которыми кишел город в сорока километрах к северо-западу. Теперь это поместье должно было стать памятником Нотарбартоло старшему.

Эмануэле Нотарбартоло купил поместье Мендолилла, когда Леопольдо едва вышел из младенческого возраста. Тогда это было унылое место – сто двадцать пять гектаров засушливой земли на левом берегу реки Торто. В самом низу круто поднимавшегося вверх участка лежал каменистый треугольник, на котором росли только дикие олеандры. (Торто является типичной для Сицилии рекой – стремительный поток зимой, летом река пересыхает и превращается в каменистую лощину.) Единственным строением на всем участке была убогая каменная лачуга, находившаяся в двух часах верховой езды от ближайшей железнодорожной станции. На прилегающих к поместью необычайно скверных дорогах промышляли бандиты:

На глазах подраставшего Леопольдо отец превращал Мендолиллу в образцовую ферму. Несмотря на чрезвычайную занятость на посту управляющего Банка Сицилии, Эмануэле Нотарбартоло уделял ферме все свободное время и вкладывал в нее все деньги, которые оставались после того, как он оплачивал то, что считал самым необходимым: образование детей. Он обладал духом первопроходца, осваивающего новые земли, и отказывался сдавать участок в наем, как это делало большинство людей его положения. Он также отказывался нанимать работников из ближайшего городка Каккамо, пользовавшегося дурной славой оплота мафии. Постепенно завоевав доверие местных крестьян, он воспользовался их услугами, чтобы возвести защитную стену со стороны реки, затем посадил горный ильм и кактусы, укрепил осыпавшийся склон, посадив сумах – кустарник с крепкими корнями (весной весь склон был покрыт крошечными цветками желтоватого цвета). Летом крестьяне собирали листья сумаха, высушивали их, мелко нарезали и несли в дубильные мастерские Палермо. Водоснабжение осуществлялось с помощью подземных источников, обнаруженных на территории фермы. Были посажены лимонные и оливковые деревья, а также виноград. Масло и вино хранились в огромном подвале нового дома, построенного на самом высоком месте. Все кирпичи приходилось доставлять на мулах со станции Скьяра. Перед самой смертью Эмануэле Нотарбартоло работал над планом строительства часовни для крестьян. Мендолилла была чем-то наподобие местного воплощения Утопии. (Подобные Нотарбартоло просвещенные консерваторы желали воплотить эту мечту по всей Италии. Они знали о нищете и нестабильности, в которой пребывало недавно образованное государство, равно как и о беззаконии, царившем в большинстве сельских районов юга Италии. В то же самое время их пугали социальные конфликты, принесенные индустриализацией в страны Северной Европы. Именно поэтому они пытались изобрести свой, более патриархальный и сельский, вариант капитализма, с помощью которого намеревались без особых потрясений войти в современную эпоху.) Что касается Нотарбартоло, для него Мендолилла была не только вложением денег, но также школой упорного труда и знакомства со взглядами низшего сословия и среднего класса.

По воспоминаниям Леопольдо, тринадцатого января 1893 года они с отцом в последний раз провели вместе весь день. Они объездили верхом поместье, заглянули в каждый его уголок. С тех пор как отец оставил службу в Банке Сицилии, у него появилась возможность уделять больше времени земельному участку. В тот вечер он сидел за своим большим квадратным столом, записывая то, что увидел днем. Пока он работал, Леопольдо от нечего делать открыл какой-то ящик и обнаружил в нем большую жестяную коробку, в которой лежало множество патронов для револьвера и винтовки.

– Похоже на артиллерийский погреб линкора, – заметил Леопольдо.

Улыбнувшись, отец отложил ручку и стал показывать сыну средства безопасности, которые имелись в кабинете. Потолочное перекрытие было сделано из огнеупорных кирпичей, поддерживаемых стальными балками. Необычайно тяжелая дверь запиралась новейшим английским замком. Одно окно позволяло вести наблюдение за довольно широким участком сельской местности, а другое выходило на единственный въезд во двор.

– Когда я здесь, – подвел итог барон Нотарбартоло, – мне никто не страшен. Имея в своем распоряжении такое оружие и храброго человека, которому можно доверять, я могу выдержать нападение двадцати преступников.

Отец замолчал, а Леопольдо подумал, что Мендолилла была Утопией, которая требовала надежной защиты.

– Впрочем, все это чепуха, – добавил Эмануэле, пожав плечами. – Если они захотят добраться до меня, то поступят так же вероломно, как в первый раз.

Эта фраза осталась в памяти Леопольдо. Отец имел в виду события 1882 года, когда он при весьма загадочных обстоятельствах был похищен бандитами. Именно этот эпизод заставил Эмануэле Нотарбартоло побеспокоиться о своей безопасности. Пока шли переговоры о выкупе, его целых шесть дней продержали в крошечной пещере на холмах, а потом передали в руки властей. Выкуп был единственной альтернативой лобовой атаки, которую угрожали предпринять власти. Спустя несколько дней после освобождения отца, главаря похитителей обнаружили мертвым на дороге в Каккамо. Кто-то несколько раз выстрелил ему в спину. Затем некто, пожелавший остаться неизвестным, сообщил полиции о местонахождении остальных бандитов, которые после перестрелки были схвачены на принадлежавшей какой-то баронессе вилле в Виллабате. (Этот пригород Палермо пользовался дурной славой, поскольку в нем было полно мафиози.) Тайна похищения так и не была раскрыта, но у Эмануэле Нотарбартоло имелись серьезные подозрения. Позднее, мысленно возвращаясь к тем ужасным дням после смерти отца, Леопольдо невольно задавался вопросом: не было ли связи между похищением барона и последующим его убийством?

В последний раз Леопольдо видел своего отца в гавани Палермо. Это случилось 18 января, то есть со времени совместной прогулки по поместью не прошло и недели. Юноша находился на борту парохода, отплывавшего в Неаполь – пересадочную станцию на пути в Венецию, где ему надлежало прибыть на корабль, направлявшийся в Соединенные Штаты. С того момента, как Леопольдо уехал на учебу в военно-морской колледж, он ни разу не оставался дома так долго, как в три последних месяца перед убийством. Тогда он впервые общался с отцом на равных. Разговаривая как мужчина с мужчиной, они делились мыслями о бизнесе, политике и карьере. Когда пароход отдавал швартовы, Леопольдо стоял на корме. Он пристально наблюдал за портовой суетой, и вдруг заметил знакомую фигуру: отец махал ему с палубы какого-то крохотного суденышка. В следующий миг кораблик исчез из вида, скользнув в щель между двумя большими пароходами.

Поздним утром 1 февраля 1893 года, после двухчасовой поездки на лошади из Мендолиллы до железнодорожной станции Скьяра, Эмануэле Нотарбартоло поднялся в пустое купе первого класса поезда до Палермо. Только теперь он мог позволить себе расслабиться. В течение всех десяти лет, прошедших после похищения, он вел себя крайне осторожно и никогда не ездил по сельской местности без оружия. Но ему и в голову не приходило, что бандиты могут напасть на поезд, поэтому он снял винтовку и осторожно положил ее на сетчатую полку для багажа, прямо над головой. Положив следом плащ, шляпу и пояс, он устроился поудобнее у окна, рассчитывая либо вздремнуть, либо дождаться, когда поезд, следуя направлению береговой линии, повернет на запад и за окнами засинеет гладь Тирренского моря.

До следующей станции под названием Термини Имерези барон Нотарбартоло ехал в одиночестве. Случайные свидетели видели, как дремавший в купе первого класса человек вдруг встрепенулся – видимо, остановка поезда прогнала дремоту. Поезд отправился из Термини Имерези в шесть часов двадцать три минуты, с опозданием на тринадцать минут против расписания. Незадолго до того, как состав тронулся, в него сели два человека в черных пальто и котелках.

Заместитель начальника станции дал сигнал к отправлению. Он внимательно разглядывал вагоны первого класса, поскольку в одном из купе должен был ехать его друг, инженер-железнодорожник. Его внимание привлек человек в купе, соседнем с тем, которое занимал инженер. Это был хорошо одетый мужчина плотного телосложения, под шляпой виднелось широкое, бледное лицо с густыми бровями, темные глаза и черные усы. Позднее заместитель начальника станции признавался, что внешность этого человека показалась ему весьма зловещей.

Последние, ужасные мгновения жизни барона Нотарбартоло были восстановлены после осмотра купе в Палермо и после вскрытия, проведенного судебным врачом. Когда поезд въехал в туннель между Термини и Трабией, на барона напали двое. Один наносил удары стилетом, а второй воспользовался кинжалом с костяной ручкой и обоюдоострым клинком. Очнувшись от полудремы, барон вскочил и стал защищаться. Некоторые удары не достигли цели, о чем свидетельствовали глубокие порезы на сиденье и на подголовнике. Нотарбартоло было почти шестьдесят лет, но он отличался недюжинной силой и когда-то служил в армии. Грохот въехавшего в туннель поезда заглушал его крики. Он схватился в рукопашную с одним из нападавших, а потом отчаянным рывком попытался дотянуться до багажной полки, где лежала винтовка. В этот момент кинжал вонзился ему в пах. Последующие удары исполосовали руку и багажную сетку. На оконном стекле остался окровавленный отпечаток ладони барона. Один бандит заломил барону руки, а другой нанес ему четыре глубоких ранения в грудь. Всего Нотарбартоло получил двадцать семь колотых ран.

Между тем поезд подходил к станции Трабия. Запыхавшиеся после драки и запачканные кровью, убийцы сняли вещи Нотарбартоло с багажной полки, а труп обыскали и изъяли все, что могло облегчить установление личности. Они сняли золотые часы с фамильной символикой, забрали бумажник с визитными карточками и лицензией на право ношения оружия. Хотя еще не стемнело, им требовалось при первой же возможности избавиться от улик и улизнуть. Затаившись под окном купе, убийцы ждали, когда поезд снова тронется. Место, где они планировали избавиться от своей жертвы, лежало всего в двух минутах езды от Трабии. Как только поезд отъехал от станции, они прислонили труп к двери и вытолкнули его наружу, когда состав проезжал через мост Куррери. Однако им не удалось сбросить тело барона так, чтобы оно упало в протекавшую внизу реку и его унесло в море. Тело Нотарбартоло ударилось о парапет и упало вблизи железнодорожного полотна.

На следующей станции убийцы покинули залитое кровью опустевшее купе.

Зимой 1899-1900 годов в Милан прибыли довольно необычные гости. Закутавшись от холода в плащи, десятки небольшого роста черноволосых людей в кепках бродили по окутанным туманом улицам северо-итальянского города. Им едва хватало на еду тех жалких грошей, которые были выделены городскими властями на их содержание. Это были сицилийцы, свидетели по делу об убийстве Нотарбартоло. В миланском Суде ассизов встретились жители двух совершенно не похожих друг на друга частей Италии. Показания многих свидетелей пришлось переводить, иначе их не сумели бы понять присяжные.

Потребовалось почти семь лет, чтобы довести дело до рассмотрения в суде; таково было первое скандальное обстоятельство в ряду тех, которые окружали убийство Нотарбартоло. Причины необычайно длительной задержки эффектно раскроются перед присяжными. Между тем еще до начала суда стало ясно, что убийцы не ставили себе целью ограбить свою жертву. За ними, очевидно, стояла какая-то разветвленная организация, членами которой были и помогавшие им железнодорожники. Появился и возможный мотив убийства, судя по всему, связанный с коррупцией в политических и финансовых кругах. Незадолго до убийства следственная комиссия обнаружила факты должностных преступлений, имевших место в Банке Сицилия в период, когда его управляющим был преемник Нотарбартоло. Деньги банка использовались для поддержки курса акций принадлежавшей семейству Флорио судоходной компании NGI во время весьма непростых переговоров последней с правительством о получении государственного контракта. Это было чистой воды жульничество. Банк предоставил ссуды подставным лицам, скупившим акции судоходной компании, которые затем были приняты банком как гарантия возврата ссуды. Настоящие заемщики, в число которых входили управляющий банком, а также Игнацио Флорио, остались неизвестными, что являлось нарушением правил банковских операций.

Затем и другие связанные с банком люди воспользовались этим жульническим методом как надежным средством личного обогащения. Если стоимость акций поднималась, заемщик мог, раскрыв себя, попросить банк распродать их и забрать прибыль. Если же стоимость акций падала, в банке оставалось множество обесценившихся акций, а когда дело доходило до погашения ссуд, спрашивать было не с кого. Таким образом анонимные заемщики всегда выигрывали, а Банк Сицилии всегда оставался в проигрыше. Помимо этого, у следственной комиссии появились серьезные подозрения, что в структуры банка проникла мафия.

За несколько недель до убийства, вместе с утечкой сведений о результатах проверки банка, появились слухи о том, что Эмануэле Нотарбартоло снова вернется в Банк Сицилии. Поговаривали, что сам Нотарбартоло предложил властям проверить деятельность банка. Многие связанные с Банком Сицилии высокопоставленные деятели имели все основания опасаться возврата прежней финансовой дисциплины. Возможно, Нотарбартоло убили, чтобы защитить интересы связанных с банком коррупционеров?

Когда 11 ноября 1899 года начались слушания в суде, аура скандала в высших кругах, окружавшая дело об убийстве Нотарбартоло, успела привлечь к нему значительный интерес публики. Однако на скамье подсудимых оказались лишь двое железнодорожников. Панкрацио Джаруфи был кондуктором последнего вагона. В его обязанности входило, в том числе, следить за тем, не выпало ли что-либо по пути из поезда. Он заявил, что не заметил ничего подозрительного, тогда как полицейские утверждали, что убийцы не выбросили бы тело Нотарбартоло из поезда, не убедившись предварительно в том, что Джаруфи готов закрыть на это глаза. Еще большие подозрения вызывал билетер Джузеппе Каролло. Ему полагалось выходить на каждой остановке и, проходя вдоль поезда, объявлять название станции, поэтому обвинить его в убийстве не представлялось возможным. Однако без билетов убийцы не сели бы в поезд; кроме того, они не затаились бы в купе в ожидании отправления, не будь у них уверенности в том, что есть человек (прокурор утверждал, что это именно Каролло), которому поручено сделать так, чтобы им никто не помешал.

Первые пять дней на суде царила полная неразбериха. Два железнодорожника путались в собственных показаниях, выказывали немыслимые провалы памяти и сами себе противоречили. Они отрицали даже то, что знакомы друг с другом, хотя жили в пятидесяти метрах один от другого. Особенно неприятное впечатление производил несколько раз менявший свои показания билетер Каролло. Один из присутствовавших на суде корреспондентов описывал его бегающие глазки на вытянутом, желтоватом лице, скорее напоминавшем лисью, морду». Большинству сторонних наблюдателей казалось coвершенно безнадежной задачей определить, кем являются двое обвиняемых: убийцами, сообщниками или невинными свидетелями, которые куда больше тюремного заключения боятся последствий того, что их показания станут для кого-то обвинительным приговором.

Полной противоположностью было поведение сына жертвы, Леопольдо Нотарбартоло, который давал показания 16 ноября. Одетый в военно-морскую форму, высокий й подтянутый, он поднялся на место для свидетелей и так гордо вскинул голову, что многим показалось, будто он смотрит на суд свысока. Свой на редкость длинный нос и темные глаза с тяжелыми веками он унаследовал от отца. В низком голосе юноши слышалась мягкая, но непреклонная убежденность, которая поначалу сбивала с толку присутствующих. Но через некоторое время честность и прямота свидетеля заставили забыть о якобы имевшем место неуважении к суду. Сказанное Леопольдо Нотарбартоло ошеломило суд и сделало имя юноши знаменитым. Его показания превратили это уголовное дело в один из самых знаменитых судебных процессов итальянской истории. «Я считаю, – заявил Леопольдо, – что убийство было вендеттой и что единственный человек, который ненавидел моего отца, это член парламента коммендаторе Раффаэле Палиццоло. Я обвиняю его в том, что он был заказчиком этого преступления и в том, что по его приказу совершены это и другие убийства».

После столь громкого заявления Леопольдо изложил свое мнение о доне Раффаэле Палиццоло и поведал историю его длительной борьбы с отцом. Эти двое познакомились еще молодыми людьми, ведь Палермо- небольшой город. Вражда между ними вспыхнула вскоре после того, как в 1873 году Нотарбартоло стал мэром и заставил Палиццоло вернуть деньги, которые тот похитил из фонда закупок хлеба для бедняков.

Будучи мэром, Нотарбартоло находился в постоянном контакте с прокурорами, подозревавшими Палиццоло в том, что он покрывает одного отъявленного бандита. Судя по всему, дон Раффаэле рассчитывал воспользоваться его влиянием во время выборов в Каккамо. Вражда между Нотарбартоло и Палиццоло стала личной. По возможности, Нотарбартоло избегал посещать места, где часто бывал Палиццоло. Его недостойное мужчины поведение, малодушие и подхалимство вызывали у мэра отвращение. Нотарбартоло и не пытался скрывать свое отвращение в тех случаях, когда нельзя было избежать общения с Палиццоло.

Именно Палиццоло был тем человеком, которого Нотарбартоло подозревал в причастности к своему похищению в 1882 году. Пустая вилла, где были схвачены несколько похитителей, находилась на земельном участке, граничившем с поместьем Палиццоло. Оба участка располагались на территории Виллабате, вотчины мафиозного клана, которому Палиццоло покровительствовал. Похищение же имело место неподалеку от Каккамо, в котором заправляла другая мафиозная группировка, поддерживаемая Палиццоло.

К моменту похищения очередным «камнем преткновения» в застарелом конфликте стал Банк Сицилии, где Нотарбартоло был управляющим, а Палиццоло- ведущим членом правления. Рассказ Леопольдо о противостоянии в банке не разочаровал тех, кто надеялся, что на суде всплывут какие-нибудь скандальные факты. Юноша поведал, как его отец вел безнадежную борьбу, пытаясь прекратить использование Банка Сицилии для приоритетного финансирования «своих» и в качестве самого мощного на острове инструмента привлечения клиентуры. Выяснилось, что крупные суммы из банковских средств шли на ссуды вымышленным лицам: детям, сторожам, лодочникам и даже покойникам, причем эти ссуды так и не были погашены.

На протяжении 1880-х годов Нотарбартоло упорно пытался раскрыть банковские аферы, а Палиццоло постоянно сам себя ставил р тяжелое положение. Нотарбартоло пытался провести реорганизацию банковской структуры, чтобы снизить влияние политиков, из которых на две трети состояло правление банка. В 1889 году он тайно направил правительству убийственный отчет о деятельности банка. К отчету он приложил ультимативное требование, суть которого можно изложить одной фразой: поддержите мои реформы или я уйду в отставку. Однако эти документы выкрали прямо из кабинета министра сельского хозяйства, промышленности и торговли. Спустя несколько недель их предъявили на заседании генерального совета банка, которое проводилось в отсутствие Нотарбартоло, выехавшего по делам в Рим. Собрание вынесло управляющему вотум недоверия. Хотя доказательств не нашлось, подозрения в краже этих документов сходились на Палиццоло. В тот день, когда исчезли документы, на его адрес из Рима была отправлена бандероль с фальшивым адресом отправителя, запечатанная восковой печатью с оттиском фирменной пуговицы одного римского портного. Палиццоло входил в число клиентов этого портного.

Сложившаяся ситуация поставила правительство перед выбором: либо поддержать совет банка, в котором все большее влияние приобретали жулики и который явно имел отношение к похищению документов, либо встать на сторону принципиального, компетентного, но политически ненадежного управляющего. После растянувшихся на несколько месяцев раздумий правительство выбрало первый вариант. Нотарбартоло попросили уйти в отставку. Администрация банка была распущена, но большинство ее старых членов оказались впоследствии переизбранными. После вынужденной отставки Нотарбартоло коррупционеры дружно устремились в банк и затеяли аферу с акциями NGI. В ходе последующего расследования обнаружилось, что Палиццоло был одним из анонимных заемщиков, участвовавших в этих аферах.

В завершение своих показаний суду Леопольдо публично осудил следствие по делу об убийстве его отца: «Обо всем этом я неоднократно сообщал властям. Однако Раффаэле Палиццоло так и не был допрошен. Возможно, они боялись это сделать».

Сообщения из Милана о свидетельских показаниях Леопольдо Нотарбартоло привели в ужас политические круги в Риме. Чтобы понизить накал страстей, суду предписали выловить мелкую рыбешку и тем самым удовлетворить нарастающие требования правосудия по делу об убийстве Нотарбартоло. Дон Раффаэле Палиццоло неожиданно стал огромной политической проблемой. Он опубликовал в прессе открытое письмо, в котором заявил, что у него всегда были с Нотарбартоло нормальные рабочие отношения. Но затем, когда вокруг него сгустились тучи, он удрал из Рима в Палермо.

Генерал Луиджи Пеллу, тогдашний премьер-министр Италии, поставил на голосование в палате депутатов вопрос о лишении Палиццоло парламентского иммунитета, защищавшего его от судебных преследований. После жаркой дискуссии Палиццоло был лишен этой привилегии. Из-за слухов о 1ом, что опальный член парламента готовится бежать за границу, было приостановлено телеграфное сообщение между Сицилией и материком, поэтому дон Раффаэле не знал о голосовании в парламенте. Судебные власти в Палермо проявляли нерешительность, и генерал Пеллу предоставил начальнику полиции Санджорджи санкцию на арест Палиццоло, что и было сделано в тот же вечер. Когда в дом пришли судебные исполнители, Палиццоло отдыхал на той самой кровати, вокруг которой каждое утро собиралась толпа зависимых от него людей.

Спустя несколько дней собравшаяся в Палермо тридцатитысячная толпа двинулась на площадь Политеама, чтобы возложить венок на памятник Эмануэле Нотарбартоло, недавно установленный в маленьком коринфском алтаре. Казалось, что с Палиццоло покончено. «Мафия бьется в предсмертных судорогах», – сделал вывод один из наблюдателей.

Леопольдо Нотарбартоло использовал миланский суд в качестве трибуны. Ему представилась возможность ознакомить общественное мнение со всеми подробностями дела, рассказать об убийстве отца, о скверно проведенном расследовании, о Палиццоло и о скандале с акциями NGI. Поразительный факт: он не являлся свидетелем обвинения! В Италии в ходе судебных разбирательств жертвы могут возбудить иск о возмещении ущерба и даже сыграть свою роль в обсуждений дела, выступив на стороне обвинения. Молодой морской офицер и был одним из таких «гражданских истцов». У Леопольдо имелись все основания желать ускорения процедуры судебного расследования. Он не сомневался в том, что судьи, которые вели следствие и должны были подготовить обвинительные материалы против убийц, на самом деле их выгораживали. Особые подозрения у него вызывал Винченцо Козенца – тот самый главный прокурор Палермо, который позже сделает все от него зависящее, чтобы помешать Санджорджи довести до конца следствие по делу мафии из Конка Д'Оро.

За шесть месяцев, прошедших после убийства отца, Леопольдо предпринял и завершил собственное расследование, на каждом этапе которого встречал сопротивление и равнодушие. В 1896 году премьер-министром стал старый друг и политический единомышленник его отца Антонио ди Рудини, Встретившись с ним, Леопольдо рассказал о своих подозрениях относительно Палиццоло и попросил помощи. Ответная реакция Рудини была весьма своеобразной: «Если ты действительно считаешь, что он это сделал, то почему бы тебе не нанять какого-нибудь мафиозо, чтобы он его убил?»

Лишь при преемнике Рудини, генерале Пеллу, который тоже был другом семьи Нотарбартоло, политическая ситуация позволила начать судебный процесс, пусть даже и такой, на котором изобличили только двух железнодорожников. Под влиянием Пеллу судебное разбирательство по делу об убийстве было перенесено из Палермо в Милан, где вероятность того, что свидетелей станут запугивать, сводилась к минимуму.

Приняв во внимание свидетельские показания Леопольдо Нотарбартоло, миланский суд продолжил свою работу; вскоре стали раскрываться причины того, почему это дело продвигалось с такими задержками. Каждое последующее свидетельское показание подливало масло в огонь разгоравшегося скандала. Начальник находившихся в Милане воинских подразделений приказал своим офицерам не посещать заседания суда из-за целого потока скандальных разоблачений, которые могли подорвать моральный дух его подчиненных. Министр обороны, который прежде занимал пост уполномоченного короля на Сицилии, засвидетельствовал, что «обвинительные материалы по делу об убийстве Нотарбартоло готовились крайне небрежно и неаккуратно. Фактически эта небрежность граничила с преступлением». Спустя несколько дней в одной газете было опубликовано письмо этого министра, в котором тот просил судебные власти заблаговременно освободить одного имевшего политическое влияние мафиозо, который на предстоящих выборах мог оказать содействие кандидату от правительственной партии. После публикации министр был вынужден уйти в отставку.

С того самого момента, когда тело, обнаруженное на железнодорожном полотне в районе лощины Куррери, было идентифицировано как тело Эмануэле Нотарбартоло, весь Палермо жил слухами о том, что за этим убийством стоит Палиццоло. В ходе судебного разбирательства выяснилось, что главного магистрата Палермо втихую перевели в другое место – очевидно, он предположил, что эти слухи небезосновательны.

Один инспектор полиции, которому поручили взять под контроль это дело, спрятал вещественные доказательства, в том числе носки со следами запекшейся крови. Кроме того, он неоднократно направлял следствие по ложному пути, всякий раз выдвигая ту или иную гипотезу, бросавшую тень на репутацию убитого банкира. В Милане под громкие аплодисменты присутствовавшей на процессе публики этот инспектор был арестован в зале суда. Он оказался близким другом Палиццоло и на выборах выполнял функции его «доверенного лица».

Суду стало известно и имя одного из тех, кого Леопольдо Нотарбартоло считал истинными убийцами. Для дачи показаний был вызван заместитель начальника станции Термини Имерези – тот самый, который увидел зловещую фигуру в купе Нотарбартоло. Еще раз поведав об увиденном февральской ночью 1893 года, он сказал, что не сумел узнать этого человека во время процедуры опознания.

Затем адвокат, представлявший интересы семьи Нотарбартоло, принялся задавать наводящие вопросы. Правда ли, что он узнал этого человека, но сказал полицейским, что, опасаясь мафии, боится делать публичные заявления? Поколебавшись, свидетель тем не менее продолжал стоять на своем. Тогда ему устроили очную ставку с одним из предшественников Эрманно Санджорджи на посту шефа полиции Палермо – тем самым человеком, который проводил опознание. Заместитель начальника станции покраснел и заерзал на своем месте. Его смущение нашло сочувствие у присутствующей на заседании суда публики, поскольку всем было понятно, что этот честный человек опасается за свою жизнь. В конце концов, он сдался. «Я подтверждаю все, что он говорит, – сказал свидетель едва ли не шепотом, – это правда, я увидел того же самого человека».

Человеком, которого он опознал, был сорокасемилетний житель Виллабате по имени Джузеппе Фонтана. Бывший шеф полиции вкратце обрисовал суду личность, подозреваемого, который состоял членом мафиозного клана Виллабате. Всего за несколько лет до известных событий с него сняли обвинение в подделке денег. Так случилось потому, что он сумел мобилизовать все свои связи. «Думаю, что и на этом суде Фонтану прикрывает чья-то волшебная, могущественная и таинственная длань», – добавил бывший шеф полиции.

Как только в Милане были обнародованы эти факты, суд выписал ордер на арест Фонтаны, который где-то скрывался. Ходили слухи, что он прячется у некоего князя, который был членом парламента и поместье которого Фонтана охранял. Во время допроса этого князя Санджорджи намекнул, что его могут обвинить в укрывательстве преступника. Князь передал слова Санджорджи Фонтане, который з ответ продиктовал условия своей сдачи. Санджорджи скрепя сердце их принял. Потрясенный развитием событий, репортер «Тайме» в Италии писал:

«Фонтана… был доставлен в Палермо в карете князя и в сопровождении его же адвокатов. Вместо того чтобы с бесчестьем препроводить его в полицейский участок, его допросили в частном доме (у Санджорджи) и позволили нанести прощальный визит семье. Без наручников, соблюдая вежливость, его поместили в городскую тюрьму, в камеру с удобствами. Хотя за этим человеком числились четыре убийства, множество попыток убийства и краж, его оправдали "за недостаточностью улик"; иными словами, он получил прощение по причине того, что судьи и свидетели не смогли преодолеть страх перед мафией».

Джузеппе Фонтана придавал такое значение способу сдачи, поскольку жил в мире, где все зависело от взаимоотношений между людьми. В этом мире государство мало что значило. Арест был для него ступенью в развитии личных взаимоотношений между ним и его уважаемым противником, шефом полиции Эрманно Санджорджи.

Когда и Палиццоло, и Фонтана очутились под арестом, заседание суда перенесли на 10 января 1900 года. Это заседание должно было дать ход дальнейшему расследованию. Юридический марафон только начинался.

Даже после миланских разоблачений, находясь в тюрьме, Палиццоло не лишился поддержки. Более того, ему чуть было не удалось вообще избежать присутствия на суде.

В июне 1900 года люди Палиццоло выдвинули его кандидатуру на перевыборах в парламент по центральному избирательному округу Палермо. Мафии, столкнувшейся с расследованием Санджорджи, понадобилась вся политическая поддержка, которую только можно было получить. Поскольку Сицилия перестала играть былую роль во внутриполитической жизни страны, компания NGI также нуждалась в помощи старых друзей. Если бы на выборах победил Палиццоло, он снова приобрел бы парламентский иммунитет. Семейство Флорио финансировало предвыборную кампанию, мать Игнацио младшего, баронесса Джованна д'Ондес записалась в женскую ассоциацию поддержки Палиццоло, основанную его сестрами. Но этой поддержки на местном уровне оказалось недостаточно, правительство поддержало оппонента дона Раффаэле. Затем сторонники Палиццоло в судебных органах чуть было не сорвали передачу его дела в суд. Главный прокурор Козенца направил донесение, в котором советовал не передавать дело в суд в силу недостаточности улик. Лишь прямое давление со стороны короля заставило прокурора отказаться от своего заключения, хотя он и продолжал называть улики по этому делу «легковесными».

Перед тем как началось второе судебное разбирательство, смерть изворотливого билетера Каролло, скончавшегося от цирроза печени, сыграла на руку Джузеппе Фонтана.

Второе судебное разбирательство проходило в самом импозантном из всех зданий судов Италии – в одном из дворцов Болоньи, внутренний двор которого и благородный фасад являлись творениями Палладио. Интерьеры в стиле барокко, зал заседаний облицован панелями темного дерева, украшенными искусной резьбой… В политическом отношении Болонья считалась консервативным городом, его жители вряд ли стали бы проявлять сочувствие к тому, кто попытался бы использовать в своих интересах это дело, «подрывающее общественный порядок».

Дона Раффаэле Палиццоло одним из первых доставили в суд из тюрьмы, в которой содержались подсудимые. Время, проведенное в заключении, явно его состарило. Он осунулся и поседел, щеки обвисли, еще резче обозначилась выступающая вперед нижняя челюсть. Но как и прежде он был безупречно одет и сквозь элегантное пенсне вглядывался в свои записи. В течение двух дней Палиццоло давал показания, при этом, опершись на спинку стула, принимал трагические позы и сопровождал свои заявления всхлипываниями и бесчисленными патетическими жестами. Интонации его речи менялись в диапазоне от жалобного бормотания до протестующего вопля.

«Господа присяжные, я уверен в том, что вы не обнаружили во мне проявлений врожденной жестокости. Вместо этого вы увидели глубокие, неискоренимые следы бесчеловечного, варварского обращения, которому я несправедливо подвергался, став для многих объектом ненависти и мести. Я вызвал гнев и опасения сильных и увидел малодушие слабых. Так пусть же заговорит всеми отверженная и поруганная человечность! Я беден и одинок и не принадлежу ни к одной из партийных фракций. Прощаясь со мной перед смертью, мой ныне покойный брат дал мне такое напутствие: "Береги себя и береги честь своей семьи"».

Перенапряжение, вызванное столь эмоциональными заявлениями, привело к тому, что у дона Раффаэле начался приступ хронического носового кровотечения.

Во время дачи показаний Джузеппе Фонтана, обвинявшийся в том, что именно он осуществил убийство Нотарбартоло, был столь же спокоен и немногословен, сколь красноречив и эмоционален был дон Раффаэле. Он держался раскованно и имел вполне ухоженный вид. Одетый в синий костюм, он походил на честного торговца цитрусовыми, коим и представился. Присутствовавшие на суде журналисты обратили внимание на его мощное телосложение и глубокие глазницы, «похожие на два отверстия, проделанные пальцами в голове, вылепленной из глины». Фонтана отличался характерной манерой прерывать свой рассказ и о чем-то размышлять. Во время таких пауз он откидывал голову назад и плотно сжимал губы. Затем он со спокойной уверенностью продолжал свое повествование. Порой казалось, что его показания имеют отношение не к нему самому, а к кому-то другому. Однажды ему даже удалось вызвать в зале смех. Это случилось после того, как он с улыбкой заявил, что будь он главарем мафии, как утверждает обвинение, то вместо того чтобы совершать это убийство самому, он приказал бы сделать это своим подчиненным.

Его выступление казалось на редкость продуманным. Однако, будучи простым солдатом мафии, Фонтана оказался более уязвим, нежели политический покровитель его клана. Даже те политики, которые были готовы заключить в объятия Палиццоло и считали его одним из своих, не допускали и мысли о том, чтобы пожертвовать политическим авторитетом ради защиты какого-то головореза.

Значительное внимание суд уделил алиби, которое так долго помогало Фонтане уходить от судебного преследования. Он предоставил письменные заявления целой компании свидетелей, которые доказывали, что в день убийства он находился в Тунисе. Весной 1895 года, проявив недюжинную храбрость, Леопольдо Нотарбартоло отправился по следам мафиози в Северную Африку. (Санджорджи считал, что там орудует целая мафиозная группировка.) Каждый из сицилийцев, с которыми Леопольдо беседовал в Хаммамете и его окрестностях, «с монотонностью патефона» подтверждал алиби Фонтаны. Но, тщательно сравнив записи о денежных переводах почты Туниса и Палермо, Леопольдо и его адвокаты засомневались в достоверности алиби. Кто-нибудь из сообщников Фонтаны вполне мог отправлять и получать денежные переводы, которые должны были подтвердить, что во время убийства Фонтана находился за пределами Сицилии.

Нашлись люди, которые видели этого мафиозо в самые важные для следствия моменты времени, например, в тот вечер, когда было совершено убийство и когда в Альтавилле с поезда сошли двое подозрительных мужчин в котелках. Однако на суде свидетели, заявлявшие о том, что видели Фонтану, напрочь отказались от прежних показаний. Ответы же, которые давал дон Раффаэле на перекрестном допросе, представляли собой сплошное подтверждение избитой истины, гласящей, что одно оправдание лучше многих. Несмотря на очевидную абсурдность своих заявлений, он изображал из себя жертву политического заговора и отрицал даже самые явные из доказательств обвинения. Он утверждал, что является вовсе не вожаком мафии, а, напротив, одной из ее жертв. Они с Фонтаной отрицали, что знакомы друг с другом. И все же оказалось, что посредник, через которого Палиццоло участвовал в аферах с акциями NGI, был также и деловым партнером Фонтаны. Именно этот человек и предоставил большую часть доказательств «тунисского алиби».

Известный фольклорист Джузеппе Питре стал тем свидетелем, заявление которого вызвало особый интерес. Профессор «демопсихологии» сделал блестящий доклад о личности Палиццоло – ведь обвиняемый был его коллегой по работе в местном парламенте. Тот факт, что в молодости Палиццоло написал роман, свидетельствовал, по мнению Питре, о «благородной душе, которая тянулась к добродетели и питала отвращение к пороку». Когда его попросили дать определение мафии, Питре пояснил, что этот термин происходит от арабского слова «mascias», что означает преувеличенное мнение о собственной личности и нежелание поддаваться запугиваниям. Такие склонности вполне могли заставить какого-нибудь представителя низших слоев общества встать на путь преступлений.

Показания шефа полиции Эрманно Санджорджи не отличались столь научным стилем. Он заявил, что мафия – преступная организация, в основе деятельности которой лежит вымогательство. Она имеет разветвленную сеть, «ячейки» которой охватывают всю Западную Сицилию и даже другие страны. Во время судебного процесса Санджорджи страдал от сильной простуды, и многие из присутствовавших в суде едва могли расслышать его охрипший голос. Адвокаты обвиняемых напомнили в ответ, что решения недавно состоявшегося суда в Палермо едва ли подтверждают его теорию.

Тридцатого июля 1902 года, без четверти десять вечера, присяжные суда в Болонье удалились, чтобы вынести решение по делу об убийстве Нотарбартоло. Напряженность, вызванная ожиданием вердикта присяжных, вполне соответствовала масштабу судебного процесса, который продолжался почти одиннадцать месяцев. Материалы дела были сведены в пятьдесят толстых томов. Суд заслушал 503 свидетельских показания, которые либо были сделаны лично, либо зачитаны по документально заверенным заявлениям. Среди свидетелей были три бывших министра, семь сенаторов, одиннадцать членов парламента и пять начальников полиции. В стенограммах заседаний суда пятьдесят четыре раза были отмечены случаи «беспорядков» в зале. В шести случаях для восстановления порядка пришлось полностью очищать зал заседаний. Неоднократно приставам приходилось вмешиваться, чтобы не допустить драки между адвокатами и обвинением. Во время процесса скончался один из председательствующих, двух присяжных пришлось заменить по причине состояния здоровья. Множество юристов с обеих сторон проявили настоящие чудеса адвокатской риторики. Заключительная речь одного из адвокатов семейства Нотарбартоло продолжалась в течение восьми дней. Выступление другого затянулось на четыре с половиной дня.

Вечер тридцатого июля оказался одним из самых жарких в году. В заполненном до отказа зале суда горели газовые лампы и дышать было нечем. На прилегающих улицах собрались толпы людей. Здание суда охраняла полурота пехотинцев, пятьдесят полицейских и сорок пять карабинеров, многие из которых выстроились вокруг скамьи подсудимых, примкнув штыки. Во время заключительной речи судьи стали распространяться слухи о заговоре мафии, которая якобы решила убить одного из адвокатов Нотарбартоло.

В одиннадцать двадцать пять присяжные вернулись в зал заседаний. Старшина присяжных, обязанности которого выполнял учитель начальной школы, поднялся со своего места и приложил руку к груди. Когда он отвечал на целый список вопросов судьи, в его голосе чувствовалось волнение.

«- Является ли обвиняемый Раффаэле Палиццоло виновным в том, что побудил других к совершению убийства коммендаторе Эмануэле Нотарбартоло? -Да.

Ответ старшины присяжных был встречен и радостными аплодисментами, и возгласами удивления. Фонтану также обвинили в осуществлении убийства Нотарбартоло.

После того как судья огласил приговор (каждому из обвиняемых дали тридцать лет тюрьмы), Палиццоло потребовал слова:

– Вас обманули, клянусь, я говорил это с первого дня. Я невиновен. Господь воздаст за меня. Но не вам, присяжным, а тем, кто меня убил, зная, что я невиновен!

– Клянусь могилой матери, я тоже невиновен, – поддержал его Фонтана». Затем их увели.

Адвокаты обвиняемых покинули судебный зал под оглушительный свист публики. Леопольдо Нотарбартоло и его адвокатов окружила толпа, скандировавшая: «Да здравствуют присяжные!», «Да здравствует правосудие Болоньи!», «Да здравствует гражданский истец!» Поскольку они не сумели пробраться сквозь эту толчею к своим отелям, им пришлось укрыться в близлежащей юридической конторе. Выйдя на балкон, они выразили свою признательность ревущей под окнами толпе.

В Палермо обстоятельства складывались схожим образом. Огромные толпы людей собрались перед редакциями газет и телеграфом. Через пятьдесят минут после того как поступили важные новости из Болоньи, специальные выпуски газет стали распространять прямо на улице. Расходились горожане молча. На следующий день на витринах некоторых магазинов Палермо появилась надпись «Город в трауре». Шеф полиции Санджорджи сообщил, что эти надписи были напечатаны и распространены мафиози. Газета «Д'Ора», владельцем которой являлся Игнацио Флорио, выразила недоумение по поводу решения суда и задалась вопросом, какие конкретные доказательства говорят о виновности Палиццоло.

В статье, которую впоследствии часто цитировала вся итальянская пресса, «Тайме» также выразила удивление.

«Ввиду того, что запуганные свидетели дали весьма путанные показания, а несколько сицилийских магнатов сделали заявления, характеризующие Палиццоло с положительной стороны, ожидалось, что присяжные, воспользовавшись недостатком вещественных доказательств вины подсудимых, применят к ним принцип презумпции невиновности».

Тем не менее, автор статьи делал вывод, что на суде «несомненно, восторжествовало настоящее правосудие».

Статьи некоторых газет были выдержаны в откровенно радостных тонах. «Воздадим честь и славу двенадцати присяжным!» – заявляла «La Nazione». Социалистическая «Avanti!» приветствовала поражение «одной из самых варварских и отвратительных форм преступности, которой является мафия». И все же это дело по-прежнему делило Сицилию на два лагеря. Издание «Giornale di Sicilia», которое в течение всего судебного разбирательства весьма благосклонно относилось к тяжбе Леопольдо Нотарбартоло, назвала результаты процесса «ударом по главному стороннику мафии, политической власти». Многие газеты разделили мнение издания из Болоньи «Resto del Carlino», которое выразило удовлетворение тем, что на процессе возобладало правосудие, и надежду на то, что доказанное соучастие властей в покровительстве виновным послужит им горьким уроком: «Давайте надеяться, что этот чудовищный процесс всех нас чему-нибудь научит и что на итальянской земле больше никогда не случится ничего подобного».

Спустя шесть месяцев римский кассационный суд аннулировал все решения суда в Болонье, придравшись к юридическим тонкостям.

Для дачи показаний был вызван какой-то совершенно незначительный свидетель. Едва он принял присягу, ему понадобилось уйти, что он и сделал, пока адвокаты спорили о том, должен ли он вообще давать показания. На следующий день он снова появился в ложе для свидетелей и дал показания, не приняв повторно присяги. Леопольдо Нотарбартоло сразу же подумал, что этот эпизод был организован преднамеренно, стараниями защиты.

На Сицилии приговор суда Болоньи был встречен скоординированными акциями протеста. По инициативе «демопсихолога» Джузеппе Питре был сформирован комитет «Рго Sicilia», выражавший «общественное возмущение» приговором Палиццоло, который рассматривался как вызов всему острову. Поддержку деятельности этого комитета выразили двести тысяч человек.

В периоды, когда политическая ситуация на общенациональном уровне складывалась не в пользу мафии, она и ее политики временно отступали, предъявляя такого рода претензии, и даже поднимали шум вокруг вопроса о независимости Сицилии. Эта тактика рассчитана на то, чтобы вызвать мощную волну сепаратистских настроений. Во время судебных разбирательств по делу об убийстве Нотарбартоло в прессе появилось несколько весьма предвзятых материалов. «Сицилия – раковая опухоль на ступне Италии», – объявил один из комментаторов. Годами некоторые ученые твердили, что южные итальянцы являются представителями отсталой расы, что у них странной формы черепа и врожденная склонность к преступлениям.

Но важнее было то, что «мученичество» Палиццоло способствовало возникновению мощной коалиции, в которую объединились консервативные политические и деловые круги, заинтересованные в существовании комитета «Рго Sicilia», который стал гораздо большим, нежели «официальное представительство» мафии или расширенный вариант лобби компании NGI. Скандал вокруг Палиццоло разгорелся как раз в тот момент, когда все более или менее значительные сицилийские политики- правого крыла уже утратили свое влияние в Риме. Теперь либеральное правительство заигрывало с социалистической партией. Комитет «Рго Sicilia» стал своего рода реакцией сицилийских консерваторов на собственную беспомощность. Эта влиятельная группа просуществовала недолго, но добилась того, что правительство услышало ее голос. Такого рода группировка могла стать важным элементом любой правящей коалиции. Отмена решений суда в Бот лонье вполне могла быть мирным предложением, направленным в адрес тех влиятельных сил, которые сплотились вокруг «Рго Sicilia».

Пятого сентября 1903 года во Флоренции началось повторное слушание дела. К этому времени прошло уже более десяти лет с момента убийства в поезде Термини-Палермо. Теперь на скамье подсудимых сидели только Фонтане и Палиццоло. (Тем, кто был оправдан в Болонье, в том числе и тормозному кондуктору, обвинений заново не предъявляли.) Тем не менее флорентийское судебное разбирательство продолжалось лишь на две недели меньше, чем процесс в Болонье, и во многом его напоминало.

Адвокаты Леопольдо Нотарбартоло вызвали в суд нового и весьма важного свидетеля. Маттео Филиппелло имел репутацию человека, который, действуя от имени мафиозного клана Виллабате, осуществлял связь между мафией и Палиццоло. В 1896 году он был ранен во время спора, разгоревшегося, по слухам, из-за разногласий при дележе оплаты за убийство Нотарбартоло. В Палермо ходили сплетни, что Филиппелло был одним из убийц барона.

Прежде чем Филиппелло согласился приехать на слушания, пришлось пригрозить арестом. По прибытии во Флоренцию он сразу же был арестован за то, что запугивал другого свидетеля й притворялся, что теряет рассудок. За день до того, как ему надлежало появиться в суде, его нашли повешенным на перилах пансиона, расположенного неподалеку от базилики Санта-Кроче, в котором он проживал. Следствие пришло к выводу, что это было самоубийство.

Однако к тому времени общественное мнение пресытилось подобными известиями и отнеслось к этому эпизоду скептически. Прошло почти четыре года с тех пор, как Леопольдо Нотарбартоло сделал в Милане свои ошеломляющие разоблачения. Вначале это дело стало причиной горячей дискуссии, предметом которой была мафия. В печати появилось несколько весьма ценных материалов о ее деятельности, в том числе и отчеты двух сицилийских инспекторов полиции. Однако на каждое полезное исследование, посвященное знаменитой преступной организации, приходилось две или три публикации, которые лишь сбивали с толку. Все еще раздавалось множество голосов (в том числе и голосов весьма авторитетных свидетелей), отрицавших факт существования мафии. Играло свою роль и чрезмерное чувство собственного достоинства сицилийцев – результат продолжавшегося веками угнетения островитян. Некоторые полагали, что мафия – всего лишь термин применяемый сицилийцами в отношении преступного мира, который можно обнаружить в любом городе Европы и Соединенных Штатов.

Поразительно, что на процессе в Болонье даже адвокаты Леопольдо Нотарбартоло придерживались именно такого мнения. Они доказывали, что в Западной Сицилии существуют изолированные друг от друга преступные кланы, у которых иногда бывает один и тот же покровитель. «Что такое современная мафия? Является ли она, как считают некоторые, организацией со своими главарями и их помощниками? Нет. Подобная организация существует лишь в грезах эксцентричного шефа полиции». Такие утверждения имели весомые основания. Было бы крайне неразумно связывать шансы на успешный для обвинения исход судебного разбирательства по делу об убийстве Нотарбартоло с неудачными попытками Санджорджи начать судебное преследование мафии в целом. Однако в ходе дебатов подобные утверждения оказывали на публику большее, чем ожидалось, воздействие.

Таким образом, несмотря на то что разбирательства в Милане и Болонье пролили свет на деятельность мафии, она как и прежде оставалась чем-то неясным и бесформенным. Мафия должна была сдать свои позиции. Пойдя на это, она избежала чреватого разнообразными неприятными для себя последствиями общественного негодования, причиной которого стал бы оправдательный приговор.

Адвокаты обвиняемых извлекли пользу из генеральной репетиции в Болонье и во Флоренции действовали гораздо успешнее. Дон Раффаэле отказался от слезливой риторики прежних выступлений и принял позу смиренного инвалида, которому необходима помощь карабинера для того, чтобы стоя давать свидетельские показания.

На сей раз обвинению не удалось достичь тех результатов, которых оно добилось в Болонье. Теперь не возникало прежнего ощущения, что противоречия и запутанность показаний свидетелей защиты доказывают виновность обвиняемых.

Двадцать третьего июля 1904 года большинством в два голоса присяжные оправдали обвиняемых ввиду недостаточности улик. Во время оглашения вердикта Палиццоло упал в обморок.

Несмотря на удивительно быстрое улучшение здоровья, которое восстановилось в течение недели после окончания суда, дон Раффаэле снова упал в обморок, когда 1 августа, уже будучи на свободе, он сорвался с мостков гавани Палермо. Чтобы устроить его триумфальное возвращение с материка, комитет «Рго Sicilia» нанял пароход компании NGI.

В тот день ликование сторонников Палиццоло достигло предела. Газета Флорио «Д'Ога» писала, что флорентийские присяжные избавили город от кошмара. Сторонники Палиццоло прикрепили к лацканам его портреты. Чтобы позволить возвращающемуся герою принять участие в празднике Мадонны дель Кармине, праздник перенесли на более позднее время. Когда Палиццоло пришел в себя, он обнаружил, что его сопровождает домой веселая толпа, что его дом украшен горящими лампочками, из которых сложена фраза: «Viva Ра-lizzolo!» Когда он вышел на балкон, оркестр грянул гимн, сочиненный в честь его победы. Один подхалим оставил письменное свидетельство своего радостного настроения.

«После 56 месяцев ужасного мученичества, вернувшийся с триумфом Раффаэле Палиццоло купался в ослепительном сиянии ореола Страданий и Мужества. Его Страдания и Мужество были освящены возвышенным самоотречением, которое он проявлял в течение пяти лет ни с чем не сравнимой пытки. Чтобы скоротать безрадостные часы заключения он, питая любовь к поруганной Сицилии, сплетал покрытые шипами бутоны Страдания и Мужества в гирлянды жестокой боли».

Сторонники мафии редко отличались сдержанностью. Многие сицилийцы испытывали чувство досады, причем даже те из них, которые считали, что собранные против дона Раффаэле улики были недостаточно убедительны для того, чтобы признать его виновным.

Но ликование продолжалось недолго. В ноябре «мученик Болоньи» с треском провалился на выборах в парламент. Несмотря на триумф, он слишком себя скомпрометировал и лишился поддержки могущественных друзей. Лежа в постели, Палиццоло как и прежде устраивал аудиенции просителям, ведь он все еще оставался членом местного парламента, но безвозвратно ушли в прошлое времена, когда вокруг него собиралась самая многочисленная на Сицилии армия клиентов.

Незадолго до триумфального возвращения Палиццоло в Палермо вернулся Леопольдо Нотарбартоло. Без лишнего шума он прибыл на почтовом пароходе. Его встречала лишь маленькая группа друзей. Сняв шляпы, они молча его приветствовали. Когда он вновь увиделся со своей сестрой, на глаза у обоих навернулись слезы. Попытка продолжить борьбу отца с Палиццоло обошлась дорого. Чтобы оплатить судебные издержки, пришлось продать поместье Мендолилла.

К счастью, в течение всех последующих лет Леопольдо, будучи морским офицером, находился далеко от острова. Хотя он сделал карьеру на флоте и получил звание адмирала, его имя оказалось забыто. В тот день, когда был оправдан Палиццоло, он решил не терять веры в прогресс и не впадать в уныние, безропотно соглашаясь с тем, что окружающий мир есть зло и хаос. Леопольдо счел, что единственным способом продолжения борьбы за справедливость, которой он посвятил лучшие годы своей жизни, будет написанная им биография отца. Во время длительных плаваний он располагал массой времени для того, чтобы написать биографию, в которой постоянно преуменьшал собственную роль в драматических событиях 1893-1904 годов. Его отец несомненно одобрил бы скромность своего сына. В 1947 году, после продолжительной и тяжелой болезни, Леопольдо умер в ставшей для него второй родиной Флоренции. Он не оставил после себя детей. Спустя два года его жена опубликовала написанную им биографию.

После судебного процесса Джузеппе Фонтана также покинул Сицилию. Взяв с собой четырех маленьких дочерей, он эмигрировал в Нью-Йорк, чтобы заняться вымогательствами и убийствами на осваиваемых мафией новых территориях.

По прямой от Палермо до Корлеоне всего каких-нибудь тридцать пять километров. Но когда 17 октября 1893 года, спустя восемь месяцев после убийства Нотарбартоло, Адольфо Росси отправился в Корлеоне, маленький поезд, как обычно, потратил четыре с четвертью часа на петляние между безлесыми горами. Местность, по которой шел поезд, носила следы знойного сицилийского лета. Однообразие выгоревшего на солнце добела каменистого ландшафта лишь кое-где нарушалось разрушенными сторожевыми башнями или редкими темно-зелеными пятнами оливковых и лимонных рощ.

Журналист Адольфо Росси работал в либеральной римской газете «La Tribuna». Он не так давно вернулся из Соединенных Штатов, где в погоне за удачей целый десяток лет колесил по всему континенту. К концу своего пребывания в Америке он стал редактором «II Progresso Italo-Americanos – ведущего печатного органа растущей итальянской диаспоры Нью-Йорка. Вернувшись в Европу, Росси все еще находился под впечатлением открытости американского общества и стремительного темпа жизни, характерного для Соединенных Штатов. Он заявил, что по сравнению с Америкой Италия кажется ему такой же «закупоренной и неподвижной», как кладбище.

В купе с Росси ехал еще один человек с материка, молодой армейский офицер. Они завели разговор на тему, которая тогда была у каждого на слуху, об ужасных условиях жизни сицилийских крестьян. Росси записал типичную для многих историю, которую ему рассказал этот офицер.

«Больно видеть некоторые из сцен, с которыми сталкиваешься, когда живешь здесь, как я. Помню, жарким июльским днем я совершал со своими подчиненными длительный марш. Мы остановились на отдых неподалеку от какой-то фермы, где распределяли урожай зерновых. Я зашел внутрь, чтобы попросить воды. Дележ урожая уже завершился, у крестьянина осталась лишь маленькая кучка зерна. Все остальное досталось его хозяину. Крестьянин стоял, опершись подбородком на длинный черенок лопаты. Сначала он ошеломленно разглядывал свою долю. Затем посмотрел на свою жену и четырех или пятерых детишек. Наверное, крестьянин размышлял о том, что после года тяжелой, изнурительной работы он получил лишь эту кучку зерна, на которую должен прокормить всю свою семью. Его можно было бы принять за каменное изваяние, если бы не слезы, катившиеся по щекам».

В течение почти двух десятилетий итальянские реформаторы возмущались положением крестьян во внутренних районах Сицилии, но так ничего и не сделали, чтобы исправить ситуацию. Скудное пропитание, неграмотность, малярия, долговое рабство, ужасающие условия труда, жестокая эксплуатация, за которой стояла мафия, и воровство, которое оправдывали купленные судьи, – все это сохранялось на острове в первозданном виде.

В Корлеоне крестьяне говорили, что честные хозяева встречаются так же редко, как белые мухи. Большинство из 16 тысяч жителей этого городка составляли сельскохозяйственные рабочие, жалкое существование которых зависело от крупных зерновых ферм, разбросанных на холмах, что окружали город с его узкими улочками, крошечными площадями и церквями в стиле барокко. Корлеоне существовал для того, чтобы кормить Палермо, хотя порою казалось, что он не способен прокормить даже собственных жителей. Один английский путешественник, посетивший Корлеоне в 90-е годы XIX столетия, отмечал, что город населяют «бледные, анемичные женщины, мужчины с запавшими глазами и необычайно оборванные дети, которые просят хлеба хриплыми, каркающими голосами и своим странным видом напоминают уставших от жизни стариков».

Росси приехал в Корлеоне, чтобы взять интервью у человека, который посвятил свою жизнь тому, чтобы изменить существующие условия. Этому человеку суждено было стать символом борьбы как с нуждой, так и с мафией.

Нищета крестьян сицилийской глубинки имела весьма простые причины. Крупные землевладельцы Корлеоне и подобных ему городов, как правило, проживали в Палермо и на условиях краткосрочной аренды сдавали свои участки посредникам, или, как их здесь называли, gabelloti. Краткосрочная аренда означала, что gabelloti должны быстро выжать деньги из крестьян. Типичный gabelloto представлял собой человека, добившегося всего собственным трудом и потому безжалостного к окружающим. Gabelloti неизбежно наживали себе врагов, зачастую были вынуждены защищать от бандитов и конокрадов себя и свое имущество, в особенности скот. Нередко они либо вступали в союзы с бандитами, либо ими руководили. Но часто им требовались друзья и в легальном бизнесе. Несмотря на отмену феодальной системы и время от времени проводившиеся аукционы по распродаже церковной и государственной собственности, как и десятки лет назад, приходилось преодолевать бюрократические препоны.

Поскольку gabelloti играли столь значительную роль в уродливой сицилийской экономике, нередко можно было услышать, что мафиози и gabelloti – одно и то же. Точнее говоря, если они вступали в мафию, им было легче делать свое дело. Так, например, мафия имела контакты в Палермо, где заключалось множество сделок по земельной аренде. Помимо этого, членство в «обществе чести» позволяло воспользоваться силой для борьбы с непокорными крестьянами.

Осенью, за год до приезда Адольфо Росси в Корлеоне, угнетаемые крестьяне Западной и Центральной Сицилии вдруг стали объединяться в новую организацию, получившую название Fasci. Эта организация не имела ничего общего с появившимся спустя десятилетия милитаристским, антидемократическим движением Fascisti, основателем которого был Бенито Муссолини. Fascio означает «связка», «пучок»; это слово использовали как символ солидарности. Сицилийская Fasci представляла собой нечто вроде братства, объединившего крестьян против землевладельцев и gabelloti.

Благодаря движению Fasci внимание всей страны в течение нескольких месяцев 1893 года было сосредоточено на городке Корлеоне. Местное отделение Fasci, основателем и руководителем которого был Бернардино Верро, стало одной из первых организованных групп на острове. Еще год назад Верро был всего лишь мелким муниципальным чиновником с незаконченным образованием (его исключили из средней школы). В Италии насчитывались тысячи подобных безвестных функционеров, людей, вынужденных искать покровителя, чтобы получить административную должность, причем настолько низкооплачиваемую, что им едва удавалось прокормить семью. Разъяренный творившейся вокруг него несправедливостью, Верро взбунтовался.

Сделавшись лидером корлеонского отделения Fasci, Верро оказался пленником своих политических убеждений. Но к тому времени ему было уже все равно. Он выступал перед крестьянами с пламенными речами, на их собственном диалекте, приводил примеры из басен, которые они знали наизусть. С убежденностью и пылом утописта он выступал за сотрудничество, дисциплину и права женщин. Он убеждал всех в том, что будущее за социализмом и что капиталистическая система сильна только потому, что в людях стало меньше любви, но придет время, когда все человечество сольется в тесном любовном объятии. Верро разъезжал на муле по окрестностям, посещал близлежащие города. Везде, где он выступал, создавались отделения Fasci. И Верро, и другие лидеры движения были страстными проповедниками, только ратовали не за церковные, а за мирские блага. При встрече они, «словно настоящие братья», целовали друг друга в губы.

Именно Верро был тем человеком, ради интервью с которым Адольфо Росси приехал в Корлеоне. К тому времени, когда Росси совершал путешествие по сицилийской глубинке, Верро стоял во главе первой в истории Италии массовой забастовки крестьян. Он стал лидером, который держался на равных с политиками и чиновниками высших рангов, человеком, заслужившим симпатии почти всех слоев итальянского общества.

Благодаря встрече Росси и Верро появился один из немногих портретов лидера Fasci, написанных с натуры. В этом интервью чувствуется влияние тех предубеждений, которые Росси приобрел в Новом Свете, а также готовность журналиста потворствовать сентиментальному представлению итальянских читателей о Сицилии. Несмотря на эти недостатки, интервью позволяет понять, кем на самом деле был Верро и чем в действительности являлась организация Fasci.

Другие люди, знавшие Верро, описывали его как энергичного, грубого и несдержанного человека, абсолютно преданного своему делу. Что касается Росси, он рассматривал эту «провинциальную диковинку» взглядом столичного жителя: «Председатель Fasci – молодой человек двадцати семи или двадцати восьми лет. В чертах его лица определенно есть что-то арабское, прежде всего борода и, в особенности, большие, навыкате глаза».

Ответы Верро на вопросы Росси говорили о том, что крестьянский вожак исполнен надежды и энтузиазма. «В нашем отделении числится около шести тысяч человек, среди которых и мужчины, и женщины… Наши женщины так хорошо усвоили преимущества союза бедняков, что теперь учат своих детей социализму». Росси сумел оценить и политическую сообразительность Верро. Четкие, но умеренные требования, выдвинутые в Корлеоне, были подхвачены всеми прочими отделениями Fasci на Сицилии: новые контракты, в условия которых входило разделение сельскохозяйственной продукции между собственником и крестьянами, бравшими у него в аренду маленькие участки земли. Даже многие консерваторы сочли эти требования вполне обоснованными. Большинство землевладельцев Корлеоне приняли предложенные им условия. «Но самые богатые все еще не сдались, – пояснил Верро. – И не столько по экономическим причинам, сколько в порыве раздражения. Они не хотят, чтобы кому-то показалось, что они пошли на уступки»!

Верро с гордостью провел журналиста по большому подвальному помещению, которое служило штаб-квартирой его организации. У дальней стены над столом возвышался терракотовый бюст Маркса, слева и справа от него висели портреты героев-патриотов Мадзини и Гарибальди. Под столом размещалась коллекция старинного оружия, здесь были сабли, мушкеты и короткоствольные ружья.

В этом подвале Росси взял интервью у нескольких крестьян. Они рассказали ему о том, что члены Fasci, которые умеют читать и писать, знакомят своих неграмотных сотоварищей со свежими новостям, поступающими из остальных районов острова. Входившие в организацию бывшие солдаты создали целый оркестр и, надевая военную форму, исполняли патриотические песни и гимн рабочих, ставший гимном Fasci. Росси спрашивал у крестьян, что они понимают под социализмом. «Революцию!» – последовал ответ. «Иметь общую собственность и потреблять одинаковую пищу», – сказал другой. «Мне уже пятьдесят лет, – взял слово третий, – а я еще ни разу не ел мяса».

Росси до самого конца откладывал свой последний и наиболее провокационный вопрос, который более всего интересовал его читателей: каковы отношения между Fasci и преступным миром? Итальянцы помнили о той роли, которую во многих эпизодах недавней революционной истории острова сыграли шайки бандитов. Мало кто понимал, что такое мафия, но ее имя вселяло ужас. Сицилийские землевладельцы попытались объявить, что Fasci является последним прибежищем жестоких сицилийских пиратов и грабителей. «Как вы относитесь к людям с криминальным прошлым?» – поинтересовался Росси у Верро. Ответ был нарочито спокойным.

«У нас их лишь несколько человек, и они были наказаны за незначительные проступки, такие как воровство на чужих полях. Мы принимаем их в нашу организацию, ведь это способ перевоспитания. С тех пор как появилась Fasci, уровень преступности на острове снижается. Скорее всего, вскоре она и вовсе сойдет на нет, ведь теперь все советуются с нами и просят рассудить, если что. Настоящие преступники – это землевладельцы, ростовщики и бывшие покровители бандитов. Они насилуют молоденьких крестьянок и бьют работников. Если бы вы только знали, что этим хулиганам сходит с рук! Здесь все еще настоящее средневековье!»

Росси явно был тронут. Он получил именно то, ради чего и приехал в Корлеоне. Таким, как он, чужакам иногда казалось, что в сицилийской глубинке все осталось, как во времена Римской империи, когда на пшеничных полях трудились рабы. Вернувшись на материк, Росси рассказал своим читателям сказку о борьбе добра и зла, которая происходит в далекой стране, где остановилось время.

«На этом острове, в центре местности, которая является раем* на земле, есть и другие районы, скорее похожие на Африку. Там тысячи рабов трудятся на землях, принадлежащих горстке могущественных господ. Но на самом деле они живут даже хуже, чем древние рабы, которым, по крайней мере, гарантировали еду».

Верро он описал как благородного варвара, этакого современного Спартака.

Когда читаешь сообщения Росси, невольно приходит мысль, что его приверженность определенным стереотипам в отношении Сицилии вполне могла стоить ему карьеры. Ведь он совершенно не понимал, насколько сложно быть героем в Западной Сицилии.

Росси не знал, что полгода назад Верро проснулся на рассвете из-за того, что кто-то бросил пригоршню гальки в окно его дома на улице Сан-Николо. Он быстро оделся и вышел наружу, и его сразу же повели куда-то по узким улочкам; вскоре он оказался у дома человека, который, насколько он знал, был gabelloto одного из земельных участков, окружавших город. Верро провели в комнату, где вокруг стола собралась группа людей. На столе лежали три винтовки и лист с нарисованным черепом.

Председательствующий начал со слов, что собрание созвано, дабы принять Верро в тайное общество, члены которого называли себя Fratuzzi («Братья»). Когда ему задали вопрос, «посвящаемый» инициируемый Верро стал объяснять, как общественное движение, которое он основал в Корлеоне, собирается защищать интересы угнетенных пролетарских масс. Удовлетворенный услышанным, председатель предупредил Верро об опасностях, грозивших любому, кто выдаст тайну общества.

Сначала Верро попросили повторить клятву верности Fratuzzi, а затем протянуть правую руку, и укололи ему булавкой большой палец. Кровь брызнула на изображение черепа, которое затем сожгли. При свете пламени Верро по очереди обменялся братским поцелуем с каждым мафиози. Потом ему объяснили, как незнакомые члены Fratuzzi узнают друг друга. Для этого полагалось прикоснуться к своим резцам и пожаловаться на зубную боль. Теперь он стал членом Корлеонского клана мафии.

В отличие от Бернардино Верро, большинство лидеров Fasci не стремились вступить в мафию; то обстоятельство, что он оставил письменный отчет о своем вступлении, выделило его среди прочих новоиспеченных мафиози того времени. Тем не менее история Верро, хоть и нетипичная и ставшая известной лишь после его смерти, имеет большое значение. В течение долгого времени авторы левых взглядов относились к ней с непонятным скептицизмом, и не только потому, что в массе своей люди не верили в ритуалы посвящения и в саму мафию. За шестьдесят с лишним лет, минувших с расцвета движения Fasci, мафиози запугали и убили бесчисленное количество социалистов, коммунистов и лидеров профсоюзного движения. На самом деле количество жертв было столь велико, что порой создавалось впечатление, будто главной целью мафии был разгром организованного движения сельскохозяйственных рабочих. И потому не может не удивлять факт, что в пору зарождения в Италии «крестьянского социализма», нашелся герой-социалист, вступивший в связь с мафией.

С точки зрения клана Корлеоне посвящение Верро легко объяснимо. «Люди чести» никогда не отгораживались от перемен, они просто ставили себе целью направить их в нужное русло. В 1892-1893 годах ситуация была крайне непредсказуемой. С одной стороны, движение Fasci в конечном счете могло превратить сицилийских крестьян в новую силу, изменить правила землевладения и условия работы на сельскохозяйственных угодьях острова. С другой стороны, Fasci могли и проиграть, и тогда движение оказалось бы в тенетах местной клановой политики. Сотрудничавшие с мафией gabelloti раздумывали, стоит ли им противостоять Fasci или использовать движение для того, чтобы выторговать у землевладельцев лучшие условия аренды. Заигрываниями с лидерами Fasci мафия пыталась обеспечить себе гарантии сохранения влияния независимо от того, как сложится будущее.

Мафия всегда относилась с полным безразличием к политической идеологии, никогда не имела политической стратегии, руководствовалась лишь тактикой. Высшей политической ценностью для мафии является оппортунизм. По этой причине ни одно общественное или политическое движение, независимо от его окраски, не «застраховано» от воздействия мафии. Более того, идеологическое безразличие мафии распространяется и на собственные ее традиции. Процедура посвящения вовсе не представляет собой особо почитаемого ритуала, как почему-то принято считать – даже среди мафиози. Если окажется дешевле, эффективнее и безопаснее просто принимать в мафию, а не подкупать и не запугивать, верховные руководители мафии легко откажутся от необходимого на сегодняшний день ритуального посвящения.

Потому-то Fasci постоянно приходилось защищаться от поползновений мафии. Некоторые местные организации даже ввели в свои уставы положение, запрещающее принимать мафиози в ряды движения. Отчасти это положение объяснялось и тем, что государственные чиновники охотно запретили бы крестьянские организации – на том основании, что в них состоят «сплошь бандиты»; поэтому нельзя было давать этим чиновникам ни малейшего повода. Как показали результаты правительственного расследования, движение Fasci в целом весьма преуспело в том, чтобы оградить свои ряды от преступников.

Однако кое-где, например в Корлеоне, руководство Fasci вступило в тесный контакт с мафией. Крестьянские вожаки и главари мафии соперничали между собой за умы и сердца местных жителей на одном и том же политическом поприще. Крестьяне добивались улучшения условий жизни, некоторые из них были рады принять всякого, кто, на их взгляд, мог это сделать, будь то социалисты или мафиози.

Тайная жизнь Бернардино Верро, в том числе вступление в клан Fratuzzi, стала известна лишь" после его смерти. Связанные с этим фактом события стремительно развивались зимой 1892-1893 годов. На острове разворачивалась полномасштабная кампания против Fasci. Активистов движения избивали, поджигали их амбары и стога, а вину за поджоги возлагали на социалистов, дабы заставить правительство пойти на крайние меры и ввести чрезвычайное положение. Полиция неистовствовала, по сфабрикованным обвинениям были арестованы несколько лидеров Fasci. Крестьяне в ответ на провокации брались за вилы. Словом, ситуация накалялась. Верро понимал, что в Риме достаточно политиков, которым только дай повод, чтобы послать на Сицилию войска. Многие руководители движения считали, что раньше или позже Fasci придется вступить в жестокое противостояние с государством. Все громче раздавались голоса тех, кто допускал возможность вооруженного социалистического восстания.

Именно в эти напряженные месяцы до Верро донеслись слухи о том, что его со дня на день заставят исчезнуть; эти слухи гуляли по всему Корлеоне. Он принял меры предосторожности и старался не появляться на улице в одиночку. Как-то ночью он заметил троих незнакомцев, поджидавших его у дома. Потом к нему несколько раз подходил местный житель и, выражая сочувствие крестьянскому движению, предлагал гарантии личной безопасности. Он объяснял Верро, что землевладельцы уже оплатили его убийство, но в Корлеоне есть тайное общество, готовое предоставить ему защиту. Это общество даже изъявляло желание принять его в свои ряды. Взамен была высказана просьба смягчить враждебное отношение к некоторым местным, отличавшимся «исключительным благородством и личным мужеством».

Верро решил принять это предложение. Он, как и большинство других сицилийцев, имел лишь отдаленное представление о том, что такое мафия. Все островитяне считали мафию чем-то наподобие масонской ложи, чем-то призрачным и неуловимым. Конкретное предложение от «призрачной» мафии, вполне естественно, заставило Верро согласиться.

Решение Beppo имело и более глубокую подоплеку. В первые месяцы напряженного 1893 года состоялись предварительные контакты между «людьми чести» и руководителями социалистического движения. Обе стороны вели себя уклончиво. Дойди дело до революции, в каждом районе «обществу чести» пришлось бы выбирать, на чьей стороне сражаться. Быть может, стоит поддержать итальянское правительство, пускай оно далеко и не производит впечатления твердо стоящего на ногах? Или лучше примкнуть к крестьянам с их социалистическими идейками? Крестьянские же лидеры размышляли, оправдывает ли союз с мафией победа в предстоящей борьбе. Возможно, утопическая вера в идеи социализма вселяла в них надежду на то, что с мафией можно объединиться, чтобы впоследствии ее «нейтрализовать».

В конце апреля Верро и два высокопоставленных члена боевой организации Fasci встретились с главарями мафии Палермо. Существовал план, согласно которому крестьянскую революцию, если она начнется, возглавят «200 000 львов». Под львами имелись в виду мафиози и их боевики. (Похоже, значение этой беседы чрезмерно преувеличено). Сделка, впрочем, так и не состоялась. Почему – на этот счет существуют различные объяснения. Возможно, мафиози пришли к выводу, что в конечном счете государство окажется сильнее Fasci; а может быть, крестьянские лидеры заподозрили, что мафия, действуя в интересах полиции и землевладельцев, пытается заманить их в ловушку.

Очень скоро Бернардино Верро пожалел о том, что согласился вступить в группировку Корлеоне. Fratuzzi захватили клуб «Новая эра», центр республиканского и социалистического движения. Теперь там играли в карты и через азартные игры пускали в оборот фальшивые деньги. Верро ясно понимал, что и он, и возглавляемое им отделение Fasci рискуют своим добрым именем и могут дискредитировать себя в глазах полиции. Поэтому он старался держаться подальше от «Новой эры». Дистанция, разделявшая мафиози и крестьянских активистов Корлеоне, увеличилась после того, как первые вступили во владение землей, которая оставалась невозделанной по причине организованной Fasci забастовки. Верро быстро оставил всякую надежду на то, что Fratuzzi и крестьяне смогут объединиться. Ему суждено было до конца жизни сожалеть о вступлении в мафию и исправлять ошибку, которая в итоге привела его к гибели.

Третьего января 1894 года «ястребы» в Риме и на Сицилии наконец перешли к активным действиям: на острове ввели военное положение, а пятидесятитысячному воинскому контингенту поручили разогнать Fasci. В декабре, когда Fasci организовали забастовку, требуя снижения налогов и роспуска коррумпированных местных советов, мафия усмотрела в действиях движения угрозу своим жизненным интересам – и отреагировала насилием. Не стеснялись в средствах и солдаты, открывавшие огонь по демонстрантам. Погибли восемьдесят три крестьянина, в некоторых районах возникли намеренно спровоцированные беспорядки. Неизвестные личности вели беспорядочную стрельбу с низких крыш из окон. Мафиози действовали согласно принятому ими решению поддерживать землевладельцев и государство, а не Fasci. Благодаря дисциплине, которую Верро удалось насадить среди крестьян Корлеоне, этот район оказался одним из немногих, где обошлось без кровопролития.

Бернардино Верро пытался покинуть Сицилию, но 16 января 1894 года был арестован на борту парохода, следовавшего в Тунис. Вскоре он предстал перед военным трибуналом. Ему были предъявлены обвинения в заговоре с целью мятежа и в подстрекательстве к гражданской войне, насилию и подрывной деятельности. Во время суда власти изгнали с острова журналистов всех газет материковой Италии. Верро был признан виновным и приговорен к двенадцати годам тюремного заключения. Столь суровое наказание ошеломило даже многих консерваторов. В 1896 году его неожиданно освободили по амнистии. Следующее десятилетие жизни Верро посвятил политике, причем ему довелось снова побывать в тюрьме, оказаться в изгнании и подвергнуться преследованиям властей.

Летом 1907 года, после второго тюремного заключения, Верро был выпущен на свободу. Его признали виновным в клевете, после того как газета, которую он основал, сообщила, что некий старший офицер местной полиции доставил заместителю префекта молодую женщину, муж которой находился в тюрьме. На суде главный свидетель защиты отказался от своих показаний, и Верро приговорили к восемнадцати месяцам тюремного заключения.

Сотни крестьян-социалистов приехали из глубинки в Палермо, чтобы приветствовать своего вожака. С флагами и знаменами они прибыли из Корлеоне на специальном поезде. Одетый в красные рубашки городской оркестр возглавлял процессию, следовавшую по улицам Палермо. Под знаменем с надписью «Женская группа Корлеоне» шли женщины в народных костюмах. Под внушительной охраной они проследовали по улице Македа до тюрьмы Уччардоне^ где приветствовали Бернардино Верро аплодисментами, хлопали его по плечу и плакали от радости. После митинга в зале собраний рабочих Палермо они с триумфом привезли Верро в Корлеоне.

Спустя тринадцать лет, после репрессий, которым подверглись Fasci, боевой дух крестьянского движения был высок как никогда. В Риме к власти пришло более либеральное правительство. За год до освобождения Верро был принят новый закон, благодаря которому кооперативы, представлявшие интересы крестьян, могли брать ссуды в Банке Сицилии. Эти деньги предназначались для того, чтобы арендовать участки непосредственно у землевладельцев. Вернувшись в Корлеоне, Верро сразу же возглавил один из таких кооперативов. Система прямой аренды обещала стать наиболее действенным оружием против мафии, поскольку она отстраняла посредников-gabelloti от сельской экономики. Верро понимал, что борьба, по всей вероятности, будет жестокой. Так, в Корлеоне убиты два человека, помогавших ему в кооперативе; убийц, разумеется, не нашли. Понимал он и то, что Fratuzzi обязательно попытаются свести с ним личные счеты – ведь посвящения в члены мафии никто не отменял.

Сначала Fratuzzi проявляли осторожность. Они попытались подкупить Верро и тем самым заставить его прекратить практику аренды участков через кооперативы. Однако, хотя мафии удалось проникнуть во многие крестьянские ассоциации Западной Сицилии, Верро продолжал сопротивляться; к 1910 году его кооператив взял под свой контроль девять крупных земельных участков, а заодно освободил сотни крестьян, положение которых мало чем отличалось от положения крепостных.

Но кооператив Верро столкнулся с политическим противодействием католического фонда Касса Агрикола Сан-Лео-лука. Этот факт подтверждает фундаментальные перемены, происходившие по всей Италии. Когда в 1870 году процесс объединения Италии завершился занятием Рима, папа римский заявил, что Церковь «ограблена», заперся в Ватикане и велел пастве не принимать никакого участия в политической жизни «безбожной» страны. Лишь в конце девятнадцатого столетия католики, с одобрения духовенства, стали участвовать в политике. Необходимость защитить верующих от воздействия разрушительного материализма социалистических идей заставила духовенство вступить на территорию, до того принадлежавшую государству.

Мафиози всегда имели дело и с политиками, и со священнослужителями. Устанавливая личные контакты, они действовали по принципу «услуга за услугу». С распространением социализма у церкви и у мафии появилась общность интересов – те и другие ненавидели социализм. До сих пор не ясно, кто из священнослужителей и мирян управлял Касса Агрикола Сан-Леолука. Мало что известно и о церковной организации Корлеоне. Однако кое-какие представления об атмосфере, царившей среди провинциального духовенства, мы можем получить из письма одного каноника от 1902 года, адресованного архиепископу. В нем он просил запретить священникам Корлеоне носить оружие, жалуясь на то, что они «днем и ночью» носят пистолеты. Католический кооператив использовал Fratuzzi для охраны земли, которую арендовал. Иными словами, Верро вот-вот должен был вступить в самую опасную фазу борьбы с мафией.

В 1910 году Бернардино Верро организовал политическую стачку, направленную против продажного мэра-католика. Эта акция вызвала отставку городской администрации. Последовала выборная кампания, в ходе которой Верро выступил с речью, осуждавшей «объединение католиков с мафией». Ответная реакция не заставила себя ждать. Вечером 6 ноября Верро ожидал в аптеке окончания голосования; кто-то сквозь окно выстрелил в него из двуствольного дробовика. Пули сбили с Верро шляпу и оцарапали запястье, в остальном же он, как ни удивительно, не пострадал. Похоже, отражавшийся от аптечных шкафов яркий свет сорвал замысел убийцы. Когда Верро выбежал наружу, то лицом к лицу столкнулся с известным мафиози, который явно изумился, увидев Верро живым.

«Видите, на сей раз ваших ребят хватило только на то, чтобы напустить дыма», – сказал Верро.

Если на людях он держался храбрецом, то наедине с собой испытывал ужас. К этому времени Верро уже стал понимать, каковы масштабы проникновения мафии в «кровь и плоть» государства: мафиози имели связи с местными членами парламента, судьями и духовенством. Он говорил, что от выпущенных в него пуль «разило мафией и ладаном». Его снова заставили покинуть обожаемый Корлеоне. И хотя Верро назвал властям имена людей, которые, как он считал, пытались его убить, дело закончилось ничем, так как свидетели побоялись дать показания.

Прослышав о том, что его товарищ Лоренцо Панепито, лидер крестьянского движения в Санто-Стефано Квисквин-та, убит на пороге своего дома, Верро в отчаянии написал другу следующие строки:

«Ты видел, что они сделали с беднягой Панепито? Против кооперативов выступил союз клерикалов, мафии и gabelloti. Правда столь ужасна, что я почти лишился рассудка от отчаяния. Всякий раз, когда я смотрю на шрам на моем левом запястье, я вижу два трупа: свой собственный и труп моего доброго друга и товарища Панепито. Мне пришлось уехать из Корлеоне, где мафия объявила меня изменником. А что мне оставалось делать? Самому стать преступником и мстить свинцом и динамитом? Или, превратившись в потенциального покойника, дожидаться, пока меня убьют?»

Злоключения продолжали преследовать Верро. За мошенничество был арестован казначей крестьянского кооператива Корлеоне. Безосновательно утверждалось, что он действовал по указаниям Верро. (Сегодня мы располагаем убедительными доказательствами того, что этот казначей пользовался поддержкой Fratuzzi). Хотя ныне нет ни малейших оснований подозревать Верро в правонарушениях, нельзя не признать, что он чрезмерно доверял людям и весьма небрежно проверял бухгалтерские отчеты. Так или иначе, его снова арестовали, и он провел почти два года в тюрьме.

Когда в 1913 году Верро наконец вышел на свободу, на нем все еще висело обвинение в мошенничестве, поэтому враги считали его не представляющим более опасности. Чтобы сводить концы с концами, ему приходилось продавать вино и макароны. Но в его намерения входило добиться оправдания и уже тогда вернуться в политику. Что касается крестьян, их вера в него была непоколебима, они умоляли Верро возглавить список социалистов на предстоящих местных выборах. Теперь они наконец обладали правом голоса, благодаря принятому в 1912 году избирательному закону. Этот закон впервые предоставил всем мужчинам Италии, вне зависимости от их социального положения, бороться за справедливость и равенство. Верро понимал, с какими опасностями ему предстоит столкнуться. Он часто говорил своим друзьям, что в конце концов мафия его убьет, потому что она не может победить другим способом. Но он чувствовал, что обязан удовлетворить просьбу крестьян. В 1914 году подавляющим большинством голосов его избрали мэром Корлеоне.

В 1914 году и в начале 1915 года политическая деятельность Верро вызывала гораздо меньший интерес, поскольку началась Первая мировая война. Как и большинство социалистов и итальянцев в целом, Верро был против вступления страны в войну. Трижды за последние два десятилетия казалось, что жители Корлеоне вот-вот обеспечат себе более справедливое будущее. Но в 1894 году было введено военное положение, местное отделение Fasci подверглось репрессиям. В 1910 году кооператив Корлеоне стал объектом тайных интриг и явных угроз. А когда в стране только установился опиравшийся на поддержку широких слоев населения демократический порядок, призыв на воинскую службу снова опрокинул все надежды. В мае 1915 года Италия вступила в войну.

В эти же месяцы произошли события, сыгравшие важную роль в личной жизни Верро. В течение нескольких лет он был одинок, но все-таки остепенился, а подруга (эта пара по идеологическим соображениям отказалась вступать в брак) родила ему дочь, которую назвали Джузеппиной Пасе Умана (Жозефина Мир Людям). Осенью 1915 года судебное разбирательство по делу о мошенничестве, ставшее причиной стольких невзгод для Верро, вступило в финальную стадию. Разговоры с принимавшими участие в разбирательстве юристами внушили ему надежду на оправдание.

Во второй половине дня 3 ноября 1915 года Верро вышел из здания ратуши Корлеоне. Быстро сгущались сумерки. Он свернул за угол, на улицу Трибуна, и в это мгновение хлынул ливень. Как только он подошел к лестнице из четырех ступеней, которой заканчивалась улица, со стороны конюшни раздался выстрел. Пуля попала ему ниже левой подмышки. Он покачнулся, затем повернулся в сторону выстрела и вытащил свой браунинг. Тот выстрелил всего единожды, прежде чем его заклинило. В Верро снова стали стрелять, теперь уже с двух направлений. На сей раз ему досталось пять пуль. Вероятно, он был уже мертв, когда упал лицом в грязь.

Затем один из убийц спокойно вышел из укрытия и, сев на спину Верро, четырежды выстрелил своей жертве в основание черепа. Потом приставил дуло к виску Верро и снова нажал на курок. Внешний вид трупа должен был стать наглядным предупреждением для остальных «непонятливых».

Сообщения об этом демонстративно жестоком убийстве появились в большинстве общенациональных газет; впрочем, они состояли всего из нескольких строчек. Нация сосредоточила внимание на известиях о сражениях в Сербии, на Западном фронте и на северо-восточных границах Италии.

В течение многих лет после случившегося в 1900 году провала судебного марафона Санджорджи и вынесенных в 1904 году оправдательных приговоров в отношении Палиццоло и Фонтаны было невероятно трудно привлечь интерес публики к борьбе с мафией. Общественное мнение Италии уже смирилось с существованием этой организации и скептически относилось к возможности ее уничтожить. Люди равнодушно отмахивались от новых известий о сицилийской организованной преступности. Считалось очевидным, что смерть мэра Корлеоне была делом рук мафии и что, по всей вероятности, к ответу никого не призовут.

Даже полученные в ходе разбирательства ошеломляющие улики не сумели привлечь должное внимание к этому делу. Среди личных бумаг Верро полиция обнаружила свидетельство, написанное рукой убитого. Этот документ вносил еще большую путаницу в обстоятельства его жизни, которая полностью отражала драматический период сицилийской истории. В своей посмертной исповеди Верро подробно рассказал о посвящении в общество Fratuzzi, раскрыл тайну, о которой никому не рассказывал, и предоставил подробный отчет о деятельности мафии в Корлеоне. Все те полицейские, которые обнаружили это свидетельство, утверждали под присягой, что Верро был абсолютно честным и преданным своему делу человеком. Они считали, что, расскажи Верро все, что ему было известно о мафии, его убили бы гораздо раньше.

Несмотря на то что убийство Верро представляло собой вызов общественному мнению, никому, как и ожидалось, не предъявили обвинения. Главный прокурор отозвал свои доказательства, заявив, что не уверен в их достоверности. Через несколько дней после этого судебное разбирательство закончилось. Так получилось потому, что в очередной раз никто не поверил надежному свидетелю, который подтверждал реальность существования «общества чести».

Fratuzzi имели массу причин убить Бернардино Верро. Вопрос заключался в том, почему они не сделали этого раньше. Полиция предположила, что опасавшаяся Верро мафия воспользовалась делом о мошенничестве, чтобы выяснить, что именно он знает о преступной организации. Возможно, мафия рассчитывала, что на фоне продолжавшейся войны на убийство «какого-то крестьянина» внимания не обратят. Годами Fratuzzi безуспешно пытались сотрудничать с Верро, подкупить его, нанести ему политическое поражение, опорочить и запугать. Очевидно, к 1915 году у них остался единственный способ воздействия.

Но даже в зените могущества мафия не может взять и просто убить любого, кого сочтет нужным, не подготовившись к возможным последствиям. Для того чтобы осуществить убийство, необходимо предусмотреть возможные риски, а убийство столь популярного на Сицилии человека, как Верро, у которого было множество страстных приверженцев в Корлеоне и за его пределами, представляло собой весьма рискованное предприятие. Трагедия состояла в том, что в данном случае мафия, похоже, все предусмотрела и рассчитала.

Верро оказался далеко не последним мучеником крестьянского движения. Обе мировые войны сопровождались сериями совершенных мафией политических убийств. Мафия не могла не воспользоваться тактикой, выработанной в ходе борьбы с Fasci из Корлеоне. Там, где «общество чести» не сумело внедриться в крестьянские организации или создать более сговорчивые альтернативные движения, оно прибегало к террору. Среди политических жертв мафии, смерти которых по времени совпадают с гибелью Верро, были пять храбрых и честных священников, имена которых заслуживают упоминания: дон Филиппо ди Форти, убитый в Сан-Катальдо в 1910 году; дон Джорджо Дженнаро, убитый в Чиакулли в 1916 году; дон Константино Стелла, убитый в Ресуттано в 1919 году; дон Гаэтано Миллунци, убитый в Монреале в 1920 году; дон Стефано Карониа, убитый в Гибеллине в том же году. Нельзя сказать, чтобы новый, социально-активный католицизм совсем закрывал глаза на существование мафии; в результате он поплатился своей кровью.

В 1917 году крестьяне Корлеоне установили бюст Бернардино Верро на площади Пьяцца Наске, где крестьяне каждое утро собирались в надежде быть нанятыми каким-нибудь gabelloto. Воплощенный в бронзе Верро смотрел на улицу Трибуна, туда, где когда-то притаился его убийца. В 1925 году этот бюст был похищен, его так и не удалось найти. В 1992 году молодой и отважный мэр Палермо, сторонник левых взглядов, установил новый бюст Верро. Эта акция была частью кампании, призванной напомнить горожанам о преступлениях мафии. Памятник простоял два года, несколько раз над ним надругались, а в июле 1994 года он был разрушен окончательно. Мафия недвусмысленно дала понять, что преследует свои жертвы даже после смерти.

В январе 1925 года премьер-министр Бенито Муссолини, выступая в парламенте, взял на себя личную ответственность за насилие, совершаемое его молодчиками, и приступил к подавлению всякой оппозиции. Фашистская партия Муссолини перестала быть правительством, она стала режимом. Спустя год новая диктатура, похваляясь своей беспредельной властью, объявила войну организованной преступности на Сицилии.

Осада Ганджи, вписавшая яркую страницу в эту войну, началась ночью 1 января 1926 года, когда в горах Мадони шел сильный снегопад. В предшествующие дни мобильные отряды полиции и карабинеров, в каждый из которых входило по пятьдесят человек, постепенно сужали оцепление, арестовывая всех подозреваемых в сотрудничестве с бандитами. Оцепление и холод заставили бандитов отступить к Ганджи, в котором, насколько было известно, находился их штаб. Полицейские заняли вершины холмов и другие близлежащие стратегические пункты. Телефонные и телеграфные провода были перерезаны. Грузовики и бронемашины перекрыли все расположенные ниже подъездные дороги. Затем крупные силы полиции, вместе с небольшими группами чернорубашечников, стали подниматься по крутой и узкой дороге, что вела в Ганджи, который благодаря своей полной изоляции казался совершенно неприступным.

Поскольку Ганджи был расположен в горах Мадони, он занимал господствующее положение в центральной части Сицилии. В погожий день отсюда, из центра острова, можно было различить даже неясные очертания вулкана Этна на востоке. В этой местности бандитских главарей называли «префектами» и «начальниками полиции». Они обладали такой властью, что сумели даже убедить мэра отказаться от государственных ассигнований на уличное освещение, мотивируя это тем, что в темноте на крутых улочках города якобы безопаснее.

Теперь этот лабиринт был ярко освещен и кишел людьми в форме, которые десятками арестовывали горожан, врывались в дома и совершали обыски. Многие из разыскиваемых укрылись в тайниках, построенных одним местным строителем, специалистом по установке фальшивых стен и потолков. Лишь несколько жителей Ганджи рискнули в снегопад улизнуть из города, чтобы передать записки и провизию тем, кто скрывался от властей. Остальные сидели по домам, закрыв двери и окна.

Первый решивший сдаться бандит вышел из своего убежища утром 2 января. «Королю Мадони» Гаэтано Феррарелло было шестьдесят три года. Этот человек скрывался от правосудия с тех пор, как убил свою жену и ее любовника. Тогда он был вдвое моложе. За долгие годы ему удалось создать широкую сеть перепродажи ворованного скота и торговли недвижимостью, он получал доходы от вымогательства и пользовался покровительством политиков, необходимым для того, чтобы власти оставили его в покое. Он дал знать, что сдастся не какому-нибудь полицейскому, а только мэру. В городской ратуше офицер, командовавший силами осаждавших, сидел и ждал, когда появится Феррарелло. Наконец тот пришел – высокий, с почти военной выправкой и доходившей до пояса бородой патриарха. Швырнув свою красиво отделанную трость на стол, бандит произнес напыщенно: «Мое сердце трепещет. Впервые в жизни я отдаюсь в руки закона. Я сдаюсь, чтобы вернуть мир и спокойствие этим людям, которых вы вынуждаете страдать». Спустя несколько дней, уже в тюрьме, Феррарелло покончил жизнь самоубийством, бросившись в лестничный колодец. Судя по всему, никто ему не помогал.

Операция между тем продолжалась. В город никого не впускали и не выпускали, пока полиция делала свое дело, стремясь, вдобавок, всячески унизить затаившихся бандитов. Их скот был конфискован, самых лучших животных забили на городской площади, часть выставили на продажу по символическим ценам. Были взяты заложники, в том числе женщины и дети. Полицейские спали на кроватях бандитов; ходили упорные слухи, что они насилуют горожанок. Потом городскому глашатаю приказали ходить по опустевшим улицам, ударяя в тяжелый барабан, висевший у него на бедре, и объявлять:

– Жители Ганджи! Его превосходительство префект Палермо Чезаре Мори направил мэру следующую телеграмму и распорядился огласить его воззвание:

«Приказываю всем укрывающимся от правосудия на этой территории сдаться властям в течение двенадцати часов с момента прочтения этого ультиматума. По истечении этого времени будут приняты самые суровые меры к их семьям, их собственности и любому, кто так или иначе оказывает им помощь».

Чезаре Мори был тем человеком, которого Муссолини назначил полководцем в войне против организованной преступности. Ультиматум префекта представлял собой действо, превращавшее операцию по осаде Ганджи в личное противоборство с преступниками.

Во время осады Мори находился в Палермо, где наслаждался сообщениями прессы о его «геракловых подвигах». Бандиты все еще скрывались в городе, когда 10 января Мори лично объявил в Ганджи об освобождении населенного пункта. По этому случаю городскую площадь украсили гирляндами, а оркестр играл военные марши. Повсюду висели плакаты с поздравлением, которое Муссолини направил своему префекту: «Выражаю свое полное удовлетворение и советую Вам продолжать в том же духе до тех пор, пока Вы не завершите свою работу, невзирая на чины и звания.

Фашиизм излечил Италию от многих ее недугов. Он должен выжечь и язву преступности на Сицилии. И если надо, то и каленым железом».

Если верить сообщениям контролируемой фашистами прессы, с балкона ратуши звучали многочисленные речи. Список приглашенных лидеров, которые разделяли настроение дуче; возглавлял молодой шеф фашистов Палермо Альфредо Куччо. Этот маленький, напыщенный офтальмолог носил чер-2 ную рубашку и кожаный летный шлем. Наконец слово взял Мори. У этого человека, которому только что исполнилось пятьдесят четыре года, были правильные, чуть резковатые черты лица, внушительное телосложение и низкий голос Ему нравились те прозвища, которые он приобрел за годы, проведенные в борьбе с преступностью на Сицилии. Его называли «железным префектом» и «человеком с каменным сердцем». Тяжелые армейские сапоги и длинный толстый шарф, который он специально подобрал к своему безукоризненно-опрятному костюму, призваны были усилить образ человека действия и личного врага преступников. В тот самый день один из все еще скрывавшихся бандитов пригрозил, что убьет префекта. Выступление Мори было намного более резким, нежели выступления предыдущих ораторов. Он произнес свою речь в той простой и нравоучительной манере, которая, по его мнению, была наиболее понятна сицилийцам.

«Граждане! Я не откажусь от борьбы. Правительство не откажется от борьбы. У вас есть право жить без этих негодяев. И вас от них избавят. Операция будет продолжаться до тех пор, пока от них не будет очищена вся провинция Палермо.

Действуя через меня, правительство до конца исполнит свой долг. Вы же должны исполнить свой. Вас не пугают пушки, но вы боитесь, что к вам пристанет кличка "легавый". Вы должны приучить себя к мысли, что участие в войне с преступниками является долгом каждого честного гражданина.

Вы нормальные люди. Ваши тела здоровы и сильны. Вы обладаете всеми физическими качествами настоящих мужчин. Вы мужчины, а не овцы. Сумейте же за себя постоять! И нанесите ответный удар!»

Его слова звучали, так, словно он обращался не к людям, а к домашним животным, которые обладают зачатками разума. До сих пор не ясно, произносил ли он на самом деле речь, которую опубликовали газеты. И все же появившаяся в газетах речь Мори наглядно свидетельствует о позиции человека, которому поручили претворять в жизнь авторитарные фантазии фашистского режима.

Через несколько дней операция по осаде Ганджи завершилась. Были арестованы сто тридцать скрывавшихся от правосудия преступников и около трех сотен их сообщников.

Насыщенная милитаристским духом, решительная, жестокая и весьма зрелищная осада Ганджи запомнилась тем, что она более или менее соответствовала тому, как фашистская пропаганда хотела ее провести, тому, как она весьма продуманно создавала свой стиль ведения войны с организованной преступностью. Когда в 80-е годы XX столетия перебежчики мафии вступили в контакт с Джованни Фальконе, стало ясно, что у самих мафиози остались сходные воспоминания о годах фашизма. Так, мафиози Антонио Кальдероне из Катаньи, который в 1986 году стал pentito, поведал, что воспоминания о фашистском режиме Бенито Муссолини в течение более чем сорока лет после его падения оставались для мафии незаживающей раной.

«Все изменилось (при фашизме). Для мафиози настали тяжелые времена. Многих отправляли в тюрягу. Так продолжалось изо дня в день… Это делали Муссолини, Мори и те, кто отвечал за правосудие. Они давали мафиози пять лет внутренней ссылки. Это максимум, что они могли дать без суда. А когда эти пять лет заканчивались, они издавали новый указ и давали еще пять лет. Вот так. Указ! И еще пять лет… После войны мафия уже едва дышала. Все сицилийские кланы были разгромлены. Мафия напоминала растение, которое прекратило рост. Моего дядю Луиджи, который был боссом и обладал властью, довели до того, что ему приходилось воровать, чтобы заработать на кусок хлеба».

Кальдероне был совсем ребенком, когда его дядя Луиджи страдал от этих унижений. И хотя рассказы, которые он слышал, будучи подростком, отличались упрощенностью, столь характерной для всех семейных воспоминаний, в их основе несомненно лежали подлинные факты. Те суровые меры, которые фашисты впервые применили при осаде Ганджи, позволили некоторым полицейским и судьям, обладавшим многолетним опытом борьбы с мафией, продолжить наступление на ее кланы. Мафия серьезно пострадала. Многие «люди чести» были отправлены за решетку, как по решению суда, так и без такового, а оставшиеся на свободе члены преступной организации прекратили активные действия.

Фашисты объявили о том, что они решили проблему мафии. Но, как и многое из того, что говорил Муссолини, это утверждение оказалось пустым хвастовством. В те времена дуче держал под контролем всю информацию, что до сих пор мешает историкам докопаться до правды. Подлинная история «человека с каменным сердцем», самого опасного врага мафии, на самом деле наверняка еще более темна и загадочна, чем та, что была предложена фашистской пропагандой, или та, о которой мы узнаем из воспоминаний различных мафиози.

Лишь когда Чезаре Мори исполнилось семь лет, его родители узнали о том, что у них есть сын. До этого времени он жил в приюте города Павия, неподалеку от Милана. В Италии конца девятнадцатого столетия армия и полиция входили в число тех немногих сфер деятельности, где смышленый, но безродный мальчуган мог сделать карьеру. Материалы составленного министерством внутренних дел секретного досье Мори демонстрируют его упорное восхождение по служебной лестнице и убеждают в том, что это был целеустремленный и мужественный человек. В 1896 году Мори был награжден медалью за преследование и задержание сутенера, который на его глазах остановил молодого солдата, угрожая ему револьвером, а проститутка пыталась всадить молодому человеку нож в спину. Этот эпизод был первым из многих случаев личного участия Мори в предотвращении жестоких преступлений. В отчетах о деятельности Мори его начальники дают ему блестящие характеристики: «Энергичен, решителен и благоразумен. Хорошо разбирается в работе, прежде всего в политическом сыске, знает доктрины всех политических партий, а также привычки и поведение политических деятелей». Успехи Мори были отмечены продвижением по службе, а в 1903 году в Равенне он обыскал одного влиятельного советника местной администрации, которого заподозрил в ношении ножа. Тогда Сицилия была отнюдь не единственным местом, где деятельность политического советника считалась весьма опасным делом. В прессе началась кампания против Мори. В награду за свое упрямство Мори был переведен на Сицилию, в Кастельветрано. Начиная с этого момента, вся его дальнейшая деятельность вошла в историю мафии.

Давление на избирателей, тайно оказывавшееся во время выборов, кражи скота и организованная преступность – вот стандартный набор правонарушений, с которым в течение четырнадцати лет пришлось бороться силам правопорядка Западной Сицилии под началом Мори. Он взялся за дело со всей присущей ему энергией. От местных жителей постоянно поступали жалобы о том, что он превышает свои полномочия, но в 1906 году он получил звание старшего полицейского офицера. Спустя три года он снова продвинулся по службе, после того как во время длительной перестрелки убил одного бандита. В 1912 году он отличился, выследив группу вымогателей, которые требовали деньги у одного из членов парламента.

Полицейская служба в Италии всегда отличалась крайней степенью политизированности. Политические убеждения самого Мори, а он принадлежал к числу консерваторов-монархистов, были достаточно традиционными, чтобы не мешать его честолюбивым замыслам. Стремление сделать все, что ожидают власть имущие в столице и провинции (во всяком случае, когда ожидания тех и других совпадают) от своего назначенца, является поощряемым стимулом. На Сицилии Мори выбрал линию поведения, вполне отвечавшую интересам наиболее влиятельной группы населения, то есть местных землевладельцев.

Когда началась Первая мировая война, Мори был заместителем начальника полиции города Трапани, расположенного на западной окраине острова. На Сицилии не велись боевые действия, однако все случившееся после того, как в мае 1915 года Италия вступила в мировую бойню, было результатом тайного сговора, направленного на то, чтобы и население острова приняло участие в массовом насилии. В армию было призвано более 400 тысяч сицилийцев, что превышало численность всего населения Палермо. Как и во времена основания единого итальянского государства, тысячи рекрутов уклонялись от призыва, скрываясь в горах. Чтобы выжить, беглецы ступили на путь преступлений, и внутренние районы острова захлестнула волна бандитизма. Из-за нехватки рабочих рук, необходимых для сева зерновых и уборки урожая, крупные земельные участки стали превращаться в пастбища для домашних животных. Повышенный спрос на лошадей, мулов и мясные продукты, необходимые фронту, вызвал повышение цен на рынке крупного рогатого скота. Возросло количество жестоких преступлений, что было вызвано соперничеством группировок, желавших погреть на этом руки. Резко увеличилось число краж скота, участились кровавые стычки, вызванные борьбой за получение контрактов на аренду, управление и «защиту» земельных участков. В некоторых районах острова ситуация граничила с анархией.

Мори вел неустанную борьбу с угонщиками скота, которыми во время Первой мировой войны кишела сельская местность. Круглосуточно и в любую погоду, возглавляемые им конные отряды патрулировали окрестности городов. Он блокировал деревни, вылавливая тех, кто скрывался от правосудия, а порой даже переодевался монахом, чтобы сбить с толку своих врагов.

В 1917 году Мори получил повышение и был переведен с острова в промышленный северный город Турин, где стал начальником полиции. Он занял этот пост как раз в то время, когда сокрушительное военное поражение при Капоретто поставило страну на грань катастрофы. Со столь характерной для него решительностью Мори подавил восстание рабочих-социалистов. Многие из них были убиты. Спустя три года, уже в Риме, Мори приказал своим подчиненным разогнать демонстрацию студентов, которые придерживались правых взглядов. Здесь тоже были раненые и убитые.

Именно в первые послевоенные годы еще незрелая итальянская демократия вступила в тот период своего развития, который закончился ее полным крахом. Казалось, что старые, влиятельные политики больше не в состоянии сдерживать противоречивые амбиции социалистов, католиков и националистов, которые мечтали об итальянской «расе» и о новой империалистической войне. В 1918 году, когда в стране разразился жестокий экономический кризис, сотни тысяч демобилизованных солдат стали возвращаться домой. Многие из них были полны решимости добиться перемен. Одни придерживались левых взглядов, другие правых. Пример русской революции вызвал восхищение у многих рабочих и крестьян. Казалось, весь полуостров становится неуправляемым и ему не избежать революции или гражданской войны.

На Сицилии не было такого мощного рабочего движения, каким отличался промышленный Север, но в 1919 и 1920 годах жители острова, впервые после экспедиции Гарибальди 1860 года, были полностью заняты тем, что терроризировали друг друга. Вернувшиеся на Сицилию призывники возобновили борьбу за контроль над островом. Никуда не делись и те проблемы, о которых первыми, еще в 1890-е годы, заговорили представители движения Fasci. Теперь бывшие солдаты решили, что в награду за свое самопожертвование они должны получить землю, и стали занимать участки силой. В Риме несколько политических группировок подняли шум, требуя помочь ветеранам приобрести земельные участки и предоставить им право владения теми не возделываемыми полями, которые они уже заняли. Некоторые землевладельцы, понимая, что Риму они не нужны, стали ради защиты своей собственности прибегать к насилию. Мафия использовала точно такие же методы против крестьянских кооперативов. Разработав эту тактику, чтобы совладать с движением Fasci, она прибегала к подкупу и обману, а если «мирные средства» оказывались бесполезными – переходила к убийствам.

Враждуя с властью, мафия одновременно вела бесчисленные междоусобные войны. Одним из наиболее дестабилизирующих обстановку на острове факторов было возвращение ветеранов войны, закаленных в боях и весьма честолюбивых молодых людей, которыми мафия всегда пополняла свои ряды. Они упустили возможность поживиться и теперь изо всех сил пытались утвердиться в правах, либо примыкая к мафии, либо организуя самостоятельные банды. Мори отмечал, что после войны мафию захлестнула волна междоусобиц: «Не было больше правил и никто никого не уважал».

Фашистское движение появилось в Милане в сентябре 1919 года, его основателем стал журналист и ветеран войны Бенито Муссолини. Он ставил себе целью установить «траншеекратию», которая должна была обогатить чахлую итальянскую демократию патриотической дисциплиной и агрессивностью фронтовиков. В следующем году, когда послевоенная волна рабочего движения пошла на убыль, эскадроны фашистов стали объединяться в единое движение и устраивать по всей Северной и Центральной Италии жестокие избиения забастовщиков и социалистов. Этим они заслужили благосклонность землевладельцев и промышленников, которые страстно желали нанести удар по рабочему движению в тот момент, когда оно сдавало свои позиции. Местная полиция и другие представители власти часто закрывали глаза на методы воздействия, применяемые фашистами, которые запугивали жертв стрельбой и, издеваясь над ними, заставляли поглощать касторовое масло в опасных для жизни количествах.

Однако в Болонье, расположенной в центре северного региона, нашелся человек, который не мог смириться с деятельностью чернорубашечников. Он считал, что борьба за спасение отечества от «красной опасности» поставила их выше закона. В 1921 году мальчик из приюта Чезаре Мори достиг вершины своей карьеры – его назначили префектом Болоньи. Там он столкнулся с самопровозглашенной фашистской организацией «национальной молодежи» – и обошелся с ней точно так же, как обходился с другими подрывными организациями. Мори добросовестно выполнял свою задачу вплоть до того момента, пока чернорубашечники из близлежащих городов не собрались в Болонье и не встали лагерем вокруг его штаб-квартиры. Выражая протест, они разыграли представление в полном соответствии с фашистской стилистикой – дружно помочились на стены здания префектуры. Власти пошли на попятную, Мори был переведен в другое место. Этот эпизод так и останется темным пятном на взаимоотношениях Мори с вожаками фашистских эскадронов.

Хотя партия национал-фашистов не располагала большим количеством голосов в парламенте, жесткая организация и готовность пойти на риск позволяли ей одерживать верх над разобщенными и нерешительными политиками. В октябре 1922 года Муссолини предпринял марш на Рим, тем самым бросив вызов государству, которое должно было либо отдать власть, либо подавить его движение силой. В конечном счете Муссолини предложили сформировать коалиционное правительство, и в течение последующих двух десятилетий ему было суждено оставаться лидером страны.

После того как в 1922 году фашисты пришли к власти, вожаки эскадронов отомстили Мори, сняв его с должности. Мори пришлось поставить крест на карьере по той простой причине, что он выбрал не тех политических хозяев. Впрочем, его едва ли можно было в этом обвинить, поскольку мало кто, кроме партии национал-фашистов, предвидел, что чернорубашечники захватят власть. В попытках вернуться к активной деятельности Мори вскоре примирился с фашистами и мобилизовал всех своих влиятельных друзей. Он объявил том, что восхищается Муссолини и что, на самом деле, всегда работал, руководствуясь принципами фашизма. В свою книгу «Среди цветков апельсина за туманом» он вставил ряд лестных отзывов о фашизме. Напыщенное название книги выдавало склонность ее автора к театральным эффектам. Но прежде, чем Мори сумел продолжить свою карьеру, фашизм решился вступить в схватку с сицилийской мафией.

На Сицилии, как и вообще на юге Италии, фашизм никогда не был массовым движением. Сицилийский политический бомонд с его неизменными действующими лицами и своекорыстными группировками был менее идеологизирован, чем его северный аналог. Не было здесь и такого спроса на штрейкбрехеров, поскольку мафия весьма эффективно справлялась с забастовщиками. Но как только к власти пришел Муссолини, во всех уголках острова вдруг появились сочувствующие фашизму группировки, воспылавшие любовью к черным рубашкам и подражавшие приветствиям древних римлян. Мафиози тоже попытались запрыгнуть в триумфальную колесницу дуче: префект охарактеризовал правящую группу городского совета Ганджи как «фашистско-мафиозную». В другом докладе сообщалось, что правящая фракция в Сан-Мауро представляет собой «фашистскую мафию».

Дуче как личность был популярен на Сицилии, но его движение здесь явно не пользовалось массовой поддержкой. Именно по этой причине Муссолини поначалу требовались новые сицилийские «друзья». В течение какого-то времени казалось, что фашисты пользуются традиционными методами управления островом, передавая властные полномочия местным бонзам и закрывая глаза на то, что их избирательными кампаниями руководят мафиози. Один князь, который в принципе не отрицал своих связей с мафией, стал министром в правительстве Муссолини.

Но, как оказалось, это был кратковременный медовый месяц. Очень скоро фашистов стали обвинять в том, что они равнодушны к экономическим проблемам Сицилии. В то же самое время воинственные заявления высокопоставленных активистов фашистского движения, вещавших о необходимости вступить в борьбу с мафией, стали вызывать тревогу в определенных кругах сицилийского общества и среди землевладельцев и политиков, которые оказывали поддержку мафии. В апреле 1923 года один из таких активистов обратился к Муссолини со следующим посланием:

«Фашизм ставит себе целью уничтожить коррупцию, которая пропитала политическое и административное устройство этого края. Он ставит себе целью уничтожить закулисные группировки и паразитирующие клики, которые подтачивают священное тело нации. Он не может обойти вниманием рассадник этой заразы. Если мы хотим спасти Сицилию, мы должны уничтожить мафию… Тогда мы сможем утвердиться на этом острове. И наше положение будет прочнее, чем на Севере, где мы покончили с социализмом».

За образной формой скрывалось весьма незамысловатое содержание. Мафия, независимо от того, что она собой представляла, могла бы выполнять на Сицилии ту же самую задачу, какую на Севере выполняли социалисты, могла бы стать для фашизма вполне приемлемым врагом. Со временем Муссолини должен был выработать собственную стратегию. Возглавляемое им движение чернорубашечников подавало себя как полную противоположность старому миру доверительных отношений, обходных маневров и компромиссов. Поскольку мафиози зачастую имели связи с политиками, непримиримая борьба с организованной преступностью позволила бы фашистам нанести удар и по некоторым заметным фигурам либеральной системы. К тому же это был лучший способ подчеркнуть серьезность намерений фашистов.

В мае 1924 года Муссолини впервые посетил Сицилию. Он прибыл в Палермо на линкоре «Данте Алигьери», в сопровождении самолетов и подводных лодок. Будучи в провинции Трапани, дуче услышал о достижениях Чезаре Мори до и во время мировой войны. Помимо этого, он узнал и о том, насколько серьезной является проблема мафии для Сицилии. Делегация ветеранов сообщила ему о 216 убийствах, совершенных в Марсале за год. Они объяснили, что мафия – главная причина того, что фашизм не сумел пустить корни на острове.

Когда кортеж Муссолини проезжал через Пиана деи Гречи, близ Палермо, мэр этого городка, мафиозо дон Франческо Кучиа пренебрежительно махнул рукой в сторону телохранителей премьер-министра и елейным голосом промурлыкал ему в ухо: «Вы со мной, вы под моей защитой. Зачем вам все эти легавые?» Дуче не ответил, но эта наглая выходка привела его в ярость, и весь остаток дня он кипел от злости. Продолжительность визита на остров сократили. Допущенное доном Франческо Кучиа нарушение этикета вошло в историю как своего рода катализатор, ускоривший решение Муссолини объявить войну мафии. В течение нескольких недель после возвращения Муссолини в Рим все хлопоты покровителей Мори окупились сполна, когда Чезаре снова направили в Трапани.

В 1924 году события, развернувшиеся в итальянской столице, резко ухудшили отношение фашистов к Сицилии. Вскоре после поездки дуче на остров его головорезы похитили и убили лидера социалистической партии. Это привело в ужас итальянское общественное мнение, и политические союзники фашистов стали от них дистанцироваться. Для национального лидера потеря власти является самым верным способом лишиться благосклонности определенной категории сицилийских политиков. Летом 1924 года казалось, что Муссолини вот-вот ее потеряет.

Однако инертность оппозиции позволила дуче постепенно стабилизировать ситуацию, а затем и открыто перейти к процессу сворачивания демократии в Италии. Когда Муссолини снова вспомнил о Сицилии, он уже был готов осуществить свой стратегический план.

В августе 1925 года проходили выборы в местные органы власти. Этим последним демократическим выборам суждено было стать прощанием со старым политическим истеблишментом Сицилии. Перед лицом теперь уже неизбежного поражения сицилийские бонзы ушли в оппозицию фашизму и оценили достоинства свободы, но было уже слишком поздно.

Среди этих бонз был и Витторио Эмануэле Орландо, бывший премьер-министр и наиболее влиятельный сицилийский политик старой формации, опорой власти которого считался перенасыщенный мафиозными группировками регион. Незадолго до выборов он выступил с речью в палермском Театро Массимо. В своей речи он высказался относительно заявленного правительством намерения вступить в бой с мафией.

«Если под мафией понимают повышенное чувство чести, если понимают под ней яростную нетерпимость к запугиванию и несправедливости, а также проявление силы духа, необходимое для того, чтобы противостоять сильным и проявлять понимание к слабым, если под этим имеют в виду преданность друзьям, которая сильнее всего прочего, и даже смерти, если под словом "мафия" имеют в виду подобные этим чувства и отношения, порой, возможно, преувеличенные, – тогда я скажу вам, что они говорят об отличительных чертах сицилийской души. И вот поэтому я объявляю себя мафиозо и горжусь тем, что являюсь таковым!»

Впрочем, это был довольно жалкий тактический ход, который только сыграл на руку Муссолини.

В ситуации, когда существованию либерального государства грозила смертельная опасность, Орландо оказался способен лишь на то, чтобы прибегнуть к старой уловке, намеренно отождествить мафию и сицилийскую культуру поведения. Его наглое подмигивание боссам мафии вошло в историю как один из самых неприятных моментов в долгой истории «сожительства» убийц и выбранных народом представителей. Гораздо позже, Томмазо Бушетта заявит, что сам Орландо был «человеком чести».

Муссолини пора было начинать атаку на мафию, и именно с помощью Мори он решил установить фашистскую власть на непокорном острове. Двадцать третьего октября 1925 года Мори стал префектом Палермо и получил всю власть для того, чтобы нанести удар по мафии, а заодно и по политическим противникам режима. Он тотчас стал готовиться к осаде Ганджи, которая должна была стать прологом крупномасштабной кампании.

Чезаре Мори было чем гордиться. В особенности он гордился тем, что, по собственному его убеждению, разбирался в образе мыслей и поведения сицилийцев. Это убеждение подкрепляли годы работы в Трапани. Бесхитростные, догматичные и туповатые островитяне должны были стать его опорой в борьбе с мафией.

«Я способен проникнуть в сицилийскую душу. Я обнаружил, что она, несмотря на жестокие раны, нанесенные ей столетиями гнета и тирании, зачастую похожа на добрую и бесхитростную душу ребенка, готовую все скрасить своей щедростью и всегда склонную к самообману ради того, чтобы сохранить веру и надежду. Она готова предложить весь свой опыт, все свои привязанности и готовность к сотрудничеству тому, кто проявит желание понять законную мечту народа о справедливости и свободе».

Мори утверждал, что ключом к пониманию успеха мафии является способность последней использовать природную уязвимость и доверчивость сицилийцев. Мори считал, что мафия не является организацией. Однако в целях поддержания правопорядка полиция и судебная система вполне могут действовать, исходя из того, что она является организацией. В действительности такой подход лучше всего объясняет выражение «особый взгляд на природу вещей». Мафиози были связаны между собой «естественным сходством», а вовсе не обрядами посвящения или какими бы то ни было формальными обязательствами.

На этом весьма зыбком фундаменте Мори построил всю свою репрессивную программу. Она была очень проста: следовало, используя как можно более доходчивые методы убеждения, заставить впечатлительных сицилийцев увидеть, что государство еще более жестоко, чем «люди чести». Фашистское государство намеревалось состязаться с мафией в свирепости. Зрелищность также назначалась существенной частью плана по установлению общественного порядка на Сицилии. Именно так была задумана операция в Ганджи, с помощью которой планировалось вселить благоговейный ужас в души бесхитростных сицилийцев, все еще порабощенных преступниками.

Через четыре месяца после осады Ганджи Мори применил такую же тактику против знаменитого мафиозо дона Вито Кашо-Ферро, который начал свою карьеру в 1892 году, проникнув в отделение Fasci местечка Бисаквино, неподалеку от Корлеоне. Потом он отважился уехать в Соединенные Штаты, где сделал состояние на контрабанде крупного рогатого скота, используя для этого небольшую флотилию малых судов. Говорят, что когда в лучшие годы дон Вито объезжал свои горные владения, представители властей тех городов, которые он посещал, ожидали его приезда у городских ворот и целовали ему руку. Первого мая 1926 года Чезаре Мори вторгся на территорию Кашо-Ферро, дабы выступить с речью на митинге. Поскольку дувший со стороны Сахары сирокко гонял по площади мелкий песок, «железный префект» начал свое выступление с яркого и в то же самое время незамысловатого каламбура: «Меня зовут Мори и я заставлю людей умирать!» (Итальянское слово mori означает умирать.) «Преступность должна исчезнуть точно так же, как исчезает этот уносимый ветром песок!»

Спустя несколько дней основанные Мори «межрегиональные» силы полиции по борьбе с мафией предприняли облаву на участке, включавшем в себя Бизакино, Корлеоне и Контесса Энтеллина. Были арестованы более 150 подозреваемых, среди которых оказался и дон Вито. Его крестный сын поехал к одному местному землевладельцу, у которого хотел получить поддержку, но ему вежливо объяснили, что «времена изменились». Так наступил конец царствования дона Вито. Вскоре против него выдвинули обвинение в давно забытом убийстве. На состоявшемся в 1930 году суде он принял смиренную позу, а его адвокат сделал жалкую попытку привести знакомый нам аргумент в пользу своего подзащитного. Перечисляя свидетельства того, что его клиент при любых обстоятельствах ведет себя честно, адвокат сделал следующее заявление: «Мы должны прийти к заключению, что либо Вито Кашо-Ферро не является мафиозо, либо что мафия, как на то часто указывают ученые, является бросающимся в глаза проявлением индивидуализма, формой пренебрежения, в которой нет ничего безнравственного, низменного или преступного». Похоже, сирокко вновь задул в тот момент, когда судья назначил обвиняемому пожизненное заключение. Дон Вито умер в тюрьме в 1942 году.

Очевидно, Мори считал, что предпринятые им крутые меры окажут воздействие не только на запуганных мафией сицилийцев, но и на самих мафиози. Вскоре после того, как в мае 1926 года был арестован дон Вито Кашо-Ферро, Мори пригласил всех охранников земельных участков провинции Палермо на тщательно срежиссированную церемонию приведения к присяге на верность. Тысяча двести охранников построились в боевой порядок на небольшом холме неподалеку от Роккапалумбы. Лишь двое из приглашенных не смогли принять участие в этой церемонии по состоянию здоровья, о чем свидетельствовали предоставленные ими медицинские справки. Перед тем как выступить с речью, Мори осмотрел шеренги собравшихся: впредь им надлежало защищать частную собственность, действуя от лица государства, а не мафии. Военный капеллан отслужил мессу подле установленного на открытом воздухе алтаря, а затем напомнил охранникам, что им вскоре предстоит дать очень важную клятву. Мори объявил, что каждый из присутствующих может покинуть церемонию, если он не готов дать присягу. После этого он повернулся спиной к собравшимся. Никто из них не пошевелился. Снова повернувшись лицом к аудитории, «железный префект» зачитал текст присяги. Все как один охранники произнесли слово «клянусь». Под звуки военных маршей и фашистских гимнов они один за другим двинулись вперед, чтобы поставить подписи под текстом присяги.

Спустя год такому же обряду подверглись те устрашающего вида люди, которые охраняли цитрусовые рощи Конка Д'Оро. В конце церемонии, чтобы хоть как-то отметить их лояльность новому режиму, им, как бойскаутам, вручили латунные значки с изображением перекрещенных винтовок на фоне оранжевого бутона.

Следует сказать, что за этой пропагандистской кампанией стояла расчетливая политическая стратегия, целью которой было склонить землевладельцев на сторону режима. Хозяева некоторых крупных участков несомненно оценили усилия фашистов, направленные на то, чтобы осадить слишком самоуверенных охранников и gabelloti. Во многих случаях, как например во время осады Ганджи, Мори добился успеха благодаря тому, что применил в отношении землевладельцев весьма традиционный метод оказания давления с целью заставить их выдать преступников, которых они укрывали. В более общем смысле Мори ставил себе целью привлечь население на свою сторону, но не с помощью правосудия, а через применение силы. В результате репрессиям подвергались все слои населения. Подобная практика была слишком хорошо знакома островитянам. Менее чем за три года с момента начала кампании Мори приблизительно 11 тысяч человек были арестованы, причем 5 тысяч только в провинции Палермо. Невозможно себе представить, что все они были «людьми чести» или членами бандитских сообществ. Даже один из тех судебных обвинителей, которые были вовлечены в войну против мафии, считал, что наряду с преступниками арестовывают и честных людей.

За крупномасштабными облавами последовали столь же грандиозные судебные разбирательства. Наиболее громкие из них проводились в атмосфере запугивания. Мори подвергал цензуре отчеты прессы о ходе судебных процессов и стремился показать, что любой защищающий мафиози сам является членом мафии. Поэтому часто дело заканчивалось обвинительным приговором, что и требовалось фашистам. Дуче с гордостью объявил парламенту, что тот главарь мафии, который наговорил ему дерзостей в Пиана деи Гречи, получил длительный срок.

К одному из широко разрекламированных успехов Мори привело заурядное дело о краже осла в Мистретте. Это дело оказалось хорошим примером той двойствености, которую носили репрессивные меры фашистов в отношении организованной преступности. Кража осла заставила полицейских выдвинуть и отработать целый ряд версий, пока они наконец не нагрянули в контору богатого адвоката и политика Антонио Ортолевы. Там они обнаружили девяносто подозрительных писем с описанием различных сделок, в том числе и сделок с какими-то «седлами», а также обращений, поступивших со всех концов Сицилии с просьбами вмешаться в судебные разбирательства, действуя на стороне «молодых студентов». Решив, что эти письма являются зашифрованными и имеют прямое отношение к кражам скота, полиция арестовала преступников. Но на самом деле шифр был совершенно неясен. Возможно, в письмах шла речь об оказании обычных конфиденциальных услуг, и таким образом они могли свидетельствовать лишь о заурядной политической нечистоплотности, а не о причастности к организованной преступности. Но возглавляемая Мори полиция не стала утруждать себя подобными сомнениями. Было объявлено о том, что Антонио Ортолева является не кем иным, как главарем «межрегиональной мафии».

Вскоре версия получила подтверждение. Один человек, объявивший себя членом бандитской шайки, направил субпрефекту Мистретты письмо с сенсационными признаниями. Он утверждал, что с 1913 года в конторе Ортолевы регулярно проводились заседания суда мафии. Под председательством Ортолевы главари мафии – как идеологи, так и отъявленные головорезы – решала судьбы тех, кто им мешал. Вскоре этот информатор был застрелен в сельской местности. В августе 1928 года 163 члена «межрегиональной мафии» предстали перед судом. Ортолева не появился на предварительных слушаниях, сославшись на болезнь. Судья распорядился, чтобы его осмотрели два врача. Они пришли к весьма недвусмысленному заключению: «Ортолева обладает нормальным телосложением, у него нормальная температура. Нет никаких отклонений в работе его дыхательных путей и сердечно-сосудистой системы. Его нервные окончания и органы чувств, как и его умственные способности, находятся в здоровом состоянии». Через два дня Ортолеву нашли мертвым в камере.

Остается неизвестным, была ли смерть Ортолевы результатом нечестной игры, однако с определенностью можно утверждать, что ему так и не представилась возможность занять должное место в этой истории или раскрыть других замешанных в ней лиц. Ортолева мог либо возглавлять существовавшую в Мистретте преступную организацию, либо просто попасть в зависимость от преступников. В последнем случае он был вынужден, в большей или меньшей степени действуя против своей воли, обслуживать их интересы. Быть может, его убили, чтобы исключить возможные признания, которые могли выдать высокопоставленных лиц, находившихся в непосредственной близости от верхушки режима.

В деле о «межрегиональной мафии» осталось достаточно неясностей. Хотя многие из проходивших по этому делу явно не были праведниками, все же непонятно, удалось ли им действительно создать первоклассную организацию по образу той, что существовала в Западной и Центральной Сицилии. Возможно, они были всего лишь проигравшими в борьбе между местными группировками. Однако в 80-х годах XX века Антонио Кальдероне (тот самый pentito, который оставил столь душещипательные воспоминания об ужасах эпохи фашизма) назвал членом Коза Ностры потомка одного из главных обвиняемых в Мистретте.

Несмотря на все эти сомнения, в идеологической обстановке конца 1920-х годов суд мог вынести только один вердикт. Цена пропагандистской кампании по разоблачению заг говора «гигантской централизованной мафии» оказалась слишком высока: 150 человек были, как и требовалось, признаны виновными в создании преступной организации.

Однако не всем мафиози плохо жилось при фашизме. Согласно подсчетам официальных американских источников 500 членов мафии избежали железных объятий Мори, эмигрировав в США. Как станет ясно из последующих глав, они обнаружили, что Америка эпохи «сухого закона» является весьма гостеприимным убежищем. Другие увидели, что железный кулак фашистских репрессий часто преввращается в протянутую ладонь коррупционеров. Джузеппе Дженко Руссо, возглавлявший мафиозную группировку городка Муссомели в Центральной Сицилии, пережил все акции Мори и стал одним из наиболее заметных «людей чести» послевоенного периода. Его криминальная биография, основные события которой происходили в 1920-е и 1930-е годы, то есть в эпоху фашизма, является типичной биографией мафиозо. Он неоднократно обвинялся в кражах, вымогательствах, участии в преступных обществах, запугивании, жестокости и многочисленных убийствах. И всякий раз получалось так, что либо предъявленные ему обвинения рассыпались, либо его оправдывали «за недостаточностью улик». Эта формула применялась в тех случаях, когда свидетели были слишком напуганы, чтобы дать показания. Однажды Дженко Руссо даже арестовали во время одной из облав неподалеку от Агриженто, но и тогда он получил лишь три года тюрьмы. Короче говоря, хваленая война фашистов с мафией не нанесла Руссо никакого существенного ущерба. Повышенное внимание со стороны закона лишь вызывало у него раздражение, а «специальный надзор», под которым он находился в период с 1934 по 1938 годы, несомненно затруднял его деятельность. В 1944 году было официально объявлено о том, что Дженко Руссо «реабилитирован». На самом деле он, разумеется, был преступником.

Слово «мафия» было придумано не только как термин, обозначающий преступную организацию, но и как оружие политической борьбы, позволявшее бросить обвинение оппонентам. Чезаре Мори прекрасно понимал эту истину. «Ярлык мафиози часто используют совершенно необоснованно, – писал он. – Его применяют повсеместно… как средство осуществления вендетты, а также для того, чтобы излить свое недовольство или ослабить врагов». Эти слова были на редкость неискренними. «Хирургическая операция», предпринятая Мори в отношении организованной преступности, показала, что фашисты в борьбе со своими новыми противниками используют старый метод дискредитации оппозиции.

Ирония заключается в том, что и сам «железный префект» грешил тем, что использовал ярлык «мафиози» в собственных интересах. В январе 1927 года, когда фашистская партия подверглась чистке, Мори победил своего соперника по борьбе за влияние в Риме, начальника фашистов Палермо Куччо. Во время операции в Ганджи этот бывший офтальмолог разделял политические взгляды Мори; теперь же последний гневно обвинял Куччо в том, что он, делая подложные медицинские заключения о нарушении зрения, помогал молодым людям уклониться от призыва в армию. Эти обвинения послужили лишь началом кампании по дискредитации Куччо. Вскоре того обвинили в мошенничестве и в том, что он является членом мафии. Вплоть до 1931 года ему пришлось «отмываться» от вылитой на него грязи.

Несмотря на черные рубашки, значки и националистические лозунги, «операция Мори» носила такой же двойственный характер, как и все предыдущие попытки обуздать мафию. В ней сочетались жестокость и лицемерие. На Сицилии репутация государства могла оказаться надолго подорванной, поэтому война фашистов с мафией должна была прекратиться. Мафия была подавлена, но отнюдь не искоренена.

Двадцать третьего июня 1929 года, после более чем трех с половиной лет пребывания на посту префекта Палермо, Чезаре Мори получил короткую телеграмму от дуче, в которой сообщалось, что работа Мори закончена. В результате изменений расстановки сил внутри партии и режима Мори лишился поддержки. В прощальной речи, с которой Мори выступил на собрании Фашистской федерации Палермо, он впервые попытался проявить скромность.

«Остается просто человек, гражданин Мори, фашист Мори, борец Мори, живой и полный сил человек Мори. Теперь он направится к тем горизонтам, которые открыты всем людям, всем людям доброй воли. У меня есть путеводная звезда. Я непрестанно за ней наблюдаю, потому что она ярко сверкает и всегда будет освещать дорогу тем, кто трудится и выполняет свой долг. Дорогу мне будет освещать свет Отечества. Что ж, друзья мои, мы еще встретимся».

В действительности Мори испытывал горечь по поводу своего ухода. Когда он вернулся в Рим, правящий режим проявил осторожность и постарался не предоставлять ему возможность в очередной раз наломать дров. Бывший «железный префект» полностью отдался написанию прославляющего собственные деяния нравоучительного отчета. В нем он рассказывал о «рукопашной борьбе» с мафией: «Человек действия создает ситуации, а не занимается их оценкой… От слов я немедленно переходил к делу». Фашистская пресса без особого энтузиазма отреагировала на этот отчет. Некоторые чернорубашечники еще помнили тот день, когда они мочились на стены префектуры Болоньи.

В 1930-е годы официально считалось, что порученная Мори задача выполнена. Фашизм разгромил мафию и навсегда покончил с этой проблемой. Преемник Мори дал указание прессе уменьшить количество сообщений о преступлениях. Впредь не должно быть ни облав, ни показательных судов. Гораздо проще было без соответствующей юридической процедуры отправлять подозрительных лиц в ссылку. Такая практика не вызывала лишнего шума. В конце концов, ведь именно так власти решали проблему мафии на протяжении большей части того периода истории страны, который предшествовал фашизму. По коридорам власти Палермо прошла целая вереница быстро сменявших друг друга бесцветных функционеров фашистского режима. Сицилия погрузилась в трясину коррупции и фракционных междоусобиц.

Смерть Мори, скончавшегося в 1942 году, фактически оказалась никем не замеченной. Спустя год фашистский режим рухнул, и вся работа префекта оказалась напрасной. Спасение мафии пришло из Соединенных Штатов. В течение тех же самых десятилетий, когда мафия боролась с социализмом, фашизмом и войной, это преступное общество стало частью американской жизни.

В период между 1901 и 1913 годами около 1,1 миллиона сицилийцев стали эмигрантами, что лишь немногим меньше четверти всего населения острова. Из них приблизительно 800 тысяч человек выбрали Соединенные Штаты. Некоторые из эмигрантов, несомненно, были «людьми чести», ловкими и безжалостными преступниками, стремившимися с помощью системы рэкета, которую они собирались навязать своим соотечественникам-переселенцам, и других столь же преступных методов установить контроль над торговыми путями, связывающими берега Атлантики.

В течение большей части девятнадцатого столетия пустившиеся в бега сицилийцы пытались найти пристанище в США. Торговля лимонами, которая находилась под сильным влиянием мафиози, связывала Палермо и Нью-Йорк. Так было и в 80-е, и в 90-е годы девятнадцатого века. Уже тогда американская полиция считала, что некоторые жестокие убийства, совершенные внутри итальянской общины, связаны с деятельностью мафии. Особенно широкий резонанс вызвало совершенное в 1890 году убийство начальника полиции Нового Орлеана Дэвида Хеннеси. Подозреваемые в этом убийстве сицилийцы подверглись линчеванию. Но только после 1900 года, когда началась массовая эмиграция в Америку, обмен преступными замыслами, ресурсами и людьми между Италией и США стал для мафии одной из самых важных сфер ее деятельности.

Существуют две легенды о прибытии мафии в Америку. Первая восходит ко временам массовой эмиграции сицилийцев. В 1903 году, расследуя одно нашумевшее убийство, к совершению которого была причастна мафия, газета «New York Hera» забила тревогу, заявив, что «сапог» (т. е. Италия) выливает на голову нации всех скопившихся в нем преступников. Данные статистики подтверждают, что у порога Соединенных Штатов собрались «полчища нарушающих закон, хищных и бессовестных подонков из Южной Европы». Для аборигенов Нью-Йорка появление мафии напоминало нашествие опасных паразитов, зародившихся в переполненных трюмах пароходов. Другие, воспринимая это явление столь же негативно, считали его результатом заговора международных преступников, решивших распространить свою деятельность на девственную территорию США.

Вторая легенда появилась не так давно. Она приобрела популярность в 1960-е и 1970-е годы среди потомков итальянских иммигрантов, которые к настоящему моменту совершенно растворились в американском обществе.

Они представили появление мафии в США как историю, фабула которой почти целиком укладывалась в словосочетание «криминальное нашествие». Перебравшиеся через Атлантику сицилийские крестьяне сохраняли приверженность традициям средневекового «сельского рыцарства». Столкнувшись с мрачной жестокостью капитализма больших городов и беспринципным политиканством, они приспособили к новой обстановке те духовные ценности, которые привезли сюда со своей патриархальной родины. Мафия зародилась в тот момент, когда старые сицилийские ценности, связанные с преданностью семье и законами чести, столкнулись с изнанкой «американской мечты». Вот тогда-то все и началось.

В действительности, урбанистическая Америка и сельская Сицилия не так уж сильно отличались друг от друга. Так, например, Корлеоне вовсе не был сельской деревушкой. Это был один из многих «сельскохозяйственных городов», в которых слыхом не слыхивали ни о рыночной экономике, ни о протекционистской политике, ни об организованной преступности. И хотя крестьяне Корлеоне были бедными, суеверными и забитыми людьми, они вовсе не были так невинны, как это изображает американский журналист итальянского происхождения Адольфо Росси, отправившийся брать интервью у Бернардино Верро и написавший сентиментальный портрет движения Fasci. Трудящиеся Сицилии прекрасно знали, насколько важно проявлять лояльность к правящим кругам города, от которых зависел их заработок, которые могли предоставить им работу и землю и проявить милосердие. Многие из них не питали иллюзий по поводу того, во что им обойдется участие в политической и деловой жизни. Большинство ставило себе целью скопить денег и приобрести связи в США, а затем вернуться на Сицилию. Эмигранты-сицилийцы не были похожи на еврейских беженцев, которые, оказавшись на рижском причале, навсегда распрощались со своим прошлым отплыли к другому берегу Атлантики, где их ожидало совершенно неизвестное будущее. Сицилийцы не забыли ни о той политической системе, которая существовала на Сицилии, ни об имевшейся на острове развитой индустрии насилия. Все сицилийцы были вполне приспособлены к условиям жизни в растущих городах Соединенных Штатов. Когда они пересекли океан, то, к своей радости или печали, обнаружили там второй дом. Зачастую их вхождение в американское общество происходило с помощью системы padrone. Чтобы получить работу (как правило, в строительстве), нужно было признать зависимость от какого-нибудь босса. Чтобы захватить сектор рынка рабочих мест, такой босс иногда применял метод запугивания. Эти боссы даже предоставляли ссуды самым бедным эмигрантам, чтобы они могли купить билет на пароход, а потом, с большим процентом, высчитывали эти суммы из их жалования. Действительность, с которой сталкивался эмигрант по прибытии в Северную Америку, напоминала ему Сицилию, где власть принадлежала не общественным институтам, а грубым личностям, объединившимся в хорошо организованные группировки.

Особенности политической жизни итальянских кварталов Нью-Йорка также были хорошо знакомы сицилийцам. Действуя от имени штаба демократической партии в Нью-Йорке, так называемого «Вигвама», боссы вели агитацию среди избирателей, которые проживали в соответствующих административных районах города. Для этого они использовали любые источники убеждения, которыми располагали в своих сферах влияния, в том числе и банды преступников. В Америке, как и на Сицилии, воинственности организованного пролетариата часто противостояли коррупция и жестокость.

Элизабет-стрит была сердцем сицилийской диаспоры Нью-Йорка. В 1905 году приблизительно 8200 итальянцев, подавляющее большинство которых были сицилийцами, проживали на «Элизабетта Стретта», как они называли эту улицу. По концентрации населения и размерам территории этот район был сравним со многими «сельскими городами» сицилийской глубинки. Кинематограф проделал замечательную работу, когда в начале двадцатого столетия воссоздал внешний облик таких мест, как район Элизабет-стрит с его прижатыми друг к другу многоквартирными домами, полулегальными мастерскими и улочками, вдоль которых выстроились ряды нагруженных товаром тележек мелких торговцев. (Итальянский экспорт в США неуклонно увеличивался, снабжая эмигрантов, уехавших в Америку, продуктами питания, на которых они выросли.)

Во времена «Великого сицилийского исхода» американцы с тревогой и сожалением наблюдали за расширением эмигрантских кварталов. В 1909 году один реформатор написал об Элизабет-стрит следующие строки:

«Здесь мириады человеческих существ задыхаются в коробках, похожих на выдвижные ящики бюро, с проделанными в них отверстиями, сквозь которые можно посмотреть наружу и увидеть прямо напротив себя другие коробки и ревущую "надземку". Те, кто остался дома, высовываются из окон. То минимальное количество одежды, которое можно на них увидеть, едва ли соответствует правилам приличия. Лишенные растительности ущелья из пропитанных копотью кирпичных стен, брусчатки и асфальта кишат детьми, которые пытаются дышать свежим воздухом и хоть как-то развлечься».

Память о нищете «сельских городов» Сицилии и надежды на лучшее будущее делали условия жизни недавно прибывших в Нью-Йорк эмигрантов относительно сносными.

Однако ни сделанным из добрых побуждений отчетам, подобным вышеупомянутому, ни образам, созданным современным кинематографом, так и не удалось воспроизвести динамизм экономики Малой Италии. Когда в 1878 году Адольфо Росси впервые отправился в Америку, Малберри-Бенд представлял собой ирландские трущобы. Росси описывал «пугающего вида грязные сараи этого района, в основном из дерева». Во времена великого трансатлантического исхода Росси стал уполномоченным итальянского правительства по делам эмигрантов и сообщал об успехах итальянцев, уехавших в США. В 1904 году он вернулся на Манхэттен и с удовольствием сообщил о том, что по сравнению с периодом создания Малой Италии стоимость домов и аренда недвижимости повысились, качество зданий заметно улучшилось, а итальянцы сами стали основными инвесторами на рынке собственности. Вновь прибывшие с полуострова, в особенности женщины, обнаружили стремление к получению образования. В Соединенных Штатах итальянцы делали все, чтобы получить возможность улучшить свою жизнь.

Именно в этом динамичном окружении, которое носило черты как сицилийской, так и американской действительности, мафия и пустила корни. Вопреки многочисленным утверждениям, мафия не в состоянии быстро расширить свое влияние на столь отдаленные регионы. Существуют два основных способа, посредством которых она захватывает новые области. Первый способ отличается быстротой и гибкостью. Обычно он связан с деловой инициативой в какой-нибудь необычной сфере бизнеса, например в торговле определенным видом наркотиков. Получив одобрение оставшихся на родине главарей и заручившись их поддержкой, отдельные мафиози могут действовать от имени мафии в любых районах, которые они выберут, по пути устанавливая временные фактории.

Но «люди чести» – не просто бизнесмены, они еще и администраторы теневой власти. Значительное место занимает разработанная мафией система территориального контроля, с помощью которой власть мафии распространяется за пределами Западной Сицилии. В эту систему входят рэкет, политические связи, соглашения о разделе сфер влияния между соседними группировками, усилия, направленные на то, чтобы склонить на свою сторону часть прессы, полиции и местного населения и многое другое. Однако экспорт этой «приватизированной» формы управления является весьма медленным процессом. Даже в различных районах Западной Сицилии мафия обладает различной полнотой власти. Несмотря на 140 лет своего существования, она располагает лишь отдельными аванпостами на территории материковой Италии. Однако Соединенные Штаты представляли собой настолько благодатную почву для преступной деятельности, что стали одним из тех немногих мест, где мафия смогла развернуть крупномасштабную деятельность. История двух американцев итальянского происхождения – Джо Петросино и Джузеппе Пидду Морелло раскрывает многие подробности появления мафии в Америке.

Вот текст служебного письма, датированного 19 октября 1908 года и направленного комиссару полиции Нью-Йорка: «Сэр,

В соответствии с условиями параграфа 3 правила 30 Свода положений и правил полицейского управления покорно прошу дать разрешение получить золотые часы, дарованные мне в знак благодарности итальянским правительством. С уважением, Джозеф Петросино, Нач. Итальянского отдела, Сыскное бюро».

Другой текст без указания даты представляет собой меморандум, адресованный американским консулом в Палермо комиссару полиции Нью-Йорка:

«Петросино зарегистрировался в гостинице "Отель де Франс" в Палермо под именем Гульельмо де Симони. Двенадцатого марта 1909 года он стоял в ожидании трамвая у подножия статуи Гарибальди, когда двое мужчин сделали по нему четыре выстрела. Три пули угодили в Петросино, и он мгновенно скончался. Одна попала в правую часть спины, другая прошла через оба легких, а третья вошла в левый висок. Петросино не был вооружен. В его оставленном в гостинице саквояже был обнаружен револьвер марки "Смит и Вес-сон". Рядом с местом преступления был обнаружен бельгийский револьвер крупного калибра с разряженным барабаном».

Следующий документ – служебная записка Нью-Йоркского полицейского управления, датированная 11 мая 1909 года:

«Получено от комиссара полиции: золотые часы и цепочка лейтенанта Петросино, пара золотых запонок, трость, два чемодана с личным имуществом, пачка писем и чек на сумму 12 долларов 40 центов. Принято под роспись Луисом Салино».

Четырнадцатого апреля 1903 года, в шесть часов утра, полная женщина средних лет по имени Франсес Коннорс проходила мимо мастерской «New York Mallet amp; Handle Works», расположенной в доме 743 по 11-й улице, неподалеку от пересечения с Авеню Д. Ее внимание привлекло пальто. Оно было наброшено на видавшую виды бочку из-под сахара, стоявшую возле тротуара, рядом со штабелем бревен. Подняв пальто, она увидела под ним ступню правой ноги и кисть левой руки. Заглянув внутрь бочки, она обнаружила в ней тело полностью одетого мужчины. На его зажатой между колен голове был мешок из грубой холстины, стянутый на шее веревкой. Вопли миссис Коннорс услышали двое полицейских, патрулировавших этот район. Тело мужчины было еще теплым.

В ходе проведенного позже тщательного осмотра выяснилось, что на шее жертвы имеются восемнадцать неглубоких колотых ран и порез через все горло, настолько глубокий и широкий, что голова убитого едва держалась на шее. Этот человек был прилично одет. Оба его уха были проколоты. Перед самой смертью он весьма основательно поел. В его желудке были обнаружены остатки картофеля, бобов, свеклы, салата и спагетти. Дно бочки было покрыто трехдюймовым слоем опилок вперемешку с луковичной шелухой и жеванными окурками дешевых итальянских сигар.

Загадка «тела в бочке», как ее быстро окрестили нью-йоркские газеты, привела в ужас американцев, испугавшихся нашествия несметных полчищ итальянских уголовников. Помимо леденящих душу подробностей, это преступление в столь интригующей форме подтверждало реальность существования мафии, перебравшейся в Соединенные Штаты в эпоху «Великого сицилийского исхода». Оно также стало заметной вехой на пути к славе американца итальянского происхождения, полицейского по имени Джозеф (Джузеппе) Петросино. Возможно, что именно оно привело этого человека к гибели, случившейся шестью годами позже в Палермо, на Пьяцца Марина. Убийство Петросино стало одним из самых нашумевших убийств, когда-либо совершенных мафией.

На следующий день после того как было обнаружено тело в бочке, полиция арестовала девять участников мафиозной группировки фальшивомонетчиков и вымогателей. В течение некоторого времени они находились под наблюдением тайных служб США. Существовали подозрения, что они занимались доставкой в страну фальшивых американских долларов, перевозимых в банках с оливковым маслом, которые имели двойное дно. Через сеть своих агентов они распространяли поддельные деньги по другим городам северо-восточного побережья.

Было известно, что за день до убийства жертва вечером заходила в мясную лавку в доме 16 по Стэнтон-стрит. Эта лавка являлась одним из прибежищ шайки фальшивомонетчиков. Чуть позже убитый направился в распивочный зал, к задней части которого примыкал небольшой ресторанчик. Там он изрядно задержался, а наблюдение на ночь сняли. Это питейное заведение принадлежало 34-летнему человеку из Корлеоне, которого звали Джузеппе Пидду Морелло и который, как было установлено, являлся вожаком этой шайки.

Когда Морелло арестовали в Боуэри, он оказался вооружен, а в его карманах были обнаружены сигары, идентичные тем, которые нашлись в бочке. Пол его питейного заведения был посыпан опилками вперемешку с луковичной шелухой и окурками сигар. Впрочем, Морелло не так уж трудно было схватить, поскольку на его правой руке не было ни одного пальца, кроме мизинца. Во время допроса он отказался давать показания и даже объяснить, при каких обстоятельствах лишился пальцев.

Как выяснилось, к бочке, в которой было обнаружено тело, имел отношение не только Морелло. Нанесенная с помощью трафарета надпись на ее днище – W amp;T 233 – привела детективов на лонгайлендский берег Ист-Ривер, где находился крупный завод по рафинированию сахара, а затем в бакалейную лавку «Wallace amp; Thompson» в доме 365 по Вашингтон-стрит на Манхэттене. У всех этих заведений оказался общий клиент-сицилиец – Пьетро Индзерилло, член возглавляемой Морелло группировки. Еще две бочки с таким же клеймом были обнаружены в макаронной лавке Индзерилло и в кафе в доме 226 по Элизабет-стрит.

Разрешить загадку личности жертвы помог сержант-детектив Петросино. Этот низкорослый и коренастый человек с изрытым оспинами лицом и бесформенным носом (в 1960 году Эрнст Боргнайн сыграл его в неудачном фильме «Плати или умри!») обладал огромной физической силой. Родившийся в 1860 году неподалеку от города Салерно, расположенного на юге материковой Италии, Петросино с детства познал нужду и еще мальчиком эмигрировал в США. Научившись читать и писать в бесплатных средних школах Нью-Йорка, он сделал первый шаг для того, чтобы подняться выше общественного уровня, на котором находились его родители. Он стал дворником, а потом десятником бригады «речных забияк» – людей, составлявших экипажи плоскодонных барж, которые вывозили из города мусор. В те времена за уборкой мусора в Нью-Йорке надзирала полиция. На Петросино обратил внимание один офицер полиции, благодаря которому он получил возможность стать настоящим полицейским.

Медленное восхождение Петросино по служебной лестнице полицейского управления Нью-Йорка ускорилось, когда на рубеже столетий резко увеличилось количество прибывающих в США иммигрантов и преступников из Италии. Он уже привлек к себе внимание, когда предупредил, что группа, состоящая в основном из итальянских анархистов из Патерсона, штат Нью-Джерси, планирует убийство президента Уильяма Маккинли. Однако это предостережение осталось незамеченным и шестого декабря 1901 года Маккинли был застрелен во время открытия всеамериканской выставки в Буффало.

Через несколько дней после того, как был обнаружен труп в бочке, Петросино, преодолев пятьдесят километров вверх по восточному берегу Гудзона, добрался до группы серых зданий тюрьмы Синг-Синг. Благодаря своим контактам в Малой Италии Петросино добился того, что Джузеппе Ди Примо, отбывавший трехлетний срок за подделку денег, помог установить имя обнаруженного в бочке трупа. Петросино беседовал с Ди Примо в камере, построенной за семьдесят лет до этого из каменных блоков, которые доставляли заключенные, работавшие на каменоломне. Сырая, холодная и тесная, она не превышала 2,1 метра в длину и 197 сантиметров в высоту, а ее ширина составляла всего лишь 97 сантиметров. Тюрьма Синг-Синг вполне заслуживала своей пугающей репутации.

Когда Ди Примо увидел фотографию покойника, он сразу же узнал в нем своего зятя Бенедетто Мадониа. Убитый горем и доведенный до отчаяния условиями содержания в Синг-Синге, Ди Примо признался в том, что и они с Мадониа принимали участие в той же самой операции с фальшивыми деньгами, в которой участвовал и беспалый Морелло. Мадониа был одним из агентов, пускавших в оборот фальшивые доллары. Однажды он ушел, чтобы возместить за счет Морелло кое-какую собственность Ди Примо. Именно тогда Ди Примо видел его в последний раз.

Вернувшись в город, Петросино договорился со вдовой Мадониа о том, что она согласится принять участие в опознании трупа. На жилете убитого была обнаружена цепочка от часов, но самих часов не оказалось. Вдова дала описание пропавших часов, на обратной стороне которых было выбито изображение локомотива.

В кармане у одного из арестованных членов шайки, двадцатичетырехлетнего неуклюжего верзилы с бычьей шеей Томмазо Петто по прозвищу Бык, была обнаружена расписка из ломбарда на улице Боуэри. Он получил ее в тот же самый день, когда было обнаружено тело в бочке. Когда полицейские отнесли расписку в ломбард, им выдали часы с изображением локомотива. Теперь Быка серьезно подозревали в том, что именно он совершил убийство.

Дознание по этому делу закончилось судом, состоявшимся первого мая 1903 года. Никто из членов шайки ни в чем не признался, несмотря на применявшиеся к ним интенсивные методы допроса, столь характерные для тогдашнего полицейского управления Нью-Йорка. На заседание явились лишь восемь из шестнадцати человек, вызванных повестками в суд, чтобы исполнить обязанности присяжных. Сын убитого стал первым из тех, кого вызвали, чтобы под присягой опознать найденные часы. Вот воспоминания детектива, принимавшего участие в этом деле. Они дают представление о том, что случилось дальше:

«Он взглянул на часы и хотел что-то сказать, когда в зале суда раздалось шарканье ног и какое-то шипение, исходившее со стороны смуглолицых мужчин. Один из них вскочил со своего места и приложил пальцы к губам. После этого юный Мадониа вдруг засомневался в том, что это часы его отца».

В результате такого же давления вдова Мадониа также стала страдать забывчивостью.

Ди Примо был доставлен в суд прямо из тюрьмы Синг-Синг, чтобы дать свидетельские показания. Полиция предполагала, что между ним и Быком существовала давнишняя вражда. Но Ди Примо радостно заверил всех в том, что они являются добрыми друзьями. Поразмыслив, он, вероятно, решил, что лучше спокойно отбыть свой срок в Синг-Синге. В конечном счете судебное разбирательство было прекращено.

То, что Петросино и его коллеги выяснили о шайке Морел-ло, вполне соответствует тому, что нам теперь известно о деятельности мафии на ее родине. Некоторые из арестованных после обнаружения трупа в бочке называли себя импортерами вина, масла и другой сельскохозяйственной продукции, производимой на острове. Торговля цитрусовыми, маслом, сыром и вином служила отменным прикрытием подлинной деятельности преступников, как во время переездов через Атлантику, так и во время пребывания в Соединенных Штатах. Помимо прочего, это давало им возможность вымогать деньги за «охрану» и создавать монополии, как они делали на Сицилии.

Как и на Сицилии, в Нью-Йорке выдача лицензий на ношение оружия явно служила связующим звеном между мафиозными группировками и властями. Арестованные в апреле 1903 года участники группировки Морелло имели совершенно законные лицензии на ношение огнестрельного оружия в пределах города. Они были подписаны заместителем комиссара полиции по рекомендации капитана местного полицейского участка. Владельцем одного из таких разрешений оказался человек, срок пребывания которого в США составлял всего лишь двадцать восемь дней. Криминальные связи, протянувшиеся через Атлантику, были настолько прочными, что любой мафиозо, отплывая из Палермо в Америку, мог испытывать полную уверенность в том, что он станет законным владельцем оружия, как только пройдет чистилище острова Эллис1. В некотором замешательстве комиссар полиции вскоре после появления известных публикаций в «New York Herald» распорядился признать недействительными 322 лицензии на ношение огнестрельного оружия.

Существуют убедительные свидетельства наличия тесных связей между мафиози Америки и Сицилии. Одним из сообщников группировки Морелло был дон Вито Кашо-Ферро, которого в ходе расследования дела о «трупе в бочке» разыскивал Петросино, желавший его допросить. Позже этого человека посадил в тюрьму «железный префект» Чезаре Мори. Перед тем как было совершено вышеупомянутое убийство, дон Вито тайно покинул Сицилию, чтобы избавиться от особого надзора полиции, установленного над ним с целью выявить его предполагаемое участие в одном похищении. (Позже он заявлял, что целью его отъезда в США был бизнес, а именно импорт лимонов.) Улизнув в Новый Орлеан, он избежал ареста в ходе облавы, организованной после убийства Мадониа. В этом городе нашли прибежище около 12 000 сицилийцев, и в нем весьма активно действовала мафия. Вскоре дон Вито вернулся на Сицилию. В 1905 году участником группировки Морелло стал еще один эмигрант, Джузеппе Фонтана – мафиози, с которого недавно сняли обвинение в убийстве Эмануэле Нотарбартоло.

Состав участников шайки Морелло дает важные сведения об уровне координированности действий «людей чести» Сицилии. Морелло происходил из Корлеоне, Кашо-Ферро – из близлежащего Бисаквино. Оба этих городка находились в глубине острова, к югу от Палермо. Фонтана был из Виллабате, расположенного ближе к столице. Другие мафиози были из Партинико, дальше на западе. Другими словами, это были «люди чести» из различных мафиозных кланов Сицилии. Морелло явно удалось создать в Америке факторию для особо предприимчивых «людей чести», приехавших сюда не только со всех областей провинции Палермо, но и из других мест. Деятельность в Америке стала представлять интерес для всей сицилийской мафии. Более того, среди «людей чести» существовало настолько ясное понимание общих интересов, что полученные ими в различных уголках провинциальной Сицилии рекомендации были признаны и оценены по другую сторону Атлантики.

Сосредоточив свои силы в Нью-Йорке, группировка Морелло применяла те же самые методы территориального контроля, которые использовал любой клан на Сицилии: рэкет, «покровительство», а также контакты с полицией, необходимые для предотвращения судебных преследований. Давление на иммигрантские общины способствовало приобретению весьма солидного пакета избирательских голосов. Не понимая сути политических процессов, имевших место на их новой родине, и не проявляя к ним особого интереса, многие иммигранты были рады за небольшое вознаграждение продать свои голоса какому-нибудь покровителю.

И все же имелись существенные отличия между обстановкой, в которой мафиози осуществляли свою деятельность дома, и той, в которой они оказались в Нью-Йорке. Проблема, с которой столкнулась мафия, выработавшая систему подчинения территорий, заключалась в том, что американское общество оказалось более динамичным и многообразным. Оно имело свои собственные давние традиции в сфере совершения преступлений и коррупции. Население Элизабет-стрит, как и население других иммигрантских кварталов, находилось в постоянном движении. Люди все время приезжали и уезжали. Многие из вновь прибывших отправлялись в другие части Соединенных Штатов. Те, кому удалось повысить уровень жизни, перебирались в более спокойные районы, такие как Гарлем, Бруклин и прочие.

В Нью-Йорке мафиози приходилось становиться столь же динамичными, какими становились мирные итальянцы, которых они терзали. Прежде чем поселиться в Нью-Йорке, Морелло пришлось поездить по Соединенным Штатам. Помимо Элизабет-стрит, его шайка располагала базой в сицилийской общине Восточного Гарлема. После того как в 1905 году молодой сицилиец Никола Джентиле прошел в Филадельфии обряд посвящения в члены мафии, он несколько раз переезжал из города в город и переходил из одного мафиозного клана в другой. (Подробнее о Джентиле будет рассказано в следующей главе.) Ему приходилось иметь дело с «людьми чести» из Манхэттена и Бруклина, Питтсбурга, Кливленда, Чикаго, Милуоки, Канзас-Сити, Сан-Франциско и Канады. Согласно признаниям, которые он сделал перед Первой мировой войной, сеть преступных группировок была тесно связана с диаспорами сицилийцев, разбросанными по всей Северной Америке. Что касается других источников влияния, их воздействие было крайне незначительным.

Нью-Йорк был местом, где эта сеть рассчитывала занять лидирующее положение. В этом городе проживало наибольшее количество сицилийцев, он являлся главным пунктом назначения как для людей, так и для товаров, прибывающих с острова. Тот же самый мафиозо (сведения которого в данном отношении можно считать самыми надежными) утверждал, что вплоть до 1909 года Морелло являлся верховным руководителем всего американского филиала мафии.

Однако каким бы ни был статус Морелло, он не мог укрепить его положение в Нью-Йорке. Во времена вышеупомянутого убийства сообщники Морелло обнаружили, что по соседству с ними действуют шайки, члены которых играют по другим правилам и говорят на другом диалекте итальянского языка, а то и вообще прибыли сюда из других стран. В отличие от Сицилии, где между кланами одного и того же преступного сообщества проводились постоянные консультации, в Нью-Йорке мафиози столкнулись с уголовным эквивалентом международной дипломатии.

К тому времени, когда клан Морелло активизировался в Малой Италии, нью-йоркский рынок преступной деятельности уже многие годы был ареной жестокой конкуренции. На рубеже столетий в жилых кварталах Манхэттена орудовало множество молодежных банд самого пестрого состава, каждая из которых считала тот или иной квартал своим владением.

Это были группировки вроде «Банды с газового завода», «Сусликов», «Гудзоновских опылителей» или «Жемчужных застежек». В 1903 году банда «Пять ножей», главарем которой был Пол Келли, держала под своим контролем район между Боуэри и Бродвеем, в который входила и Малая Италия. На самом деле Пол Келли родился в Неаполе и сначала носил имя Паоло Антонио Ваккарелли. Во время непродолжительной карьеры боксера он взял себе новое, звучавшее на ирландский манер имя. Известно, что этот элегантного вида мужчина с мягким голосом держал под своей командой 1500 головорезов, большинство из которых были итальянцами. Однако в его банде насчитывалось и некоторое количество евреев, ирландцев и представителей других национальностей. Сфера интересов группировки Келли охватывала проституцию, азартные игры, рэкет, а также подкуп избирателей и политиков. И хотя сам Келли никогда не избирался на государственные должности, он оказал поддержку самому Тиму Салливану по прозвищу «Сухой доллар», который был непререкаемым лидером демократов Нижнего Ист-Сайда. Похоже, лишь те политики, которые родились в Америке, и в особенности такие как Салливан, в жилах которого текла ирландская кровь, могли рассчитывать на политическую поддержку беднейших слоев различных этнических групп.

Если, как писали газеты того времени, мафия хотела завоевать Нью-Йорк, ей надо было приехать туда на полстолетия раньше. Используя в качестве своей базы общины сицилийских иммигрантов, мафия получала ресурсы и специалистов, с помощью которых смогла найти свое место в нью-йоркском преступном мире и устоять в острой конкурентной борьбе. Но установить здесь свое господство оказалось для нее невозможным.

Помимо прочего, сицилийская мафия в Америке столкнулась с проблемой защиты собственной «торговой марки». Именно в Америке слово «мафия» превратилось в самое известное название организованной преступности. Благодаря таким нашумевшим преступлениям, как дело о трупе, обнаруженном в бочке, слово «мафия» получило широкое распространение. В ходе процесса «фирменным знаком» мафии стали пользоваться не только местные сицилийские фирмы, которые первоначально осуществляли свою торговую деятельность именно под этим именем. С этим словом произошла метаморфоза, до некоторой степени сходная с той, которой подверглось слово Hoover, которое в сегодняшней повседневной речи применяется в отношении любого старого пылесоса, а не только агрегата производства фирмы «Гувер». Американская пресса называла «мафией» любые формы итальянской организованной преступности, а затем и вообще любую преступную деятельность. (В известном смысле это стало заметным достижением сицилийцев, которые слишком поздно появились на уже сложившемся рынке американского преступного мира.)

Так называемая Мапо hera («Черная рука») предлагает еще более наглядные свидетельства того обесценивания, которому подверглось название «мафия» в Соединенных Штатах. Дело о вышеупомянутом убийстве привлекло внимание прессы к участившимся случаям вымогательств, которым подвергались зажиточные американцы итальянского происхождения. Заголовки в «New York Herald» гласили: «Длинная рука мафии заставляет нью-йоркских итальянцев хранить молчание», «Десятки подвергшихся шантажу нью-йоркских бизнесменов выплачивают деньги мафии». Третьего августа 1903 года, спустя всего несколько месяцев после того как был обнаружен труп Мадониа, преуспевающий строительный подрядчик из Бруклина Никола Капьелло получил записку на итальянском, помеченную черепом с перекрещенными костями. Вот ее содержание:

«Если завтра после полудня вы не встретитесь с нами в Бруклине, на углу Семьдесят второй улицы и Тринадцатой авеню, то ваш дом будет взорван, а вы и ваша семья будете убиты. Такая же участь ждет вас и в том случае, если вы сообщите об этом полиции. Черная рука».

В Южной Италии подобные ультиматумы назывались lettre di scrocco, то есть «письмами попрошаек», поскольку их авторы часто отрицали как собственную бедность, так и то обстоятельство, что их письма являются угрозами. Этот метод применялся в преступном мире еще до появления в нем мафии. Таким образом, история мистера Капьелло вполне соответствовала разработанным еще в Старом Свете классическим образцам. Когда бизнесмен отказался сотрудничать с преступниками, он получил несколько новых посланий. Требуемая сумма возросла до 10 тысяч долларов. Затем ему нанесли визит три старых друга и один незнакомый человек. За тысячу долларов они предложили Капьелло выступить посредниками между ним и вымогателями. Капьелло решил принять это предложение, но через несколько дней после того, как он передал деньги, те же самые люди вернулись и попросили увеличить сумму. Опасаясь, что так можно лишиться всех своих средств, Капьелло пошел в полицию. Его «друзья» были арестованы и признаны виновными.

Имени Мапо пеrа была уготована более счастливая судьба, нежели та, что выпала на долю действовавшей под ним банды. Постепенно все большее и большее количество шантажистов стало подписывать свои письма словосочетанием «Черная рука». Эта идея возникла у преступников явно не без помощи вездесущей прессы. Из Нью-Йорка это имя распространилось в Чикаго, Сан-Франциско и Новом Орлеане, на некоторое время оно стало даже чаще, чем «мафия», употребляться для обозначения итальянской организованной преступности.

Это название сделалось модным в криминальном мире. Помимо профессиональных гангстеров, письма с пометкой «Черная рука» стали отправлять соседи-завистники, соперники по коммерческой деятельности, оказавшиеся в тяжелом положении рабочие и просто шутники. На Сицилии было немыслимо такого рода обесценивание криминальной «марки», используемой «обществом чести». Имевшие своих соглядатаев на каждой улице, мафиозные группировки жестко защищали монопольное право на запугивание.

Несмотря на то что по делу о трупе, обнаруженном в бочке, так и не было вынесено обвинительных приговоров, Джозеф Петросино стал для нью-йоркцев кем-то вроде героя, этаким отважным шерифом с Дикого Запада. История его жизни стала символом спасительной веры в широкие возможности американского общества, ведь из нищего даго он превратился в уважаемого всеми детектива. Кто лучше него уследил бы за сдаваемыми в аренду мрачными многоквартирными домами и полулегальными мастерскими, в которых скрывались смуглолицые иммигранты, недавно прибывшие из Италии?

Петросино нес ответственность за высылку из страны сотен итальянских преступников, которых возвратили на Апеннинский полуостров, и за то, что многие другие оказались за решеткой. Его восхождение по служебной лестнице нью-йоркского управления полиции продолжалось. В январе 1905 года он был назначен главой нового Итальянского отдела этого управления. Вскоре он стал первым американцем итальянского происхождения, которому было присвоено звание лейтенанта. В 1907 году он женился на Аделине Салино. Венчание состоялось в самом центре Малой Италии, в старой церкви Святого Патрика на Мотт-стрит.

В следующем году Петросино поручили обеспечить порядок во время приезда в Нью-Йорк Раффаэле Палиццоло. Этот человек, которому простили убийство Эмануэле Нотарбартоло, приехал поблагодарить тех людей, которые, согласно общему мнению, потратили 20 тысяч долларов, чтобы замять его судебное дело. В интервью репортеру «New York Herald» дон Раффаэле заявил, что главная цель его визита состоит в том, чтобы «внушить своим сицилийским соотечественникам принципы законопослушного гражданина». Он рассмеялся, когда его спросили, нет ли у него каких-либо общих дел с мафией.

К этому времени репутация Петросино получила широкую известность. Прибывающие из Южной Италии преступники часто просили проводить их в управление полиции и свести с теми, кто покажет им «легавого», о котором они так много слышали. Осенью 1908 года итальянское правительство наградило несгибаемого лейтенанта золотыми часами за участие в аресте одного из высокопоставленных неаполитанских гангстеров.

Несмотря на эту награду, и Петросино, и его начальников приводила в уныние неспособность итальянских властей остановить выезд в Америку преступников и анархистов. В феврале 1909 года Петросино занял пост начальника нового подразделения секретной службы управления полиции. Его первым заданием стала поездка в Италию, где он рассчитывал создать независимую сеть информаторов и получать сведения о гангстерах, преступная деятельность которых начиналась на Сицилии. Поскольку мафиози постоянно удавалось избегать наказания, Петросино надеялся, используя сведения, собранные на острове, выслать из США как можно больше нелегальных иммигрантов.

Двадцать первого февраля 1909 года Петросино прибыл в северо-итальянский порт Генуя. Отправившись на юг, он сделал промежуточную остановку в Риме, чтобы встретиться с официальными лицами и навестить своего брата, жившего неподалеку от Салерно. Двадцать восьмого февраля неутомимый преследователь «Черной руки» высадился в Палермо, чтобы бросить вызов мафии на ее родине.

Девятого апреля его тело было доставлено в Нью-Йорк на борту судна «Славония», принадлежавшего компании «Кью-нард». К этому времени с момента его убийства прошел почти месяц. Причина заключалась в том, что корабль задержался из-за плохой погоды. Останки Петросино были торжественно перенесены в его квартиру в доме 233 по Лафайет-стрит. Пять взводов конной полиции и почетный караул сопровождали катафалк с венками от властей Сицилии и Нью-Йорка. Гроб до захоронения полагалось держать открытым, но, поскольку с бальзамированием ничего не получилось, присутствующие на похоронах могли увидеть только лежавшую на закрытой крышке фотографию Петросино. Согласно подсчетам «New York Herald», 20 тысяч человек пришли отдать дань уважения покойному. Это же издание развеяло появившиеся было подозрения в том, что бальзамирование намеренно было проделано недобросовестно и что таким образом сицилийская мафия якобы нанесла последнее оскорбление своей жертве. Двенадцатого апреля по улицам Нью-Йорка прошла еще одна торжественная процессия, которая доставила останки Петросино на Мотт-стрит, в церковь Св. Патрика, где состоялась заупокойная служба.

Петросино погиб, потому что серьезно недооценил силу и безжалостность сицилийской мафии. Благоразумие горожанина, которым он обладал, вполне соответствовало требованиям нью-йоркской жизни, но, оказавшись в давно покинутой стране, он стал относиться к ней по эмигрантски снисходительно. Когда во время расследования дела об убийстве Мадониа его спрашивали о мафии, предложенные им ответы явно отдавали предубеждениями и популярными в народе байками.

«Практически каждый, кто приезжает сюда из Сицилии, страдает этой болезнью духа. Она является наследственной и неискоренимой. Мафия – слабо организованная шайка, но ее дух противления всем формам законности и всем формам власти подсознательно разделяют все, кто с ней так или иначе связан. На Сицилии женщины и дети будут трудиться в поте лица на полях, а мужчина с ружьем на плече будет с важным видом прохаживаться мимо».

Нью-йоркская пресса заранее объявила о том, что Петросино отправился в Италию с «тайным» заданием. Приехав в Палермо, он отказался от предложенной ему вооруженной охраны. Петросино считал, что единственной необходимой защитой являются доллары, которые он раздавал в качестве взяток. Он использовал методы, хорошо зарекомендовавшие себя в Америке, самонадеянно пытаясь прямо на улице установить личные контакты с преступниками и мафиози. Так, разумеется, поступали и сицилийские полицейские, но им и в голову не приходило действовать в одиночку. После гибели Петросино выяснилось, что он был безоружен, так как оставил револьвер в своем гостиничном номере.

Полиция Палермо предполагала, что существует связь между гибелью Петросино и бандой, которая убила Мадониа. Одновременно с Петросино на Сицилию отправились два гангстера из этой банды. Они поддерживали связь с Морелло, отсылая ему шифрованные телеграммы. Существовало предположение, что Морелло и Джузеппе Фонтана попросили Вито Кашо-Ферро организовать это убийство. Во время ареста Кашо-Ферро у него обнаружили фото Петросино. И все же у него имелось алиби: один из политиков, сотрудничавших с доном Вито, заявил, что этот мафиозо гостил у него в тот момент, когда убийцы застрелили Петросино. К негодованию американской прессы, дело так и не дошло до суда.

Много лет спустя, уже после того как фашистский режим наконец поставил крест на карьере Кашо-Ферро, приговорив его к пожизненному заключению, у него взяли интервью прямо в тюрьме. Он заявил, что за всю свою жизнь убил только одного человека «и сделал это бескорыстно». Эту загадочную фразу тотчас увязали с самым нашумевшим из всех убийств, в ходе расследования которых всплывало имя дона Вито, с убийством Джо Петросино. Возможно, смысл сказанного заключался в том, что он совершил убийство, чтобы оказать услугу своим американским коллегам. Впрочем, это «признание» вовсе не означает, что именно дон Вито совершил это преступление. Быть может, он всего лишь захотел погреться в лучах славы другого мафиозо, исполнившего приговор. Как и дело о трупе, обнаруженном в бочке, дело об убийстве Петросино до сих пор считается нераскрытым. Подобно большинству сицилийских иммигрантов, которые проживали в США, члены шайки Морелло, вероятно, не собирались до конца дней своих оставаться в Америке. Однако как и множество других подобных им иммигрантов, наиболее заметные члены этой банды навсегда остались в Соединенных Штатах. Впрочем, для некоторых из них жизнь в этой стране продлилась не слишком долго. Индзерилло открыл еще одну макаронную лавку, но вскоре его застрелили. Ди Примо, ставший образцовым заключенным тюрьмы Синг-Синг, был досрочно освобожден. Петто по прозвищу Бык переехал в Браунтаун, штат Пенсильвания. Ночью 25 октября 1905 года он был убит на собственном заднем дворе пятью выстрелами из дробовика. В свое время Петросино подозревал Ди Примо в том, что тот на родине был убийцей. Вскоре после гибели Петросино куда-то исчез Джузеппе Фонтана.

Другие члены банды в течение десятилетий принимали участие в преступной жизни Нью-Йорка. В тот год, когда был убит Петросино, Морелло предъявили обвинение в том, что он занимался в Восточном Гарлеме подделкой денег. Он получил двадцать пять лет заключения в федеральной каторжной тюрьме Атланты. После этого он перестал играть роль главы преступной организации.

В 1916 году другие члены группировки Морелло вступили в схватку с бруклинскими неаполитанцами. Выйдя из кофейни на Нэйви-стрит в Бруклине, брат Морелло попал в засаду и был застрелен. Неаполитанцам не удалась попытка завладеть монополией Морелло на торговлю артишоками, главный компонент итальянской кухни. Торговлю этим специфическим товаром держал под контролем единокровный брат Морелло Чиро Терранова, который вплоть до 1930-х годов оставался «королем артишоков». Банда Морелло вышла победительницей из схватки с неаполитанцами, когда главарей последних арестовала полиция. К большому удивлению этих главарей, их отправили за решетку по обвинению в убийстве.

Вскоре после этих событий Морелло вышел на свободу. В 1919 его видели на Сицилии, где он пытался заручиться поддержкой «людей чести», поскольку его преемник на посту верховного босса вынес ему смертный приговор. Судя по всему, эти дипломатические переговоры увенчались успехом, поскольку он уцелел и спустя три года вступил в схватку с тем самым человеком, который приговорил его к смерти. Однако к этому времени вся система американской организованной преступности коренным образом изменилась.

Важнейшим поворотным моментом в истории американской организованной преступности оказалось не исполнение какого-либо приговора, вынесенного мафией, не встреча авторитетных гангстеров и не прибытие из Сицилии какого-нибудь супербосса, а введение «сухого закона». В январе 1919 года, после подъема цен на спиртное, вызванного разгоревшейся во время войны шумной и совершенно нелепой травлей пивоваров немецкого происхождения, была принята восемнадцатая поправка к Конституции США, которая запрещала «производство, продажу и транспортировку опьяняющих напитков». Принятый в том же году закон Волстеда обеспечил вступление в силу Восемнадцатой поправки. В результате самое доходное в стране производство тотчас перешло в руки преступников. Торговля сырьевыми материалами, необходимыми для производства спиртного, собственно производство, упаковка и доставка товара потребителю через магазины и бары, занимавшиеся незаконной торговлей горячительными напитками, – все это приносило гангстерам колоссальные, необлагаемые налогами прибыли. Подсчитано, что в период с момента введения «сухого закона» и до его отмены в 1933 году в теневую экономику ушло два миллиарда долларов.

Поскольку многие рядовые американцы любили выпить и не понимали, почему им не разрешают этого делать, гангстеры стали лучшими друзьями потребителей спиртного. Высокий уровень смертности среди бутлегеров делал их еще более привлекательными в глазах рядовых американцев. «Они занимаются тем, что убивают друг друга», – считали многие. Торговля спиртным приносила огромные доходы, а благодушное отношение американцев к его незаконному производству способствовало усилению коррупции. Полицейские, политики и представители судебных властей получали свою долю с этого сверхприбыльного бизнеса.

Введение «сухого закона» привело к тому, что теперь каждый готов был преступить закон. В сравнении с этим криминальным беспределом симпатии, которые на рубеже столетий американцы питали к мафии и «Черной руке», казались детскими забавами. Бутлегерство нельзя рассматривать как результат нашествия «итальяшек». Первая мировая война остановила процесс массового перемещения людей из Европы в Америку. Когда наступил мир, серия новых законов лишила иммигрантов лазейки, которую американцы любили называть «золотой дверью». Во всяком случае, такой возможности лишились те из них, у кого не было тайных связей с мафией. У большинства людей классическая эпоха гангстерских войн, в период между двумя мировыми войнами, скорее ассоциируется с многонациональными группировками «бандитов» и «хулиганов», нежели с итальянскими мафиози и «людьми чести».

Лишь в 1950-е годы американское общественное мнение вновь стало называть «мафией» любые формы организованной преступности. Опубликованная в 1969 году книга Марио Пьюзо «Крестный отец» лишь укрепила публику в ошибочном мнении, что американские преступные синдикаты состоят из одних сицилийцев. Факты, которые нам известны об эпохе «сухого закона», явно опровергают это мнение: среди бутлегеров, действовавших на территории города Нью-Йорка, пятьдесят процентов составляли евреи и только около двадцати пяти процентов были итальянцами.

Однако к моменту введения «сухого закона» внутри итальянских кварталов городов, разбросанных по всей Америке, уже давно существовала сеть группировок именно сицилийской мафии. Лучшим свидетелем деятельности этих группировок в 20-е и 30-е годы является Никола Джентиле, человек, родившийся на Сицилии и в 1905 году вступивший в мафию в городе Филадельфия. В зависимости от того, на какой стороне Атлантики он находился, его называли либо «Ник», либо «Кола». В 1963 году Джентиле, которому было уже около восьмидесяти и который, отойдя от дел, доживал свои дни в Риме, отважился на беспрецедентный шаг: он решил написать автобиографию. Джентиле передал ее одному журналисту, надиктовав ему часть материалов, а тот в ходе целой серии бесед помог заполнить некоторые пробелы. Джентиле стал первым представителем сицилийской мафии, который таким способом поведал о своей жизни.

Причины, заставившие его принять такое решение, до сих пор остаются тайной. Как это всегда бывает в Италии, здесь, вероятно, не обошлось без политики. Хотя столь же вероятно, что главную роль сыграли простейшие мотивы, раскрытые самим Джентиле. Он называет себя озлобленным стариком. Он дал возможность своим детям сделать профессиональную карьеру, но они стыдились того, что в основе их процветания лежит преступная деятельность отца, и сторонились человека, заплатившего за их образование и за дома.

Рассказ Кола Джентиле является сомнительной попыткой оправдать свою жизнь как в собственных глазах, так и в глазах других. Он старается представить себя, хотя и не всегда успешно, подлинным «человеком чести», совершенно искренне полагая, что всегда был тем, кто пытался установить мир и справедливость внутри преступной организации. Существуют некоторые свидетельства того, что он неоднократно пытался выставить себя в этом радужном свете. Так, например, один человек утверждает, что в 1949 году он целый день беседовал с Джентиле и с умилением вспоминает о снисходительном отношении, которое тот к нему проявлял, шутливо называя его duttureddu («маленький профессор»). Этот человек, в то время еще молодой студент, говорит, что ветеран «общества людей чести» с помощью гипотетической ситуации объяснил свое понимание того, что значит быть мафиози.

«Представь себе, маленький профессор, что я пришел сюда безоружный, а ты вытащил пистолет, прицелился в меня и говоришь: "Кола Джентиле, вставай на колени". Что тогда мне делать? Я встану на колени. Но то, что ты заставил Кола Джентиле это сделать, вовсе не означает, что ты мафиози. Это означает, что ты кретин с пистолетом в руке.

Теперь допустим, что я, Никола Джентиле, войду безоружным, и ты тоже будешь безоружен, и я скажу тебе: "Послушай, маленький профессор, я оказался в сложном положении. Мне придется попросить тебя встать на колени". Ты спросишь меня: "Зачем?" И я скажу: "Давай я тебе объясню, маленький профессор". И мне удастся убедить тебя в том, что тебе надо встать на колени. В тот момент, когда ты это сделаешь, я стану мафиози.

Если ты откажешься, тогда мне придется в тебя стрелять. Но это не означает, что я победил, это означает, что я проиграл, маленький профессор».

Из этой истории видно, что даже в гипотетической ситуации Джентиле не смог обойтись без пистолета в руке.

«Маленьким профессором» он называл Андреа Камиллери, ставшего теперь литературной знаменитостью Италии. Его криминальная проза написана в мягком, ироническом стиле и насыщена сицилийской речью. Книги Камиллери занимают ведущие места в списках бестселлеров. Мы не можем утверждать, что воспоминания Камиллери об этой встрече являются абсолютно достоверными, но они наглядно демонстрируют, что, несмотря на все свои попытки казаться благородным, Кола Джентиле не скрывал, что его ремесло тесно связано с насилием. В своей автобиографии он признает, что «нельзя стать главарем мафии, не будучи безжалостным».

В то самое время, когда Ник Джентиле, сидя в Риме, спокойно излагал детали своей биографии, такой же прецедент случился и в США. Американский мафиозо Джо Валачи, опасаясь того, что будет убит в тюрьме своими бывшими сообщниками, заговорил с федеральными агентами. Именно Валачи первым поведал миру о том, что американские мафиози предпочитают называть свою организацию Коза Ностра. Имя Валачи получило широкую известность в 1963 году, когда он дал показания подкомитету Конгресса по организованной преступности. Роберт Кеннеди, назначенный своим братом-президентом на пост министра юстиции и генерального прокурора, назвал показания Валачи «величайшим информационным прорывом в сферу деятельности существующей в Соединенных Штатах организованной преступности и бандитизма». Записки Валачи продавались огромными тиражами.

Но, как с самого начала заметили скептически настроенные аналитики, Валачи не входил в состав высшего руководства американской мафии. Он был лишь рядовым членом и не принимал участия в дискуссиях, проводившихся на высшем уровне. В отличие от него Кола Джентиле, этот печальный и одинокий главарь мафии, доживающий свой век в пригороде Рима, входил в элиту криминального сообщества. Он работал рука об руку со всеми самыми знаменитыми боссами 1920-х и 1930-х годов, такими как Джо Массериа по прозвищу Босс Аль Капоне, Счастливчик Лучано, Винченцо Маньяно, Альберт Анастасиа и Вито Дженовезе. Удивляет то, что откровения Джентиле до сих пор не переведены на другие языки и за пределами полуострова о них известно лишь немногим.

Жизнь Джентиле проходила на фоне тех «внутренних перемен», которые испытывали простые сицилийские эмигранты, становясь американцами. Но, как это ни странно, они в то же самое время становились и итальянцами. Общеизвестным фактом является то, что итальянцы не отличаются развитым чувством национальной общности. Оказавшись на острове Эллис, толпы эмигрантов из Палермо, Неаполя и Пармы общались между собой на малопонятных диалектах. Для многих из них «Италия» была абстрактным понятием. Однако, сталкиваясь с эмигрантами из других стран, они впервые начинали сознавать себя итальянцами. Чтобы выразить свою принадлежность к итальянской нации, они следовали старым обычаям своей прежней родины и быстро привыкали к новым, таким как празднование Дня Колумба.

Американские преступники итальянского происхождения испытывали точно такие же «внутренние перемены», но процесс их ассимиляции сопровождался большей жестокостью и кровопролитием. К 1920 году только в одном Нью-Йорке насчитывалось около миллиона этнических итальянцев. Нет необходимости говорить, что лишь малую их часть составляли преступники. Но растущее благосостояние итальянской общины предоставляло множество возможностей заняться незаконным бизнесом. Это обстоятельство позволило вступить в тесное взаимодействие гангстерам, прибывшим в Америку из различных районов Италии. Уличные лотереи пользовались такой же популярностью в итальянских кварталах американских городов, какой они пользовались в Италии. Южно-итальянская кухня также становилась средством незаконного обогащения. Воспользовавшись угрозой насилия, можно было получить прибыль с доставки поступающих из Европы продуктовых товаров, таких как, например, оливковое масло. Впоследствии эту схему все чаще и чаще применяли в отношении товаров, доставляемых с западного побережья США, – достаточно вспомнить артишоки Чиро Террановы.

Кроме того, итальянцы стали наиболее многочисленной этнической группой, работавшей в нью-йоркском порту. В 1880 году ирландцы составляли 95% нью-йоркских докеров. К 1919 году 75% докеров были итальянцами. В особенности много их было в Ист-Сайде и Бруклине. Расположенный по соседству с Бруклином район Ред-Хук был сплошь итальянским. В период между двумя мировыми войнами и впоследствии здесь находилась штаб-квартира одного из преступных синдикатов. Действовавшая в порту система была всеобъемлющей, жестокой и высокорентабельной. Желая утвердить монополию своего профсоюза на подбор кадров, официальные представители Международной ассоциации портовых рабочих (МАПР) применяли в отношении докеров методы запугивания. Чтобы получить монополию на проведение всех портовых работ, они подкупали руководителей судоходных и стивидорских компаний. Политическое прикрытие осуществлялось с помощью основанного в конце 1920-х годов Городского демократического клуба, который мало чем отличался от сборища гангстеров. Контрабанда, грабеж и вымогательство были обычным делом в этом районе города. Многие руководители МАПР принадлежали к маленькой группе связанных кровными узами семейств. За ними стояла крайне жестокая система, возглавляемая такими людьми, как Альберт Анастасиа и Винсент Маньяно.

Кола Джентиле родился неподалеку от Агриженто. Ему было всего лишь восемнадцать лет, когда в 1903 году он прибыл в Америку. Жестокий юноша с гипертрофированным чувством собственного достоинства имел все задатки будущего мафиозо. Переехав в Канзас-Сити, Джентиле стал коммивояжером, торгующим тканями. В основе его работы лежало мошенничество: рулоны ткани, которую он продавал как полотно, не имели с полотном ничего общего, если не считать маленького отреза, который демонстрировался доверчивому покупателю как образец.

Благодаря своей работе Джентиле наладил связи во многих американских городах и приобрел репутацию смышленого малого, который может постоять за себя и за своих друзей. В возрасте двадцати одного года он прибыл в Филадельфию, где прошел обряд посвящения в члены мафии. Спустя три года Джентиле вернулся в свою родную деревню на Сицилии, уже в качестве мужчины с деньгами и положением. Там он женился, и у него родился ребенок, а затем он снова отправился в Америку, чтобы продолжить карьеру в «обществе людей чести». Его жена и ребенок остались на острове.

В 1915 году он переехал в Питтсбург, где набрал группу picciotti – молодых головорезов, преданных лишь ему одному и независимых от главаря местной мафии. Этой группе суждено было стать инструментом его дальнейшего восхождения. Джентиле обнаружил, что «общество чести» Железного города (Питтсбурга) подчиняется крупной банде итальянцев из Калабрии и Неаполя, могущество которой обеспечивала прибыль от оптовой торговли фруктами и овощами. Даже глава питтсбургской мафии собирал поборы с местной общины сицилийцев в пользу этих каморристи, как их дерзко называл Джентиле. (Он подразумевал неаполитанскую каммору- преступное братство, не столь организованное, как мафия.)

Джентиле быстро приобрел репутацию в Питтсбурге. Он и один из его подопечных вызвали сенсацию, когда умертвили человека в переполненном баре в самом центре города. Воодушевленный успехом этой операции, Джентиле решил извлечь пользу из того обстоятельства, что главарь сицилийской мафии подчиняется каморристи. Его головорезы получили новое задание: серия стремительных и эффективных убийств должна была незамедлительно заставить людей из материковой части Италии сесть за стол переговоров. Лидеры обеих сторон встретились под председательством Джентиле. Он унизил каморристи, открыто пригрозив им полномасштабной войной, если они впредь обидят хоть одного сицилийца. Они смиренно уступили руководящую роль сицилийцам. «В тот вечер с каморрой Питтсбурга и прилегающих городов было покончено», – заключил Джентиле. Вскоре после этих событий он застрелил главаря питтсбургской мафии и в роскошном гробу отправил его тело на Сицилию. Таким образом Кола Джентиле сделал себя главарем итальянских преступников этого города. В ходе этого процесса он внес свой первый вклад в дело американизации мафии и возвращения ей статуса итальянской преступной организации.

Одной из замечательных особенностей карьеры Ника Джентиле является его мобильность. Он множество раз переходил из одной группировки в другую: сначала он действовал в Филадельфии и Питтсбурге, потом в Сан-Франциско, Бруклине, Канзас-Сити и снова в Бруклине. Джентиле называет эти группировки словом borgate, итальянским названием окружавших Палермо пригородных селений, ставших колыбелью «общества чести».

Каждый раз, когда Джентиле менял borgata, ему требовалась рекомендация босса, возглавлявшего мафиозную группировку его родной провинции Агриженто. Письма или телеграммы напоминали характеристики, подобные тем, которые рассматриваются при приеме на обычную работу. Необходимость такого рода подтверждений свидетельствует о том, что мнение мафии, оставшейся на далекой родине, имело достаточно большое значение для ее молодого, но уже преуспевающего филиала. Итальянские следственные судьи располагают убедительными свидетельствами того, что эта система рекомендаций действовала, по крайней мере, до начала 80-х годов XX столетия.

В своей биографии Джентиле рисует убедительную картину того, как в годы перед введением «сухого закона» «люди чести», находившиеся в разных уголках США, координировали свои действия. Смертные приговоры, вынесенные главарям-отступникам в одних borgata, передавались другим. Самые важные решения принимал «совет» высшей элиты, в который входили лишь верховные боссы. Имевшая более широкий состав «генеральная ассамблея» выбирала руководителей кланов и обсуждала предложения об убийстве того или иного мафиозо. На подобных собраниях могло присутствовать до ста пятидесяти человек. Со всех уголков Соединенных Штатов приезжали боссы со свитой. Джентиле избегает называть такие собрания судами и язвительно отзывается о «судебных процедурах», которые имели место на генеральных ассамблеях: «Собрание почти целиком состояло из неграмотных людей. Красноречие было тем искусством, которое производило наибольшее впечатление. Чем лучше человек умел говорить, тем больше к нему прислушивались и тем больше он имел шансов направить толпу неотесанных мужланов туда, куда ему нужно».

Нью-Йорк занимал главенствующую позицию в системе borgate. А руководитель мафии Готэма почти всегда становился верховным боссом. Его помощники зачастую могли уладить любое дело еще до начала крупных собраний, которые они использовали лишь для того, чтобы сообщить о своих намерениях.

Между строками автобиографии Джентиле проскальзывает напряжение, которое вносила в его жизнь работа. Периодически возникавшие проблемы со здоровьем и нервное истощение заставили его вернуться на родину, чтобы пополнить запасы жизненных сил. Нельзя сказать, что все эти путешествия были спокойными. В 1919 году ему пришлось скрываться от закона, после того как был застрелен человек из противоборствующей политической фракции. В эти месяцы к нему приехали гости из Америки. Это был Морелло с остатками банды, членов которой лейтенант Джо Петросино считал ответственными за убийство Мадониа, совершенное в 1903 году. Они были приговорены к смерти новым боссом нью-йоркской мафии и отчаянно нуждались в заступничестве Джентиле, который приложил немало усилий и проявил недюжинную храбрость, чтобы укрепить свою репутацию странствующего посредника, человека, способного уладить опасные разногласия. Именно эта дипломатическая деятельность была одной из главных причин его странствий по Соединенным Штатам. В данном случае дело закончилось тем, что большинство членов банды удалось спасти, но только потому, что сам нью-йоркский босс был убит и его место занял толстый коротышка по имени Джо Массериа, которого просто называли «Джо Босс».

Задержавшийся на Сицилии Джентиле не мог извлечь прибыль из тех запасов виски, которые он сделал накануне введения «сухого закона». Но вскоре он все же сумел добыть из огромных потоков наличных денег свою долю и таким образом получил причитавшуюся прибыль с торговли спиртными напитками. В Канзас-Сити он возглавил фирму, занимавшуюся оптовыми поставками товаров для парикмахерских. Но этот бизнес был лишь фасадом, благодаря которому он получал доступ к большим количествам неразбавленного спирта. Формальным предлогом являлось то обстоятельство, что этот спирт использовался в лосьонах после бритья. Также Джентиле стал заниматься торговлей кукурузным сахаром, необходимым для работы запрещенных законом дистилляторов.

«Сухой закон» приводил к бутлегерству, а бутлегерство поднимало на гребень волны самых крепких и самых ярких представителей многонациональных молодежных банд. Рассматривая эпоху «сухого закона» с еще большего расстояния, нежели то, с которого ее рассматривал писавший автобиографию Ник Джентиле, следует сказать, что нарушение этого закона не было прерогативой одних только американцев итальянского происхождения. И все же, за исключением немногих ветеранов, самыми знаменитыми бутлегерами и гангстерами 1920-х и начала 1930-х годов были молодые американцы итальянского происхождения, которые либо родились, либо выросли в Соединенных Штатах. По времени их стремительный взлет совпал с процессами итальянизации и американизации мафии.

Сальваторе Лучаниа был родом из городка Леркара Фридди. Он покинул Сицилию в 1905 году, когда ему было всего девять лет. Когда он вырос, то едва мог произнести на родном диалекте несколько слов. В восемнадцать лет Лучаниа впервые обвинили в серьезном проступке – незаконном хранений наркотиков. Он был и потребителем, и торговцем. «Сухой закон» сделал его одним из самых знаменитых американских гангстеров, который больше известен как Чарльз Лучано, или Счастливчик Лучано. И прозвище, и производившие впечатление большие шрамы на шее он получил, когда еще в начале своей карьеры соперники исполосовали его ножами и бросили умирать. С самого начала Лучано легко сходился с преступниками из других группировок и тесно сотрудничал с такими людьми, как, например, Мэйер Лански по прозвищу Малыш.

Другим примером может служить один из сообщников Лучано, Франческо Кастилья, более известный как Фрэнк Костелло. Он родился в 1891 году, неподалеку от Козенцы, на самом «носке» итальянского «сапога». Сицилийская мафия никогда не вербовала выходцев из этого региона. Семья Костелло, взяв с собой четырехлетнего Франческо, эмигрировала в Америку и поселилась в Восточном Гарлеме. Его первое столкновение с законом произошло в 1908 году. Он совершил разбойное нападение. Но обвинительный приговор не был вынесен, поскольку это было его первое правонарушение. В 1914 его приговорили к году тюрьмы за незаконное хранение оружия. Выйдя на свободу, он женился, но не на итальянке, а затем стал заниматься преступной деятельностью, в основе которой лежали тесные связи с политиками. Вместе со своим деловым партнером Генри Горовицем он открыл компанию «Горовиц Новелти», занимавшуюся изготовлением детских кукол, бритвенных лезвий и принадлежностей для азартных игр. Он стал королем нью-йоркских игорных автоматов.

Но самым знаменитым гангстером из всех был, разумеется, Аль Капоне, который также имеет непосредственное отношение к мафии. Родившийся в Вильямсбурге, в семье неаполитанских иммигрантов, он, как и Лучано, был членом банды «Пяти ножей», а потом переехал в Чикаго, где начинал рядовым бандитом, и в середине 1920-х годов совершил восхождение к вершинам преступного мира этого города. Его чикагский синдикат состоял из итальянцев, но были в нем и такие люди, как Мюррей Хамфриз по прозвищу Верблюд и Сэм Хант по прозвищу Сумка для гольфа. Возможно, американскому преступному миру недостает того мрачного очарования, которым обладает его сицилийский вариант, зато в нем появляются на свет весьма странные прозвища. Развратный образ жизни Капоне и его страсть к саморекламе привели к тому, что мафия на Сицилии предала его анафеме.

Как бизнесмен, Капоне скорее любил работать в коллективе, нежели исполнять роль «директора-распорядителя», планирующего преступление, каким его изображают во многих художественных фильмах. При распределении прибыли от продажи спиртного он в отношении таких людей, как торговец грузовиками Луис Липшульц, действовал по методу «пятьдесят на пятьдесят». Точно так же он поступал с Фрэнки Поупом, который был управляющим игорного притона «Хоторн Смоук Шоп», и с Луисом Консентино, в подчинении которого находился расположенный в Стикни двухэтажный бордель «Гарлем Инн».

Возможно, наибольшую известность Капоне принесла организованная им в 1929 году резня в день Святого Валентина, хотя его причастность к этой акции до сих пор не доказана. Семь участников соперничавшей банды были убиты в гараже, расположенном в доме 2122 по Норт-Кларк-стрит в Чикаго. В этом гараже находилась их штаб-квартира. Переодетые в полицейских головорезы Капоне устроили налет, который закончился тем, что они выстроили своих противников у стены. Затем прибыли еще четверо с автоматами, которые и осуществили казнь. Из семерых казненных один оказался дантистом, которого приводила в дрожь компания гангстеров, а остальные шестеро, вероятно, были киллерами. Ни один из них не был итальянцем.

Располагая крепкими связями за пределами итальянских и сицилийских общин, такие люди как Лучано, Костелло и Капоне ускоряли процесс американизации мафии, продолжавшийся вплоть до отмены «сухого закона». Кола Джентиле предлагает очередное наглядное объяснение того, как это происходило.

Но, как и все написанные «людьми чести» автобиографии, мемуары Джентиле требуют к себе осторожного подхода. Всю свою жизнь такой мафиозо пытается найти смысл в тех отрывочных эпизодах, из которых складывалась его карьера в преступной организации. Часто боссы держат все под контролем просто потому, что умеют скрывать свои замыслы. Соблюдая осторожность, они определяют, кому из членов группировки следует сообщить сведения, и какие именно. Поэтому, оказавшись в той или иной ситуации, ни один мафиозо не может предвидеть ее дальнейшего развития, так как не располагает надежными и всесторонними сведениями. Кое-где воспоминания Джентиле, несомненно, проигрывают из-за встречающихся в них недомолвок и сделанных уже впоследствии предположений. Кроме того, излагая некоторые эпизоды своей биографии, он намеренно отбирает только те сведения, о которых считает нужным сообщить. Так, например, он очень мало говорит об оставшихся на Сицилии «людях чести» и об их контактах с американской мафией.

Куда бы ни переезжал Джентиле, его везде окружала вполне сицилийская действительность. По этой причине он не всегда мог догадываться о степени всесилия мафиози из большого мира организованной преступности. К моменту принятия «сухого закона» Антонио Д'Андреа был главарем чикагской мафии. Ник Джентиле знавал его и в своей биографии говорит о нем, как о человеке, которого боялась вся Америка. Но Д'Андреа проиграл боссу ирландской группировки схватку за влияние в Девятнадцатом административном районе Чикаго. Ко времени окончания Первой мировой войны население этого района на семьдесят процентов было итальянским, хотя прежде там преобладали немцы и ирландцы. Несмотря на это численное преимущество, босс ирландской группировки одержал победу на отмеченных взрывами бомб и потасовками выборах 1921 года. За его кандидатуру было отдано 3984 голоса, а против него проголосовали 3603 человека. Спустя три месяца Д'Андреа застрелил один из его же собственных подручных. Единственным критерием, с помощью которого Джентиле оценивает степень могущества того или иного мафиозо, является та власть, которой он обладал внутри самой мафии, хотя такие сицилийские боссы, как Д'Андреа, вне всяких сомнений могли одержать верх в любой междоусобной схватке.

Негативной оценки заслуживает и тот факт, что, вспоминая Сицилию, Джентиле слегка искажает действительность. Так, например, Палермо, игравший главенствующую роль в деятельности мафии, для него менее важен, нежели Агри-женто или крошечный прибрежный городок Кастелламаре дель Гольфо. Те мафиози, которые колесили по Америке с целью сделать себе состояние, в свое время стремились поскорее выехать из подобной глуши. Что касается могущественных мафиози из Палермо, то у них не было стимулов к переездам.

Однако, несмотря на все эти недостатки, а также на тот факт, что многие детали повествования не поддаются проверке, огромное значение представляет собой главная линия предложенной Джентиле трактовки этого важнейшего периода в истории мафии. Он понимает, какими законами руководствовалась мафия, перемещаясь по Америке, ведь от понимания этих законов зависела его жизнь и успешная карьера. Кроме того, Джентиле превзошел многих историков, обозначив один почти незаметный, но очень важный для мафии рубеж и сделав детальный анализ того, почему она постоянно то приближается к этому рубежу, то вновь отступает. Как организация, мафия находится в прямой зависимости от той черты, которая отделяет «нас», то есть «людей чести», от «них», то есть обычных, а значит, низших людей.

Особый интерес представляют собой воспоминания Джентиле о том периоде истории мафии, который вошел в американский фольклор под названием «Война кастелламарцев 1930-1931 гг.». Такое название объясняется тем, что в этой «войне» принимали участие главным образом те мафиози, которые были родом из Кастелламаре дель Гольфо. Большая часть сведений о людях, возглавлявших мафию в последние годы «сухого закона», получена из воспоминаний об этой войне, написанных Валачи и другими американскими гангстерами, но многие ее аспекты до сих пор остаются неясными.

Если внимательно изучить воспоминания Джентиле, становится очевидно, что их значение явно недооценили. Он чувствовал, что ключом к пониманию механизма закулисных интриг, сопровождавших войну кастелламарцев, является способ, с помощью которого можно по своему усмотрению перемещать черту, отделяющую мафию от внешнего мира. Как и другие статьи кодекса мафии, роковая черта, отделяющая «нас» от «них», никогда не была абсолютом. В зависимости от тактических задач, она всегда изменяла свое местоположение. На Сицилии руководствовались такими же принципами, но одной из важнейших причин, отличающих американскую мафию, является то обстоятельство, что в Америке за этой чертой находились другие гангстеры. Это были люди из другого этнического окружения, но за ними стояли весьма могущественные структуры. В своих воспоминаниях Джентиле излагает чисто сицилийскую точку зрения на побудительные причины войны кастелламарцев.

Лидером боевой организации кастелламарцев был Сальваторе Маранцано. Он приехал в Нью-Йорк лишь в 1927 году. Этот мафиозо стал изгнанником из-за того, что подвергся преследованиям фашистского режима. Во главе противоборствующей группировки стоял Джо Массериа по прозвищу Босс, в то время считавшийся верховным руководителем. Одной из первых жертв войны между этими двумя главарями оказался мафиози уходящего поколения Морелло – беспалый главарь банды, совершившей нашумевшее убийство Мадониа. В августе 1930 года его застрелили в собственном офисе в Восточном Гарлеме. Лишь месяц спустя Джентиле вернулся в Штаты после завершения одного из своих наиболее продолжительных визитов на Сицилию. В своих мемуарах он не сумел или не захотел пролить свет на мотивы убийства Морелло. Причины этого неизвестны.

Кола Джентиле сообщает, что после возвращения в Штаты, на состоявшемся в Бостоне заседании генеральной ассамблеи ему было поручено возглавить делегацию, которая должна была встретиться с главарем кастелламарцев Маранцано. На том же самом заседании был низложен Джо Массериа, который был яростным противником Маранцано. На его место был избран временный верховный руководитель. Это было сделано для того, чтобы остановить конфликт, подрывающий устои всей организации.

Не вдаваясь в подробности, следует заметить, что в междоусобных войнах мафии часто выигрывает тот, у кого лучше организованы вооруженные группы, а не тот, у кого более высокое положение и более надежное политическое прикрытие. Но те синдикаты, которые полагаются на одну силу, как правило, долго не протягивают. Решаясь на этот рискованный шаг, Маранцано в первую очередь руководствовался весьма спорным предположением, что, одержав военную победу, он сможет укрепить свою власть. Он отказался от встречи с делегацией, возглавляемой Джентиле. Вероятно, он поступил так по той простой причине, что уже одерживал верх в этой войне, а возможно, и в сопровождавшей ее политической битве. Поскольку убийства продолжались и гражданское население оказалось под перекрестным огнем, на Джо Босса было оказано сильное политическое давление. Согласно воспоминаниям Джентиле, начальник полиции потребовал от него прекратить кровопролитие, недвусмысленно намекнув на то, что в противном случае Босс лишится политической поддержки.

В конце концов Маранцано согласился встретиться с мирной делегацией Джентиле и приказал, чтобы «переговорщиков» доставили на виллу, расположенную в 135 километрах от Нью-Йорка. Туда прибыл и Маранцано в окружении вооруженных до зубов боевиков. За пояс он заткнул два пистолета – свидетельство того, что он считал себя в большей степени военным вождем, нежели бизнесменом. Джентиле подумал тогда, что он выглядит как Панчо Вилья, и впоследствии называл кастелламарцев «изгоями» и «бандитами», – не потому, что они покинули Сицилию, и не потому, что они напоминали мексиканских партизан, а по той причине, что они представляли собой альянс мафиози, перешедших в из различных borgate Нью-Йорка. Тактика Маранцано состояла в том, чтобы сделать своими союзниками любых противников Джо Массериа.

В течение четырех дней и ночей мирная делегация находилась в убежище Маранцано. Джентиле даже не был уверен в том, что они выйдут оттуда живыми. Но, находясь под стражей, он пришел к убеждению, что члены возглавляемой им команды переговорщиков уже перешли в лагерь кастелламарцев. Это свидетельствовало о том, что в целом мафия переходит от нейтралитета к поддержке Маранцано. Лидеру кастелламарцев нужно было только потянуть время. В конце концов мирной делегации позволили уйти, но конфликт так и не был урегулирован.

Военное наступление Маранцано осуществлялось параллельно с пропагандистской кампанией. Он утверждал, что Джо Босс является диктатором и приговорил к смерти всех кастелламарцев. Как и на Сицилии, мафиози в Соединенных Штатах часто заявляют о том, что их действия полностью соответствуют традициям мафии. «Общество чести» подчиняется собственным законам, но каждый его член сам себе является юристом и изо всех сил пытается подогнать под себя правила кодекса чести. Помимо прочего, Маранцано бранил Массериа за то, что тот принял в мафию несицилийца Аль Капоне, который запятнал себя сводничеством.

Согласно версии Джентиле, Аль Капоне сыграл решающую роль в самый разгар войны кастелламарцев. Джентиле утверждает, что на самом деле вплоть до середины 1920-х годов «покрытый шрамами Аль» не являлся членом мафии. Принимая его, Джо Босс пытался хотя бы отчасти подорвать власть тогдашнего главаря чикагского «общества чести». Будучи более преданным боссу нью-йоркской мафии Массериа, нежели чикагскому главарю, Капоне получил санкцию воспользоваться своей собственной группой для того, чтобы добиться превосходства в Чикаго. Джентиле не высказывает предположений относительно той степени власти, которой Капоне обладал в Чикаго, известном своим обширным и многонациональным преступным миром. Джентиле, как всегда, интересует схема власти, существующая внутри «общества чести». Едва «покрытый шрамами Аль» укрепил свое положение в Чикаго, он сразу же попытался приобрести влияние внутри нью-йоркской мафии. В ходе продолжавшейся войны кастелламарцев Капоне постепенно начал понимать, что Джо Босс несет настолько очевидные потери и его так явно переигрывают, что даже его собственные помощники проявляют беспокойство.

Первая фаза войны завершилась 15 апреля 1931 года, в расположенном на Кони-Айленд ресторане «Скарпато». Там Джо Босс плотно пообедал с одним из своих помощников, Счастливчиком Лучано. Потом они стали играть в карты. Когда Лучано вышел в туалет, в зал вошла группа киллеров и, выполняя его указания, застрелила Массериа. Позже один фоторепортер, чтобы внести в ситуацию побольше зловещей двусмысленности, вложил в руку убитого туза пик. Кола Джентиле подозревал, что Капоне и Лучано решили, что Массериа слишком слаб, чтобы добиться мира, необходимого для бизнеса.

Убрав собственного босса, Лучано попытался выработать условия мира с Маранцано и кастелламарцами. Аль Капоне организовал заседание, на котором обсуждались последствия победы Маранцано. Джентиле мало что говорит об этом заседании, лишь упоминает, что его участники пребывали в «неописуемом смятении». В конечном счете Маранцано получил то, что хотел: он добился поста capo dei capi (верховного босса). Чтобы отметить свое избрание, он устроил банкет в Чикаго, входной билет на который стоил шесть долларов. Тысяча таких билетов была направлена Капоне, который, проявляя уважение, в ответ направил чек на шесть тысяч долларов. Подобные жесты сделали и другие боссы. Ожидались и другие вклады. В самом центре безвкусно украшенного стола стояло большое блюдо, в которое гости бросали пачки банкнот. Согласно подсчетам Джентиле, в тот вечер Маранцано получил 100 тысяч долларов.

Уже 10 сентября недавно коронованный босс Маранцано подвергся нападению в своем собственном офисе на Парк-авеню. Он получил ряд ножевых ран, а потом его застрелили. Это сделали гангстеры-неитальянцы, выдавшие себя за представителей налоговой службы. Их нанял Лучано. Война кастелламарцев закончилась гибелью вожаков обеих враждующих группировок.

Согласно легендам преступного мира, убийство Маранцано ознаменовало тот момент, когда Счастливчик Лучано «модернизировал» мафию. Излагая эту историю, некоторые авторы низводят роль Лучано до уровня этакого консультанта при руководителях мафии, благодаря деловым способностям которого были осуществлены всеобъемлющие преобразования и созданы новые, корпоративные направления. Существуют некоторые свидетельства того, что после убийства Джо Босса Маранцано попытался стать новым диктатором. В ответ на это Лучано убил его и ввел новую, более «демократическую» форму руководства. Он создал правящую Комиссию, в состав которой входили все главари нью-йоркских кланов и один человек со стороны. (Джентиле утверждает, что в то время уже существовали пять нью-йоркских кланов).

Большинство гангстеров, которые впоследствии вспоминали о событиях войны кастелламарцев, также сообщали, что в течение двух дней после гибели Маранцано были убиты двадцать, сорок, а то и девяносто сицилийских мафиози, находившихся в разных уголках Америки, – убиты по приказу Лучано. Это была знаменитая чистка, в ходе которой пострадали все «липкие пальцы» и «ходячие сейфы». По всей видимости, модернизация мафии включала в себя истребление престарелых сицилийцев. Однако в этой теории есть одно слабое место. Дело в том, что не существует ни одного документального свидетельства, подтверждающего массовое истребление мафиози, последовавшее за убийством Маранцано. Молодые гангстеры, которым рассказывали об убийствах двадцати, сорока или девяноста сицилийцев, явно не читали газет. Столь часто повторявшаяся история о чистке ветеранов является вымыслом.

Другой распространенной ошибкой является утверждение, что мафия была «старомодной». Какими бы криминальными способностями ни обладал Джо Босс, когда он переехал из Палермо в Нью-Йорк, они оказались настолько «современными», что позволили ему в течение более двух десятилетий успешно делать карьеру. Маранцано, который так недолго праздновал свою победу в войне кастелламарцев, приехал в Соединенные Штаты намного позднее. Но его на редкость стремительное восхождение к вершинам власти свидетельствует и о том влиянии, которое все еще оказывали взаимоотношения между сицилийцами на деятельность американского филиала мафии, и о той легкости, с которой «ходячие сейфы» преодолевали опасности, подстерегавшие их в Нью-Йорке. Другими словами, тот универсальный критерий, с помощью которого американских гангстеров делят на реформаторов и закоренелых консерваторов, не совсем применим к событиям 1930-1931 годов.

Предложенная Джентиле трактовка последствий окончания войны кастелламарцев отличается от вышеупомянутой и является более убедительной. Он считает, что идея создать правящую Комиссию не принадлежит Лучано. О ней заговорили вскоре после убийства Джо Массериа, на том самом заседании, участники которого пребывали в состоянии «неописуемого смятения». Судя по всему, Джентиле не считает эту Комиссию каким-то радикальным нововведением, ведь еще до Первой мировой войны в Соединенных Штатах проводились консультативные заседания высокопоставленных мафиози. «Люди чести» всегда пытаются подлатать старые правила и структуру своей организации. Весьма вероятно, что появление этой Комиссии явилось очередным примером такого дозволенного правилами «латания».

Джентиле считает, что и Массериа, и Маранцано были точно в такой же степени старомодны и точно так же склонны к единоличной власти, как и все предыдущие боссы. На Сицилии, перед тем как устранить главаря мафии, его имя дискредитируют и тем же «подытоживают» его устранение. Боссы погибают из-за чрезмерной алчности, властолюбия, слабости или старомодности. Во всяком случае, так утверждают их убийцы. Необходимо найти оправдания этим казням, мотивы совершения которых стары как мир: борьба за власть и страх.

Победители в междоусобных войнах мафии тоже любили представлять свое восхождение к власти как наступление новой эры. Похоже, это имело место и в Нью-Йорке в 1931 году.

Будучи человеком крайне проницательным, Ник Джентиле считал, что все это своего рода внутренняя пропаганда. Он утверждал, что только после убийства Маранцано Лучано занял настолько высокую позицию в иерархии мафии, что стал одним из членов Комиссии. Судя по всему, уже задолго до этого Лучано был весьма влиятельным человеком и важнейшей опорой власти Джо Массериа. Таким образом, выполняя ту же функцию, которую прежде выполнял Капоне, Лучано стал тем «внешним фактором», с помощью которого можно было склонить на свою сторону равновесие сил в борьбе за власть внутри относительно узких границ «общества чести». Контакты, которыми располагал Счастливчик в гораздо более обширном мире ирландских и еврейских преступных группировок, стали тем важнейшим ресурсом, который он использовал внутри мафии.

Смерть Маранцано можно считать событием, которое ознаменовало превращение мафии Соединенных Штатов из сицилийской преступной организации в итало-американскую. И по этой причине американская мафия впредь появится на страницах этой книги только тогда, когда ее деятельность будет иметь прямое отношение к событиям на Сицилии. Однако из всего сказанного вовсе не следует, что процесс американизации мафии представлял собой резкий переход, который раз и навсегда оборвал связи с традициями Старого Света. Этнический состав мафии слегка расширился, поскольку она впитала в себя неаполитанцев, а также итальянцев из других южных областей. Две части мафии постепенно разделились, но американцы всегда признавали главенство сицилийской мафии, которая продолжала оставаться крепкой семьей, обладавшей деловыми связями по ту сторону Атлантики. После 1931 года ядро американского «общества чести» по-прежнему составляли этнические сицилийцы. Кое-где главенству сицилийцев ничто не угрожало. Так, например, в Буффало мафию на удивление долго возглавлял Стефано Маджаддино, родом из Кастелламаре дель Гольфо. Он оставался верховным боссом с 1920-х годов и вплоть до самой своей смерти, наступившей в 1974 году. После того как ушли со сцены Лучано, Капоне и подобные им молодые гангстеры эпохи «сухого закона», сицилийские методы еще долго оставались характерной чертой американской мафии.

Помимо всего прочего, мафиози Сицилии и Соединенных Штатов продолжают относить себя к другой породе, нежели та, к которой принадлежат обычные люди и даже другие преступники. И для американского мафиози, и для сицилийского быть «человеком чести» – значит действовать независимо от принятых в обществе представлений о добре и зле.

Когда «сухой закон» был наконец отменен, Америка уже четыре года находилась в состоянии Великой депрессии. Организованной преступности удалось пережить эти изменения в значительной степени благодаря индустрии азартных игр. Дела Ника Джентиле вновь резко пошли в гору. Он стал партнером владельца игорного дома, расположенного на Манхэттене, в районе Малой Италии.

Однако с отменой «сухого закона» изменилось и общественное мнение, которое теперь было более резко настроено против организованной преступности. Будь то в Америке или на Сицилии, мафия не могла существовать без связей в сфере политики. В 1932 году, во время состоявшегося в Чикаго общенационального съезда Демократической партии, Фрэнк Костелло остановился в роскошной гостинице «Дрейк» и проживал в одном номере с лидером 11-го избирательного округа Манхэттена. В другом номере этой же гостиницы поселился Счастливчик Лучано, деливший его с лидером демократов от второго избирательного округа Нью-Йорка. Но в отличие от предвоенной Италии, Соединенные Штаты были демократическим государством. Борьба за власть в Америке была более открытой и позволяла с почти одинаковой легкостью делать политическую карьеру на обещаниях бороться с преступностью и пользоваться голосами тех, кого подкупили гангстеры. Голливудские кинокартины начала 1930-х годов точно воспроизводят те перемены в общественном настроении и в тактике политической борьбы, которые последовали за отменой «сухого закона». Вместо таких гангстерских фильмов, как «Маленький Цезарь» (1931) и «Лицо со шрамом» (1932), Голливуд стал снимать фильмы, прославляющие подвиги блюстителей закона. Джеймс Кейни, сыгравший бандита в кинокартине «Враг государства» (1931), превратился в агента ФБР в киноленте «Агенты» (1935). В 1933 году мэром Нью-Йорка был избран Фиорелло Л а Гуардия, ликвидировавший все незаконно установленные в городе игральные автоматы, доходы от которых получал Фрэнк Костелло. Впрочем, это не слишком огорчило Костелло, который по приглашению сенатора Хью Лонга перевез их в Новый Орлеан и стал делиться с сенатором получаемыми доходами. Более тревожным событием для организованной преступности Нью-Йорка стало назначение Томаса Дьюи на должность прокурора по особым делам. Он получил этот пост в 1935 году. Прежде Дьюи, успехи которого в борьбе с уличной преступностью были широко разрекламированы, дважды (и оба раза неудачно) баллотировался на выборах республиканского кандидата в президенты. В 1941 году ему удалось стать губернатором Нью-Йорка.

Среди жертв новой антигангстерской кампании оказались весьма заметные фигуры. Давлению со всех сторон подвергся Артур Флегенхаймер, по прозвищу Голландец Шульц, который был одним из помощников Лучано и «королем» рэкетиров Гарлема. Он столкнулся со стремительно возрастающими расходами за услуги адвокатов, которые защищали его от предъявляемых Дьюи обвинений в неуплате налогов. Чтобы противостоять угрозам со стороны кандидатов-реформаторов, политическим покровителям Голландца также требовались крупные суммы денег. Он неуклонно терял власть над людьми, которые занимались уличным мошенничеством. Так продолжалось вплоть до октября 1935 года, когда Шульца застрелили в Ньюарке, в казино «Пэлас Чоп». Затем Дьюи загнал в угол и самого Счастливчика Лучано. Он был приговорен к пятидесяти годам тюрьмы без права обжалования по обвинению в развращении (о чем еще будет рассказано в следующей главе). Окружной прокурор Бруклина и будущий мэр Нью-Йорка Уильям О'Двайер отправил на электрический стул Луиса Буколтера по прозвищу Лепке, который обложил рэкетом торговлю одеждой. Этот человек стал первым влиятельным гангстером, которого приговорили к смерти.

Новая кампания по борьбе с торговлей наркотиками положила конец карьере Кола Джентиле в Америке. В 1937 году он был арестован федеральными агентами в Новом Орлеане по обвинению за участие в наркосиндикате, действовавшем на пространстве от Техаса до Нью-Йорка. Собственная версия Джентиле состоит в том, что после переговоров с бруклинским боссом он был выпущен под залог и бежал на Сицилию, чтобы уже никогда не возвращаться в Америку. Однако, вполне возможно, в этой истории имеется немало эпизодов, о которых он умолчал. Один мафиози, который уже в 80-х годах XX века под присягой давал свидетельские показания, утверждал, что боссы Палермо просили боссов его собственного клана Катанья умертвить Джентиле и тем самым оказать услугу американцам. Затем он между прочим добавил, что Джентиле сбежал из Америки после того, как дал показания полиции. Никто не удосужился сделать соответствующий запрос. «Они оставили в покое бедного старика. В конце своей жизни он пал так низко, что не умер с голоду лишь по милости своих соседей, которые время от времени снабжали его тарелкой с макаронами». Вероятно, мы никогда не узнаем, действительно ли жалость соседей продлила дни Кола Джентиле.

Благодаря Второй мировой войне, американские гангстеры получили передышку после тех тревог и осложнений, с которыми они столкнулись во второй половине 1930-х годов. Война отвлекла внимание прессы и открыла для мафии новые возможности. Особое недовольство у американцев вызвало введение ограничений на потребление бензина. Гораздо драматичнее сложилась судьба мафии на Сицилии, но и для нее война оказалась спасением.

Известно, что утром 14 июля 1943 года американский истребитель на малой высоте пролетел над Виллальбой. Его появление, разумеется, заставило жителей городка высыпать на улицы. Когда он с ревом летел над самыми крышами домов, они увидели прикрепленный к фюзеляжу золотисто-желтый флаг с большой буквой L в центре. Когда самолет пролетал над домом приходского священника монсиньора Джованни Виццини, летчик сбросил вниз небольшой пакет. Но этот пакет поймал итальянский солдат и передал его начальнику местных карабинеров.

За четыре дня до этого события началась «Операция Хаски», в ходе которой союзные войска численностью 160 тысяч человек высадились на широком участке юго-восточного побережья Сицилии. Вслед за ними высадились еще 300 тысяч американских и британских бойцов. Теперь эти огромные силы рассредоточивались по всему острову. Британцы двинулись на северо-восток, в направлении Катаньи, Мессины и материковой Италии. Американцы продвигались на север и запад. Союзники впервые вторглись на территорию державы Оси.

Расположенный в самом центре Сицилии городок Виллальба едва ли имел большое стратегическое значение. Фактически он представлял собой скопление крестьянских лачуг и был известен главным образом благодаря выращиваемой в округе чечевице, которая являлась важной составной частью питания бедняков. Лабиринт его кривых грязных улочек появился в восемнадцатом веке для того, чтобы обеспечить рабочими руками гигантский земельный участок Миччише, который со всех сторон окружал городок. Вся жизнь Виллальбы вращалась вокруг крошечной Пьяцца Мадриче, где находились два бара, отделение Банка Сицилии и церковь.

Между тем на следующий день вновь появился истребитель с тем же необычным флагом на фюзеляже. Летчик снова сбросил пакет, но на этот раз он оказался в руках того, кому был предназначен. На его нейлоновой ткани была сделана надпись на сицилийском диалекте: «zu Calo», то есть «дядюшка Кало». Этим «дядюшкой» был босс мафии дон Кал од -жеро Виццини, который приходился священнику старшим братом. Пакет подобрал слуга Виццини и отнес своему хозяину. Внутри пакета оказался носовой платок из золотисто-желтого шелка, в центре которого красовалась большая черная буква L.

В тот же самый вечер из Виллальбы выехал всадник с посланием для некоего «zu Peppi» из Муссомели. Вот текст этого послания: «Во вторник 20 числа Тури повезет телят на ярмарку в Черда. Я выезжаю в тот же самый день с коровами, быками и буйволом. Приготовь растопку для фруктов и организуй перья для животных. Передай другим смотрителям, чтобы были наготове».

Письмо было зашифровано с помощью типичного для Европы простейшего кода. Его адресатом был босс Муссомели «дядюшка» Джузеппе Дженко Руссо. Ему сообщали о том, что Тури (также мафиози) поведет подразделения американской мотопехоты (телят) в Черда. Между тем дон Калоджеро Виццини в тот же день выезжает с основной массой войск (коровами), танками (быками) и главнокомандующим (буйволом). Мафиози под командованием Дженко Руссо должны подготовить поле боя (растопку) и обеспечить прикрытие пехоты (перья).

Днем 20 июля в условленное время к воротам Виллальбы с грохотом подкатили три танка. На башне головного красовался все тот же флаг с буквой L. Из открывшегося люка появился американский офицер. На испорченном за годы пребывания в Штатах сицилийском диалекте он попросил провести его к дону Кал о. Офицер произнес это имя с почтением. Старый мафиози был дома. Четыре дня тому назад ему исполнилось шестьдесят шесть лет. Услышав о прибытии американцев, он нацепил очки в черепаховой оправе и потащился по городу. На нем не было пиджака, лишь рубашка, а мятые брюки на растянутых подтяжках обтягивали его невероятно большой живот. Добравшись до американцев, он, не говоря ни слова, протянул им шелковый носовой платок, который подобрал его слуга. Вместе со своим племянником, который говорил по-английски, так как недавно вернулся из Штатов, он забрался на танк и уехал вместе с американцами.

Тем временем в Виллальбе местные мафиози стали объяснять горожанам смысл всех этих удивительных событий. Они сообщили, что дон Кало имеет контакты с представителями высших правящих кругов Америки, которые поддерживают с ним связь через Счастливчика Лучано – отсюда и буква L на флаге. Лучано был досрочно освобожден из тюремного заключения в обмен на обещание обеспечить содействие мафии высадке союзных войск. Кто-то добавил, что внутри танка, на котором уехал дон Кало, находится не кто иной, как сам знаменитый американский гангстер сицилийского происхождения. Благодаря своему большому авторитету уважаемому горожанину Виллальбы было по совету Счастливчика Лучано доверено показать дорогу американскому авангарду.

Спустя шесть дней дон Кало вернулся в Виллальбу на большом американском автомобиле. Он сделал свое дело. В ходе прекрасно выполненного маневра по охвату противника в район Чедра были переброшены все эти «телята», «коровы» и «быки». Таким вот образом союзники завершили операцию по захвату Сицилии. Теперь, когда мрачная эпоха фашизма закончилась, дон Кало со своими американскими покровителями был готов вернуть мафии ее законное место в структуре сицилийского общества.

Большинство сицилийцев знают историю дона Кало и желтого носового платка, и многие из них все еще в нее верят. Бесконечные пересказы этого эпизода порой заставляют усомниться в его подлинности. Некоторые из них лишены подробностей, другие изобилуют чистыми домыслами. Сейчас большинство историков считают его басней.

Хотя факты из биографии Счастливчика Лучано представляют значительный интерес, но они отнюдь не свидетельствуют в пользу этой легенды. Еще осенью 1933 года Лучано возглавил итало-еврейский синдикат с целью взять под свой контроль бордели Нью-Йорка. В итоге все закончилось коммерческой неудачей. Когда содержательницы публичных домов стали жаловаться, что дань слишком тяжела и после распределения прибыли у них ничего не остается, они наткнулись на стену непонимания бессловесных мордоворотов Лучано. В результате началось повсеместное преследование «неплательщиков налогов». Запугивание отдельных лиц не могло остановить неуклонное снижение доходов синдиката вымогателей.

Давшая осечку рискованная авантюра привела к таким юридическими последствиями, что в конечном счете закончилась крахом самого Лучано. В феврале 1936 года он и другие члены его банды были арестованы агентами, работавшими на прокурора по особым делам Томаса Дьюи. Решающим доводом в пользу вынесения обвинительного приговора стали показания целого ряда работниц секс-индустрии. В июне того же года Лучано начал отбывать свой не подлежащий обжалованию пятидесятилетний срок в исправительно-трудовой колонии строгого режима Даннемора, штат Нью-Йорк. Это был самый суровый приговор из всех когда-либо вынесенных за принуждение к проституции.

Удача вновь повернулась лицом к Лучано, когда Соединенные Штаты вступили во Вторую мировую войну. В феврале 1942 года загорелся и перевернулся роскошный трансатлантический лайнер «Нормандия», осуществлявший рейсы по скоростной судоходной линии «Голубая лента». Это случилось на реке Гудзон, где лайнер стоял на якоре. Вероятно, причиной катастрофы стал несчастный случай, но в то время никто не был в этом уверен. Чтобы в дальнейшем избежать диверсионных актов, военно-морская разведка пыталась обратиться за помощью к гангстерам, которые держали под контролем береговую линию. Сначала они установили контакты с Джозефом Ланца по прозвищу Носки, который являлся боссом огромного Фултонского рыбного рынка. Он проследил за тем, чтобы агентам военно-морской разведки сделали поддельные удостоверения членов профсоюза, воспользовавшись которыми они могли заниматься исследованием береговой линии. Для усиления мер по пресечению шпионской деятельности разведка по рекомендации Ланца завербовала и Лучано. Счастливчика перевезли из Даннеморы в тюрьму, которая была поближе и отличалась большим комфортом. Там с ним беседовали офицеры разведки. По всей береговой линии ходили слухи, что американские гангстеры по приказу военно-морской разведки устраняли немецких шпионов.

В тот момент Счастливчик Лучано в полной мере сотрудничал с федеральным правительством. Однако нет никаких свидетельств того, что во время войны Лучано был на Сицилии, как нет и доказательств его освобождения в обмен на помощь сицилийской мафии высадившимся войскам союзников. Лишь в 1946 году Лучано был освобожден и выслан из США в Италию. Даже тогда освобождение Лучано не вызывало особых подозрений, поскольку десять лет заключения считались самым продолжительным сроком из всех, которые когда-либо отсидели люди, обвиненные в совершении такого преступления. Человеком, от которого зависело принятие окончательного решения, был губернатор штата Нью-Йорк Томас Дьюи, ставший для Лучано карающим мечом правосудия.

Итак, не было никакого американского заговора с целью склонить на свою сторону мафию во время вторжения на Сицилию. Это очевидно даже по той простой причине, что союзники едва ли доверили бы гангстерам секреты «Операции Хаски», которая на тот момент была крупнейшей десантной операцией в истории войн.

И все же легенда о доне Кало и желтом носовом платке упорно продолжает существовать. В июне 2000 года журналист римской газеты «La Repubblica» взял интервью у первоисточника этой истории, Микеле Панталеоне, известного писателя и политика левого крыла, которому теперь уже девяносто лет. Панталеоне было сказано, что один весьма известный историк выразил скептицизм по поводу этой истории. «Почему бы ему не поехать в Виллальбу и не рассказать обо всем этом там? – сказал писатель в ответ. – Они плюнут ему в лицо. Приехал американский джип и увез Калоджеро Виццини из города, а спустя одиннадцать дней привез его обратно». Несмотря на неопределенность в отношении некоторых деталей, реплики Панталеоне по крайней мере отражают его собственные впечатления о тех событиях. Дом семейства Панталеоне стоит на склоне того холма, где находится Пьяцца Мадриче. Микеле лично знал дона Кало и был в городе, когда в него вошли американцы.

Неясности, за которыми до сих пор скрыто то, что на самом деле случилось в Виллальбе, сами по себе имеют большое значение, поскольку они являются лишь малой частью целой серии сомнительных эпизодов, характерных для того периода в истории мафии, начало которому положила Вторая мировая война. Для многих итальянцев власть есть нечто, окутанное туманом подозрительной неизвестности. Блуждая в этом тумане, люди желают разглядеть в нем силуэты коррумпированных политиков и судей, масонских лож, секретных служб, ультраправых экстремистов, полиции и военных, ЦРУ и, разумеется, мафии. С самого начала это недоверие оказывало негативное воздействие на итальянскую демократию, появившуюся на свет после окончания Второй мировой войны. Многие сицилийцы, как, впрочем, и в целом многие итальянцы, либо не знают, кому верить, либо верят только тому, кто им нравится. Распространение теории заговоров является своего рода национальным спортом, который итальянцы называют dietrologia, то есть «закулисология». Легенда о доне Кало и желтом платке, возможно, является самым ранним проявлением этой «закулисологии». Она пытается убедить нас в том, что за послевоенным возрождением мафии стояли правящие круги США. Другими словами, она пытается переложить вину на других.

Самым веским аргументом, опровергающим эту легенду, является тот очевидный факт, что сицилийская мафия – слишком сложная структура, чтобы ее можно было воскресить просто с помощью заговора. Подлинная история повторного прихода мафии к власти свидетельствует о том, что вину за ее возрождение следует распределить более равномерно, чем это сделано в байке о желтом платке. Это история о доне Калоджеро Виццини, американских секретных службах и политической жестокости. Но в первую очередь это история о том, как мафия воспользовалась своими традиционно сильными сторонами (умением налаживать связи и действовать безжалостно) для того, чтобы найти себе место внутри итальянской демократической системы, которая медленно формировалась в послевоенные годы. При появлении благоприятных исторических условий мафия вполне способна самостоятельно определить свою судьбу.

Другой исследователь эпизода, случившегося в Виллальбе в 1943 году, предлагает отчет о событиях того знаменательного дня. Этот документ явно ближе к истине. В нем говорится, что дон Кало просто возглавил праздничную делегацию местных жителей, которая отправилась встречать патруль союзных войск. Командир этого патруля выразил желание поговорить с любым ответственным лицом. Спустя несколько дней старый мафиозо был объявлен мэром. В этом отношении история дона Кало является вполне типичной. В Виллальбе, как и в каждой деревне, люди радостно встречали союзников, потому что устали от тех лишений, которые принесли им фашизм и война. К тому же, они любили Америку, ведь многие эмигранты (которых они называли americani) вернулись из Нового Света состоятельными и образованными людьми и привезли из своих странствий новомодные потребительские вкусы. Значительное количество американских солдат было из сицилийских семей, эмигрировавших в «la Мericas.

Продвигаясь по Сицилии, союзные войска без промедлений смещали назначенных фашистами мэров таких городков, как Виллальба. Вместо них американцы ставили новых людей, порой лишь на основе рекомендаций своих военных переводчиков сицилийского происхождения. Чтобы заполнить вакуум власти, жители сельских центров, которые провели два десятка лет вне всякой политики, часто обращали свои взоры в сторону местных «людей чести». Иногда им приходилось делать такой выбор в принудительном порядке. В конце концов, многие уважаемые люди могли заявить о себе как о жертвах фашистских репрессий.

Дон Кало был выдвинут на должность мэра благодаря стараниям католической церкви и американской армии. В том хаосе, который наступил вслед за крахом фашистов на Сицилии, американцы часто обращались за советом к старшим священнослужителям, которые подсказывали им, кому можно доверять. Дон Кало был одним из тех, кого рекомендовали церковники. Он в течение долгого времени принимал участие в деятельности католического общественного фонда, к тому же в его семье имелись клерикалы: два брата дона Кало были священниками, а дядя протопресвитером. Другой его дядя был архиепископом Муро Лучано.

Согласно собственным воспоминаниям дона Кало о событиях дня его вступления в должность мэра Виллальбы, он шел по городу с высоко поднятой головой. Дон Кало утверждает, что он действовал как миротворец и что лишь его вмешательство спасло бывшего мэра-фашиста от расправы горожан. Вполне определенно известно, что на официальной церемонии назначения присутствовал американский лейтенант и священник, представлявший епископство Кальтанисетта. Согласно некоторым источникам, старый мафиози пришел в смятение, услышав крики своих оставшихся на улице друзей: «Да здравствует мафия! Да здравствует преступность! Да здравствует дон Кало!» Считается, что самым первым деянием этого выдающегося горожанина было изъятие из судебных архивов Кальтанисетты, а также из управлений полиции и карабинеров всех материалов по ранее выдвигавшимся против него обвинениям (кража, участие в преступной организации, угон скота, подкуп должностных лиц, ложное банкротство, вымогательство, злостное мошенничество, организация убийств). Таким образом, дон Кало уничтожил все следы своего прошлого, но ему предстояло еще очень многое сделать для того, чтобы обеспечить собственную безопасность и безопасность мафии.

Семнадцатого августа 1943 года, спустя тридцать восемь дней после первых десантных операций, британский генерал сэр Гарольд Александер телеграфировал Черчиллю о том, что Сицилия полностью в руках союзников. (К тому времени вторжение на итальянскую землю уже привело к падению фашистского диктатора Бенито Муссолини, который 25 июля того же года был низложен и арестован.) В течение следующих шести месяцев остров находился под контролем ВПСОТ – Военного правительства союзников на оккупированной территории. Именно в период режима ВПСОТ мафия впервые попыталась определить политический спектр только что вышедшей из войны Сицилии.

ВПСОТ столкнулось с массой нерешенных проблем. В конце лета 1943 года остров находился в ужасном состоянии. Даже до начала «Операции Хаски» многие из его четырех миллионов жителей испытывали нужду. Теперь же обеспечение продуктами фактически прекратилось, а сеть железных дорог была разрушена бомбардировками. Резко повысился уровень преступности. Воспользовавшись замешательством властей, вызванным вторжением союзных войск, из тюрем сбежало некоторое количество заключенных, а торговля на черном рынке, которая значительно расширилась в последние годы правления фашистов, стала для многих сицилийцев единственным способом выжить. В октябре выяснилось, что в Палермо похищен весь запас продовольственных карточек. В незаконный оборот поступили по меньшей мере 25 тысяч карточек. Союзники ввели принудительные закупки зерна. Однако и мелкие фермеры, и крупные землевладельцы предпочитали уклоняться от выполнения этого обязательства. По этой причине торговцы черного рынка пользовались значительной популярностью. Точно так же, как после Первой мировой войны, в сельской местности Сицилии вновь распространился бандитизм.

Вскоре после ухода американских войск полиция стала обнаруживать явные признаки того, что мафия имеет прямое отношение к волне преступности, захлестнувшей остров. В одном докладе, поступившем в адрес управления полиции, приводился список целого ряда городов, в которых власть захватили мафиози:

«В Виллабате мафия взяла под свой контроль муниципалитет. Мэром стал мясник Коттоне – человек с криминальным прошлым… Ходят слухи, что после прихода американских войск мафиози в Маринео, Мисилмери, Чефалу, Пиана, Виллафрати и Болоньетте совершили налет на ферму, расположенную на участке Сталлоне… они захватили оружие и боеприпасы, брошенные немецкими войсками, которые останавливались там на постой… Вчера преступники напали на муниципалитет Ганджи. Говорят, что там подверглись грубому насилию бароны Сгадари, Маркиано и Лидестри, оказавшие помощь в раскрытии разветвленной преступной организации, которая еще в 1927 году действовала в Мадони».

Мафиози явно пытались отомстить за те поражения, которые им нанес «железный префект».

Власти союзников едва ли можно обвинить в том, что они несут ответственность за подобные инциденты. Но они, несомненно, виновны в том, что допустили возрождение мафии как политической силы. Даже перед вторжением на Сицилию британцы и американцы наверняка знали о мафии и, чтобы управлять островом после его освобождения, рассматривали возможность сбора некоторых сведений с помощью местных «людей чести». В секретном документе, поступившем в распоряжение британского военного министерства накануне вторжения, был приведен список сицилийцев, которые могли быть полезны. Так, о некоем Вито Ла Мантия говорится, что он является «главой мафиозного клана… антифашистом, который, если останется жив, мог бы предоставить важные сведения. Будучи человеком необразованным, он тем не менее обладает значительным влиянием».

В течение шести месяцев правления ВПСОТ на Сицилии была запрещена всякая политическая деятельность. Британские и американские официальные представители обнаружили, что формирование лояльных им временных структур управления в городах и деревнях Сицилии является довольно грязным делом. Они не располагали данными о численности имевшихся на Сицилии антифашистских групп, и эти группы не всегда предлагали своих людей для участия в процессе формирования совершенно новой правящей элиты. Союзники были убеждены, что им следует любыми средствами не допускать усиления влияния левых. Мафия и сотрудничавшие с ней политики тотчас проявили готовность стать надежным «инструментом местной администрации». Поэтому в период правления ВПСОТ имели место постоянные контакты между Управлением стратегических служб (УСС, предтеча ЦРУ) и высокопоставленными мафиози. Возглавлявший отделение УСС в Палермо Джозеф Руссо сам был родом из Корлеоне. Недавно он сказал о боссах мафии следующее: «Я знал их всех. Они быстро восстановили свое прежнее единство».

Наивность союзников также сыграла роль в процессе возрождения мафии как политической силы. Британцы считали, что их колониальная империя давно вывела формулу, с помощью которой можно найти надежных «туземцев». На Сицилии, как и в других частях света, где главенствовали представители элиты, землевладельцы и аристократы могли бы применять власть, действуя от имени Лондона (и Вашингтона). Но Сицилия отличалась от Индии. В конце сентября 1943 года союзники выдвинули Лучио Таска Бордонаро на пост мэра Палермо. Британцы считали, что они могут доверять этому почтенному землевладельцу. Но от него явно «попахивало мафией». Позднее Ник Джентиле утверждал, что на самом деле Таска Бордонаро был членом «общества чести». Подобные ему люди назначались на руководящие должности по всей Сицилии. Как и все люди его круга, Таска Бордонаро понимал, что после окончания войны начнется новая битва за земельные участки. Предвидя такую перспективу, он возглавил первую политическую организацию, которая стала действовать на оккупированной союзниками Сицилии. Эта организация была движением сицилийских сепаратистов, которые хотели, чтобы Сицилия стала отдельным государством, пристроившимся под крылом американского орла. Таким способом люди, подобные Таска Бордонаро, надеялись сохранить власть старой элиты и поставить в безвыходное положение левых, которые внушали им страх. Землевладельцы-сепаратисты располагали естественными союзниками, которыми были охранявшие и управлявшие их участками мафиози. В обмен на свою поддержку «люди чести» получали политическое прикрытие.

В январе 1944 года в ходе подготовки к возвращению Сицилии под управление Италии на острове были восстановлены политические свободы, и его население вновь стало принимать участие в бурной политической жизни страны. Именно тогда один из лидеров сепаратистского движения выступил с весьма откровенной речью. Он произнес ее в Баджерье, которая считалась бастионом мафии. Тонкогубый Андреа Финочаро Априле был неистовым оратором, который имел обыкновение отзываться о «Винни» Черчилле, и «Делано» Рузвельте так, словно ежедневно болтал с ними по телефону. В Баджерье он прояснил окружающим, кого еще включил в список тех, с кем близко знаком: «Если бы мафия не существовала, ее следовало бы изобрести. Я друг мафиози, хотя сам я против преступности и насилия». (Впоследствии мафиози-перебежчик Томмазо Бушетта утверждал, что Финочаро Априле был членом мафиозного клана, в который входили все представители его семьи.)

В феврале 1944 года истек срок полномочий ВПСОТ, и Сицилия перешла под управление нового правительства, власть которого распространялась на уже освобожденную южную часть материковой Италии. К этому времени мафиози и сепаратисты сумели создать такое впечатление, что они являются любимыми средиземноморскими племянниками «дяди Сэма». Многим уже казалось, что в будущем Сицилия станет автономным протекторатом Америки и вотчиной мафии.

Если политическое крыло мафии в подавляющем большинстве оказывало поддержку сепаратистам, то ее военному крылу надлежало оказать противодействие новой угрозе, исходящей со стороны левых. Осенью 1944 года министром сельского хозяйства в новом коалиционном правительстве Италии стал коммунист, взявший курс на проведение радикальных реформ, которым суждено было открыть новую, кровавую главу в истории послевоенного ренессанса мафии. Целью этих реформ было окончательное решение земельного вопроса, который в течение более чем столетия был причиной беспорядка, царившего в сельскохозяйственных районах юга страны. Эти меры показали, каким влиянием пользовался Бернардино Верро и движение Fasci. Крестьяне должны были получать большую часть урожая с тех земельных участков, которые они обрабатывали и брали в аренду. Кроме того, им разрешалось создавать кооперативы и занимать участки бросовой земли. Министр сельского хозяйства даже попытался запретить посредничество в сделках между землевладельцами и крестьянами, что было прямым ударом по gabelloti.

Слабость итальянского государства заключалась в том, что оно не имело политической воли, необходимой для быстрого проведения в жизнь этих новых правил. Однако крестьяне восприняли перемены как сигнал того, что власть, наконец, готова удовлетворить их чаяния обрести землю и справедливость. Землевладельцы понимали, что внушавшая им ужас «красная опасность» скоро станет реальностью. Поэтому точно так же, как и после первой мировой войны, состоятельные люди превратились в мафиози, чтобы с помощью силы оказать крестьянам противодействие.

И вновь получивший широкую известность эпизод с доном Кало из Виллальбы (но не вымышленный, а подлинный) ознаменовал начало нового этапа в процессе возрождения мафии. В 1944 году дона Калоджеро Виццини, как и многих других мафиози, более всего беспокоил земельный вопрос. Точнее говоря, его беспокоила судьба земельного участка Миччише, окружавшего Виллальбу. Чтобы взять его под контроль, дону Кало надо было нейтрализовать своего особо непримиримого врага, Микеле Панталеоне, того самого Пан-талеоне, который позже изложит свою версию истории об американском истребителе и желтом платке. Панталеоне был из семьи местных интеллигентов, которые благодаря своим республиканским взглядам оказались среди тех, кому не нравились католики Виццини. Дон Кало настойчиво пытался уговорить Микеле Панталеоне жениться на своей племяннице Раймонде, но этот династический брак так и не состоялся. (Панталеоне знал, к чему могут привести такие опасные затеи, как заключение союза с Виццини.) Что касается дона Кало, для него эта неудача на поприще брачной дипломатии имела весьма плохие последствия. Хуже всего было то, что Панталеоне стал социалистом. Молодой бунтарь обратил внимание на земельный участок Миччише, о котором заговорила пресса левого толка. Для решения этой проблемы он попытался использовать свои связи с местными отделениями партий левой направленности. В ответ на это дон Кало организовал хулиганский налет, в ходе которого был испорчен урожай, собранный на земельном участке семьи Панталеоне, и даже было совершено неудачное покушение на жизнь самого Микеле.

Возможно, эта акция была предупреждением, поскольку главарь мафии также активизировал свои контакты. Называя себя миротворцем, он отправился в провинциальный центр Кальтанисетта, где предложил коммунистам сделку: он поможет им открыть отделение партии в Виллальбе, если один из охранников его собственного земельного участка станет секретарем этого отделения. Коммунисты благоразумно отклонили предложение.

С подобающим его роду деятельности хладнокровием дон Кало в очередной раз воспользовался своими давними связями с консервативно настроенными землевладельцами. Его ближайшим союзником был лидер сепаратистов Лучио Таска Бордонаро, получивший назначение на пост мэра Палермо еще при ВПСОТ. (Их земельные участки находились неподалеку друг от друга.) Второго сентября 1944 года по приглашению дона Кало в Виллальбу прибыл «друг» Винни, Делано и мафии Андреа Финочаро Априле, который выступил с явно провокационной речью. Он пообещал сделать всех богатыми, если Сицилия станет независимой.

Атмосфера в городе накалялась. Микеле Панталеоне лишь усугубил взрывоопасную ситуацию, когда пригласил выступить с речью перед жителями Виллальбы регионального лидера коммунистов Джироламо Ли Каузи. Вероятно, коммунисты Кальтанисетты были обеспокоены тем, что, приняв приглашение Панталеоне, их соратник может столкнуться с осложнениями, которые ему устроит Виццини. Но старый мафиози их успокоил и даже заверил в том, что они могут рассчитывать на его гостеприимство. Никаких неприятностей не будет, если они не станут затрагивать местные проблемы. Шестнадцатого сентября 1944 года в Виллальбу прибыл грузовик с Ли Каузи и его товарищами.

Дон Кало начал с того, что обратился к приехавшим со следующим вежливым вопросом: «Могу ли я иметь честь предложить вам кофе?» Услышав в этих словах скрытую угрозу, левые активисты все же двинулись вслед за стариком, который уже шел своей шаркающей походкой через площадь, в направлении бара. По пути они заметили жирные черные кресты, которыми были перечеркнуты плакаты с объявлениями о митинге, ради которого они и приехали. Угощая гостей кофе и сигаретами, дон Кало попытался их успокоить. Виллальба похожа на монастырь, заверял он, здесь ничто не нарушает спокойствия. Но если они настаивают на том, чтобы выступить с речью, то им следует помнить об учтивости. Когда дон Кало закончил свою маленькую речь, активисты снова отправились на площадь, готовые к тому, что им окажут противодействие.

В отличие от некоторых местных коммунистов и социалистов большинство обитателей Виллальбы считали, что благоразумнее слушать речи, находясь под защитой закрытых жалюзи. Когда активисты вышли из бара, на площади уже собралась группа людей дона Кало. Они стояли, скрестив руки на груди, и с ухмылками разглядывали чужаков. Среди них был и племянник дона Кало, недавно сменивший дядю на посту мэра. Выйдя из бара, старый мафиози присоединился к группе своих людей.

Панталеоне забрался на стол и представил главного оратора. Лидер коммунистов Джироламо Ли Каузи был не из тех, кого можно запугать. Всего за несколько недель до этих событий Каузи впервые возвратился на родной остров после двадцати лет отсутствия, большую часть которых он провел в качестве политзаключенного, брошенного в тюрьму режимом Муссолини, и в качестве лидера итальянского сопротивления, боровшегося против нацистов в Милане. Он отличался хладнокровием и в то же самое время был харизматическим оратором, итальянская речь которого изобиловала диалектическими оборотами. Он говорил о том, как жестоко обращаются промышленники и землевладельцы с рабочими и крестьянами. Впоследствии приехавшие вместе с ним активисты утверждали, что слышали одобрительные возгласы, доносившиеся из-за закрытых жалюзи окон: «Он прав! То, о чем он говорит, написано в Евангелии».

Дон Кало был ошеломлен. Не испугавшись, Ли Каузи стал говорить о том, как крестьян Виллальбы обманывает один «могущественный арендатор», что было почти прямым указанием на дона Кало. «Это ложь!» – завопил главарь мафии. Люди немедленно стали уходить с площади. Какой-то старик попросил дона Кало разрешить дослушать оратора. Ведь сейчас все-таки политическая свобода, добавил он. Его сбили с ног, когда раздались первые выстрелы. Затем последовал настоящий кошмар.

Поразительно, но, несмотря на свистевшие пули, Ли Каузи продолжал стоять на своей импровизированной трибуне и даже попытался взять ситуацию под контроль, предложив вступить в открытую дискуссию с любым, кто не согласен с ним. Племянник дона Кало бросил гранату. От ее взрыва Ли Каузи упал, раненный в ногу. Панталеоне позаботился о лидере коммунистов, оттащив его в безопасное место. Чтобы прикрыть отход, он стрелял в воздух из своего пистолета. Более дюжины пулевых отверстий было обнаружено в стене за тем местом, откуда Ли Каузи выступал с речью. Были ранены четырнадцать человек.

Наконец дон Кало унял своих людей и предложил помочь отремонтировать грузовик, который получил повреждения от взрыва гранаты. Спустя несколько дней он направил своего эмиссара в больницу, поручив ему принести извинения лежавшему там Ли Каузи. Но это была пустая формальность – перестрелка в Виллальбе уже достигла своей цели, которая заключалась в том, чтобы запугать людей. Спустя полгода дон Кало укрепил свое политическое влияние, став, управляющим земельного участка Миччише.

Инцидент в Виллальбе широко освещался в прессе освобожденной Италии. Он в большей степени, нежели все ранее совершенные доном Калоджеро Виццини злодеяния, способствовал тому, что его имя получило широкую известность. Но это его не слишком беспокоило. На самом деле то, как он умел уклоняться от юридической ответственности, лишь укрепляло его репутацию. Используя свои связи, он, пока тянулось следствие, устраивал себе длительные выходы на свободу с подпиской о невыезде. Так продолжалось до ноября 1949 года, когда дон Кало и его племянник были признаны виновными в нанесении ранений Ли Каузи. В результате дон Кало был приговорен к пяти годам тюремного заключения. В ответ на это он просто пустился в бега, пока вновь не получил ограниченную свободу, дарованную ему на период рассмотрения апелляционной жалобы. В 1954 году приговор, наконец, утвердили, но дон Кало был помилован. Судья признал, что «ему было указано на то, что дон Кало является главой мафии»; но, учитывая возраст и немногочисленность прежних осуждений, он решил избавить дона Кало от какого бы то ни было наказания.

События в Виллальбе послужили началом длительное периода, в течение которого мафия совершала нападения на лидеров политических партий и профсоюзов, а также на простых крестьян. Этот период продолжался вплоть до 1950-х годов. Десятки подвергшихся нападениям активистов оказались не столь удачливы, как Ли Каузи и Панталеоне. Каждое совершенное убийство имело хорошо знакомые юридические последствия: подозреваемые в совершении убийства освобождались за недостаточностью улик. В некоторых городах и деревнях крестьянское движение подверглось такому террору; что было вынуждено подчиниться требованиям мафии.

Долгосрочные перспективы дальнейшей деятельности «общества чести» были связаны не с маленькой Виллальбой, а с традиционными бастионами мафии, окружавшими Палермо. Восстановление мафии после разгрома, который ей учинил «железный префект» Чезаре Мори, произошло в значительной степени благодаря тому, что мафиозные методы были разработаны и опробованы именно в этой местности. А эти методы оказались эффективными главным образом потому, что в условиях нестабильного общества они позволяли «людям чести» повышать благосостояние и общественное положение своих семейных кланов.

В период с 1946 по 1947 год шла на редкость свирепая межклановая война, полем битвы которой стала деревня Чиакулли, расположенная на спускавшемся к морю склоне высокого хребта к востоку от Палермо. Ее жители главным образом занимались выращиванием и сбором цитрусовых. Как выяснилось в ходе последующего парламентского расследования, в этой войне друг другу противостояли два семейных клана, связанных узами кровного родства. Во время этой битвы впервые заявили о себе некоторые из самых влиятельных мафиози последующих десятилетий. На первый взгляд кажется, что война в Чиакулли является частью традиционного сицилийского фольклора. Ведь связанные с ней события полностью соответствуют представлениям непосвященных о мафии, например, кровная месть, которая толкает семейные кланы в нескончаемый круговорот взаимной вражды. Все события этой войны укладывались в стилистику весьма расхожей на Сицилии фразы: «Кровью смыть кровь». Однако кое-какие факты вкладывают несколько иной смысл и в происходившие тогда события, и в значение мафиозного понятия «семья».

Из поколения в поколение одно семейство пользовалось безусловным уважением жителей Чиакулли – семейство Греко. В 1946 году люди, носившие это имя, правили как деревней Чиакулли, так и соседним селением Кроче Верде Джардини. По всей вероятности, у обоих семейных кланов Греко был общий предок – Сальваторе Греко, который в составленном на рубеже столетий докладе Санджорджи упоминается как главарь мафии Чиакулли. Словно для того, чтобы подчеркнуть связывающие их тесные узы, обе ветви этой семьи свели возможность выбора имен для своих детей до весьма ограниченного списка. Поэтому среди них числилось три Франческо, три Розы, три Джироламо, четыре Сальваторе и четыре Джузеппе. В силу этого обстоятельства без прозвищ невозможно было обойтись. Добрые отношения между двумя семьями еще более укрепились после того, как босс Чиакул-ли женился на сестре босса Джардини.

Война, которая настроила друг против друга семейства Греко из Джардини и Чиакулли, всерьез началась 26 августа 1946 года. Жертвами стали два патриарха из клана Чиакулли, два брата, одному из которых было пятьдесят девять лет, а другому семьдесят семь. Свирепость, с которой расправились с двумя пожилыми мафиози (нападавшие воспользовались автоматами и гранатами), не оставляла сомнений в символическом характере этой расправы.

И снова никто не был обвинен в совершении убийства, на сей раз – двойного. Но в Чиакулли все подозревали, что вдохновителем нападения был босс Джардини, принадлежавший к семейству Греко. В память о своем военном прошлом он получил прозвище Пидду-Лейтенант. Спустя несколько месяцев Греко из Чиакулли решили перейти от подозрений к возмездию. Двое подручных Пидду-Лейтенанта пали от выстрелов из короткоствольного сицилийского дробовика, который на острове называют lupara. В ответ на этот акт мщения клан Джардини похитил двух своих врагов. Впоследствии была обнаружена лишь одежда похищенных (сицилийцы называют такие исчезновения lupara апса – «белый дробовик»).

Перестрелка, разгоревшаяся 17 сентября 1947 года прямо на главной площади Чиакулли, стала кульминационным моментом яростной борьбы между двумя кланами Греко. Сначала автоматной очередью был убит наповал один из влиятельных членов клана Джардини. С балкона за происходящим наблюдали две женщины семейства Греко: Антонина, которой был пятьдесят один год, и девятнадцатилетняя Розалия – вдова и дочь одного из боссов клана Чиакулли, убитого год назад. Заметив, что человек внизу не умирает от полученных ран, они спустились на улицу и прикончили его кухонными ножами. (Исключительно редким является такое участие женщин в боевой деятельности мафии.) В ответ по ним открыли огонь брат и сестра их жертвы. Антонина получила ранения, а ее дочь была убита. Тот, кто в них стрелял, сам пал от выстрелов восемнадцатилетнего сына Антонины.

Палермские боссы стали оказывать давление на Пидду-Лейтенанта, требуя положить конец этой бойне. Такие шумные инциденты, как битва в Чиакулли, невольно привлекали внимание публики к деятельности всей мафии. Более того, после гибели двух пожилых братьев Греко из Чиакулли все ожидали, что Пидду-Лейтенант возьмет на себя ответственность за дальнейшее благополучие обеих ветвей враждующей семьи. От того, будет ли он готов взять на себя эту ответственность, в известной степени зависело его положение среди других боссов мафии.

Пидду попытался прибегнуть к помощи босса близлежащей Виллабаты, которого боялись и уважали, поскольку было известно о связях его семьи с некоторыми из влиятельных мафиози США. То был период, когда баснословные по меркам Сицилии состояния многих американских «людей чести» делали их имена чрезвычайно авторитетными среди островитян. Одним из признаков влияния, которым обладали американцы, является тот факт, что примерно в это же время сицилийцы позаимствовали у американцев термин «семья», применявшийся за океаном в отношении мафиозных группировок, члены которых вовсе не были связаны узами кровного родства. Родившийся в Виллальбе Джо Профачи был гангстером в прибрежной части Бруклина. Впоследствии Джо Бонанно по прозвищу Банан называл его главой одной из пяти нью-йоркских семей. Во время междоусобной войны Греко Джо Профачи жил на Сицилии и позже сыграл решающую роль в умиротворении Чиакулли.

Пидду-Лейтенант последовал совету, который ему дал Профачи. Двое из его осиротевших племянников получили должности на плодовой ферме, которая находилась под управлением семейства. На этой ферме выращивали мандарины, которыми славилась Чиакулли. Двоюродные братья Греко, находившиеся среди обеих враждующих сторон, вскоре стали совладельцами компании по экспорту цитрусовых, а также партнерами, управлявшими деятельностью автобусной компании. Установившийся мир сделал имя Пидду-Лейтенанта авторитетным. Имевшиеся у него связи с мафией Виллабате были официально оформлены, когда его сын женился на дочери босса Виллабаты.

Полиция едва ли представляла себе, что было причиной кровопролитной вражды, вспыхнувшей между кланами семейства Греко. Начиная с первого, двойного убийства, все попытки разобраться в происходящем натыкались на непробиваемую стену кодекса молчания. Однако доверенные лица, которыми полиция располагала в Чиакулли, сообщали, что причина кровопролития заключалась в желании отомстить, возникшем после спора, разгоревшегося семь лет назад между двоюродными братьями Греко. Это случилось 1 октября, на ежегодном празднике Распятия. Тогда, в 1939 году, шестеро молодых людей из Джардини прибыли в Чиакулли, чтобы поклониться распятию, выставленному для почитания верующих. Двое из них были сыновьями Пидду-Лейтенанта. Следуя примеру местных жителей, они вошли в церковь и вынесли из нее скамью, чтобы сидя наблюдать за торжеством. Однако из-за этой скамьи у них вышел спор со сверстниками из Чиакулли, среди которых был и двоюродный брат двоих отпрысков Греко из Джардини. Уже вечером, по дороге домой, ребята из Джардини очутились в окружении вооруженной револьверами и ножами группы представителей семейства Греко из Чиакулли. Те застрелили семнадцатилетнего Джузеппе, сына Пидду-Лейтенанта. Получил ранения двоюродный брат Джузеппе, из клана Чиакулли. Спустя четыре года он умер своей смертью в тюрьме, где находился в ожидании суда.

Итак, согласно слухам, ходившим по Чиакулли, именно семейная вражда стала причиной войны, которая вспыхнула в 1946 году. Но сейчас историки довольно скептически относятся к этой версии. Подтвержденные фактами события этой войны не подвергаются сомнениям. Вопрос заключается в том, могла ли юношеская стычка стать катализатором резни, которая представляла угрозу интересам мафии во всей области, лежавшей к востоку от Палермо? Показательно, что шесть жертв этой войны вовсе не принадлежали к семейству Греко. На карту был поставлен контроль за торговлей фруктами, причем как раз в тот момент, когда мафия только приходила в себя после репрессий Муссолини. Другими словами, вероятно, это была война между мафиозными группировками (или фракциями внутри одной группировки) с целью захвата власти и финансовых источников, а не борьба двух связанных кровными узами семейств, решивших отомстить за поруганную честь.

Пидду-Лейтенант на время отложил месть за смерть своего сына, убитого в 1939 году, и лишь в 1946 году использовал это убийство для того, чтобы оправдать свои намерения взять под контроль всю область Чиакулли-Джардини. Покончив с боссами Чиакулли, он тотчас запустил механизм распространения слухов, чтобы представить дело так, словно отправной точкой этой войны была стычка подростков, не поделивших церковную скамью, и что все это не более чем кровная месть. Когда люди видят, что босс заботится о своей родне, его положение как внутри мафии, так и среди сограждан только укрепляется. Он становится человеком, дружбой с которым следует дорожить. Делая вид, что изо всех сил защищает собственную семью, Пидду-Лейтенант одновременно укреплял и свою деловую репутацию.

Таким образом, есть все основания полагать, что для достижения своих целей мафия в очередной раз воспользовалась версией мифа о «сельском рыцарстве». Прецеденты такого рода измышлений и раньше имели место в Чиакулли. Еще в 1916 году, когда был застрелен деревенский священник, Греко, самые активные члены религиозной общины Чиакулли устроили его похороны и сыграли в этой церемонии заметную роль. В то же самое время они распустили слух о том, что этот священник якобы был дамским угодником и что его убил обманутый муж. Таким образом, убийство было представлено как типично сицилийское преступление, совершенное на почве страсти и из побуждений защиты фамильной чести. На самом деле этот священник был честным и мужественным человеком, пытавшимся пролить свет на бесчестные методы, с помощью которых Греко управляли церковным имуществом и благотворительными фондами. Благодаря искажениям истины выигравшие войну Греко из Джардини могли не слишком беспокоиться, что кому-то станет известно об их подлинной роли в случившемся. Пидду-Лейтенант имел все основания поздравить себя с тем, что выполнил обязанности и отца, и главы мафии. Его пример в очередной раз показывает, какую осторожность проявляют мафиози в запутанном клубке семейных и деловых отношений. В значительной степени эта осторожность находит свое проявление в кодексе поведения. Мафиози постоянно создают, обходят и нарушают правила, определяющие место, которое члены семьи занимают в структуре мафии, причем новые правила возникают едва ли не ежедневно. Так, двум, и не более, сыновьям одного и того же отца разрешено становиться членами какой-либо «семьи». Людям, отцы которых состояли в мафии и погибли в ходе борьбы за власть, запрещено становиться членами мафии из опасения, что они будут пытаться отомстить.

Тщательно следуя установленным правилам, «люди чести» могли превратить свои связанные кровными узами семьи в мафиозные династии. В этом смысле Греко являются наглядным примером. Во время междоусобной войны 1946-1947 годов одному из сыновей Пидду-Лейтенанта, которого звали Микеле, было чуть больше двадцати лет. Спустя тридцать лет Микеле Греко стал высшим боссом мафии. Это был весьма типичный для Коза Ностры руководитель: неулыбчивый и молчаливый, он предпочитал говорить афоризмами и притчами. Влиятельные фигуры всех рангов, от банкиров до аристократов, посещали его поместье – он устраивал званые обеды и охоту. Помимо прочего, на его землях находился завод по очистке героина. Однажды, во время очередной междоусобной войны, вспыхнувшей в 1982 году, в поместье Греко устроили пикник, после которого были убиты десятки мафиози (был уничтожен фактически весь клан Партанна Монделло). Микеле Греко носил дорогие костюмы консервативного покроя и держался на людях с таким достоинством, которое мало чем уступало достоинству священнослужителя высшего сана. Он получил прозвище «Папа Римский». Его стиль руководства отличался не только сдержанностью и претенциозностью, но и профессионализмом, унаследованным от многих поколений предков.

Межклановая война Греко в конечном счете принесла мир и порядок в Чиакулли. Но остальная часть острова обрела покой лишь после того, как был убит «последний бандит» Сальваторе Джулиано.

Начиная с 60-х и 70-х годов девятнадцатого столетия мафия всегда находилась в близких и в то же время двойственных отношениях с бандитами. Когда это было необходимо, «общество чести» использовало и защищало их, но как только они начинали причинять беспокойство, оно выдавало их полиции. В последний раз этой стандартной схемой воспользовались в 40-е годы двадцатого столетия, применив ее в отношении Сальваторе Джулиано, который был самым знаменитым и кровожадным бандитом. Но история Джулиано – нечто большее, чем просто зловещий финал эпохи сицилийского бандитизма. Она способствовала окончательному восстановлению мафии, которая еще недавно была раздавлена железной пятой фашизма; быть может, она также ознаменовала вступление демократического итальянского государства в эпоху террористических актов, направленных против мирных граждан.

Находясь в зените своей мрачной славы, Сальваторе Джулиано был в равной степени доступен для фоторепортеров и недосягаем для властей. Поэтому все итальянцы мгновенно узнавали черты его лица. На одной из самых известных фотографий он стоит, заткнув пальцы за пояс, на котором висит кобура, и смотрит прямо в объектив. Пиджак снят, на Джулиано довольно просторная рубашка с расстегнутым воротом, выражение лица – из тех, что принято называть открытым. Согласно недавно сделанным подсчетам, после смерти этого человека была написана сорок одна его биография. Таким количеством биографий не обладала ни одна заметная в послевоенной истории итальянского государства личность, И автор каждой из книг обещал посвятить читателя в тайны, которые скрывались за этим крупным, отмеченным мужественной красотой лицом.

Несмотря на такое количество книг, только кино смогло должным образом передать главную особенность жизни Джулиано: видеть лежащие на поверхности явления вовсе не значит понимать их суть. Шедевр Франческо Рози «Сальваторе Джулиано» появился в 1961 году, спустя десятилетие после смерти бандита. Его сняли в горах, окружающих местечко Монтельпре, которое было вотчиной Джулиано. В массовках принимали участие местные крестьяне, а женщина, которая незадолго до съемок фильма потеряла своего сына, сыграла мать Джулиано в той сцене, где она опознает его тело. В своем фильме Росси даже использовал подлинное ружье бандита. На фоне всех этих усилий, направленных на то, чтобы сделать фильм как можно более достоверным, кажется еще более поразительным тот факт, что главного героя постоянно снимают либо сзади, либо под углом, а его знакомое всем лицо либо заслоняют окуляры бинокля, либо оно прикрыто платком матери. Чаще всего его фигура появляется где-то вдалеке. Одетый в белый плащ, он скорее напоминает белое пятно в центре кадра, пустой экран, на котором другие действующие лица излагают свои версии этой истории. Правду о Джулиано следует искать не в фигуре самого бандита, образ которого предлагает Росси, а в сложной путанице отношений между бандитами, крестьянами, полицией, армией, политическими деятелями и мафией. В центре этого клубка взаимоотношений находилась мафия.

Сальваторе Джулиано был младшим из четырех детей в крестьянской семье, проживавшей в горном селении Монтельпре, в пятнадцати километрах к западу от Палермо. В детстве он обожал все американское. Эта любовь к Америке была одним из немногих постоянных пристрастий Джулиано, хотя его политические взгляды были весьма изменчивы и отличались излишней романтичностью.

Свою карьеру на поприще бандитизма Джулиано начал осенью того года, когда союзники высадились на Сицилии. Тогда ему был двадцать один год и он работал рассыльным в электрической компании. Однажды карабинеры поймали его с мешком купленного на черном рынке зерна. Отстреливаясь, он убил одного карабинера и скрылся в холмах.

Спустя три месяца он пополнил список своих жертв, застрелив из автомата еще одного представителя сил правопорядка. Более десятка членов его семьи были арестованы по подозрению в укрывательстве. В начале 1944 года им с помощью Сальваторе удалось вырваться из тюрьмы Монреале, что в огромной мере способствовало укреплению влияния Джулиано и позволило ему сколотить банду.

В течение всего следующего года Джулиано возглавлял банду, ничем не отличавшуюся от прочих. Большинство из его подручных собирались вместе для того, чтобы провернуть очередную махинацию на черном рынке, совершить ограбление или похитить человека с целью получения выкупа. Сделав дело, они потихоньку расходились по своим деревням. Их неотесанный главарь был человеком по-своему привлекательным и обладал врожденной склонностью к саморекламе. Он считал весьма важным выглядеть в глазах окружающих этаким Робин Гудом. Но запугивания и подкуп, а не образ мифического героя, стали теми эффективными средствами, с помощью которых он заставлял людей молчать и оказывать ему помощь. Безжалостные расправы с любым, кто был заподозрен в предательстве, лишили Джулиано ореола «предводителя разбойников». Было подсчитано, что общее количество его жертв достигло ошеломляющей цифры в 430 человек.

Связь Джулиано с мафией вполне соответствует классической схеме. Без покровительства «людей чести» он не смог бы уцелеть в самые первые годы своей деятельности и cделать свою банду самой удачливой на Сицилии. Когда он кого либо похищал, родственники похищенного знали, что им еле дует обратиться к боссу местной мафии, который за долю c выкупа обеспечит безопасное возвращение жертвы. Другими словами, мафия «взимала налоги» и с главаря бандитов, и с людей, которым он докучал.

Впоследствии от одного из наиболее близких к Джулиано бандитов стало известно, что он прошел обряд посвящения в члены мафии. Pentito Томмазо Бушетта говорил, что его представили Джулиано как «одного из наших». Если утверждение Бушетты и соответствует истине, отсюда вовсе не следует, что бандиты были неотъемлемой частью «общества чести». Более вероятным представляется, что Джулиано подвергли обряду посвящения, чтобы укрепить его преданность и наблюдать за его деятельностью.

Тот факт, что Джулиано оказался, втянут в политическую борьбу, выделяет этого «последнего бандита» из числа предшественников. Первыми его попытались склонить на свою сторону сепаратисты. Весной 1945 года Джулиано встретился с лидерами сепаратистов. Среди них оказался и сын Таска Бордонаро, который во времена ВПСОТ занимал пост мэра Палермо. Бандит потребовал 10 миллионов лир в обмен на свое согласие присоединиться к еще не существующей армии сепаратистов. Его уговорили на один миллион плюс звание полковника и обещание снабдить оружием и формой. Как и некоторые другие бандитские главари, Джулиано принял участие в провалившемся мятеже сепаратистов. Он совершил нападение на пять казарм карабинеров. При этом повседневная преступная деятельность не прекращалась. В это время его банда задержала поезд Палермо-Трапани. Несмотря на усилия Джулиано, главные силы сепаратистов были разбиты.

Казалось, с падением сепаратизма Джулиано стал политическим сиротой. Тучи сгустились над ним в 1946 году, когда государство, наконец, взялось за бандитов, а мафия начала избавляться от закоренелых преступников, которым она еще недавно оказывала покровительство. Одного за другим бандитов либо убивали, либо арестовывали. Зачастую аресты производились благодаря контактам, существовавшим между полицией и мафиози.

Как это часто бывало в прошлом, пролегла незримая черта, разделявшая бандитов, которых можно было приносить в жертву, и мафиози, которые держались поближе к политической власти. Полиция обнаружила, что некоторые из бандитских главарей уже мертвы, но имена их убийц так и остались неизвестными. В селениях Западной Сицилии мафия вновь выступала в роли силы «правопорядка».

Со свойственной ему рисовкой Джулиано громогласно ответил на этот вызов, объявив, что он назначил вознаграждение за голову министра внутренних дел. Но чтобы рассчитывать на помилование в будущем, когда политическая обстановка на Сицилии станет стабильнее, он должен был найти новых политических друзей. Он решил предложить свои услуги тем, кто боролся против коммунизма. Через одного американского журналиста он отправил письмо президенту Трумэну, в котором жаловался на «нестерпимый лай коммунистических собак» и объявлял о своем участии в борьбе с «красной угрозой». Результаты состоявшихся в апреле 1947 года выборов нового состава регионального собрания Сицилии ошеломили Джулиано, как, впрочем, и многих других. Сокрушительной победы на этих выборах добились левые партии, объединившиеся в Народный блок. Они получили почти 30 процентов голосов и стали самым крупным политическим объединением в собрании. Это событие подтолкнуло самозваного «короля Монтель-пре» совершить самое постыдное из всех его преступлений.

В памяти итальянцев имя Сальваторе Джулиано будет всегда связано с местечком Портелла делла Джинестра. Похоже, что сегодня нигде на Сицилии нет более мрачного и пропитанного насилием места, чем этот участок открытого пространства, расположенный в конце долины, которая протянулась от Пиана дельи Альбанези д Сан-Джузеппе Ято. Именно там собрались крестьяне, чтобы отпраздновать первое мая 1947 года. По-праздничному одетые люди съехались со всей округи, чтобы попеть песни и потанцевать. Их ослы и телеги были украшены знаменами и лентами. Они собирались отпраздновать восстановление свободы, ставшее возможным после падения фашизма.

В 10:15 утра из моря красных флагов поднялась фигура секретаря Народного блока из Пиана дельи Альбанези, который собирался произнести вступительную речь. Его слова заглушили громкие хлопки. Сначала многие подумали, что это фейерверк, сюрприз от организаторов праздника. Но пули, выпущенные людьми Джулиано, стали находить свои цели. В течение десяти минут продолжался автоматный огонь со склонов окружающих долину холмов. В результате погибло одиннадцать человек, среди которых оказались пятнадцатилетний Серафино Ласкари, двенадцатилетний Джованни Грифо, а также Джузеппе Ди Маджио и Винченцо Ла Фата, которым было по семь лет. Тридцать три человека получили ранения, в том числе и тринадцатилетняя девочка, которой пулей оторвало челюсть.

Это массовое убийство произвело неизгладимое впечатление на местных жителей. Когда Франческо Рози приехал снимать эпизод бойни в Портелла делла Джинестра, он попросил тысячу крестьян вспомнить и точно воспроизвести то, через что они сами, их друзья и родственники прошли четырнадцать лет тому назад. Развернувшиеся в дальнейшем события практически вышли из-под контроля режиссера. Когда раздались звуки, имитирующие стрельбу, толпа пришла в ужас и в панике опрокинула одну из камер. Женщины в отчаянии рыдали и молились. Мужчины бросались на землю и бились в агонии. Одна пожилая, одетая во все черное женщина встала перед камерой и безостановочно повторяла один и тот же вопрос: «Где мои дети?» Двое ее сыновей погибли от рук Джулиано и его бандитов.

Несмотря на гнев, который вызвали в обществе известия о бойне в Портелла делла Джинестра, «Король Монтельпре» в течение последующих трех лет оставался на свободе. После этого массового убийства горячая лава социальной напряженности, которой отличалась послевоенная Сицилия, стала медленно застывать, превращаясь в новый политический ландшафт, главной частью которого становились христианские демократы. Именно эти политические перемены, а не ярость и скорбь, вызванные деяниями Джулиано, постепенно превращали его в рудимент, анахронизм. Победы христианских демократов на выборах постепенно избавляли от необходимости использовать окровавленный меч антикоммунистического террора, которым размахивал «последний бандит».

Джулиано продолжал нападать на активистов крестьянского движения, но члены его банды постепенно попадали в руки властей – часто благодаря информации, поступавшей от мафии. В то же самое время становилось все сложнее понять смысл действий Джулиано. Летом 1948 года он убил пятерых мафиози, в том числе босса группировки Партинико. До сих пор неизвестно, зачем он это сделал. Не случайно многие убеждены в том, что именно это событие окончательно определило дальнейшую судьбу Джулиано. Тем не менее, спустя год он все еще обладал достаточной силой, чтобы убить шестерых карабинеров, которым устроили засаду в Белло-лампо, совсем рядом с Палермо.

Все это время расследование массового убийства в Портелла делла Джинестра продвигалось с трудом, преодолевая нагромождения домыслов, суть которых сводилась к тому, что кто-то (возможно, министр внутренних дел) приказал Джулиано устроить эту бойню. Сам бандит написал открытое письмо, в котором взял на себя всю ответственность за совершенные убийства и опроверг предположение, что за ним кто-то стоял. Он утверждал, что его люди должны были стрелять поверх голов собравшихся и что гибель крестьян – результат ошибки. В качестве доказательства того, что произошел несчастный случай, он привел тот факт, что погибли не только взрослые, но и дети: «По-вашему, у меня камень вместо сердца?» Восемьсот гильз, обнаруженных на месте преступления, сами по себе недвусмысленно опровергают циничную ложь Джулиано.

Выступая с речью в Портелла делла Джинестра, посвященной второй годовщине массового убийства, лидер сицилийских коммунистов Джироламо Ли Каузи, уцелевший после взрыва гранаты в Виллальбе и ставший сенатором, публично призвал Джулиано назвать имена виновных. Это заявление привело к весьма необычной открытой дискуссии между двумя лидерами. Ли Каузи получил от главаря бандитов письменный ответ: «Только люди без стыда и совести выдают имена. Этого не сделает человек, который стремится вершить правосудие, который ставит себе целью не уронить свой авторитет и для которого эта цель важнее собственной жизни».

В своем ответе на это послание Ли Каузи напомнил Джулиано о том, что его самого почти наверняка предадут: «Неужели вы не понимаете, что Шельба (министр внутренних дел, сицилиец) непременно вас убьет?»

Джулиано дал понять, что знает тайны сильных мира сего: «Я знаю, что Шельба хочет меня убить, он хочет меня убить, потому что он у меня на крючке. Я могу утверждать, что он принимает в расчет те свои дела, которые, доведись их раскрыть, поставят крест и на его политической карьере, и на самой жизни». Никто не знал, насколько этим заявлениям можно было верить.

Летом 1950 года арестованным сообщникам Джулиано, которые находились неподалеку от Рима, в местечке Витербо, были наконец предъявлены обвинения, и их привлекли к суду, который должен был дать ответы на все вопросы. Но не успели начаться слушания, как завеса таинственности, окружавшая банду и ее главаря, стала еще более непроницаемой, – как раз в это время был обнаружен труп Джулиано. Его нашли во дворе одного из домов местечка Кастельветрано, у самых границ горных владений Джулиано. Фильм открывают кадры (с придирчивой точностью воспроизводящие то, что происходило в действительности), на которых мы видим труп бандита, лежащий лицом вниз во внутреннем дворе дома. На нем носки, сандалии и окровавленная нижняя рубашка. Из-под тела вытекает тонкая струйка крови, высыхающая на изрытой следами борьбы земле. Правая рука Джулиано, на которой можно разглядеть кольцо с бриллиантом, вытянута в направлении полуавтоматического пистолета марки «Беретта». На самом деле, в этом эпизоде присутствует доля иронии, поскольку Рози прекрасно знал, что «подлинное» место гибели Джулиано – точно такая же фальсификация, как и его кинематографическая версия. Когда репортеры стали фотографировать труп бандита, карабинеры заявили, что именно они убили Джулиано в ходе яростной перестрелки. Но один мужественный и любознательный репортер вскоре доказал, что официальный отчет является фикцией. Заголовок его статьи гласил: «Единственное, что известно наверняка, это то, что он мертв». Как только была дискредитирована официальная версия смерти Джулиано, появился более правдоподобный вариант, согласно которому бандита застрелили прямо в постели, вероятно, это сделал его двоюродный брат и заместитель Гаспаре Пишотта, доверенное лицо карабинеров. Сами же карабинеры перенесли труп во двор, чтобы газетчики могли его сфотографировать и тем самым окутать тайную операцию туманом. Для чего – так и осталось неясным. Джулиано убили как раз в тот момент, когда его, судя по всему, можно было бы арестовать; несомненно, имелись политики, полицейские, карабинеры и мафиози, для которых мертвым он представлял меньшую опасность.

Во время судебных слушаний члены банды Джулиано своими показаниями усиливали подозрения властей. Снова было заявлено, что министр внутренних дел Марио Шельба принимал участие в сговоре, результатом которого стала бойня в Портелла делла Джинестра. Эти обвинения часто противоречили друг другу и были невразумительны. Бандиты явно выгораживали себя, перекладывая ответственность за содеянное на политиков высшего ранга и полицейских. Несмотря на всю абсурдность этого балагана, он сбивал людей с толку и внушал тревогу. В конце концов, суд пришел к заключению, что ни один высший чиновник не причастен к организации массового убийства и что банда Джулиано действовала совершенно самостоятельно. Она поставила себе целью наказать местных левых за результаты недавних выборов.

Вердикт присяжных мало кого удовлетворил по той простой причине, что оставил без внимания слишком много фактов, вызывавших озабоченность. Хотя сегодня уже нет ни малейших шансов раскрыть загадочные обстоятельства, которыми сопровождались бойня в Портелла делла Джинестра и убийство Сальваторе Джулиано, тем не менее, стоит составить список противоречий и недомолвок. Начиная с момента гибели Джулиано сторонники теории заговора пытаются соединить отдельные эпизоды в целостную картину. Вот некоторые из вопросов, которые у них возникли.

Кое-кто из свидетелей вспоминал, что как раз перед тем, как учинить побоище в Портелла делла Джинестра, Джулиано получил письмо. Прочитав это письмо, он тщательно его уничтожил и обратился к своим сообщникам со следующими словами: «Ребята, час нашего освобождения близок». Потом он ознакомил их с планом нападения на отмечающих праздник крестьян. Никто так и не узнал, от кого было это письмо.

После бойни начальник полиции Сицилии встретился с высокопоставленными мафиози группировки Монреале. Эта встреча состоялась в Риме, в принадлежавшем полицейскому доме. Мафиози вручили ему письменные показания Джулиано, а он, в свою очередь, отправил их на дом прокурору апелляционного суда Палермо. Возможно, этот человек также вступал в контакты с Джулиано. Как бы то ни было, следы показаний затерялись.

Тот же самый начальник полиции поддерживал постоянную переписку с Джулиано, используя для этого те же самые каналы мафии. По крайней мере однажды он действительно встречался с главарем бандитов – они вместе вкушали panet-tone и запивали его ликером.

Единственным, кто мог и, возможно, хотел открыть правду о Портелла делла Джинестра, был Гаспаре Пишотта – ловкий кузен Джулиано, предавший и, вероятно, убивший его по поручению карабинеров. Когда он находился в составе банды, у него был пропуск, подписанный полковником карабинеров. С помощью этого документа он мог беспрепятственно передвигаться по острову и даже, в сопровождении офицера полиции, посещал врача – он страдал туберкулезом. На суде в Витербо Пишотта сделал следующее заявление: «Мы одно целое: бандиты, полиция и мафия – как Отец, Сын и Святой Дух».

Согласно обвинительному заключению суда, Пишотта получил пожизненный срок за участие в событиях в Портелла делла Джинестра. Находясь в заключении, он проводил время за написанием автобиографии и занимался вышивкой по шелку. Между тем стало ясно, что власти начинают относиться с большим доверием к некоторым из его показаний. Предстоял новый суд, на котором Пишотту должны были обвинить в убийстве Джулиано, а полиции и карабинерам предъявить обвинения в лжесвидетельстве и других преступлениях. Встретившись со следственным судьей, Пишотта заявил, что намерен раскрыть гораздо больше того, что уже рассказал.

Утром 9 февраля 1954 года Пишотта приготовил себе чашку кофе. В ней он развел то, что считал лекарством от туберкулеза. Он умирал в течение целого часа. Все его тело содрогалось от жестоких конвульсий, характерного симптома отравления стрихнином. Его автобиография исчезла.

Пишотта был отравлен в палермской тюрьме Уччардоне, которая с середины девятнадцатого века стала своеобразным университетом мафии. Невозможно себе представить, что его убили без санкции «общества чести». Независимо от того, какое отношение имела мафия к загадочным обстоятельствам бойни в Портелла делла Джинестра и ликвидации банды Джулиано, именно она добилась того, что вся правда так и осталась неизвестной.

Возможно, именно в первые послевоенные годы сицилийская мафия стала называть себя Коза Нострой, что означает «наше дело». Это самое современное из всех многочисленных названий мафии, и, по всей вероятности, оно пришло из Америки. Уже выдвигалась теория, согласно которой этот термин появился в среде сицилийских иммигрантов, проживавших в Соединенных Штатах. Они называли свою организацию «наше дело», потому что она была закрыта для преступников из других этнических групп. Однако, поскольку мафия не оставляет письменных протоколов, воспроизводящих часто происходившие в ее недрах дискуссии, содержание последних остается тайной, и поэтому невозможно найти убедительные доводы в пользу той или иной версии происхождения этого названия. Но даже если бы такая возможность существовала, она мало что могла дать, поскольку сицилийская мафия не придает большого значения названиям. Большинство мафиози, вероятно, предпочли бы, чтобы «их дело» вообще не нуждалось в каком-либо названии, вполне достаточно просто поднять бровь или бросить на собеседника суровый взгляд, чтобы тот понял, кто перед ним. Как и прежние названия мафии, которые в течение многих лет сменяли друг друга («братство», «общество чести» и прочие), появившийся вслед за ними термин Коза Ностра не сопряжен с какими-либо заметными изменениями в структуре и методах этой организации.

Томмазо Бушетта считал, что Коза Ностра – древнее название. Нет свидетельств того, что он прав, и, по всей вероятности, эта версия является не более обоснованной, чем его убежденность в том, что сицилийская мафия появилась еще в средние века. Возможно, Бушетта был плохим историком, зато он оказался хорошим свидетелем. Оставленные им показания и воспоминания охватывают полувековой период. После окончания Второй мировой войны Бушетта становится неотъемлемой частью истории мафии. В период между 1945 и 1963 годом (драматический период, когда он, как и многие другие влиятельные мафиози, бежал из страны) на его глазах происходили глубокие преобразования Коза Ностры. Именно между 1950 и 1963 годом был сформирован орган управления (Комиссия, или купола) и восстановлены связи с американской Коза Нострой, которая втянула сицилийскую мафию в трансатлантическую торговлю героином. Именно в эти годы Коза Ностра обнаружила, что бетон может стать и новым источником доходов, и средством связи с политической системой.

Высказываниям Бушетты не всегда можно полностью доверять. Во-первых, он вспоминает 1950-е годы как «старые добрые времена», когда миром правили уважение и честность, а не алчность и жестокость. В дальнейшем станет ясно, что в этом отношении он далеко не прав. Во-вторых, большую часть своей жизни Бушетта провел вдали от Сицилии. Поэтому история сицилийской мафии отличается и от истории, рассказанной Бушеттой, и от той жизни, которую он прожил. Однако, поскольку начиная с данного момента Бушетта будет снова и снова появляться на страницах нашей книги, нам стоит узнать его поближе – как человека и как мафиози.

Есть причина, по которой так много известно о личной жизни Томмазо Бушетты. Этот «человек чести», подробно объяснивший судье Джованни Фальконе правила Коза Ностры, был первым мафиози, на котором итальянские журналисты опробовали свою заветную теорию, сводившуюся к тому, что мафиози – лучший пример типичных мачо, горячих средиземноморских самцов. Хорошо известные черты лица Бушетты (толстые чувственные губы и большие печальные глаза) делали его похожим на актера, который проходит пробы на роль.

В 1986 году известнейший итальянский журналист и телеведущий, гениальный рассказчик Энцо Бьяджи отправился в Нью-Йорк, чтобы взять интервью у самого знаменитого босса сицилийской мафии. Для этого ему пришлось отважиться на взаимодействие с Управлением по контролю за применением законов о наркотиках, которое тщательно разработало операцию по защите свидетеля. В отеле «Сент-Мориц», расположенном в Центральном парке Нью-Йорка, Бьяджи предстояла встреча с начальником охраны по имени Хьюберт. Ему пришлось долго петлять по северным кварталам города, меняя машины, и наконец пройти тщательный обыск. В награду Бьяджи позволили провести несколько дней с Бушеттой в закрытом от посторонних глаз доме, который служил тому временным убежищем. Поболтав о семейных делах и о футболе (Бушетта был болельщиком «Ювентуса»), Бьяджи установил доверительные с Бушеттой отношения и задал вопрос, который всегда горел желанием задать легендарному «боссу обоих континентов», признавшемуся в совершении множества убийств и посвященному в некоторые из самых мрачных тайн итальянской истории: «Помните, когда вы в первый раз занимались любовью?»

Бушетта с радостью подыграл тому, что жизнерадостный Бьяджи называл gallisimo meridionale – южным темпераментом. Кстати сказать, незадолго до интервью Бушетта находился в огромном бронированном зале судебных заседаний в палермской тюрьме Уччардоне. Там он предавался менее приятным воспоминаниям. Тогда ему пришлось отвечать на вопросы, касавшиеся международной торговли наркотиками и кровавых убийств, а «интервьюерами» выступали мафиози, которые за три месяца убили шестерых членов его семьи. По сравнению с этим допросом беседа с Бьяджи о любовных победах казалась настоящим отдохновением. Помимо прочего, она заставила Бушетту перейти к любимой теме, то есть к рассуждениям о собственном обаянии. «Мать-Природа наделила меня обаянием, но я получил и еще кое-что». Таким было его не совсем убедительное объяснение того факта, почему другие «люди чести» столь его уважали.

Согласно воспоминаниям Бушетты, он лишился девственности, когда ему было восемь лет. Это был первый и единственный случай, когда он занимался сексом с проституткой. У этой женщины был придорожный ларек, где она продавала оливки, сыр и анчоусы. За свои услуги она попросила бутылку оливкового масла. Впоследствии любовные отношения сыграли значительную роль в жизни Бушетты. Из трех его браков, проходивших на фоне бесчисленных измен, в первый Бушетта вступил в шестнадцать лет, а во второй – еще не расторгнув первого. Третьей женой стала дочь известного бразильского юриста, которая была младше него на двадцать два года. В общей сложности у Бушетты было шесть детей. Он выглядел настоящим аристократом (что очень редко встречается среди мафиози), во всяком случае, что касалось умения одеваться. На картине, написанной в Бразилии в 1971 или 1972 году, изображен улыбающийся Бушетта в кремовых туфлях, кремовых брюках и в расстегнутой пестрой рубашке, из-под ворота которой виднеется висевший на груди изящный кулон. Он даже рискнул сделать пластическую операцию, чтобы исправить форму носа. Это произошло задолго до того, как власти США попросили хирургов изменить внешность Бушетты ради его собственной безопасности.

Даже если Бушетта и получал удовольствие, изображая себя типичным представителем породы средиземноморских самцов, он явно не был типичным представителем вида Homo mafiosus. Любовные связи на стороне, если они не выходят за рамки элементарной осмотрительности, вовсе не считаются преступлением среди «людей чести», но неподобающее обращение с женой определенно таковым является. Супружеский опыт Бушетты негативно отражался на его положении внутри Коза Ностры. В 1950-е годы за свои супружеские измены он был на полгода исключен из организации. В 1972 году Бушетта был выдворен из Бразилии и заключен в палермскую тюрьму Уч-чардоне, где узнал, что глава его клана пожелал навсегда исключить его из Коза Ностры за непочтительное отношение к первым двум женам.

Бушетта родился в 1928 году, в семье, которая проживала на восточных окраинах Палермо и не имела никаких связей с мафией. Будучи самым младшим, семнадцатым по счету ребенком, он, тем не менее, встал на путь преступлений вовсе не из-за отсутствия каких-либо перспектив на будущее. Его отец был владельцем зеркальной мастерской, на него работали пятнадцать человек. Когда началась война, для семейства Бушетта, как и для многих других сицилийских семей, настали тяжелые времена, и подросток Томмазо стал заниматься торговлей на черном рынке. Помимо этого, он воровал у немцев бензин, джем, масло и колбасу, а заодно налаживал обширные контакты с преступным миром Палермо. Как только союзники освободили Сицилию, он вступил в группу из пятнадцати юных сорвиголов, которые отправились в Неаполь, чтобы сражаться с нацистами. Отчасти этот поступок объяснялся желанием принять участие в рискованном предприятии, а отчасти был продиктован надеждой поживиться. После двух или трех месяцев пребывания на материке, где Бушетта участвовал в диверсионных операциях и засадах, он вернулся на Сицилию, весьма укрепив свой авторитет. Именно тогда к нему стали обращаться «учтивые, загадочные люди, которые выражали свои мысли недомолвками и тонкими намеками». Он чувствовал, что они наблюдают и оценивают его. Один из них (полировщик мебели) прощупывал Бушетту на предмет отношения к полицейским и судьям, семейным устоям и преданности друзьям.

В конце концов в 1945 году этот полировщик мебели по имени Джованни Андронико предложил ему стать членом мафиозного клана Порта Нуова. Как только главарь этого клана одобрил кандидатуру Томмазо, во все другие кланы, действовавшие в районе Палермо, были разосланы записки с именем Бушетты, чтобы они могли по своим каналам навести справки о его надежности и проверить, не имеет ли он или члены его семьи каких-либо связей с полицией. Сразу после завершения проверок состоялась церемония посвящения, во время которой именно Андронико проколол булавкой палец Бушетты.

Клан Порта Нуова, в который вступил Бушетта, был сравнительно небольшим (в него входило около двадцати пяти «людей чести»), но весьма влиятельным. Среди членов клана имелись четверо весьма известных людей: обладатель лицензии на производство знаменитой марки пива, парламентарий-монархист, практикующий психиатр и Андреа Финочаро Априле – «друг» мафии, применявший свои блестящие ораторские способности на поприще сицилийского сепаратизма. (Эта история, как и некоторые другие, которые Бушетта относит к тому периоду, не подтверждена иными источниками, поэтому к ней нужно относиться скептически. И все же она дает представление о личности рассказчика.)

В 1947 году Бушетте представили еще одного известного человека. Им оказался Сальваторе Джулиано, «последний бандит». Присутствие Джулиано приводило молодого Бушетту в благоговейный трепет. Ему казалось, что от того исходит какой-то «особенный свет». По-видимому, значительно меньшее впечатление на него произвел другой «человек чести», с которым он тоже познакомился в самом начале своей карьеры. Этим человеком был Джузеппе Дженко Руссо – босс Муссомели и закадычный друг дона Кало Виццини, которого другие мафиози называли Джиной Лоллобриджидой за его постоянное стремление привлечь к себе внимание прессы. Для искушенного горожанина, каким был Бушетта, Дженко Руссо олицетворял собой грубую жизнь сицилийской глубинки. И хотя к тому времени Руссо уже стал состоятельным землевладельцем и политиком, состоявшим в партии ХД, он, как и прежде, держал мула в доме и пользовался туалетом во дворе (фактически это была вырытая в земле яма и камень вместо сиденья, ни стен, ни двери не имелось). Эта деталь в особенности шокировала Бушетту, который впоследствии с ужасом вспоминал, что Дженко Руссо прямо во время беседы садился на камень и использовал «туалет» по назначению.

Вскоре Бушетта стал путешествовать. Его первое пребывание за границей продолжалось с 1949 по 1952 год. Тогда он побывал в Аргентине и Бразилии. В 1956 году он вернулся из очередной поездки в Аргентину с планами возобновить контрабанду сигаретами, в которой уже зарекомендовал себя с лучшей стороны. Тот Палермо, который он обнаружил, вернувшись на родину, уже начинали заливать бетоном, и этому бетону суждено было стать решающим аргументом в пользу заключения нового пакта между организованной преступностью и политической властью.

«Разорение Палермо», под которым следует понимать строительный бум конца 1950-х и начала 1960-х годов, до сих пор приводит жителей города в уныние. Чтобы понять причину этого уныния, достаточно совершить прогулку по главной транспортной артерии города, двигаясь в северо-западном направлении. За отправную точку следует взять Кватро Кан-ти – перекресток, где сходятся четыре квартала этого причудливого города. Чтобы выяснить, в каком направлении Палермо расширялся в конце девятнадцатого столетия, нужно, никуда не сворачивая, пройти по виа Македа, мимо огромных бронзовых львов, охраняющих Театро Массимо, и выйти на виа Руджеро Сеттимо, которая в свою очередь переходит в широкий проспект виа Либерта – в эпоху Флорио по нему проезжали в своих каретах модно одетые буржуа, построившие великолепные дома в стиле модерн. К южной стороне виа Либерта, прямо перед Джардино Инглезе, примыкает дорога, соединяющая ее с площадью Пьяцца Франческо Криспи, центр которой теперь заставлен гигантскими рекламными щитами. Под этими щитами едва можно различить ржавые завитки и шипы изящной ограды из кованого железа. Странно, что за этим великолепием скрывается всего-навсего жалкая автостоянка под открытым небом. Эта ограда – фактически единственное, что сохранилось от одного из шедевров эпохи Флорио.

Когда-то здесь стояла окруженная пальмами вилла Дель-елла. Сторожевая башня, узкие окна, огромный балкон и пологие скаты крыш – все говорило о том, что ее архитектор высоко ценил архитектурный стиль тосканского Возрождения. В субботу 28 октября 1959 года на рассмотрение городского совета были представлены планы сноса виллы Дельел-ла. Они были приняты, и в тот же самый день начались работы. Всего за два выходных дня один из самых красивых домов эпохи модерна превратился в груду камней. Через месяц этому зданию исполнилось бы пятьдесят лет и оно оказалось бы под защитой закона. Потеря виллы Дельелла – лишь незначительный эпизод на фоне многочисленных трагедий, вошедших в историю под названием «Разорение Палермо».

Когда закончилась Вторая мировая война, Палермо все еще оставался тем же самым городом, каким он был во времена Флорио. За пределами виа Либерта начинался пригород Конка Д'Оро с виллами и лимонными рощами. Палермо со всех сторон окружали сады и плантации цитрусовых. Несмотря на всю красоту, этот город остро нуждался в обновлении. Отчасти в этом были повинны бомбежки союзников, лишившие крова около 14 тысяч горожан, многие из которых жили в лачугах среди развалин старого центра, особенно пострадавшего от бомбежек. Потребность в жилье возросла в 1950-е годы, когда город захлестнула волна приезжих, пытавшихся устроиться на общественные работы. Такая возможность появилась благодаря тому, что Палермо вновь обрел статус столицы, в которой заседало новое, региональное правительство.

В период между 1951 и 1961 годами население Палермо увеличилось на 20%, его численность составляла 600 тысяч жителей.

Иными словами, строительный бум неотвратимо надвигался.

Тот же процесс наблюдался и в большинстве других европейских стран. Столь же неизбежным был и тот факт, что зачастую неоправданно завышенные надежды, возлагаемые на плановое развитие города, рано или поздно рухнут и сменятся разочарованием. Но результаты происходившего в 1950-е и 1960-е годы разрастания Палермо оказались гораздо хуже, чем можно было предвидеть. Когда строительный бум закончился, значительная часть городского центра все еще лежала в руинах, а многие другие районы состояли из полузаброшенных трущоб. Некоторые из красивейших частных домов, построенных в стиле барокко и модерн, были снесены. Пышная зелень окраин исчезла, уступив место бетону. Большинство лимонных рощ Конка Д'Оро пало под натиском бульдозеров. Город лежал в руинах, среди которых было трудно обнаружить признаки существования преступного мира. Благодаря «Разорению Палермо» каждый ветхий дворец в стиле барокко, каждый построенный на скорую руку микрорайон и каждый долгожданный многоквартирный дом превратились в памятники коррупции и преступности.

История разорения Палермо скорее связана с политическими процессами, нежели с архитектурным обновлением, и начиналась она в другом городе. Когда итальянцы жаловались, что мафия «сбежала из Рима», они в простейшей форме выражали несомненную истину. Политики, подрядчики и мафиози, ответственные за разорение Палермо, находились на одном конце цепочки, которая вела в резиденцию христианских демократов на Пьяцца дель Джезу в Риме. Именно там была изобретена вся структура финансового управления, пригодная для новых, демократических условий.

Первым звеном этой цепочки был Аминторе Фанфани, низкорослый, но весьма амбициозный университетский профессор из городка Ареццо в провинции Тоскана. Став в 1954 году лидером ХД, он приступил к полному обновлению «верхушки» партии с целью сосредоточить в своих руках больше власти. В правительстве преобладали христианские демократы, которые весьма ревниво относились к влиянию внешних сил: в большей степени к влиянию Ватикана и гигантов итальянской промышленности, в меньшей степени к влиянию консервативных чиновников высокого ранга, которые обеспечивали их голосами избирателей провинциальных городов и деревень. Вряд ли можно было гарантировать, что эти внешние силы и в дальнейшем будут оказывать поддержку ХД. Чтобы разговаривать с ними на равных, Фанфани решил превратить свою партию в современную массовую организацию, тем самым сделав ее равноценной политической силой.

На Сицилии, как и в большинстве районов Южной Италии, революционные преобразования Фанфани привели к следующим результатам: во-первых, внутри партии появился новый тип политических деятелей – так называемые «младотурки». Те же люди постарались занять практически все посты в местных администрациях, в национальном правительстве, в назначенных правительством независимых комитетах и в национализированных компаниях. Таким образом, видным лидерам старой формации пришлось пойти на уступки молодым бюрократам, лишенным моральных принципов и приступившим к «оккупации государства» ради удовлетворения интересов своей партии и собственных интересов. «Младотурки» превратили ресурсы государства в ресурсы христианских демократов.

Эти новые политические деятели несли главную ответственность за осуществление на острове программы Фанфани. Следующим звеном в коррупционной цепочке, связывающей Рим с разграблением Палермо, был Джованни Джойя. Этот человек не обладал широкой известностью. Томмазо Бушетта сообщает о нем только то, что у него был «ледяной характер». Джойя не имел кабинета в муниципалитете, но сыграл важнейшую роль в истории города. Хорошо знакомые с ним люди называли его «вице-королем» и относились к нему как к человеку, который обладал исключительным правом решать, кто станет мэром города. Джойе было двадцать восемь лет, когда в 1954 году он стал секретарем отделения ХД в провинции Палермо и, что немаловажно, начальником организационного отдела партии, который решал кадровые вопросы. В дальнейшем в течение почти четверти столетия организационный отдел находился под контролем Джойи или кого-либо из его сторонников. Именно «ледяному» Джойе доверили обновление сицилийской партийной машины.

В ходе реформ Фанфани по всей Италии были созданы местные отделения партии ХД. Например, в Палермо их насчитывалось пятьдесят девять. Цель этого нововведения состояла якобы в том, чтобы донести идеи христианской демократии до местных жителей и принять в ряды партии новых членов. Сторонники Фанфани придумали новые политические лозунги, провозгласившие конец «макаронной политике», предоставлявшей голоса избирателей в обмен на услуги. Механизм этой политической модернизации отличался простотой: новая структура ХД предусматривала, что постоянные члены партии избирают своих лидеров, а также голосуют за делегатов, которые в свою очередь, выдвигают кандидатов партии, которые принимали участие в выборах. Во всяком случае, так было в теории. Что касается практики, то в Палермо члены партии не обладали властью, поскольку та находилась в руках Джойи. Во время его руководства организационным отделом членством в партии наделялись всякого рода друзья, родственники и даже покойники. Прибегали и к выписыванию имен из телефонной книги. Чем больше членов партии состояло в местном отделении, тем больше делегатов оно могло отправить на конференцию. Другими словами, чем большим количеством членов партии мог похвастаться начальник местного отделения, каким был Джойя, тем большие полномочия он мог передать наверх, главе национальной фракции ХД, каким был Фанфани. Невероятный рост численности отделения Палермо стал причиной того, что впоследствии сицилийское отделение ХД и Фанфани оказывали беспрецедентное влияние на всю партию. (Маленький университетский профессор из Тосканы шесть раз занимал пост премьер-министра.)

Вся та власть, которой обладал «вице-король» Джойя внутри обновленного отделения ХД на Сицилии, сама по себе ничего не значила. Она имела значение лишь когда партия могла распределять должности, лицензии, дотации и другие материальные блага, доступ к которым получал тот, кто держал под контролем рычаги местного и регионального управления. Сцена для драмы под названием «Разорение Палермо» была подготовлена, и вскоре на ней появились два ее главных злодея: Вито Чианчимино и Сальво Лима. Оба в 1956 году впервые были избраны в городской совет Палермо и оба поддерживали Джойю. Именно они превратили «макаронную политику» в «политику бетона».

Как личности Чианчимино и Лима представляли собой полную противоположность друг другу. Чианчимино родился в Корлеоне, в семье парикмахера. Обладая яркой внешностью, он был заносчив, груб и честолюбив. На фотографиях, сделанных в эпоху «разорения Палермо», мы видим самоуверенного человека в элегантном костюме-тройке и ярком галстуке, с гладко зачесанными назад волосами и темной ниточкой усов. Сын муниципального архивариуса Лима получил диплом юриста и начинал свою трудовую деятельность в Банке Сицилии. У него были глаза навыкате и вьющиеся волосы. В отличие от худощавого, грубого и язвительного Чианчимино он был круглолиц, изворотлив и обладал изысканными манерами.

Несмотря на то, что и Чианчимино, и Лима состояли в той фракции ХД, которую возглавлял Фанфани, каждый из них имел собственные связи с мафией. Именно поэтому Томмазо Бушетта по-разному оценивает каждого из них. Так, вспоминая Чианчимино, он называет его «нахальным корлеонским казнокрадом», который заботился лишь о собственных интересах и об интересах «людей чести» из родного города. Являясь давним оппонентом корлеонцев, Бушетта передал Лиме те голоса избирателей, которыми мог распоряжаться. Эти двое никогда не были в дружеских отношениях и оба отличались немногословностью. В основе их деловых взаимоотношений лежало то, что Бушетта называл «взаимоуважением и искренней сердечностью». Зная, что Бушетта является страстным почитателем оперы, Лима заботился о том, чтобы у него всегда были билеты в Театро Массимо.

Чианчимино и Лима превратили скромный на первый взгляд пост начальника муниципального управления общественных работ в инструмент для прикрытия самых бесстыдных финансовых махинаций. Между 1959 и 1963 годами, то есть в самый разгар строительной лихорадки, когда Лима и Чиан-чимино заправляли делами управления общественных работ, городской совет выдал 4205 разрешений на строительство домов. Восемьдесят процентов этих разрешений получили пять человек. В то время экономика Палермо в значительной степени зависела от строительства, финансируемого из государственных фондов. Поэтому огромная доля городских средств прошла через руки тех самых пяти человек.

Но они не были, как это можно предположить, строительными магнатами общегосударственного масштаба. На самом деле их вообще не существовало. Управлению общественных работ предложили предоставлять лицензии только тем инженерам-строителям, которые обладали квалификацией, необходимой для выполнения работ. Впрочем, кое-кто обратил внимание на правило, установленное в 1889 году, то есть еще до введения требований, предъявляемых к современному гражданскому строительству. Согласно этому правилу компании, получившие лицензию на строительство, должны были иметь в своем составе «бригадира каменщиков» или «квалифицированного подрядчика». У совета имелись списки утвержденных на эти должности лиц. Имена всех пятерых держателей основного пакета лицензий на строительство входили в список, составленный еще до 1924 года. И все же имелись веские причины считать, что указанные ими квалификации фальшивы. Оказалось, что один из этих пятерых был торговцем углем. Другой, хотя и был прежде каменщиком, но впоследствии устроился работать швейцаром и дворником в одном из многоквартирных домов, за строительством которых он якобы наблюдал. На допросе он показал, что всего-навсего выполнял просьбы друзей, чтобы не усложнять себе жизнь. Он подписывал лицензии, оказывая тем самым дружеские услуги. С точки зрения «друзей», а не политических деятелей, разорение Палермо начали мафиози, которые теперь столь же пристально наблюдали за строительными площадками, как в прежние времена за лимонными рощами. Вандализм и воровство могли остановить любой строительный проект, если таково было пожелание босса местной мафии. Вторым объектом влияния мафии была многочисленная армия мелких субподрядчиков, поставлявших рабочую силу и строительные материалы. Даже если бы Лимы и Чианчимино не существовало, политикам и строительным компаниям пришлось бы для обеспечения своих потребностей договариваться с мафией. На следующем, более высоком уровне находились крупные строительные дельцы, составлявшие единые «коррумпированные сети» со своими друзьями, родственниками, зависимыми от них отдельными людьми и целыми коллективами. Такие сети становились тем обширнее, чем больше связей они пытались установить среди местных политиков, муниципальных чиновников, юристов, полицейских, строительных подрядчиков, банкиров, бизнесменов и мафиози.

В центре этих сетей находились Джойя, Лима и Чианчимино. Метод «младотурков» был методом тщательно продуманного строительного хаоса, что подтверждает история плановой застройки Палермо.

Она началась в 1954 году, и часто казалось, что ее вот-вот завершат. Так было и в 1956, и в 1959 году. Сотни поправок принимались в ответ на призывы горожан, многие из которых были либо политиками ХД и мафиози, либо их родственниками и сотрудниками. План городского строительства был окончательно утвержден в 1962 году. Но к тому времени управление общественных работ уже выдало множество лицензий, исходя из варианта 1959 года. Во многих районах города, которые застраивались по этому плану, уже стояли многоквартирные дома. Даже после 1962 года люди, имевшие доступ к Джойе, Лиме и Чианчимино, могли добиться внесения изменений в план застройки или даже нарушений этого плана. Только однажды поступило распоряжение разрушить незаконно построенное здание, но ни одна компания не посмела взяться за такую работу.

Следует признать, что упомянутые методы были в известной степени гениальны. План городской застройки, если рассматривать его как свод положений, определявших, кому выдаются разрешения, должен был предотвращать случаи незаконного строительства. Однако при Лиме и Чианчимино план использовался только для того, чтобы политики могли без помех прибегать к исключительному праву разрешать незаконное строительство. Все итальянцы слишком хорошо знакомы с этим горьким парадоксом: чем строже правило, тем выше цена, которую может потребовать политик за обходной путь.

Помимо прочего присутствовал и фактор страха. Представление о том, какой страх мог внушать «нахальный корлеонский казнакрад» Чианчимино, дает дело Пекораро. В августе 1963 года Лоренцо Пекораро, обладавший правами компаньона в одной строительной фирме, направил письмо главному прокурору Палермо, в котором обвинил Чианчимино в коррупции. Причиной стал отказ Чианчимино выдать компании Пекораро лицензию на строительство. В то же самое время разрешение начать строительство на прилегающем участке было выдано компании «Сисилкаса», несмотря на то, что это разрешение во многом нарушало план городской застройки.

Компания Пекораро решила подобраться к Чианчимино через посредника, в роли которого выступил босс мафии того района, где планировалось строительство здания. Казалось, такой подход приносит результаты: Чианчимино пообещал выдать лицензию. Но затем случилась задержка, вызванная забастовкой работников городского совета. К тому времени, когда она закончилась, Пекораро, по каким-то неизвестным причинам, лишился поддержки мафии. Между тем Чианчимино тоже перешел к новой тактике: исполнительным директорам компании Пекораро было сказано, что они могут получить лицензию только в том случае, если дадут крупную взятку фирме «Сисилкаса».

В своем письме следственному судье Пекораро назвал имя свидетеля, который утверждал, что Чианчимино является тайным компаньоном «Сисилкаса». Кроме этого, Пекораро сообщил, что у него есть магнитофонная лента, на которой записано, как Чианчимино хвастается, что «Сисилкаса» подарила ему квартиру. На другой записи можно было услышать, как нотариус признается в том, что через него проходили крупные взятки, которые Чианчимино получал за выдачу лицензий. В период между получением лицензии фирмой «Сисил-каса» и отправкой письма прокурору были арестованы и обвинены в убийстве босс мафии и три компаньона фирмы «Сисилкаса».

Несмотря на все улики, судья, которому Пекораро направил свое письмо, не нашел оснований для судебного преследования. Только спустя год дело подверглось тщательной проверке со стороны парламентской следственной комиссии. Однако уже когда проверка осуществлялась, Лоренцо Пекораро направил следствию письмо, в котором утверждал, что ранее выдвинутые им обвинения против Чианчимино были «результатом ошибочных сведений». Более того, он заявлял, что слухи о злоупотреблениях Чианчимино исходят от людей, которые испытывают к обвиняемому личную неприязнь или являются его политическими оппонентами. В заключение Пекораро утверждал, что Чианчимино «всегда был примером порядочности и честности». На этом все и закончилось.

Чианчимино и Лима считались самыми одиозными политиками ХД того времени. Они быстрее всех прочих двигались по новой извилистой дороге, которая вела к богатству и влиянию. В течение десятилетий полчища продажных политиков превращали сицилийский филиал ХД в хаотическое мельтешение постоянных клиентов, группировок, всевозможных фракций, тайных альянсов и открытых междоусобиц. Даже опытные журналисты приходили в отчаяние, когда им приходилось во всем этом разбираться. В конце 1960-х годов один такой журналист решил сделать репортаж о человеке, которого он называл «ведущей персоной ХД». Войдя в новую палермскую квартиру этого политика, журналист обнаружил «украшенные мрамором интерьеры, полотна старых мастеров, мебель самых разнообразных стилей, старинные изделия из золота великолепной работы и в превосходном состоянии, стеллажи с ювелирными изделиями, монетами, археологическими находками, бесценные распятия из слоновой кости, случайно оказавшиеся в компании пузатых Будд из нефрита. Я был так ошеломлен, словно наткнулся на груды награбленного каким-то корсаром богатства. Интересующая меня персона была облачена в длинный халат и лобызалась с руководителями избирательной кампании, которые приехали из провинции. Это был тот же человек, с которым я познакомился в начале его политической карьеры, когда он был беден, как Иов. Я не мог не задать себе вопрос: благодаря какому волшебству поток золота хлынул на него со всех сторон?»

Властью, которую Чианчимино и Лима, как и прочие, присвоили себе еще в 1950-е годы, они пользовались на протяжении нескольких десятилетий. Чианчимино арестовали только в 1984 году, и лишь в 1992 году он был признан виновным. Этот человек стал первым политиком, которого осудили по обвинению в сотрудничестве с мафией. Двенадцатого марта того же года Сальво Лима, который в то время был членом Европейского парламента, стал жертвой более расторопной системы правосудия: его застрелили у собственного дома в Монделло – курортном предместье Палермо. Неизвестно, был ли Лима на самом деле «человеком чести», как утверждали некоторые мафиози-отступники. Бушетта считал, что это маловероятно, но утверждал, что отец Лимы был членом клана, который контролировал центральную часть Палермо. Так или иначе, ни у кого не вызывает сомнений тот факт, что именно бывшие друзья Лимы виновны в столь внезапном финале его политической карьеры.

Когда речь идет об истории мафии, всегда возникают вопросы, которые имеют отношение к Италии в целом. Например, почему итальянское общественное мнение не выразило должного возмущения по поводу того, что творилось на Сицилии и в обширных районах Южной Италии? Быть может, тогда власти попытались бы что-то предпринять. Едва ли нужно пояснять, что причины такого молчания связаны с властью и деньгами.

В самые бурные годы эпохи «разорения Палермо» произошло итальянское экономическое чудо. В конце 1950-х – начале 1960-х годов экономика страны вступила в эпоху массового промышленного производства. Огромные финансовые средства попадали в руки «младотурков» юга Италии. Эти средства изымались из резко возросших доходов предприятий Северной Италии, расположенных в Генуе, Турине и Милане. Однако большой бизнес не собирался протестовать против таких потерь. Владельцами многих крупных строительных компаний были северяне. Промышленности Северной Италии был необходим рынок Юга, который она собиралась насытить потребительскими товарами. Большая часть тех денег, которые в изобилии сыпались на Палермо и Неаполь, возвращались на материк, где на них покупали радиоприемники, холодильники, мотороллеры и автомобили. Что касается политических выгод, электорат, которым располагали христианские демократы на юге страны, помогал им не допускать к власти коммунистов. Десятилетиями многие итальянцы предпочитали следовать принципу, который в 1970-е годы провозгласил один известный правый журналист: «Держи нос по ветру и голосуй за ХД».

Разумеется, христианские демократы всегда могли рассчитывать на поддержку церкви, рука об руку с которой они прошли через все испытания 1950-х и 1960-х годов. Начиная с 1946 года и вплоть до своей смерти в 1967 году Эрнесто Руффини оставался кардиналом-архиепископом Палермо. Именно при нем преступная слепота, которую проявляла сицилийская церковь по отношению к реально существующей организованной преступности и политической борьбе, достигла полного абсурда. Руффини был родом из северо-итальянского города Мантуя, но, учитывая его беззаветную любовь к Сицилии, можно сказать, что он был в большей степени сицилийцем, чем любой коренной островитянин. Руффини полагал, что вера здесь глубже, чем личные убеждения, поскольку на острове она своими корнями уходила в крестьянские обычаи и по этой причине проникала в политическую жизнь. Как ни одно другое место в мире, Сицилия соответствовала идеалам христианского общества. Для Руффини понятия «сицилиец» и «верующий» были неразделимы. Если миссия итальянцев состояла в том, чтобы донести слово церкви до всего мира, то у сицилийцев была особая миссия: в то время как Север идет на уступки материализму, счастливый остров веры должен подать пример и стать бастионом на пути мамоны, марксизма и масонов. Короче говоря, Руффини представлял себе совершенно сказочную картину мира.

Кардинал-архиепископ испытывал праведный ужас перед коммунизмом и объявил, что мафия – не более чем порождение коммунистической тактики запугивания. Еще в 1947 году, после того как банда Сальваторе Джулиано расстреляла семьи крестьян Портелла делла Джинестра, кардинал отправил папе послание, в котором объяснял, что никоим образом не одобряет насилие, с какой бы стороны оно не исходило, и что сопротивление и мятеж неминуемы благодаря проискам коммунистов с их запугиваниями, ложью и коварными интригами, с их антиитальянскими и антихристианскими теориями. Перед всеобщими выборами 1953 года он объявил «прямой обязанностью» верующих проголосовать за ХД. Более того, кардинал заявлял, что отказ голосовать против «нависшей угрозы, которую представляют собой враги Иисуса Христа», является смертным грехом. Несмотря ни на это предостережение, ни на пять лет пребывания христианских демократов у власти, процент сицилийцев, отдавших свои голоса за партию ХД, резко сократился. Если прежде он приближался к 48 процентам, то в 1953 году едва превысил 36 процентов. На острове явно увеличилось количество смертных грешников.

Именно тогда начался период стремительных социальных перемен, которые с точки зрения людей, подобных Руффини, представляли собой длинную вереницу катастроф. «Воинствующая ересь» коммунизма распространялась по некоторым районам Италии через обширную сеть кооперативов и жилищно-строительных ассоциаций. Подъем экономики, происходивший в 1950-е и 1960-е годы, сорвал с насиженных мест многих крестьян Юга, которые уехали работать на стройплощадки и фабрики Генуи, Турина и Милана. Даже церковная и государственная цензура не могла противостоять Голливуду, который обучал молодых людей безнравственности и потребительству.

Но главная проблема состояла в том, что партия христианских демократов, этот избранный Святой Церковью авангард непримиримой борьбы с безбожным движением левых, казалось, просто не доживет до того момента, когда пробьет час исполнить возложенную на нее высокую миссию. Дезорганизация ХД, постоянные межфракционные стычки и легкомысленное обращение с государственными деньгами вызывали осторожную критику даже со стороны церковников высших рангов. Более того, после неудачи на выборах 1953 года ХД, чтобы остаться во власти, была вынуждена положиться на непрофессиональных союзников, примыкавших к ней как справа, так и слева. Некоторые из фракций пытались уговорить социалистическую партию выйти из союза с коммунистами. В 1963 году социалисты (наряду с христианскими демократами) впервые приняли участие в формировании правительства. В то же самое время в недрах ХД, которая пыталась научиться управлению современной капиталистической экономикой, набирали силу элементы, которых Церковь называла «либералоидами» и «агностиками» свободного рынка.

Несмотря на все эти перемены, Руффини продолжал оказывать поддержку ХД, а точнее, продолжал свою неустанную борьбу, целью которой было удержать современный мир в состоянии застоя. Но он не мог постоянно делать вид, что не замечает существования мафии. В Вербное воскресенье 1964 года кардинал Руффини обратился к пастве с пасторским посланием, озаглавленным «Истинное лицо Сицилии». Это послание стало первым за девяносто девять лет молчания официальным заявлением церковной иерархии, в котором церковь ясно и недвусмысленно выразила свое отношение к мафии. «Истинное лицо Сицилии» осуждало злодейский заговор средств массовой информации с целью опорочить остров. У этого заговора было три составляющих. Первые две – самые почитаемые фигуры, с именами которых в 1950-е и 1960-е годы ассоциировалось представление о Сицилии: Данило Дольчи, которого называли сицилийским Ганди и ненасильственная кампания которого привлекла внимание к тяготам жизни рыбаков и крестьян Западной Сицилии; а также романист-аристократ Джузеппе Томази ди Лампедуза, автор книги «Леопард» (1958), в которой он сочувственно и с печалью излагает историю острова. Третьей составной частью наступления средств массовой информации на Сицилию была мафия, которая, как считал Руффини, ничуть не отличается от преступников, которых можно найти и в других районах Италии, и во всем мире.

От всех других боссов, возглавлявших пять мафиозных кланов Нью-Йорка, Джузеппе Бонанно по прозвищу Банан отличался самым продолжительным сроком пребывания на этом посту. Родившийся в 1905 году в крошечном приморском городке Кастелламаре дель Гольфо, он еще в 1920-е годы сбежал из находившейся под властью Муссолини Италии. В Америке он вместе со своим приятелем-кастелламарцем Сальваторе Маранцано боролся против Джо Босса Массериа. После того как в 1931 году Счастливчик Лучано «умиротворил» нью-йоркскую мафию, Джо Бонанно стал главарем своего клана. На протяжении более трех десятилетий он возглавлял клан Бонанно, деятельность которого была сосредоточена в Бруклине. Пока он находился у власти, этот клан оставался самым сицилийским из всех кланов Нью-Йорка. Сицилийский диалект всегда считался языком избранных; сам же Бонанно всегда с трудом переходил на него с английского. Как и Маджадино из Буффало, с которыми Джо состоял в кровном родстве, возглавляемый им клан поддерживал тесные связи с мафией в Кастелламаре дель Гольфо.

В 1983 году Джо Банан опубликовал книгу «Человек чести», представлявшую собой написанную с его слов биографию. На протяжении всей книги он делает нелепые попытки оправдать свои действия ссылками на «традиции», под которыми подразумевает мафию. Одна из наиболее интересных глав повествует о том, как в октябре 1957 года босс бруклинской мафии на несколько недель вернулся туда, откуда брали начало его «традиции». Его отчет о том, что он называет отпуском на Сицилии, изобилует набившими оскомину стенаниями по поводу освященного веками сицилийского культа семейных отношений и самоуважения. Эта книга о возвращении Бонанно к «корням», в тот маленький мир, который он покинул, отправившись на поиски свободы и удачи. По прибытии он выразил итальянцам свое восхищение их «умением жить» и «безграничной сердечностью». Он проявил еще большую проницательность, когда назвал итальянскую государственную машину «ужасной». Его отношение к Италии иллюстрирует эпизод, когда он впервые ступил на итальянскую землю в римском аэропорту, где был приятно удивлен тем, что для него приготовили красную ковровую дорожку и что его встречал член партии ХД, министр зарубежной торговли, который тоже был выходцем из Кастелламаре. «Разве не удивил бы столь пышный прием моих друзей в ФБР?» – прокомментировал этот эпизод Бонанно. И хотя нет достоверных подтверждений этой истории, тот, кто знаком с сицилийским филиалом ХД, ничуть не удивился бы, окажись она подлинной. В Палермо этот крупный мафиози сразу же попал в руки группы местных сановников и «людей чести», с гордостью демонстрировавших ему великолепные новые автодороги и здания офисов, которые как грибы вырастали по всему городу. Наверное, нет ничего удивительного в том, что эти первые картины «разорения Палермо» не вошли в число наиболее ярких эпизодов его отпуска.

Читая вздорную книгу Бонанно, невозможно представить, что на самом деле его отпуск на Сицилии оказался поворотным моментом для всей Коза Ностры, группировки которой действовали по обоим берегам Атлантики. Ведь именно тогда американские мафиози предоставили своим сицилийским братьям право на незаконную торговлю героином. Не менее важным является и то обстоятельство, что как раз во время поездки Бонанно сицилийская мафия создала «Комиссию» по образцу той, что была учреждена в Нью-Йорке в самом конце войны кастелламарцев. Эти два тесно связанных друг с другом факта определили направление, по которому мафии предстояло двигаться в течение следующих четырех десятилетий. Все, что произошло до и после беспрецедентных актов насилия, имевших место в 1980-е годы и в начале 1990-х, было предрешено во время визита Джо Банана на Сицилию.

Сохранилась лишь часть сведений о том, что произошло во время этой поездки, но и эти обрывки наводят на размышления. Чтобы понять смысл свидетельств, надо искать ответ не на вопрос «что», а на вопрос «почему». Именно в этом заключается сложность проблемы. Перед нами один из тех случаев, когда итальянские историки мафии сочли за необходимость «натянуть над доступными фактами покрывало обоснованных гипотез». В результате возникла смесь знаний и предположений, служащая единственной цели: проникнуть внутрь политического механизма Коза Ностры. Слово «политика» имеет важное значение, и пользоваться им следует весьма аккуратно. Если согласиться с тем, что участие Коза Ностры в операциях с героином было чисто коммерческим, то создание Комиссии внутри мафии представляло собой эквивалент конституционной политики. Для неитальянцев нет ничего скандального в том, чтобы именовать мафиози бизнесменами. В кино уже стало расхожим штампом изображать босса мафии в виде этакого зловещего аналога исполнительного директора компании. Но даже за пределами Италии писатели все еще весьма неохотно используют слово «политика» применительно к махинациям убийц и воров. Однако, как выяснили те, кто десятилетиями изучал сицилийскую мафию, находясь на ее родине, использование любого другого слова не позволит в полной мере раскрыть сущность Коза Ностры. Ведь сицилийская мафия проводит политику в буквальном смысле этого слова. Сегодня судьи неустанно повторяют, что Коза Ностра будет разгромлена только тогда, когда всем станет ясно, что она является теневым государством, политическим органом, который иногда оказывает противодействие государству, иногда низвергает его, а порой и пребывает внутри структур государственного управления.

Во время палермского этапа своей длительной поездки по Сицилии Джо Бонанно посетил расположенный у самого моря ресторан «Спано», где за обильным, продолжавшимся пять часов ленчем встретился с Томмазо Бушеттой. Во всяком случае, Бушетта утверждал, что такая встреча состоялась. В то время Бушетта, будущий «босс обоих континентов» и вошедший в историю отступник мафии, был всего лишь подающим надежды рядовым членом. Поэтому вполне естественно, что встреча в «Спано» произвела на него гораздо большее впечатление, чем на Джо Банана, который не удосужился даже упомянуть о ней в своих воспоминаниях об отпуске. Бушетта, напротив, весьма эмоционально вспоминал о «восхищении», которое он испытывал во время дружеской беседы с этим «выдающимся, утонченным и наделенным особым умом» человеком. Очевидно, Бушетта нашел себе образец для подражания.

Оставив в стороне пропасть, которая разделяла Бушетту и Бонанно с точки зрения занимаемого каждым из них положения внутри мафии, отметим, что их воспоминания тоже во многом отличаются. К тому времени, когда Бушетта стал рассказывать о своей жизни, он уже был pentito, находившимся под охраной государства. А когда Джо Банан в 1983 году поведал свою историю, он лишь частично отошел от дел. По этой простой причине воспоминания Бушетты представляются гораздо более правдоподобными. (Впрочем, следует заметить, что власти США настолько серьезно отнеслись к «Человеку чести», что вызвали его автора на большое жюри.)

Показательным, хотя едва ли удивительным, является тот факт, что в своих мемуарах оба мафиози оставили одинаковый и весьма значительный пробел в том месте, где следовало бы рассказать о наркотиках. Джо Банан настаивал, что никогда не имел дела с наркотиками, что они совершенно чужды его «традициям». У Бушетты вызывало язвительную усмешку предположение, что визит Бонанно на Сицилию был каким-то образом связан с героином. Оба они откровенно лгали, но причины, заставлявшие их лгать, оказались более интересными, чем могло показаться на первый взгляд. Это вовсе не была попытка преступников обелить себя.

Бушетта, несомненно, более изобретательный лжец, нежели его итало-американский кумир. До самой смерти он продолжал настаивать на том, что ему никогда не приходилось зарабатывать на наркотиках. Противореча самому себе, Бушетта также утверждал, что «в Коза Ностре нет человека, который не был бы связан с торговлей наркотиками». Эти утверждения носили все отличительные признаки той расчетливой лжи, которой особенно хорошо владели сицилийские «люди чести». На самом деле эти признаки настолько очевидны, что, вероятно, их намеренно не скрывают. Бушетта пытался убедить следствие в том, что любой, кто знает, как его разоблачить (например, судья Фальконе), должен достаточно хорошо понимать не только то, что он лжет, но и то, что он не готов сообщить нечто большее относительно весьма важной темы. Ложь была настолько беззастенчивой, что ему приходилось окружать ее дополнительным «санитарным кордоном», чтобы вирус недоверия не лишил правдоподобия остальную часть его показаний.

Эта ложь стала необходимой потому, что в тот момент, когда Джо Банан выходил из самолета в Палермо, американская Коза Ностра стояла на распутье. Ей требовалось определить приемлемую степень противозаконности. Американская мафия всегда работала практически в открытую в таких сферах, которые были «самую малость» противозаконны и, следовательно, не могли стать причинами затруднений для ее политических друзей. (Такими сферами были, например, торговля спиртным во время «сухого закона» или разнообразный рэкет). К числу таких сфер относились и азартные игры. В 1940-е и 1950-е годы организованная преступность вложила большие деньги в стремительно расширявшуюся в пустыне «Мекку» Лас-Вегаса. Теми же принципами полулегальности мафия руководствовалась, вторгаясь в сферу трудовых отношений. Она предлагала работодателям услуги по срыву забастовок или работала с профсоюзами и вымогала деньги как у рабочих, так и у работодателей. С другой стороны, Коза Ностра не слишком высовывалась из-под защитной крыши легальных учреждений и могущественных группировок высшего света.

Совсем другое дело наркотики. В 1950 году сенатор-демократ от штата Теннесси Эстес Кефовер ознакомился с предупреждением Федерального бюро по борьбе с наркотиками, в котором говорилось, что мафия располагает международной сетью наркоторговли. В 1951 году по телевидению транслировались слушания возглавляемого Кефовером Специального комитета при Сенате по расследованию преступлений в сфере торговых отношений между штатами. Американцы стали свидетелями того, как в ходе проводимого Кефовером дознания десятки мафиози ссылались на Пятую поправку к Конституции. Бывший бутлегер и король нью-йоркских игровых автоматов Фрэнк Костелло прятал лицо от камеры, но многие телезрители запомнили его «пляшущие руки», он сопровождал жестикуляцией свои изворотливые объяснения по поводу того, в чем заключаются его деловые интересы.

Слушания в комитете Кефовера привели к тому, что американцы вновь начали испытывать страх перед мафией – страх, который последний раз охватывал нацию почти полстолетия назад, во времена лейтенанта Джо Петросино и «дела о трупе в бочке». На сей раз страх, внушаемый мафией, и нездоровый интерес к ее деятельности усугублялись тем, что речь шла о наркотиках. Шумная политическая кампания сопровождалась публикациями в прессе. Один писатель, вдохновленный расследованием Кефовера, назвал мафию «величайшей в истории угрозой нравственности» и «главным источником всей мировой преступности». В послевоенные годы Америка вступила в длительный период увлечения мафией.

Из-за преувеличений и явных домыслов, характерных для вновь охватившего американцев страха перед мафией, и несмотря на то, что директор ФБР Эдгар Гувер по-прежнему отказывался верить в существование мафии, последствия слушаний в комитете Кефовера оказались весьма неприятными для «людей чести». В 1956 году федеральное правительство приняло закон о контроле за наркотиками, предусматривавший максимальное наказание в виде сорока лет тюремного заключения за преступления, связанные с наркотиками. По оценкам американской полиции, к тому времени когда Джо Банан приехал на Сицилию, чтобы, как он выразился, «раскрутиться», каждый третий член его клана был арестован по обвинению в торговле наркотиками. Другие нью-йоркские кланы понесли еще более тяжелые потери. Сообщалось, что клан Луккезе лишился шестидесяти процентов своего состава.

Как позже объясняли Бушетта и Бонанно, в ответ на эти суровые меры руководство американской мафии ввело запрет на сделки с наркотиками. (Оба они также настаивали на том, что этот запрет нарушали другие мафиози, а сами они его соблюдали. Подобные утверждения представляется совершенно невероятными.) Сообщения из множества других источников подтверждают, что мафия действительно проводила такую политику; каждый из этих источников также указывает, что это правило регулярно нарушалось. На самом деле запрет был только видимостью, с помощью которой мафия желала публично дистанцироваться от операций с «наркотой». Но эта мера подарила ей лишь временную передышку.

Дела пошли еще хуже, когда в 1956-1957 гг. из объятий Коза Ностры выскользнула Куба, важнейшая перевалочная база наркоторговли. Погрязшая в коррупции, жестокая диктатура Батисты разваливалась под ударами возглавляемых Фиделем Кастро и Эрнесто Че Геварой партизан, которые действовали в горах Сьерра-Маэстра. Партизанская война получила широкую огласку. В 1958 году американцы лишили Батисту военной помощи, и в январе следующего года Кастро вошел в Гавану.

Вполне понятно поэтому, почему в 1957 году Джо Банан решил снова «раскрутиться» на Сицилии. Чтобы получать прибыль с торговли наркотиками, его организации требовалось соблюдение трех условий: надежный источник рабочей силы, партнер, которому она могла бы доверить дело, ставшее слишком опасным, чтобы принимать в нем непосредственное участие, и новая перевалочная база.

В 1950-е годы Коза Ностра в гораздо большей степени контролировала территорию Сицилии, нежели Соединенных Штатов – отсюда и восхищение Бонанно тем пышным приемом, который ему устроили на Сицилии. Но притягательность Италии не ограничивались ее «ужасно податливой» государственной машиной. Эта страна отличалась весьма незначительным уровнем потребления наркотиков, следовательно, данная проблема здесь не имела никакого политического значения. Более того, поскольку сицилийские «люди чести» занимались контрабандой сигарет и перемещались по всему Средиземноморью, им вовсе было не в тягость, оказавшись на юге Франции, прихватить оттуда очищенный героин. К тому же, на западный берег Атлантики надвигалась очередная волна сицилийских эмигрантов, перевозивших свои пожитки в дорожных чемоданах, которые были превосходным средством транспортировки наркотиков. Единственной причиной, не позволившей Джо Банану отправиться в отпуск раньше, были слушания в комитете Кефовера, которые привели к разрыву трансатлантических контактов «на высшем уровне» между двумя ветвями мафии.

За четыре октябрьских дня 1957 года Джо Банан провел в палермском отеле «Гранд Отель де Пальмес» целый ряд встреч с сицилийскими и американскими мафиози. Это здание считалось лучшей в городе гостиницей; изначально оно принадлежало семейству Уитейкеров и только потом его перестроили в отель, где, кстати сказать, зимой 1881-1882 гг. Рихард Вагнер писал оркестровку к своей последней опере «Парсифаль». Ныне в «Отель де Пальмес» останавливается большинство итальянских журналистов, приезжающих в Палермо, чтобы осветить в печати самое «свежее» преступление мафии или очередной суд над членами этой преступной организации.

Хотя сведений из первых рук о встречах Бонанно не имеется (полиция мало интересовалась тем, что происходит в отеле), мы располагаем списком гостей, который представляв ет собой весьма поучительное чтение. Среди тех, кто посещал роскошный номер Бонанно, были его consigliere Камилло Кармине Таланте и другие влиятельные члены Бруклинского клана, в том числе Джованни Джон Бонвентре и первый заместитель Бонанно Фрэнк Гарофало, который летом находился в Кастелламаре дель Гольфо. Кроме того, в состав американской делегации входили влиятельные члены клана Маджадино из Буффало, а также Счастливчик Лучано, который после того, как его в 1946 году выдворили из США, жил в Неаполе. Наиболее важным представителем сицилийской стороны был глава клана Кастелламаре дель Гольфо, члены которого приходились родственниками Джо Банану и семейству Маджадино из Буффало. Других присутствующих также связывали тесные трансатлантические узы.

Некоторые предлагали, чтобы на этих встречах присутствовал и Бушетта, который впоследствии категорически (что внушает подозрения) отрицал даже то, что встречи вообще имели место. Был он там или нет, не столь важно: имена тех, кто присутствовал наверняка, дают весьма ясное представление о том, какого рода встречи там проводились. Собрание в «Отель де Пальмес» восстановило связи между большинством американских кланов сицилийской мафии и большинством сицилийских кланов американского филиала. Другими словами, это были вовсе не переговоры между американской и сицилийской мафией. Скорее, это было деловое совещание, а не дипломатическая встреча. И в деловой повестке дня значились наркотики. В 1957 году участие сицилийской мафии в американской торговле наркотиками отнюдь не казалось чем-то неслыханным. Еще в 1920-е годы морфий провозили в ящиках с апельсинами и лимонами. Ник Джентиле упоминает о том, как наркотики доставлялись в Штаты вместе с партиями сыра, масла, анчоусов и других сицилийских продуктов. Фирма «Маttа Mia Importing Company», принадлежавшая боссу нью-йоркской мафии Джо Профачи, была одним из многих коммерческих фасадов, скрывавших торговлю наркотиками. Однако систематические аресты торговцев и изъятия партий наркотиков, состоявшиеся уже после сицилийского отпуска Бонанно, показывают заметное усиление роли сицилийской мафии в наркоторговле и свидетельствуют о гораздо более тесном сотрудничестве между преступными группировками обоих берегов Атлантики. Решения, принятые среди красных ковров и позолоченных зеркал «Отель де Пальмес», имели вполне конкретные последствия. Как позднее заметил министр юстиции США, каждый, кто присутствовал на этих встречах, стал «звездой, оставившей свой след в наркобизнесе». Для «людей чести» транспортировка героина сделалась новым, трансатлантическим видом спорта.

Среди приглашенных на встречу в «Отель де Пальмес» был человек, выделявшийся среди прочих, словно жаба среди болотной ряски. Это был Джузеппе Дженко Руссо – та самая «Джина Лоллобриджида», которая однажды облегчилась на виду у молодого и недоверчивого Томмазо Бушетты. К тому времени Дженко Руссо уже стал преемником дона Кало Виццини, его власть распространялась на центральную часть Сицилии, и теперь он незаслуженно пользовался репутацией «босса из боссов» всей сицилийской мафии. Бушетта поясняет, что в то время такого поста просто не существовало, но даже имейся он в наличии, его никак не мог бы занять «человек чести» из захудалого Муссомели. Вероятно, Дженко Руссо присутствовал на встрече лишь потому, что один из приглашенных на нее американских мафиози приходился ему дальним родственником. Дженко Руссо не пользовался влиянием в Палермо, и тем более в Нью-Йорке, и поэтому не мог участвовать в дискуссии, которая состоялась в «Отель де Пальмес». Однако, очутившись в столь двойственном положении, он сумел привлечь внимание собравшихся на политической проблеме, которая была представлена на рассмотрение вместе с деловыми предложениями Джо Банана. Руссо поведал почтенному собранию, что слышал в холле знаковую фразу: Quannu ci sunu troppi cani sopra an ossu beato cniddu chi po stari arrassu – «Когда слишком много собак бросаются за одной костью, лучше отойти в сторону». Проще говоря, продолжил он, проникновение на североамериканский рынок героина в тех масштабах, в каких планирует Джо Банан, неизбежно приведет к соперничеству.

Как раз для того, чтобы урегулировать это соперничество, внутри мафии была создана специальная Комиссия. Хотя Томмазо Бушетта упорно обходит молчанием все, что связано с наркотиками, он подробно рассказывает о том, как возникла идея создания Комиссии. Бушетта сообщает, что с момента падения фашизма и до 1957 года обмен информацией внутри сицилийской Коза Ностры был весьма интенсивным, но не централизованным. Маленькие группы особо влиятельных «людей чести» из разных кланов встречались друг с другом, чтобы в характерной для них краткой, иносказательной манере обсудить насущные вопросы. Решения принимались медленно, лишь после неоднократных консультаций.

В ходе таких вот иносказательных дискуссий и было принято решение создать Комиссию. Именно в ресторане «Спано», где Бушетта обедал с Джо Бананом, он услышал, как тот предлагает создать Комиссию трем или четырем сидевшим вокруг него сицилийским мафиози. Вероятно, эти мафиози были далеко не первыми, с кем Бонанно обсуждал свою идею; вероятно, она многим пришлась по вкусу. Соглашение было достигнуто, и Бушетте поручили его исполнение. Ему помогали два молодых мафиози, которым суждено было сыграть важнейшую роль в предстоящей истории Коза Ностры, – Гаэтано Тано Бадаламенти, помощник босса Чинизи (эта группировка имела тесные контакты с кланом Детройта), и Сальваторе Греко по прозвищу Птенчик (прозвище он получил благодаря своему тщедушному телосложению). Птенчик был из той ветви семейства Греко, которая заправляла в Чиакулли. Ему удалось пережить междоусобную войну 1946-1947 гг. Все троим предстояло стать крупными наркоторговцами.

Эта «конституционная рабочая группа» из трех человек (Бушетта, Бадаламенти и Птенчик Греко) установила для Коза Ностры новые основополагающие правила. В каждой провинции Сицилии надлежало создать свою Комиссию. (Только в 1975 году на острове была создана Региональная, или Межпровинциальная Комиссия). Поскольку в провинции Палермо насчитывалось слишком много кланов (около пятидесяти), создать такой консультативный орган, в котором каждый из них имел бы собственное представительство, было вряд ли возможно. Поэтому требовался промежуточный уровень mandamento (районный), объединявший три соседних клана, которые избирали одного представителя от своего mandamento, а этот представитель получал место в Комиссии. Чтобы избежать сосредоточения слишком большой власти в руках небольшой группы людей, было запрещено совмещать посты главы клана и представителя в Комиссии. Важнейшей функцией Комиссии должно было стать принятие решений о физическом устранении того или иного мафиозо.

Таким образом, Палермская Комиссия вовсе не была советом директоров компании, осуществляющей международную торговлю героином. Фактически она представляла собой тщательно продуманный представительский аппарат и скорее являлась производным политики, нежели бизнеса, а значит, в ней не было ничего существенно нового. Благодаря докладу Санджорджи ныне известно, что еще в конце девятнадцатого столетия мафиозные группировки Палермо проводили серии официальных консультаций и обладали системой единообразных судов. Так что, несмотря на все утверждения Бушетты и Бонанно, Комиссия не стала для мафии чем-то совершенно новым. Она лишь дала новый ответ на вопрос, старый, как сама мафия, – как совместить территориальный контроль с противозаконной торговлей. Создание Комиссии, вне всяких сомнений, имело эпохальные политические последствия, ведь, в сущности, она лишала боссов мафиозных кланов права решать, кому жить, а кому умереть.

Но почему подготовка сицилийской мафии к участию в наркоторговле привела к созданию тщательно продуманного конституционного механизма? Поиски ответа на этот вопрос, к решению которого вплотную подошли итальянские историки, заставляют обратиться к основам взаимосвязи между бизнесом и политикой внутри Коза Ностры. И здесь нам вновь помогут воспоминания Томмазо Бушетты, поскольку он до сих пор остается наиболее важным, хотя и не всегда объективным свидетелем. (Именно потому, что его показания крайне важны, он объективен далеко не всегда.)

Бушетта именует Комиссию «инструментом сдерживания и внутреннего примирения», «отличным способом уменьшить риск, которому подвергаются все мафиози». По тону это описание в значительной степени совпадает с представлением Бушетты о внутренней жизни мафии в целом. Он рассматривает Коза Ностру скорее как некое благородное братство, нежели как иерархию. В его представлении все «люди чести» – благородные личности, которых связывает взаимное уважение, а не повиновение главарю. «Все мы ощущаем, что являемся частью особой элиты», – говорит он. Именно такими ностальгическими представлениями навеян тот образ, который Бушетта пытается приписать себе. Он изображает себя этаким странствующим эмиссаром преступного мира. По сути его утверждения столь же далеки от реальности, как пропаганда политических партий. В действительности Бушетта имел веские причины желать, чтобы мафия приобрела те черты, которые она в итоге и приобрела. Эти причины станут понятны, если внимательно присмотреться к его карьере.

В основном Коза Ностра предлагает своим членам две разновидности карьерного роста: политический и коммерческий. «Человек чести» может совершить восхождение по карьерной лестнице теневого государства, поочередно занимая посты capodecina, consigliere, босса и далее. Либо он может развивать свои коммерческие способности. Выйдя за пределы территории своего клана и путешествуя по миру, он может воспользоваться непревзойденными возможностями международной криминальной сети. Бушетта, несмотря на то огромное уважение, каким он пользовался внутри Коза Ностры, никогда не поднимался выше ранга рядового члена, но всю свою жизнь постоянно путешествовал. Из этого следует, что он был типичным мафиози «второго пути», как и американский мафиози сицилийского происхождения Кола Джентиле.

Счастливчик Лучано представляет собой особый случай, поскольку на различных этапах своего жизненного пути он следовал то одним, то другим маршрутом. Перед тем как в 1936 году его посадили в тюрьму по обвинению в принуждении к занятию проституцией, он обладал территориальной властью. Лучано возглавлял то, что иногда называют синдикатом власти, то есть банду, которая на отведенной для нее территории взимала дань с легального и нелегального бизнеса. После того как в 1946 году Лучано выдворили из США, он отнюдь не обосновался на Сицилии, чего следовало ожидать от мафиози, родившегося на этом острове. Вместо этого он отправился в расположенный на материковой части Италии Неаполь, откуда руководил всеми видами противозаконной торговли, в том числе и торговлей наркотиками. До конца жизни он возглавлял то, что называется синдикатом предпринимательства, то есть противозаконную торговлю, но не был наделен властью, необходимой для контроля территории. Однажды какой-то мелкий неаполитанский воришка наглядно и в довольно резкой манере продемонстрировал недостатки такого положения, публично поколотив Лучано, который не сумел отомстить за нанесенное ему оскорбление.

Как «человек чести», который в большей степени связан с синдикатом предпринимательства, нежели с синдикатом власти, и скорее был наркоторговцем, чем политиком-рэкетиром, Бушетта был кровно заинтересован в ослаблении власти главарей кланов и в предоставлении большей коммерческой независимости отдельным мафиозо. В условиях всплеска незаконной торговли героином между Европой и Америкой такие честолюбивые молодые наркодельцы, как Бушетта, Бадаламенти и Птенчик Греко, не желали, чтобы им подрезали крылья боссы синдиката власти. При содействии Джо Банана была создана Комиссия, представлявшая собой по сути новый механизм управления. Но цель, которую преследовали ее отцы-основатели, заключалась не в том, чтобы централизовать контроль над мафией, а чтобы ввести в употребление всеобъемлющие правила, дававшие большую свободу каждому мафиозо. Предполагалось, что Комиссия сделает мафию более похожей на ассоциацию независимых «людей чести», то есть на идеал, каким тот грезился Бушетте.

Когда эта цель была достигнута, в начале 1980-х годов Комиссия превратилась в полную противоположность грез Бушетты. В конечном счете она попала в руки корлеонцев и стала инструментом диктатуры. Однако еще до того, как история сыграла эту злую шутку, она подшутила над Джо Бананом, который планировал использовать сицилийскую мафию в качестве послушной рабочей силы, столь необходимой американской Коза Ностре для осуществления операций с героином. Даже весьма симпатизировавший мафии США Бушетта почувствовал, как в 1950-е и 1960-е годы американские мафиози часто брали под опеку своих коллег из Старого Света, обращались с ними, как с «бедными родственниками», называли их «живчиками» из-за того, что они слишком быстро говорили на сицилийском диалекте. Но едва «живчикам» позволили заняться наркоторговлей в Северной Америке, они напрочь забыли о покорности. К 1970-м годам «живчики» уже руководили наркодеятельностью некогда могучей группировки Бонанно.

Когда в 1957 году было принято решение о создании Комиссии, всего этого, разумеется, никто не предвидел. Джо Банан сел в самолет на Нью-Йорк, а постоянно продолжавшаяся в недрах сицилийской Коза Ностры борьба за равновесие между коммерцией и политикой вступила в новую бурную фазу. Спустя всего шесть лет после своего создания Комиссия, при весьма драматических обстоятельствах, была временно распущена.

На обочине дороги, пробирающейся сквозь мандариновые рощи Чиакулли, стоит памятник, посвященный одному из самых ужасных преступлений Коза Ностры. Памятник не особенно красив, что соответствует предмету, о котором он напоминает: высокий кусок розового мрамора с венчающими его семью звездами, насаженными на куски проволоки. На нем выгравированы имена четырех карабинеров, двух армейских саперов и одного полицейского. Более внимательный осмотр надписи выявит небольшую ошибку каменотеса, которую он совершил в самом начале работы. Под первым именем – лейтенанта карабинеров Марио Мелосы – можно заметить признаки того, что имя другого офицера, более низкого звания, было сбито. С одной стороны абсурдно, но все же трогательно: кто-то указал, что даже после смерти следует расположить список в соответствии с воинскими званиями.

Памятник стоит в маленьком саду, из которого открывается величественный и одновременно тревожащий вид. Здесь, в Чиакулли, возможно, сильнее, чем где-либо на Западной Сицилии, власть мафии явлена в ландшафте. Если повернуться спиной к морю, увидишь ряды мандариновых деревьев, поднимающихся к вершине горы Грифоне. Если посмотреть вниз от памятника, можно заметить небольшие квадратные колодцы, соединенные узкими каналами, – артерии цитрусовых плантаций, «точки пережатия», которые мафия использовала в борьбе за территории. С этой точки зрения, ряды деревьев, бегущие по Чиакулли и Кроче Верде Джардини, являются принадлежностью двух кланов семейства Греко, воевавших между собой в 1946-1947 годах. Виллабате, где cosca присутствует со дня возникновения мафии, лежит у подножия холма. К западу от Виллабате лежит Бранкаччо – новый промышленный квартал и закрытая зона для властей. Расположенный здесь участок carabinieri – вилла, конфискованная у местной мафии. Вилла эта была так укреплена, что военной полиции почти не потребовалось ничего менять – лишь повесили новую табличку над входом. А за Бранкаччо и Виллабате раскинулось море – так широко, что одним взглядом не охватить. Дальше на побережье Палермо – его бетонные «щупальца» тянутся на восток, чтобы обнять и поглотить недавние пригороды. Когда журналист спросил перебежчика из мафии Бранкаччо, как бы он воевал с Коза Нострой, его ответ был прост: послать войска вдоль двух дорог, ведущих к Чиакулли, и открыть огонь. «Они все там», – сказал он.

Памятник не только возвышается над ландшафтом, измененным мафией, но и символизирует поворотный момент в истории мафии. На памятнике дата- 30 июня 1963 года. Утром того дня в управление полиции Палермо позвонил мужчина и сообщил, что на его земле оставлен автомобиль – в том самом месте, где сегодня стоит памятник. У «Альфа Ромео» была спущена шина, а двери открыты настежь. Сразу стало ясно, что это: рано утром в тот же день в Виллабате была взорвана бомба в машине – тоже «Альфа Ромео», – убившая пекаря и автомеханика. Быстро отозвавшись на звонок, полиция и карабинеры двинулись по разбитой в то время дороге к брошенному автомобилю. На заднем сиденье машины, заметный издалека, стоял бак с бутаном, сверху торчал обгоревший запал. Полицейские оцепили местность и вызвали армейских саперов. Через два часа прибыли специалисты по взрывчатым веществам, обрезали запальный шнур и объявили, что к автомобилю можно приблизиться. Но когда лейтенант Марио Малоса открыл багажник, сработала находившаяся в нем бомба с большим количеством тротила. Взрыв, сорвавший листья с мандариновых деревьев на сотни метров вокруг, разорвал лейтенанта и еще шестерых человек.

Конечно, и до 30 июня 1963 года на улицах Палермо лилась кровь. В 1955-1956 годах две мафиозные семьи начали жестокую войну из-за того, что оптовый рынок был перенесен с одного места на другое. Но большинство наблюдателей не придавали особого значения происходящему. Как в то время писала одна римская консервативная газета: «Если честно, обоюдное уничтожение мафии идет на пользу общественному порядку в Палермо… Остатки сицилийской преступности уничтожают сами себя по собственной инициативе».

После взрыва в Чиакулли никто уже не мог пожимать плечами и утверждать, что «они убивают друг друга» или что мафия заходится в предсмертной агонии. Газеты верно назвали этот случай худшим преступлением со времен «последнего бандита» Сальваторе Джулиано. Реакция полиции последовала незамедлительно: в ночь на 2 июля Виллабате и Чиакулли были окружены, улицы осветили сигналы ракетниц; сорок человек были арестованы, конфисковали большое количество оружия. И это было только начало; полиция устроила самую масштабную облаву со времен «железного префекта» Чезаре Мори. Через три дня после трагедии в Чиакулли под палящими лучами солнца около 100 000 человек во главе с министром внутренних дел прошли до церкви в Палермо за пустыми гробами семи жертв трагедии. Общество громко требовало разобраться с мафией.

Взрыв бомбы в Чиакулли стал рубежом в отношении общества к мафии. До того дня итальянцы, казалось, были приговорены к постоянному «обнаружению» мафии, словно никто не слышал о ней раньше. Речь Тайани в парламенте в 1875 году, убийство Нотарбартоло в 1893-м, фашистская операция «железного префекта», – с каждым новым вопиющим убийством или политическим кризисом отношение к мафии приходилось выстраивать заново. Каждый раз, когда апатия, циничное политиканство и криминальное сообщество проявляли себя, представление о мафии утрачивалось. Но после взрыва в Чиакулли Италия начала вспоминать и медленно, болезненно и путанно учиться.

Взрыв 30 июня 1963 года стал поворотным моментом и для самой Коза Ностры. Он завершил цепочку событий, которую позднее назвали «первой войной мафии» – само название уже говорит о том, насколько коротка историческая память Италии. Развал организации «людей чести» разбросал их не только по всей Италии, но и по всему миру. Но и по сей день не известно наверняка, кто же оставил «Альфа Ромео» у дороги. По сей день не привлекли кого-либо к суду за убийство семи слуг закона, чьи имена выгравированы на глыбе розового мрамора на холме над Чиакулли. Впрочем, одного человека подозревают, и эти подозрения достаточно обоснованны. Речь о Томмазо Бушетте.

В конце 1962- начале 1963 года взрывы, погони и перестрелки стали регулярными происшествиями в Палермо. Газеты с иронией сообщали, что столица Сицилии начала походить на Чикаго периода 1920-х годов. На первый взгляд, война 1962-1963 годов действительно походит на клише из фильмов о Чикаго, на бесчисленные гангстерские истории, которыми кишат полки британских и американских магазинов. Другими словами, первая война мафии похожа на обычный цикл убийств по принципу «око за око». Но внутренний конфликт мафии не столь прост и однозначен. В Коза Ностре обман и политические игры важны не менее, чем пистолеты и бомбы. И первая война мафии, может быть, была самой неоднозначной из внутримафиозных разборок.

Одно «чикагское клише» можно отбросить сразу же. Принято считать, что личности руководителей противоборствующих сторон определили стиль первой войны мафии – «старая» мафия воевала с «новой», почтенные боссы осаживали дерзких молодых дельцов, быстро разбогатевших на наркотиках и бетоне. С одной стороны стоял Сальваторе Греко по прозвищу Птенчик – сын босса Чиакулли, убитого Пидду-Лейтенантом в 1946 году. Другими словами, Птенчик был наследником самой уважаемой династии Коза Ностры. Против этой «голубой крови» мафии вышел Анджело Ла Барбера – capo из центра Палермо. Анджело со своим братом Сальваторе появился из ниоткуда – их отец, чтобы выжить, продавал дрова на растопку. Начав с обычных уличных преступников, братья Ла Барбера постепенно достигли главенствующего положения. Территория Анджело Ла Барбера простиралась вокруг виа Либерта, приносившей основной доход; он также установил прочные рабочие отношения с «младотурком» из христианской демократической партии – Сальво Лимой.

Анджело Ла Барбера заслуживает более пристального внимания. Действительно ли он принадлежал к «новым» мафиози? Он необычен уже тем, что, когда сидел в тюрьме на острове, годы спустя после событий начала 1960-х, согласился дать серию занимательнейших интервью журналистке-итальянке, живущей в Великобритании, Гайе Сервадио.

На Сервадио произвел сильное впечатление облик Ла Барберы: Анджело был подтянут и элегантен, вот только зубы слегка подкачали. За этим лощеным фасадом скрывался ловкий и изворотливый собеседник. Сервадио смела настолько же, насколько обаятельна и умна, так что не ее вина в том, что интервью с Ла Барберой нельзя назвать «интимным». Ни один гангстер, обвиняемый в убийствах, как Ла Барбера, во время интервью не станет изливать душу, и это понятно. Однако, думается, существует и более глубокая причина, по которой Сервадио не смогла «ухватить» личность Ла Барберы: он попросту не обладал никакими личностными характеристиками, достойными описания.

Мафиозо держался строго и официально, словно китайский придворный во времена императоров. Сервадио упоминает о манерах Ла Барберы: шагал он медленно, размеренно, жесты делал откровенно пренебрежительные, его лицо представляло собой маску игрока в покер; о себе он привычно говорил в третьем лице. Сервадио назвала Ла Барбера «законченным ипохондриком» – возможно, он сознательно притворялся таковым, ведь жалобы на состояние здоровья – хорошая тактика поведения на суде. Можно лишь предполагать, что вся его манерность была частью репертуара, пользующегося популярностью в кругах мафии долгие годы. Остается только догадываться, насколько образ поведения Ла Барберы копировал поведение «молчаливого, напыщенного и усталого» Антонино Джаммона 1870-х годов. Может, Анджело Ла Барбера и был «новым» мафиозо, но он тщательно старался подражать традиционному стилю мафии.

В том, как Коза Ностра продвигает молодых людей с тяжелым прошлым, подобных Анджело Ла Барбере, по служебной лестнице, уж точно нет ничего литературного. Мафия всегда была системой, при которой положение человека в обществе определяется его способностями к насилию. А в действительности и простаки, и обладатели «голубой крови» находились во время войны мафии по обе стороны баррикад. Союзником Птенчика Греко был Лучано Леджо – сын скромной крестьянской семьи, занявший руководящий пост в семье Корлеоне в конце 1950-х годов. На стороне же Ла Барберы стоял Пьетро Торретта – бывший член бандитской бригады Сальваторе Джулиано, а в то время босс Удиторе – той же территории, которой управлял Антонино Джаммона веком ранее. Фамилия Торретты упоминается даже в докладе шефа полиции Санджорджи в 1898 году. Так что ни одна из сторон первой войны мафии не могла похвастать «чистой» родословной. История о противостоянии «новой» и «старой» мафий (клише детективного жанра) дает неверное представление о ситуации тех лет.

Перейдем к военными донесениями. Первая война мафии началась, когда открылось жульничество в обороте наркотиков. В феврале 1962 года братья Ла Барбера и Греко были членами консорциума, финансировавшего поставки героина из Египта на южное побережье Сицилии. Мафиозо Кальчедонио Ди Пизу отправили с грузом для гарантии доставки в Нью-Йорк на лайнере «Сатурния». Но в Бруклине получатели груза обнаружили, что героина в упаковках меньше, чем ожидалось. Официанта с «Сатурнии», которому Ди Пиза передал наркотики, пытали, но он ни в чем не признался. Заподозрили самого Ди Пизу. На встрече избранных, созванной для выяснения обстоятельств, с Ди Пизы сняли обвинения в краже наркотиков. Но братья Ла Барбера дали ясно понять, что недовольны решением собрания.

Двадцать шестого декабря 1962 года Ди Пиза был застрелен на Пьяцца Принчипе ди Кампореале, на западной окраине Палермо. Он припарковал свой автомобиль и направился к табачной лавке, когда двое мужчин открыли огонь из пистолета 38-го калибра и обреза. Другие члены семьи Ди Пиза также пострадали от рук мафиози. В январе 1963 года началась месть. Сальваторе Ла Барбера пал жертвой «белого ружья»: его «Альфа Ромео» нашли сгоревшей дотла, тела обнаружить не удалось. Анджело Ла Барбера пропал, но вскоре объявился в Риме и дал пресс-конференцию; это было сделано с двоякой целью – сообщить друзьям, что он жив, и превратить себя в публичную фигуру, с которой не так-то просто расправиться.

После убийства брата Анджело Ла Барбера был решительно настроен продолжать войну. Двенадцатого февраля мощнейшая автомобильная бомба – еще одна «Джульетта» – разрушила дом Птенчика Греко в Чиакулли. И хотя сам Птенчик не пострадал, ответил он не менее внушительно. В 10.25 утра 19 апреля «Фиат 600» кремового цвета подъехал к рыбному магазину «Империо» на виа Эмпедокле Рестиво. Некоторые домохозяйки, находившихся в то утро на улице, рассказывали потом, что им показалось странным, что крыша машины поднята, несмотря на мелкий дождь. Прежде чем они успели перекинуться словечком друг с другом по этому поводу, двое мужчин в автомобиле вскочили на сиденья и принялись поливать магазин автоматным огнем. Погибли два человека, включая владельца магазина, которого считали боевиком Ла Барберы; двое были ранены, причем один оказался случайным прохожим. Кто бы ни находился внутри магазина – возможно, там был сам Анджело Ла Барбера, – он явно ожидал неприятностей, поскольку из магазина раздались ответные выстрелы – из пистолета и помпового ружья. Позднее, когда полиция нашла в разгромленном магазине целый арсенал оружия, активисты Коммунистической партии принялись ходить с мегафонами по округе, требуя реакции властей.

Следующим в списке жертв значился союзник Греко. Босс Чинизи был убит у кованых ворот при въезде на плантацию лимонных деревьев – с помощью бомбы, помещенной в неизбежную «Альфа Ромео Джульетта». Этот четырехдверный семейный автомобиль стал одним из символов итальянского экономического чуда – «изящный, практичный, удобный, безопасный и уютный», как гласила реклама. Но после взрывов в Палермо «Джульетта» превратилась в символ явления более опасного и, несомненно, атавистического.

Следователи подозревали, что последний взрыв «Джульетты» в Чинизи был отчаянной попыткой Анджело Ла Барберы показать, что он все еще способен угрожать своим врагам. Даже если подозрения обоснованны, попытка не удалась. Ла Барберу в конце концов вывели из игры ранним утром 25 мая 1963 года. Что особенно поразило общество, так это не жестокость перестрелки – по Ла Барбере открыли огонь одновременно из двух автомобилей – и не то, что Ла Барбера выжил (пули попали ему в левый глаз, шею, грудь, спину, ногу и пах), и даже не то, что врачи нашли у него в черепе пулю от предыдущего покушения (возможно, отнюдь не случайно он показался журналистке «законченным ипохондриком»); больше всего поразило место, где произошло нападение. Ла Барбера угодил под обстрел на бульваре Реджина Джованна – миланской улице, по соседству с заводом по производству «Альфа Ромео Джульетта». Заголовки в «Соrnеrе della Sera» свидетельствовали об удивлении публики и намекали на отношение итальянского Севера к «типично сицилийскому» поведению: «Война между мафиозными косками докатилась до Милана. Сицилиец, нашпигованный шестью пулями, заявляет полиции: "Я ничего не знаю". Когда мафия вышла за границы Сицилии, борьба с ней стала делом всей нации.

Будь первая война мафии действительно не более чем обменом выстрелами а-ля разборки в Чикаго, она завершилась бы арестом Ла Барберы в миланской больнице; грохот выстрелов постепенно бы утих, и взрыва в Чиакулли, случившегося всего через месяц после покушения на Ла Барберу в Милане, так бы и не произошло. Но брутальная кода позволяет предположить, что на деле все обстояло гораздо сложнее. И большинство «сложностей» связано с Томмазо Бушеттой.

Есть два варианта истории о роли Бушетты в первой войне мафии. Первый вариант – полицейский, составленный, вероятно, на основе информации от анонимных осведомителей. Второй вариант – собственноручные признания Бушетты, написанные через два десятилетия после этих событий. Официальная версия, пожалуй, более достоверна. Рассказу Бушетты не следует доверять безоговорочно – ведь многие из его показаний не подтвердились на суде. Он обходит молчанием эпизод с наркотиками, принижает собственную значимость, избегает упоминать о своих «достижениях», которых наверняка было немало. Но, как всегда, «босс обоих континентов», привносит в сухую официальную историю факты и интриги.

Официальная версия причисляет Бушетту к сторонникам Ла Барберы. Бушетта вполне мог находиться в рыбном магазине, на который напали люди Греко – постоянным посетителем этого магазина он был точно. Но как только чаша весов начала склоняться в сторону Греко – и Бушетта, и босс Удиторе, Пьетро Торретта, решили сменить лагерь: проигрывающие мафиози редко оказываются настолько гордыми, чтобы не примкнуть к победителю.

Так или иначе, согласно официальной версии, после нападения на Анджело Ла Барберу в Милане и его ареста в семье, правившей центром Палермо, возник вакуум власти. И Томмазо Бушетта, и Пьетро Торретта – оба считали себя законными преемниками Ла Барберы; Торретто предложил свою кандидатуру на пост capo центрального Палермо, а Бушетту назвал своим помощником. Но Греко полагал, что Бушетта слишком опасен, чтобы его выдвигать. Разногласия привели к обострению давних противоречий между Бушеттой, Торреттой и Греко. Бушетта с Торреттой первыми перешли к активным действиям, устроив засаду в доме Торретты и убив двоих приверженцев Греко. Насилие грозило охватить весь город, когда 30 июня 1963 года энная по количеству «Джульетта», до отказа набитая тротилом, случайно взорвалась и унесла жизни семерых представителей власти, в чью честь возведен памятник. Бомба на самом деле предназначалась Греко, и лишь прокол в организации убийства помешал преступлению осуществиться. Спланировали ли покушение сами Бушетта и Торретта, или все сделали «люди чести» по их приказу – неизвестно.

Как и стоило ожидать, в своем рассказе о первой войне мафии Бушетта отводит себе роль беспристрастного посредника и хорошего друга Птенчика Греко и Сальваторе Ла Барберы. О младшем брате и capo Сальваторе – Анджело Ла Барбере – Бушетта отзывается гораздо злее, винит того в раздувании вражды, называет «заносчивым и гордым». Бушетта признает, что согласился убить Анджело Ла Барберу, но утверждает, что не успел ничего сделать, поскольку кто-то другой опередил его в Милане. До сих пор не ясно, причастен ли Бушетта к миланскому нападению.

В своих воспоминаниях Бушетта возлагает ответственность за начало войны на Микеле Каватайо по прозвищу Кобра – нового capo семьи, проигравшей Греко схватку за перенос оптового рынка в середине 1950-х годов. Именно Каватайо, утверждает Бушетта, осуществил убийство, с которого началась война, – убийство наркоторговца Кальчедонио Ди Пизы у табачной лавки. По Бушетте, Кобра убил Ди Пизу, потому что знал – в этом обвинят братьев Ла Барбера и закончится все войной с Греко. Не кто иной, как Каватайо, рассказывает Бушетта, подложил бомбу в автомобиль, взорвавшийся в Чиакулли. Иными словами, первая война мафии стала итогом ловкого трюка, который организовали, чтобы столкнуть между собой Ла Барбера и Греко.

Читая эти противоречивые показания, начинаешь понимать, почему столь редко войны мафии заканчивались успешными судебными процессами. Ясно становится и то, что бессмысленно пытаться понять, кто кого убил или, выражаясь в духе «чикагских клише», выяснить шокирующую правду о многочисленных перестрелках и взрывах 1962-1963 годов. Гораздо важнее понять, что даже вовлеченные в войну мафиози не понимали, что, собственно, происходит. И рассказ Бушетты, и официальный отчет показывают, что причиной долгих обсуждений кандидатуры нового capo центра Палермо была попытка боссов мафии разобраться, что же творится в организации. Первая война мафии – как и многие другие войны – была игрой со смертью в темноте.

Игрой со смертью – и игрой в политику. Бушетта утверждает, что Комиссию придумали, как своего рода парламент; по его словам, Комиссия – неотъемлемая часть мафиозной структуры, задача которой – следить за соблюдением установленных правил. Но, вопреки этим благим побуждениям, Комиссия стала инструментом борьбы внутри Коза Ностры наравне с заминированными «Джульеттами». Ее создавали как средство облегчения жизни синдиката предпринимательства, занимавшегося переправкой героина за океан. Но вскоре она сама по себе стала властью. К примеру, Комиссия начала действовать как совместное предприятие, где акционерами выступали наркодельцы. По крайней мере, такой вывод следует из того факта, что Ла Барбера и Греко – мафиози с разных краев города – совместно финансировали перевозку героина в 1962 году. Власть Комиссии крепла и постепенно входила в противоречие с давно установившейся властью отдельных семей.

Бушетта считал, что за Коброй Каватайо и Ла Барберой стояли боссы северо-запада Палермо, недовольные растущим влиянием Комиссии и, соответственно, укреплением положения ее учредителя – Птенчика Греко. Пожалуй, не будет преувеличением сказать, что, несмотря на все интриги и всю путаницу вокруг первой войны мафии, истинная ее причина стара, как сама Коза Ностра; схожие проблемы мафии приходилось решать и когда споры возникали из-за цитрусовых плантаций и домашнего скота, а не из-за героина и строительных площадок. Причина эта – конфликт между мафией как теневым правительством и коммерческими интересами ее членов, между территориальной структурой cosche и высокоприбыльной сетью контрабанды, раскинувшейся на всей территории, которой владели семьи.

Истина, территория и бизнес – вот три причины, из-за которых велись и ведутся внутримафиозные войны. Вдобавок, к 1960-м годам все, что происходило внутри Коза Ностры на Сицилии, имело «дипломатические последствия». Примерно в то же время, когда началась первая война мафии, американская Коза Ностра испытывала беспрецедентное давление со стороны администрации президента Кеннеди. Роберт Кеннеди строил политическую карьеру, уделяя максимум внимания работе в составе сенатской комиссии по вопросам трудовых соглашений; эта комиссия занималась, в частности, случаями вымогательства в профсоюзах. Будучи генеральным прокурором, Роберт Кеннеди декларировал атаку на организованную преступность. При Кеннеди комиссия по борьбе с организованной преступностью и налоговое управление добились троекратного увеличения обвинительных приговоров вымогателям (1961-1963 гг.); в 1964 году количество приговоров возросло вдвое. Налоговое законодательство, ставшее ловушкой для Аль Капоне тремя десятилетиями ранее, по-прежнему оставалось основным инструментом борьбы с организованной преступностью.

В 1962 году, под угрозой казни на электрическом стуле, арестованный боевик клана Гамбино Джозеф Валачи согласился дать показания. Говорил он не слишком убедительно, и не многие на заседании сенатской комиссии по трудовым соглашениям поверили его словам. Впрочем, достаточно оказалось и того, что к нему прислушался Дж. Эдгар Гувер, и ФБР всерьез заинтересовалась преступными синдикатами. В 1959 году 400 агентов нью-йоркского отделения ФБР занимались расследованием деятельности американской компартии – и только четверо изучали организованную преступность. Показания Валачи заставили ФБР сменить приоритеты: к 1963 году в Нью-Йорке численность подразделения «трудовиков» составляла уже 140 человек. В 1964 ФБР удалось записать на пленку переговоры босса профсоюза водителей грузовиков Джимми Хоффа с представителями мафии Детройта.

Кампания против профсоюзного рэкета, начатая кланом Кеннеди, привела к уменьшению влияния американской мафии на Сицилии. В результате сицилийские боссы, интересы которых фокусировались на «территориальном измерении», посчитали, вероятно, что приспела пора разобраться с наркоторговцами, благо американцы больше не могут их защитить.

Весьма важно и то, что за несколько месяцев до начала первой войны мафии, ожидая своего биографа в аэропорту Неаполя, от сердечного приступа скончался Счастливчик Лучано. Счастливчик считался другом братьев Ла Барбера; имеются основания подозревать, что их дружба жижделась на наркотиках. После смерти Счастливчика Лучано Анджело Ла Барбере пришлось доказывать семьям и Комиссии, что его влияние внутри Коза Ностры основывается не только на американской помощи. Несмотря на все «Джульетты», под завязку набитые тротилом, доказать ему свою состоятельность не удалось.

В 1968 году за участие в первой войне мафии Анджело Ла Барбера был приговорен к двадцати двум годам тюрьмы. А в 1975 году этот представитель «новой» мафии принял смерть традиционным для «старой» мафии способом – был зарезан в тюремном дворе.

Что бы ни спровоцировало первую войну мафии, взрыв в Чиакулли стал ее драматическим финалом. Было проведено почти 2000 арестов. «Полиция словно с ума сошла», – прокомментировал Бушетта. Мафия защищалась простейшим способом- она спряталась. Летом 1963 года Комиссия собралась в последний раз и решила самораспуститься. Семьи рассеялись; как рассказывал один pentito, в Палермо не собирали даже деньги за «покровительство». В последующие годы преступления, связанные с мафией, почти сошли на нет. Часть боссов бежала за границу. Птенчик Греко укрылся сначала в Швейцарии, а затем в Венесуэле. Томмазо Бушетта очутился в США транзитом через Швейцарию и Канаду.

Многие «люди чести» поступили так, как Счастливчик Лучано, когда его изгнали из США в 1946 году, – сменили «профессиональную ориентацию». Из членов преступного синдиката власти – теневого правительства мафии – они превратились в лидеров синдиката предпринимательства, международных торговцев оружием. Когда это произошло, итальянская политическая система вновь стала основным игроком в азартных играх мафии.

Годы, предшествовавшие взрыву в Чиакулли, были нелегким временем для всех, кто отваживался выступать против мафии. И церковь, и партия христианских демократов дружно отрицали не только серьезность проблемы, но и сам факт существования мафии, поэтому «завесу молчания» нарушали лишь отдельные робкие голоса. Самым громким из этих голосов оказался, если позволительно так выразиться, голос коллективный: поход за истиной в отношении мафии возглавила независимая левая газета «Д'Оrа». Эта газета создавалась на рубеже веков как рупор семейства Флорио на Сицилии; в 1950-е, 1960-е и в начале 1970-х годов она представляла собой изумительное сочетание спортивных репортажей и фотографий девушек в бикини с утонченными эссе на темы литературы, музыки и искусства в целом. Впрочем, газету покупали не только и не столько из-за этого: в середине двадцатого столетия она сделала себе имя смелыми статьями по поводу организованной преступности и коррупции в итальянском обществе. В 1958 году на страницах газеты были опубликованы имена боссов мафии заодно с перечислением их интересов и политических контактов; эта публикация обернулась взрывом в помещении газеты. Но «д'Оrа» не сдалась и не прекратила борьбу. (В начале семидесятых двое журналистов газеты, Мауро Де Мауро и Джованни Спампинато, поплатились за смелость своими жизнями.)

Вдохновленные примером США, где комитет Кефовера проводил слушания по проблемам организованной преступности, итальянские коммунисты в 1950-е годы стали призывать к парламентскому расследованию деятельности сицилийской мафии. Взрыв в редакции «д'Ога» побудил их активизироваться; впрочем, власти не спешили реагировать, поскольку не собирались идти на поводу у левых. В 1959 году парламентский заместитель министра внутренних дел, христианский демократ по партийной принадлежности, заявил, что в парламентском расследовании нет необходимости, и присовокупил, что так называемые преступления мафии проистекают из «привычки островитян вершить справедливость своими руками, исходя из ложно понимаемой гордости».

Однако к тому времени политический ландшафт Италии уже начал меняться: христианские демократы раскололись, некоторые фракции поглядывали в сторону социалистов, в которых видели потенциальных партнеров по коалиции. Социалистическая же партия была исконным врагом мафии социалисты не забыли резни членов профсоюзов, устроенной мафией в послевоенные годы. В новой политической атмосфере призыв к парламентскому расследованию деятельности мафии вполне мог быть услышан – даже среди христианских демократов. В сентябре 1961 года Региональная ассамблея Сицилии образовала первое «левоцентристское» правительство, в которое вошли христианские демократы и социалисты и которое получило сопровождавшуюся оговорками поддержку коммунистов. В начале следующего года ассамблея единогласно проголосовала за обращение к итальянскому парламенту с просьбой учредить комиссию по расследованию деятельности мафии. Эту резолюцию поддержали даже политики, прикормленные мафией: они понимали, что расследования не избежать и что выступать в данной ситуации против значит плевать против ветра и навлекать на себя ненужные подозрения.

По мере того как политический центр тяжести в стране мало-помалу смещался влево, голоса тех, кто ратовал за борьбу с мафией, становились все громче. Один из голосов принадлежал Леонардо Шаша, школьному учителю из крошечного городка Ракальмуто в Серном краю близ Агриженто. В 1961 году увидела свет повесть Шаша «День совы» – изящная и мрачная детективная история о тщетной попытке расследовать преступления мафии. «День совы» – подчеркнем, это была чистой воды беллетристика – оказался первой книгой, которая нарисовала портрет мафии и вложила слова в ее уста, олицетворенные в незабываемом образе дона Мариано Арены.

Сегодня известно наверняка, что в том же году, когда была опубликована повесть Шаша, состоялось заседание Комиссии провинции Палермо, на котором обсуждалась возможная реакция Коза Ностры на пробудившийся в итальянском обществе интерес к мафии. В итоге обсуждения было решено свести количество убийств к необходимому минимуму, пока политики не успокоятся. Однако перемирие продержалось всего год: застарелые трения между мафиози вспыхнули с новой силой и привели к началу первой мафиозной войны в декабре 1962 года. Вспышка насилия укрепила власти в стремлении организовать парламентское расследование.

Менее чем через неделю после взрыва в Чиакулли парламентская комиссия наконец приступила к работе. Это расследование стало первым официальным мероприятием в отношении мафии с 1875 года; политические условия середины двадцатого столетия благоприятствовали работе комиссии, в отличие от тех, какие существовали в ту пору, когда Тайани выступал перед парламентом с докладом о столкновениях полиции с преступниками в Палермо. Социалистическая партия в коалиции с христианскими демократами постепенно укреплялась во власти, зачинала реформы и стремилась к «прозрачности» управления, в чем ее поддерживали прочие партии, представленные в парламенте. На комиссию возлагались большие надежды, общество пристально следило за действиями политиков, поэтому «Антимафия» – такое название получило парламентское расследование – началась весьма ретиво. Не прошло и месяца, как комиссия представила парламенту первые рекомендации, среди которых, впервые в итальянской истории, было предложение принять новое уголовное законодательство, ориентированное на противодействие мафии. Казалось, итальянская демократия в конце концов изготовилась к сражению с организованной преступностью на Сицилии.

Увы, чаяния не оправдались, а «буря и натиск» обернулись пшиком. Общественное негодование, вызванное взрывом в Чиакулли в 1963 году, быстро улеглось. Мафия затаилась, лишь отдельные редкие преступления ненадолго подпитывали деятельность Антимафии. Галоп, которым пустилась было парламентская комиссия, сменился рысцой – и этот аллюр сохранялся целых тринадцать лет! Антимафия установила рекорд длительности существования парламентских комиссий в истории Италии, превратилась из адекватного ответа на вызов обществу в неотъемлемую и обрыдевшую часть итальянской политической жизни.

Разумеется, время от времени Антимафия делала сенсационные разоблачения, вызывавшие всплеск интереса, однако все эти сенсации так и оставались не более чем горячими новостями, поскольку на их основании не принималось ни политических, ни юридических мер. Даже уголовное законодательство, принятое в 1965 году по рекомендации Антимафии, оказалось не слишком эффективным. Согласно новому кодексу, подозреваемых в причастности к мафии разрешалось переселять в отдаленные от их родных мест края. Таким образом законодатели рассчитывали разорвать связь мафиози с окружающим их миром – как будто мафия представляла собой не организацию, а нечто вроде помутненного состояния рассудка, вызванного нездоровыми испарениями западно-сицилийской почвы. В соответствии с этим «обязательным условием» десятки «людей чести» вывезли с острова на материк; результат нетрудно предугадать – мафия обзавелась новыми базами в материковой Италии.

Каждое разоблачение Антимафии вызывало шквал громогласных отрицаний со стороны заподозренных политиков и бесчисленные иски о защите чести и достоинства со стороны их адвокатов. Вдобавок, вполне естественно, было крайне трудно собрать убедительные доказательства тайных контактов между политиками и мафией – такие доказательства, которые устроили бы суд. Вито Чианчимино, «младотурку» из ХД на службе у корлеонцев, пришлось подать в отставку после обвинений, выдвинутых против него Антимафией в 1964 году. Шесть лет спустя он вновь появился на политической сцене, уже как мэр Палермо. Разгорелся скандал общенационального масштаба, и Чианчимино вновь пришлось уйти. В 1975 году он представил Антимафии многословный оправдательный документ. Первое предложение этого документа, растянувшееся на целую страницу, изобиловало такими выражениями, как «порочащая известность», «унизительные софизмы», «личная вражда», «жалкая демагогия»; Чианчимино также рассуждал о «нарушении латинских юридических традиций», в результате которых пострадал «человек, положивший свою жизнь на алтарь общественного блага». Вплоть до ареста в 1984 году Чианчимино оставался весьма влиятельной фигурой в политических кругах острова.

Частично трудности Антимафии объяснялись текучестью ее состава. Назначенный в 1972 году новый председатель комиссии признавался, что своими знаниями о мафии он обязан исключительно «Крестному отцу» Марио Пьюзо. Впрочем, недостаток профессионализма в работе комиссии был всего навсего следствием ее «врожденной ущербности», проистекавшей из глубокого укоренившегося в итальянской политике фракционизма. Помимо отношения к фашистскому наследию и к коммунизму (в «холодной войне» Италия оказалась на передовой) итальянское общество раздирали многие другие противоречия, в том числе противоречия между верующими и атеистами и между уроженцами различных областей страны. Итальянское государство напоминало не столько величавый океанский лайнер, сколько разношерстную флотилию, каждый из кораблей которой шел собственным курсом, каждый стремился поймать попутный ветер и опередить остальных и одновременно опасался оказаться в одиночестве посреди океана. Подобно всем государственным институтам, парламентская комиссия оказалась заложницей фракционных страстей: все фракции до единой старались правдами и неправдами протолкнуть своих представителей в ее состав. Причина такого рвения лежала на поверхности: слово «мафия» оставалось тем же самым политическим инструментом, каким оно являлось с момента появления в итальянском языке в 1863 году. Это оружие никакая партия – и уж, конечно, не христианские демократы – не соглашалась добровольно выпустить из рук.

Среди членов Антимафии были весьма заметные фигуры – например, христианский демократ Франко Каттанеи и коммунист Джироламо Ли Каузи (ветеран Сопротивления, переживший в 1944 году в Виллальбе нападение молодчиков дона Кало Виццини). Эти политики прилагали немалые усилия, чтобы превратить Антимафию в надпартийную выразительницу национальных интересов. Но добиться этого было нелегко. В 1972 году было сформировано новое правительство, в которое вошли и два «младотурка» из Палермо, состоявшие, по сведениям Антимафии, в связях с мафиози: Сальво Лима получил пост заместителя министра финансов, а Джованни Джойю (он же Вице-король) назначили министром почты и телекоммуникаций. Одного из сторонников Джойи ввели в состав Антимафии: он отрицал, что мафия существует, и пытался скрыть то обстоятельство, что комиссия когда-то интересовалась его деятельностью; в итоге работа комиссии оказалась парализована, поскольку дискуссия растянулась на пять месяцев. Это лишь один, и не самый показательный, пример того, как легко итальянские власти пренебрегают национальными интересами, увлекаясь политическими дебатами.

В 1976 году Антимафия прекратила свою работу, наиболее выдающимся результатом которой стала целая гора документации. Среди многочисленных «томов» и «частей», служебных записок, отчетов о прениях и мнений меньшинства (не существует политических уроков, на которых готовы учиться все без исключения) выделяются почти сорок объемистых фолиантов, переданных в те библиотеки, где для них нашлось свободное место. Всякий, кому хватит терпения изучить эти тома – к примеру, продраться сквозь бюрократический стиль служебных записок 1972 года (1262 страницы),- получит весьма наглядное представление о мафии. В записках говорится о систематическом использовании преступной организацией «беспрецедентного и кровопролитного насилия», об ее паразитическом отношении к бизнесу, об ее связях с местными и федеральными органами управления; объясняется, что cosche, владеющие теми или иными территориями, заключают между собой «молчаливое соглашение», которое не нарушается даже в запале жестокой схватки. Документы Антимафии – богатейший источник сведений для историков мафии, настолько обширный, что в этих тысячах страниц без следа затерялись «пороховые бочки» громких сенсаций, обещанных одним из первых председателей комиссии. Именно в годы деятельности Антимафии послевоенная Италия впервые познакомилась с таким явлениям, как «утомленность мафией».

Итоги деятельности комиссии, особенно в сравнении с надеждами, возлагавшимися на нее в 1963 году, иначе чем разочаровывающими назвать трудно. Однако нельзя отрицать, что комиссия, по крайней мере, заставила Италию озаботиться проблемой мафии. Некоторые из разоблачений запечатлелись в коллективной памяти народа: это касается, например, сообщения из Каккамо, где в зале заседаний городского совета рядом с креслом мэра стояло особое кресло для местного босса мафии. Благодаря комиссии в печати стали появляться исследования по истории мафии, вызвавшие и продолжающие выбывать стойкий интерес у части читающей публики; к таким исследованиям относятся и книги столь информированного автора, как Микеле Панталеоне, активиста левого движения, схлестнувшегося с доном Кало Виццини в родной Виллальбе. Кроме того, после завершения работы комиссии лишь отдельные политики отваживались, что называется, на голубом глазу – или с бронзовой физиономией, как гласит итальянское присловье, – отрицать сам факт существования мафии. Мафия перестала быть исключительно заботой левых. Вдобавок комиссия слегка увеличила цену (в терминах утраты доверия избирателей и влияния в обществе), которую рисковали платить политики, подозреваемые в сотрудничестве с мафией. Для тринадцати лет работы результат, безусловно, не слишком выдающийся. Но комиссия добилась хотя бы чего-то – и не насильственным, а демократическим путем.

Сто семнадцать участников первой войны мафии оказались в 1968 году на скамье подсудимых в Катандзаро в Калабрии. Приговор, оглашенный в декабре того же года, оказался не менее разочаровывающим для общества, чем итоги деятельности Антимафии. Суд Катандзаро приговорил ряд мафиози к длительным срокам тюремного заключения: больше всех – двадцать семь лет – получил босс Удиторе Пьетро Торретта за убийство двоих человек, Анджело Ла Барбере дали двадцать два с половиной года, Птенчику Греко и Томмазо Бушетте присудили in absentio десять и четырнадцать лет соответственно. Большинство же обвиняемых освободили прямо в зале суда или приговорили к краткосрочному заключению за членство в преступной организации. Последним зачли срок пребывания под стражей до суда и также не преминули освободить.

Вердикт суда в Катандзаро часто рассматривается как очевидный пример беззубости итальянской юстиции и ее неспособности противостоять мафии. Во многом он напоминает результат процесса 1901 года, основанного на докладе Санджорджи. Но разница налицо: в 1968 году ни у кого не возникало сомнений в беспристрастности суда и отсутствии каких-либо отношений между судьями и мафией. Фактически Катандзаро – пример того, насколько трудно было нарисовать юридически убедительную картину жизни мафии, пока Томмазо Бушетта не решил сотрудничать с правосудием. Отчет о процессе в Катандзаро, объемом в 461 страницу, позволяет заглянуть за кулисы разыгравшегося действа и объясняет, сколь изворотлива Коза Ностра и сколь нелегко выдвинуть против нее обвинения даже при эффективной юридической системе.

Значительная часть усилий, предпринятых Коза Нострой, чтобы избежать процесса, пришлась на месяцы задолго до суда. Как и в дни Санджорджи, свидетели, на ранних этапах следствия охотно помогавшие полиции, затем коренным образом меняли свои показания или вовсе от них отказывались.

Показателен случай Джузеппе Риччарди, который изрядно пострадал от рук братьев Ла Барбера. С начала мафиози убили его отца, принадлежавшего к «людям чести», потом угрозами заставили Джузеппе продать отцовский бизнес – транспортную фирму – по смехотворной цене. Потом ничего не подозревавший Джузеппе привез двух мафиози из враждебного лагеря на станцию Бранкаччо на территории семьи Греко; этих двоих Томмазо Бушетта увел прочь под дулом пистолета, и Риччарди больше их не видел. Поведав обо всем этом магистратам, Риччарди несколько дней спустя вдруг наотрез отказался от своих показаний, причем привел в свое оправдание массу противоречащих друг другу причин: он ничего не знает, он болел, он потерял хорошо оплачиваемую работу, потому что был сыном своего отца, он боится всего и вся и просто хочет жить нормальной человеческой жизнью. Он также заявил, что полиция принудила его к даче показаний, но затем отозвал свое заявление (тем паче что судья счел его необоснованным). Разумеется, для следователей подобные свидетели – отнюдь не помощники, а только пустая грата времени.

Как и Санджорджи шестьюдесятью с лишним годами ранее, магистратам Катандзаро пришлось опираться на анонимные источники, чтобы начертить карту боевых действий в первой войне мафии. Эти источники позволили свести воедино события, на первый взгляд представлявшиеся чередой случайных преступлений. Но на суде выяснилось, что доказательств слишком мало и что они не выдерживают сопоставления с доводами защиты. Поэтому следователи обратились к суду с просьбой принять во внимание привходящие обстоятельства – криминальное прошлое обвиняемых, их зловещую репутацию, несомненные факты запугивания свидетелей и попытки избавиться от улик. Все это вместе взятое, по мнению следствия, указывало на существование преступной организации, имя которой – мафия.

Адвокаты, естественно, утверждали, что следствие не располагает убедительными доказательствами существования какой бы то ни было преступной организации и лишь выдвигает гипотезы. Они настаивали на том, что следователи «изобрели» преступную организацию, дабы попытаться скрыть зияющие прорехи в доказательствах. Приводился, конечно же, и традиционный довод: мафия – вовсе не организация, а широко распространенное на Сицилии враждебное отношение к закону.

Коррупция, политические связи, запугивание свидетелей – множество оправдательных приговоров, вынесенных мафиози, объясняются тем и другим, и третьим. Но исход суда в Катандзаро показывает, что главной проблемой для правосудия являлась «загадка мафии». И на предварительном слушании, когда оценивались доводы обвинения, и во время процесса судьи отказались признать теорию, согласно которой мафия представляет собой централизованную иерархическую структуру. Тем самым они отвергли тот факт, что Коза Ноетpa в принципе является организацией, пускай и не бюрократической. Кроме того, судьи отказались признать, что мафия обладает «правилами» и «нормами», обязательными для всех ее членов. В заключительном слове было весьма витиевато сказано, что мафия может считаться «психологической установкой или типическим отношением преувеличенного индивидуализма к окружающему миру». При этом суд уточнил, что данные социальные проявления суть почва, на которой произрастает «феномен коллективной криминальности». Иначе говоря, на Сицилии действует не единая организация, а множество мелких банд, будь то местные cosche или шайки контрабандистов. Итальянская юстиция осознала, что мафия – не вымысел, а реальность, но очертания этой реальности были чересчур расплывчатыми, чтобы вместить ее в рамки закона.

Без пятнадцати семь вечера 10 декабря 1969 года пятеро людей в полицейской форме ворвались в одноэтажное офисное здание на виале Лацио в Палермо и открыли огонь из автоматов. В завязавшейся яростной перестрелке один из мнимых полицейских был убит; его товарищи унесли тело, бросили в багажник краденой машины и умчались прочь. В здании остались четыре трупа, двое раненых и свыше двухсот гильз. Прибывшей на место стрельбы настоящей полиции не составило труда установить, кто был основной жертвой этого нападения. Его опознали по зажатому в руке кольту «Кобра». Это был Микеле Каватайо, тот самый мафиозо, которого Бушетта обвинял в развязывании первой войны мафии.

Автоматы, краденые машины – бойня на виале Лацио была делом рук современных гангстеров. Каватайо застрелили в роскошном офисе строительной компании, посреди престижного жилого квартала, возникшего в период «разорения Палермо». Тем не менее убийство Кобры было вполне традиционным по духу – казнью из разряда тех, о которых писал в своем докладе шеф полиции Санджорджи семьюдесятью годами ранее. Впоследствии от pentiti удалось узнать, что убийцы, переодетые полицейскими, были членами нескольких мафиозных семей из Палермо и других районов острова.

Сегодня очевидно, что расстрел на виале Лацио был последним эпизодом мафиозной войны 1962-1963 годов, и этот факт придает достоверности той версии событий, которую излагает Бушетта. По словам pentiti, убийство Каватайо было организовано Птенчиком Греко, который словно решил подписаться под рассказом Бушетты о том, как началась первая война мафии. Предложение убить Кобру было одобрено на импровизированном совещании боссов (Комиссию в ту пору еще не восстановили). Покончив с Каватайо и благополучно пережив суд в Катандзаро, «феномен коллективной криминальности», которому судьи затруднились подобрать более точное определение, решил забыть о неурядицах середины 1960-х годов и снова взяться за дело.

Как и большинство фильмов американского производства, «Крестный отец» Фрэнсиса Форда Копполы, пошедший в прокат в Италии в 1972 году, был принят неодобрительно. Один критик назвал его «дистиллятом общих мест из истории итало-американских гангстеров». Отчасти это мнение, вероятно, было продиктовано обидой на США, которые через Голливуд стремились доказать всему миру, что мафия – сугубо американское «изобретение». Тот же самый критик охарактеризовал сицилийские эпизоды «Крестного отца» как «оскорбительно глупые» – ив данном случае был абсолютно прав: сцены сицилийской жизни в этом «крестном отце» всех фильмов о мафии и вправду изобилуют нелепостями. Вспомним Майкла Корлеоне в исполнении Аль Пачино, прогуливающегося по улицам города, чье имя он носит. Пораженный затянутыми черной материей ставнями и объявлениями о похоронах на стенах, он спрашивает сам себя вслух, куда подевались люди. «Все мертвы,- отвечает телохранитель, – от вендетты». Последнее слово он произносит так, словно это – некий природный катаклизм, что-то вроде Черной смерти, выкосившей население острова.

В те времена, когда по фильму Майкл Корлеоне посещал родной город, население острова страдало не столько от мафии, сколько от тифа: летом 1947 года от этой болезни скончались сорок или около того человек. Корлеоне, дороги и канализация которого были разрушены гусеницами американских танков, пребывал в незавидном положении. Число убийств, конечно же, не дотягивало до апокалиптического уровня, предложенного фильмом, но было, тем не менее, поразительно высоким. Одиннадцать убийств в 1944-м, шестнадцать – в 1945-м, семнадцать- в 1946-м, восемь в 1947-м и пять в 1948 году. Как и повсюду в Западной Сицилии, на эти годы пришлось возрождение мафии и кровавые расправы с вдохнувшими свободы крестьянами. Что касается Корлеоне, статистика преступности послевоенных лет в этом городе вызывает сегодня особый интерес, поскольку именно в те годы совершал свои первые убийства Лучано Леджо, мафиозо, добившийся впоследствии немалого влияния внутри Коза Ностры. Следуя примеру Леджо, его любимый ученик и земляк Коротышка Тото Риина во время второй войны мафии (1981-1983) учинил беспрецедентное избиение «людей чести». При Риине корлеонцы установили в мафии диктатуру – и, сами того не желая, почти покончили с мафией как с преступной организацией. Даже нынешний наследник Риины на посту «босса боссов» – человек, рожденный в Корлеоне и учившийся у Лучано Леджо. Не удивительно поэтому, что автор «Крестного отца» Марио Пьюзо, подбирая имя для своего героя дона Вито Корлеоне (сначала Андолини), остановился на названии города, подарившего миру наиболее жестоких и могущественных «людей чести».

Широко известны фотографии Лучано Леджо, сделанные на суде в Палермо в 1974 году. По ним трудно отказаться от впечатления, что он намеренно изображает из себя дона Корлеоне в исполнении Марлона Брандо. Сигара, тяжелый подбородок, высокомерный вид – пожалуй, между вымышленным персонажем и реальным человеком действительно имеется определенное сходство. Вообще-то лицо Леджо примелькалось в прессе еще до того, как «Крестный отец» вышел в прокат. Даже в отчетах Антимафии, которую никак не заподозрить во внимании к таким «легкомысленным» вещам, как внешность ответчиков, упоминаются «крупное, круглое, бесстрастное» лицо Леджо, его «ироническая, почти презрительная» усмешка (эти отчеты были опубликованы в год проката фильма). Если кинематографический дон Вито представлял собой образ мафии, какой она сама желала себя видеть, – справедливой и ориентированной на семейные ценности, то Лучано Леджо, по контрасту, олицетворял собой переменчивый нрав и жестокость мафиози. Тяжелые веки Брандо наделяли его персонажа почти аристократической надменностью; глаза навыкате Леджо говорили о непостоянстве и злонамеренности. Один pentito заявил, что «взгляд Леджо приводил в ужас самих мафиози. Достаточно было малейшего повода, чтобы он рассвирепел, и тогда его глаза начинали сверкать и все вокруг замолкали… В такие моменты начинало пахнуть смертью». Таков был человек, который, по словам того же pentito, однажды убил мафиозо и его любовницу, а потом изнасиловал и убил ее тринадцатилетнюю дочь.

Впрочем, если анализировать историю жизни Лучано Леджо с точки зрения психологии и психиатрии, она вполне укладывается в традиционное гангстерское клише. Безусловно, Леджо внушал страх, но причина, по которой он и его сторонники добились значительного влияния в Коза Ностре, состоит отнюдь не в том, что они были сделаны из более «жесткого» материала, нежели прочие мафиози. Скорее, причина заключается в том, что они изменили мафиозную тактику, придав новое содержание старым методам. Корлеонцы создали систему доминирования, идеально подходившую к новому политическому климату, который сложился на острове благодаря деятельности Антимафии, когда государство и общественное мнение обратили внимание на «проблему мафии», а вовлечение в наркоторговлю заставило пересмотреть традиционную структуру семей. Внутри Коза Ностры корлеонцы стали тем, чем сама Коза Ностра была для Сицилии – тайным и смертоносным паразитом. Чтобы понять, как сложилась и оформилась эта тактика, нужно проследить за возвышением корлеонцев – и начать с первых убийств, совершенных Леджо в 1940-е годы.

Лучано Леджо родился в 1925 году в бедной семье. Когда «общество чести» возродилось после высадки союзников в 1943 году, мелкого воришку Леджо завербовал Микеле Наварра, врач по профессии и капо Корлеоне по роду занятий. (В мафии много медиков, подобных Наварре, который в Корлеоне был лечащим врачом, а в 1946 году стал директором клиники, после того как его предшественник на этом посту был убит неизвестными.) Благодаря поддержке Наварры Леджо в двадцатилетнем возрасте стал охранником поместья неподалеку от Корлеоне. Еще со времен крестьянского вожака Бернардино Верро охранниками пригородных поместий становились мафиози, которые пользовались своим служебным положением, чтобы мошенничать, красть, запугивать работников и «снимать сливки» с землевладельцев.

В 1948 году, быть может, по приказу Наварры, Леджо совершил одно из наиболее громких политических убийств послевоенных лет, а крестьяне Корлеоне получили нового мученика-социалиста. Вечером 10 марта – близились первые всеобщие парламентские выборы – Леджо вывел под дулом пистолета из города активиста профсоюзного движения и ветерана Сопротивления Плачидо Риззотто; за городом он поставил Риззотто на колени и трижды выстрелил ему в голову. Останки Риззотто, вместе с еще двумя скелетами, были обнаружены восемнадцать месяцев спустя на дне шестидесятиметровой шахты. Жертву опознали по нескольким фрагментам одежды и по американским башмакам на резиновой подошве. Леджо остался вне подозрений, хотя двое подручных, помогавших ему похитить Риззотто, пришли в полицию с повинной и рассказали, где искать тело. В 1996 году (раньше, видимо, не было возможности) перед зданием городского совету Корлеоне установили бюст Плачидо Риззотто.

Вскоре после убийства Риззотто Леджо пустился в бега. Его задержали было в 1964 году, однако он сумел ускользнуть шесть лет спустя, чтобы попасться окончательно уже в 1974 году. От правосудия он скрывался так долго, что даже заработал прозвище Алый Первоцвет1. С литературным «прототипом» у Леджо, впрочем, было мало общего: он не отличался такой ловкостью и таким здоровьем, страдал хроническим простатитом и спондилезом (воспалением позвоночника, из-за которого ему приходилось носить фиксирующий кожаный пояс). Проблемы со здоровьем означали, что большую часть времени в бегах он провел в дорогих клиниках и на курортах. Следует, кстати говоря, отметить, что в подобном «уходе в подполье» для мафиози нет ничего необычного. Даже старый толстый дон Кало Виццини прибегал к этому средству. С другой стороны, до Леджо никто не проводил в «подполье» столько времени. Он стал образцом для корлеонцев, которые все постепенно превратились в Алых Первоцветов, неуловимых не только для правосудия, но и для соперников и конкурентов. Эта неуловимость стала частью новой мафиозной модели поведения: босс больше не проводил совещаний за столиком кафе на местной пьяцце, но где он устраивал сборища – оставалось лишь догадываться. Доказательством же существования и могущества мафии служили учиняемые ею жестокие расправы.

В 1956 году Леджо, по-прежнему числившийся в розыске, организовал животноводческую ферму в качестве прикрытия для операций по угону и перепродаже домашнего скота. Эта ферма стала его вызовом недавнему покровителю и боссу Микеле Наварре. Для начала Леджо заставил одного из людей Наварры отказаться от своей доли в ферме; затем, когда доверенный помощник Наварры приобрел земли по соседству с фермой, Леджо принялся донимать его постоянными набегами и хулиганскими нападениями. Вполне предсказуемо, что в июне 1958 года на ферму Леджо явились посланные Наваррой киллеры. Но, видимо, они находились под впечатлением репутации Леджо как меткого стрелка, поскольку открыли огонь слишком уж издалека, что позволило Леджо разделаться с ними ценой всего лишь царапины на руке.

Другого шанса Наварре он предоставлять не собирался. Два месяца спустя Наварра возвращался на машине в Корлеоне из Леркара Фридди вместе еще с одним врачом, нисколько не замешанным в дела мафии. За одним из поворотов дороги их ожидала «Альфа Ромео 1900», принадлежавшая Леджо. Глазам полицейских и репортеров, прибывших позднее на место расправы, предстала изрешеченная пулями машина жертв у подножия горного склона, причем пулевых отверстий на ней было столько, что ее впору было отправлять в Голливуд в качестве реквизита для гангстерских фильмов. После случившегося десятилетием ранее убийства Плачидо Риззотто это было первое преступление в Корлеоне, попавшее в заголовки общенациональных газет. Зловещая слава Леджо распространилась далеко за пределы родного города.

Выступление против Наварры было со стороны Леджо весьма рискованным шагом. Доктор воплощал собой стабильность, столь ценимую Коза Нострой, и был заметной политической фигурой, поскольку помимо прямых медицинских обязанностей возглавлял крестьянскую федерацию Корлеоне и профсоюз фермеров, а также занимал должность инспектора фонда социального страхования; среди его друзей насчитывалось немало влиятельных личностей, а один из его братьев руководил сицилийской автобусной компанией, основанной, к слову, самим Наваррой в 1943 году- первыми транспортными средствами этой компании стали брошенные армейские грузовики. Кроме того, Наварра контролировал большое количество голосов избирателей, поддерживал христианских демократов и пользовался уважением других боссов мафии, располагал как опытными боевиками, так и связями в Соединенных Штатах. Незадолго до смерти он даже удостоился чести быть возведенным в рыцарское достоинство (в итальянском варианте этого британского феномена), несмотря на подозрения в причастности к убийству Риззотто. Не удивительно, что жители Корлеоне называли его «U patri nostrb – «Наш отец». В истории мафии чрезвычайно редки случаи, когда «скороспелым самозванцам» позволяют безнаказанно расправляться со столь уважаемыми персонами.

После убийства Наварры Леджо не оставалось ничего другого, как продолжать начатое: отныне для него слова «выживание» и «победа» стали синонимами. Через месяц после гибели Наварры трое наиболее грозных помощников доктора были убиты в перестрелке в самом центре Корлеоне; несколько случайных свидетелей столкновения, в том числе детей, были ранены. За Корлеоне в прессе закрепилось прозвище Тум-стоун. В октябре 1958 года газета «Д’Оrа» посвятила целую полосу деятельности Леджо под заголовком «Опасно для жизни». Три дня спустя в редакции газеты взорвалась бомба.

Перестрелки и похищения людей в Корлеоне продолжались на протяжении пяти лет. Банда Леджо неуклонно приближалась к окончательной победе над сторонниками Наварры, когда взрыв в Чиакулли 30 июня 1963 года спровоцировал волну арестов и заставил мафию в Западной Сицилии фактически полностью затаиться. Самого Леджо арестовали в Корлеоне в 1964 году, в доме, принадлежавшем некой старой деве средних лет, до тех пор не вызывавшей у полиции ни малейших подозрений, поскольку она была когда-то невестой убитого мафией социалиста Плачидо Риззотто.

Когда в 1969 году шестьдесят четыре участника войны между бандой Леджо и сторонниками Наварры оказались на скамье подсудимых, их всех оправдали. Как ни удивительно, в «послужном списке» Леджо, несмотря на почти пятнадцать лет в роли киллера, всего один обвинительный приговор – за кражу нескольких снопов пшеницы. В документах парламентской комиссии по расследованию деятельности мафии утверждается, что оправданием мафиози обязаны запугиванию свидетелей и тому обстоятельству, что судья продемонстрировал чрезмерную «бессознательную придирчивость» по отношению к доказательствам, собранным обвинением. Похоже, Леджо удалось в промежуток между завершением расследования и началом суда уничтожить часть улик. Так, на месте расстрела Наварры были найдены фрагменты заднего стоп-сигнала автомобиля марки «Альфа Ромео». Эти фрагменты описали, сложили в мешок и отправили на хранение; когда впоследствии мешок открыли, выяснилось, что в нем находятся фрагменты стоп-сигнала машины совсем другой марки. Обвинение опротестовало оправдательный приговор, но к тому времени, когда состоялся второй суд и Леджо получил пожизненный срок, он снова скрылся в «подполье».

После оправдания банды Леджо мафия резко активизировалась. И постепенно стало ясно, что расклад сил внутри Коза Ностры изменился. Среди тех, кто убивал Кобру Микеле Каватайо на виале Лацио, были двое приближенных Леджо – Калоджеро Багарелла (он погиб в перестрелке, и это его тело запихнули в багажник) и Трактор Бернардо Провенцано (нынешний «босс боссов»). Статус, достигнутый Леджо в Коза Ностре, подтвердила Комиссия, воссозданная вскоре после расправы с Каватайо. Первоначально в нее входили три человека. Первым был Гаэтано Бадаламенти, крупный наркоторговец с надежными связями за океаном, один из тех, кто, собственно, и составлял положение о Комиссии. Второй – «Принц Виллаграции» Стефано Бонтате, капо самой крупной из семей Палермо, отпрыск уважаемой мафиозной династии – его отец нес гроб на похоронах дона Кало Виццини. Третьим оказался сам Лучано Леджо, хотя на заседаниях Комиссии его зачастую представлял доверенный человек – Коротышка Тото Риина.

Появление этого триумвирата означало, что новая Комиссия будет отличаться от той, которую учредили вслед за визитом на Сицилию в 1957 году Джо Банана. Из положения о Комиссии убрали правило, возбранявшее боссам присутствовать на заседаниях. Члены триумвирата стали, несомненно, наиболее влиятельными и могущественными «людьми чести» в Палермо, а следовательно, и во всей сицилийской мафии. Комиссия отныне представляла собой не просто противовес власти боссов, как надеялся когда-то Бушетта; она превратилась в орган власти, перекраивавший всю мафиозную структуру. Когда в 1974 году Комиссия заработала в расширенном составе, Коза Ностра уже приобрела ту иерархическую систему управления, которую Томмазо Бушетта описывал магистрату Джованни Фальконе и которая существует по сей день.

Каким же образом Лучано Леджо, выходец из беднейших кварталов Корлеоне, сумел подняться до высот власти и занять место в палермской элите? Ответ прост. Несмотря на ту зловещую ауру, которую придали Корлеоне Леджо и его кинематографический визави Марлон Брандо, этот город никогда не был «столицей» мафии. Задолго до первого ареста в 1964 году Леджо распространил свое влияние далеко за границы Корлеоне, закрепился там, где это имело смысл, – а именно в Палермо.

Как раз в Палермо Леджо провел большую часть того срока, когда он скрывался от правосудия; на городской оптовый рынок крошечная транспортная фирмочка Леджо доставляла мясо краденого домашнего скота; в Палермо «нахальный корлеонский казнокрад» Вито Чианчимино проталкивался к заветному месту в городском совете; в Палермо Леджо владел компанией, продававшей игральные автоматы, под завязку набитые контрабандными сигаретами. Леджо поддерживал тесные контакты с мафиози, имена которых вписаны в историю первой войны мафии, – братьями Ла Барбера, Бушеттой, Греко, Каватайо, Торреттой. В Палермо были «корни» мафии, в Палермо сосредотачивалась мощь «общества людей чести», поэтому Палермо суждено было стать главным призом во второй мафиозной войне.

История сицилийской мафии состоит не только из политических кампаний, коммерческих предприятий и войн. Десятилетие 1970-х стало сценой, на которой разыгрались две трагедии (о них речь пойдет ниже); в этих трагедиях, как в зеркале, отразилась исполненная тревог и хлопот повседневная жизнь мужчин, женщин и детей, вовлеченных в сферу деятельности мафии.

Около одиннадцати вечера 29 марта 1973 года Леонардо Витале вошел в местную штаб-квартиру местного «Летучего отряда» и заявил с порога, что на него снизошло прозрение и он хочет начать новую жизнь. Тридцатидвухлетний Витале принадлежал к семье Альтарелло Ди Байда и занимал пост capodecina (десятника). В присутствии ошарашенных его словами офицеров полиции Витале сознался в двух убийствах, в попытке убийства, в похищении и во множестве мелких преступлений. Он также назвал имена других преступников, объяснил, как распределяются обязанности внутри семьи, перечислил членов своей банды и поведал о возрождении Комиссии. Хотя он занимал в организации слишком ничтожное положение для того, чтобы знать членов Комиссии, ему довелось как-то увидеть Коротышку Тото Риину, который приезжал улаживать спор между семьей Витале и соседской шайкой. Новости просочились в прессу, и журналисты окрестили Витале «Валачи из пригородов Палермо». Иными словами, задолго до Томмазо Бушетты еще один pentito оказался готов раскрыть секреты мафии всем, кто соглашался его выслушать.

Через три недели после явки Витале с повинной следственный магистрат пригласил в тюрьму Уччардоне группу судебных психиатров и попросил их удостовериться в том, что суд не признает pentito невменяемым. У магистрата имелись основания беспокоиться за душевное здоровье Витале. Ранее в том же году, когда его задержали на острове Асинара по подозрению в причастности к похищению человека, он измазал себя собственными экскрементами. Психиатрам свой поступок Витале объяснил так:

«Это помогает мне собраться с мыслями, помогает понять, что такое действительно дурное дело, а что – так, ерунда… Этим я вреда людям не причиняю, а вот другими делами – да, бывало…»

Поступок Витале был куда красноречивее его слов, что неудивительно для полуграмотного человека. Впрочем, несмотря на все свое косноязычие, он ухитрился поведать историю, которую судебная медицина признала одним из наиболее достоверных описаний эмоционального состояния человека, принадлежащего к ассоциации, которая действует в сфере молчания и смерти.

Наибольшее влияние на Витале оказал дядя, заменивший ему умершего отца, по которому Леонардо сильно тосковал, и ставший одновременно его капо. «Он был для меня всем», – сказал Витале. А наибольшую тревогу у юноши вызывали сомнения в собственной сексуальной ориентации: «Я боялся оказаться педерастом, эта мысль преследовала меня с детства». В четырнадцать лет он перестал ходить в церковь, потому что решил, что Бог виноват в тех «грязных мыслишках», которые его одолевали. В мафиози он подался, чтобы «справиться с собой, отвадить треклятые мысли… Это был протест против Господа… Я хотел стать мужчиной».

На деле же судьба Леонардо Витале была предопределена с рождения вовсе на мифическими «комплексами». В роду Витале традиции мафии передавались из поколения в поколение: есть основания считать, что Леонардо – потомок одного из убийц, подвизавшихся при доне Раффаэле Палиццоло в 1890-е годы. В полном соответствии с обычаями семьи дядя Леонардо, заметив обожание в глазах племянника, начал испытывать его, как бы случайно задавая вопросы наподобие такого: «Видишь мои руки? Они в крови, а руки твоего отца обагрены кровью еще больше моих». Потом дядя потребовал от юноши продемонстрировать «мужество»: Леонардо убил лошадь, а в девятнадцать лет ему приказали убить человека. С заднего сиденья крохотного «Фиата 500» он выстрелил в жертву из дробовика; наградой стала совместная с дядей ловля жаворонков и посвящение в члены семьи Альтарелло Ди Байда. В ходе ритуала, сегодня известного нам по многочисленным описаниям, палец Леонардо прокололи шипом померанца, горькие плоды которого ценились на острове еще с арабских времен.

Отравление сторожевых собак, поджог автомобилей, налеты на цитрусовые плантации, убийство воришки, забравшегося в лимонную рощу, рассылка писем с угрозами, помеченных черепом, установка бомб в конторах конкурентов и «непонятливых», повреждение оборудования на стройплощадках – на протяжении последующих тринадцати лет Леонардо Витале занимался повседневными мафиозными делами и по приказу дяди собирал «налоги» с подвластной его семье территории. В 1969 году он убил другого мафиозо, что прибавило ему уважения. В результате дядя начал делиться с ним секретами организации, в частности, рассказал о Комиссии, настоявшей на убийстве журналиста газеты «Д’Ога» Мауро Де Мауро, исчезнувшего в 1970 году. Витале стал capodecina, что лично для него означало всего-навсего увеличение доли добычи.

Психиатрам Витале объяснил, что, раскрывая тайны мафии, он избавляется от своего прошлого и обретает себя. По его словам, ему казалось, что преступления совершал кто-то другой. Он нашел Господа, обрел внутренний мир и с громадным облегчением удостоверился, что не склонен к мужеложству. Впрочем, чем больше он рассказывал, тем мрачнее и раздражительнее становился. Однажды он сам себя исцарапал; по камере он расхаживал босым, поглаживая отросшую бороду и восклицая: «Безумец! Я безумец!». Магистраты задались вопросом, вправду ли Витале мучается от духовного кризиса, заставившего мафиозо вступить на праведный путь, или же он корчит из себя умалишенного, дабы его показания не имели силы на суде. По заключению психиатров Витале был признан «частично здоровым», при этом медики сочли, что эмоциональное состояние свидетеля не отражается на его памяти и не может служить опровержением достоверности его показаний. Записи самого Витале демонстрируют терзавшие его сомнения:

«Частичное здоровье = психическая болезнь. Мафия = социальная болезнь. Политическая мафия = социальная болезнь. Подкуп властей = социальная болезнь. Проституция = социальная болезнь, сифилис, триппер и прочее – физические болезни, которые давят на голову с самого детства. Религиозный кризис = психическая болезнь, растущая из других хворей. Таковы грехи, которым я, Леонардо Витале, возрожденный в вере в истинного Бога, предавался».

Дело было передано в суд в 1977 году. Из двадцати восьми обвиняемых осудили только самого Леонардо и его дядю. «Частичное здоровье» Витале и его сбивчивые ответы оказались вполне достаточным поводом для того, чтобы суд не принял во внимание аргументы обвинения. Так что оправдательный приговор вполне объясним, чего не скажешь об удивительном небрежении, проявленном властями по отношению к показаниям Витале о духовной природе мафии. Леонардо приговорили к двадцати пяти годам тюрьмы. Большую часть срока он провел в лечебнице для душевнобольных, откуда вышел в июне 1984 года. Вскоре многое из того, о чем он рассказывал в 1973 году, подтвердил Томмазо Бушетта. В воскресенье 2 декабря 1984 года Витале возвращался с мессы со своими матерью и сестрой; некий человек дважды выстрелил в него в упор. Немногим позднее Джованни Фальконе и Паоло Борселлино представили суду свои доказательства «теоремы Бушетты» при подготовке «максипроцесса». Их текст начинался с изложения истории Леонардо Витале, которую они подытоживали такими словами: «Будем надеяться, что хотя бы после его смерти к словам Витале отнесутся с тем доверием, какого они заслуживают».

В 1970-е годы – иначе «годы свинца» – итальянской демократии пришлось выдержать самые тяжелые со времен фашизма испытания. В очередной раз борьба с мафией оказалась далеко не на первом месте в списке национальных приоритетов. 12 декабря 1969 года, через два дня после нападения на Кобру Микеле Каватайо, ознаменовавшего собой возвращение мафии к активной деятельности после затишья середины 1960-х, произошел взрыв бомбы в банковском здании на Пьяцца Фонтана в центре Милана, погибли шестнадцать человек, десятки были ранены. Еще через три дня некий анархист, задержанный по подозрению в причастности к этому взрыву, выбросился из окна комнаты для допросов на четвертом этаже здания полицейского управления Милана. Вскоре появились косвенные доказательства причастности к этому взрыву неофашистских группировок, а также подозрения в связи некоторых сотрудников итальянских спецслужб с неофашистами. Воинствующие левые устраивали демонстрации под лозунгом: «Государство воюет со своими гражданами». Они далеко не единственные считали, что демократии в стране угрожает опасность. В наличии антидемократического заговора сомневаться не приходилось, вопрос заключался в том – и он открыт до сих пор, – насколько глубоко этот заговор проник в структуры власти. В Италии реализовывалась «стратегия напряжения», программа террористических действий, призванная подготовить почву для правого переворота.

Эта стратегия была реакцией правых на растущее влияние левого крыла. В 1967-1968 годах по стране прокатились студенческие беспорядки, при подавлении которых полиция зачастую действовала неоправданно жестоко. «Горячей осенью» 1969 года страну охватили забастовки и демонстрации; казалось даже, что рабочее движение вот-вот перещеголяет радикализмом мнений итальянскую компартию.

Взрыв на Пьяцца Фонтана символизировал начало эпохи политической нестабильности и насилия. На протяжении последующего десятилетия в Италии то и дело случались террористические акты, организованные правыми. Наиболее громкий резонанс вызвал взрыв на вокзале в Болонье в августе 1980 года, жертвами которого стали восемьдесят пять человек. Впрочем, политическое насилие отнюдь не оставалось прерогативой исключительно правых. В середине 1970-х годов, когда мировой экономический кризис помог властям несколько утихомирить воинственность рабочего движения, шумливые радикалы из состава коммунистической партии начали осознавать, что, вопреки их чаяниям, революция пока не за углом. Для части этих радикалов вооруженная борьба с властями с целью углубления социальных конфликтов и «пробуждения» рабочего класса была логичным ответом на сокращение числа забастовок и «государственные преступления». Красные Бригады призвали к «ударам в сердце государства»; в конце 1970-х и начале 1980-х годов члены Бригад организовали ряд убийств – полицейских, магистратов, бизнесменов, журналистов и даже коммунистов, заподозренных в сотрудничестве с «государством эксплуататоров».

Участие мафии в разработке и реализации «стратегии напряжения» и заговоре правых – одна из излюбленных тем для рассуждений приверженцев теории заговора. Однако эти теории подтверждаются весьма немногочисленными фактами. В декабре 1970 года некий фашиствующий князь занял министерство внутренних дел в попытке государственного переворота; несколько часов спустя он мирно удалился, а общество узнало о случившемся много позже. Томмазо Бушетта и другие pentiti рассказывали, что боссам мафии предлагали принять участие в заговоре в обмен на отмену ряда обвинительных приговоров. Бушетта и Птенчик Греко летом 1970 года даже пересекли Атлантику, чтобы провести консультации с Леджо и прочими боссами в Катании, Риме, Милане и Цюрихе. Можно предположить, что многие боссы сомневались в целесообразности участия в заговоре. По словам одного pentito, в то время как раз разыгрывался Кубок мира по футболу, Италия уверенно двигалась по турнирной сетке к финальному матчу с Бразилией, так что большинство «людей чести» интересовалось не столько неофашистской революцией, сколько футболом. В конце концов мафия согласилась участвовать в мятеже, однако согласие это, похоже, было продиктовано желанием держать, что называется, руку на пульсе, а вовсе не стремлением помочь. Преследования, которым мафия подвергалась во времена «железного префекта» Чезаре Мори, по-прежнему заставляли Коза Ностру относиться к крайне правым с недоверием.

Помимо формального участия в заговоре 1970 года, мафия содействовала правым радикалам в установке бомбы в поезде Милан-Неаполь; взрыв произошел 23 декабря.1984 года и унес жизни шестнадцати человек. Подобные эпизоды способствовали появлению слухов о том, что Коза Ностра – всего лишь видимость организации, а на самом деле ею руководят из римских коридоров власти и над высшими эшелонами мафии простерта длань неведомого кукловода. В этих слухах не было ни капли истины. История мафии доказывает, что, идя на сотрудничество с правыми, Коза Ностра выдвигает собственные условия, на которых она жестко настаивает и примером которых может служить требование отменить обвинительные приговоры осужденным мафиози.

«Кровавый туман» конца 1960-х- начала 1970-х годов скрывал перемены, происходившие в итальянской юстиции, а между тем этим переменам было суждено оказать значительное влияние на дальнейшую историю мафии. На Сицилии, как и во многих других областях Италии, старые магистраты и судьи придерживались консервативных взглядов, некоторые из них были связаны с политиками родственными узами или масонскими ритуалами. Даже если среди них и не было тех, кто добровольно и преднамеренно сотрудничал с Коза Построй, этим мужчинам – а все судьи и магистраты поголовно были мужчинами – попросту не хватало духа завязать полноценную борьбу с организованной преступностью.

В 1960-е годы, с распространением высшего образования, началась смена поколений; вдобавок магистратура наконец получила собственные органы управления и относительную независимость от правительства, как это было в других европейских странах. К концу десятилетия организация молодых магистратов под названием «Магистратура Демократика» возглавила движение за реформу юридической системы. Некоторые из молодых магистратов всерьез вознамерились заняться новыми преступниками, этими «белыми воротничками» криминала – строительными мошенниками, политиками-коррупционерами, производителями, загрязнявшими окружающую среду.

Чем сильнее становилось влияние магистратов, тем больше они политизировались и тем чаще организовывали нечто вроде политических партий в миниатюре. В итоге появились жалобы на то, что магистраты начинают расследования и передают дела в суд, руководствуясь неприязнью к политическим противникам. Тем не менее, несмотря на все эти несомненные перегибы, успеха в борьбе с мафией в предстоящие годы без реформы итальянской юридической системы достичь было бы невозможно. К сожалению, такие реформы не происходят быстро, и эта не была исключением.

Порой в «годы свинца» казалось, что итальянская демократия не выдержит двойного давления «стратегии напряжения» и леворадикального терроризма. Самым напряженным моментом оказался день 16 марта 1978 года, когда Красные Бригады похитили наиболее крупную политическую фигуру партии христианских демократов, бывшего премьер-министра страны Альдо Моро, причем при похищении были убиты все охранники Моро и его личный водитель. Пятьдесят пять дней Италия, затаив дыхание, слушала споры политиков различных партий о том, что предпринять – отвергнуть требования похитителей или вступить в переговоры и попытаться спасти жизнь Моро. 9 мая Моро был казнен, его тело обнаружили в багажнике красного «рено», припаркованного на римской улочке, в нескольких десятках метров от штаб-квартиры христианских демократов и управления полиции.

Вполне естественно, что эти террористические атаки затмили собой озабоченность возрождением мафии и «режимом террора», установившимся в Западной Сицилии. Наглядным примером этого может служить история, произошедшая в тот же самый день, когда в Риме нашли тело Моро. Консервативная миланская газета «Согпеге della Sera» сообщила об инциденте в Чинизи, крохотном городке на западном побережье Сицилии, вдалеке от «сердца государства». Заголовок краткого сообщения гласил: «Левый фанатик разорван на куски собственной бомбой».

Тридцатилетнего «левого фанатика» звали Джузеппе (он предпочитал имя Пеппино) Импастато. Его гибель была не результатом неосторожного обращения со взрывным устройством и не самоубийством, как утверждалось позднее. Импастато был убит мафией Чинизи; чтобы установить это, потребовалось пятнадцать лет и многочисленные обращения к властям друзей и родственников погибшего. Чтобы понять, почему случай Импастато имеет историческое значение, достаточно взглянуть на фотографию группы «уважаемых людей» из Чинизи, приведенную в этой книге; снимок сделан в начале 1950-х годов. Пеппино – меньший из двух ребятишек в коротких штанишках, левой рукой он держится за руку отца.

Да, этот маленький мальчик вырос в человека радикальных убеждений, получил хорошее образование и посвятил половину жизни борьбе с капиталистами и угнетателями. Подобно многим молодым итальянцам того времени, он охотно участвовал в жарких идеологических спорах, что велись на вышедшем сегодня из употребления загадочном марксистском жаргоне; он был готов спорить обо всем на свете, начиная с войны во Вьетнаме и заканчивая нудизмом; он переходил из фракции во фракцию, увлеченный революционными идеями и при этом постоянно впадавший то в эйфорию, то в отчаяние (личные и романтические отношения были для него затруднительны). Однако для истории Пеппино важно не столько его увлечение политикой, сколько то обстоятельство, что вырос он в одном из наиболее мафиозных районов острова. Отец Пеппино был мафиозо, рядовым членом семьи Чинизи; среди родственников также насчитывалось несколько «людей чести», так что бунт Пеппино воспринимался окружающими как нечто немыслимое.

Выжившие родичи Импастато позднее вспоминали, что недовольство Пеппино окружавшей его с детских лет обстановкой впервые проявилось в 1963 году. Когда мальчику было пятнадцать лет, его двоюродный дядя и босс мафии Чинизи Чезаре Манцелла погиб от взрыва начиненной тротилом «Альфа Ромео Джульетты». Юный Пеппино был потрясен гибелью дяди. Весь город знал, что тело Чезаре разметало взрывом на сотни метров от кратера. Пеппино спросил у другого своего дяди: «Что он чувствовал?» Ответ – «Все произошло в мгновение ока» – нисколько не успокоил мальчика.

К семнадцати годам Пеппино всерьез увлекся политикой, выступал на митингах и подвизался в новостном листке «Социалистическая идея". Конфликт с мафией был неизбежным, ведь в этом городке хорошо помнили о жестоких расправах мафиози с вожаками крестьянского движения в послевоенные годы. В 1966 году он написал статью, озаглавленную: «Мафия: гора дерьма». Прочитав эту статью, один из родственников-мафиози предостерег его отца: «Будь он моим сыном, я бы его живьем закопал». Разгорелся домашний скандал, и Пеппино выгнали из дома.

Чинизи, несмотря на крохотные размеры, был одним из оплотов мафии в Западной Сицилии. В конце 1950-х годов там построили новый аэропорт Палермо, представлявший собой, безусловно, лакомый кусочек для вымогателей и контрабандистов. Из 8000 человек, составлявших население Чинизи, у 80 процентов имелись родственники в Соединенных Штатах. Естественно, что город превратился в крупный перевалочный пункт транспортировки наркотиков за океан. Босс Чинизи дон Тано Бадаламенти поддерживал тесные контакты с детройтскими гангстерами, имел «промежуточные» базы сбыта наркотиков в Риме и Милане и владел целой сетью строительных компаний. В Коза Ностре он пользовался большим влиянием, помогал Томмазо Бушетте в составлении положения о Комиссии в 1957 году и вошел в состав триумвирата в 1970 году. По словам одного pentito, заняв место в триумвирате, он перво-наперво приказал убрать одну мелкую сошку из Неаполя. Этот неаполитанец был тем самым человеком, который годами ранее дал на скачках пощечину Счастливчику Лучано. Через восемь лет после смерти Лучано Бадаламенти восстановил его поруганную честь, о чем не преминул сообщить американской Коза Ностре. Когда в 1974 году триумвират расширился до Комиссии, именно Бадаламенти доверили пост председателя.

Изгнание Пеппино раскололо семейство Импастато. Мать юноши, Фелисия Бартолотта Импастато, тайком подкармливала сына. Она была «замужем за мафией», но кровных родственников среди «людей чести» не имела. Отец Пеппино, настоящий мужлан, выпускал жену из дома только для того, чтобы она могла пообщаться с женами других мафиози. Он обвинял супругу в том, что она «опозорила» его, родив и воспитав такого сына. Позднее Фелисия признавалась: «Отчаяние… Страх… Он был настоящим диктатором. Когда я слышала, как он возвращается, у меня душа уходила в пятки». Фелисия была слишком запугана, чтобы в открытую поддержать сына, однако она пыталась убедить его хотя бы немного умерить пыл: «Джузеппе, послушай, я тоже не люблю мафию. Но разве ты не знаешь, каков твой отец? Поосторожнее, сынок».

Несмотря на угрозы мафии и просьбы матери, Пеппино продолжал лезть на рожон. Повторяя слова его матери, он боролся за «честность и справедливость», а ни того, ни другого мафия не принимала и не одобряла. Пеппино включился в кампанию защиты крестьян, у которых собирались отобрать их земли, чтобы проложить новую взлетно-посадочную полосу. Он также поддерживал рабочих-строителей, протестовавших против произвола подрядчиков. В середине 1970-х годов значительную часть своего времени он посвящал борьбе с «историческим компромиссом» итальянской компартии, решившей поддержать христианских демократов, которые, по мнению руководства партии, вели страну в правильном направлении. Радикалы громко возмущались, однако, вполне возможно, «исторический компромисс» спас Италию от повторения судьбы Чили, где военный заговор привел к свержению в 1973 году демократического правительства. Но, каковы бы ни были плюсы и минусы избранной коммунистами тактики в общенациональном масштабе, на Сицилии примирение компартии с христианскими демократами было воспринято как согласие коммунистов плясать под дудку мафии.

Пеппино не упускал случая в пух и прах раскритиковать идеологию хиппи, основавших свою первую в Италии коммуну на заброшенной вилле Флорио он считал, что люди не имеют права отказываться от политики ради секса и каннабиса. В 1977 году он основал радиостанцию «Radio Aut», которая вечерами передавала музыку чередовавшуюся с язвительными замечаниями в адрес «Мафиополиса» и «Мафияпа-литета», то есть города Чинизи и его городского совета с христианскими демократами во главе. Сатирические скетчи высмеивали местных мафиози и их темные делишки в образах персонажей «Божественной комедии» или героев Дикого Запада; босса Тано Бадаламенти вывели под прозрачным псевдонимом Тано Седуто («сидящий громила»). В очередной статье Пеппино упомянул о Бадаламенти как о «известном любителе приторговывать наркотиками и палить из дробовика». Весной 1978 года Пеппино помог организовать в городе фотовыставку «Мафия и ландшафт»: снимки наглядно демонстрировали ущерб, причиненный городу и окрестностям бурным строительством. Тем временем его выдвинули кандидатом на выборах в городской совет. Сохранилась одна жутковатая фотография, на которой несколько «уважаемых людей» пристально разглядывают экспонаты фотовыставки; эта фотография сделана за сутки до гибели Пеппино.

Импастато знал, чем рискует. Мать предупреждала его, что мафиози «хуже животных», что для них «прихлопнуть человека – пара пустяков». Вероятно, Пеппино рассчитывал, что его будет прикрывать принадлежность к семье потомственных мафиози. Сегодня известно наверняка, что отец Пеппино и вправду подумывал выступить против Бадаламенти в защиту сына. Но в сентябре 1977 года его сбила машина. Многие годы семейство Импастато считало, что это был несчастный случай, однако постепенно они пришли к выводу, что на самом деле это было спланированное убийство. Так или иначе, Пеппино лишился защиты. Но похоронах отца он отказался обменяться рукопожатиями с мафиози, которые пришли выразить уважение покойному, и тем нанес им страшное оскорбление; в последующие месяцы он постоянно обрушивался на мафию в своих выступлениях и статьях. Такое впечатление, будто он сознательно нарывался на пулю.

В ночь с 8 на 9 мая 1978 года Пеппино похитили на пути из радиостудии и на его собственной машине отвезли в заброшенный дом на окраине Палермо, поблизости от железной дороги и границы территории аэропорта. Там его били и пытали, а йотом, полуживого, бросили на железнодорожные пути с несколькими динамитными шашками, привязанными к телу.

На следующее утро обходчики сообщили, что полотно повреждено. Прибывшие на место карабинеры обнаружили машину Пеппино, его башмаки и очки рядом с кратером, оставшимся после взрыва. Фрагменты тела и одежды разбросало на триста метров вокруг; относительно целыми были только ноги, часть лица и несколько пальцев. Гибель Пеппино словно повторила гибель его дяди-мафиози в 1963 году, ту самую смерть, которая тогда заставила его спросить: «Что он чувствовал?» – и начать личную войну с мафией.

Двадцать два года спустя, 6 декабря 2000 года, парламентская комиссия представила доклад относительно действий властей по расследованию обстоятельств смерти Пеппино Импастато. В докладе делался вывод, что расследование проводилось торопливо и небрежно, в результате чего полиция, как того и добивались убийцы, зафиксировала смерть Пеппино Импастато как результат неосторожного обращения со взрывным устройством. Друзья и родственники Пеппино утверждали, что все не так просто, но к их мнению не прислушались.

Поразительно, но, вопреки широко известной в Чинизи и окрестностях кампании Пеппино против мафии, вопреки тому, что Чинизи издавна пользовался репутацией оплота мафии, вопреки угрозам, которые получали активисты левого движения, вопреки, наконец, тому, что сами карабинеры ранее извещали власти: «Импастато и его друзья не способны совершить террористический акт», – вопреки всему этому следователи не рассматривали версию о его убийстве как таковом, не говоря уже об убийстве, совершенном «людьми чести». Свидетели, принимавшие участие в первоначальном осмотре места трагедии, в том числе патологоанатом, собиравший фрагменты тела, в один голос утверждали, что видели пятна крови на стенах дома, в котором Пеппино мучили перед смертью. Поскольку со стороны железной дороги в этом доме не было ни дверей, ни окон, пятна крови не могли появиться на стенах после взрыва. Однако в отчете карабинеров о доме даже не упоминается, хотя машина Пеппино стояла рядом с ним.

На следующее утро после гибели Пеппино карабинеры провели обыск в студии «Radio Aut» и в домах родственников и друзей погибшего. Мать узнала о смерти сына только после того, как обыск завершился. В доме тетки Пеппино нашли его письмо, датированное несколькими месяцами ранее; в этом письме он сокрушался по поводу своих неудач «как мужчины и как революционера» и намекал, что подумывает свести счеты с жизнью. Письмо оказалось той самой уликой, на которой полиция выстроила гипотезу о «террористе-самоубийце». Пресса подхватила гипотезу; в следующие несколько дней были сознательно допущены утечки информации, чтобы объяснить пятна крови на стенах заброшенного дома. В анонимном материале в «Giornale di Sicilia» утверждалось, что это менструальная кровь и что в доме обнаружено несколько использованных тампонов. (Чистейший вымысел!) Друзья Пеппино отправились к заброшенному дому и потратили целый день, подбирая фрагменты тела и одежды Импастато, которые власти не удосужились собрать. В самом доме они наткнулись на камень, обагренный кровью; независимый судебный медэксперт, которому предъявили этот камень, установил, что кровь на нем – той же редкой группы, как и у Пеппино.

В последующие дни дома всех без исключения друзей Пеппино подверглись взлому. По Чинизи ходили слухи, что Пеппино располагал досье на местную мафию и на ее политических покровителей (он сам намекал на это), однако слухи так и остались слухами. Напряжение возрастало; на похоронах Пеппино тысяча молодых людей несла транспаранты: «Пеппино убила мафия», «С идеями Пеппино – вперед!». Позже молодежь собралась у дома Тано Бадаламенти и принялась скандировать: «Мясник!»

Парламентское расследование 2000 года представляет собой печальный каталог недочетов и подозрительных упущений. Брат Пеппино сообщил парламентариям, что местная мафия поддерживала дружеские отношения с карабинерами. «Я часто видел их (карабинеров) рука под руку с Тано Бадаламенти и его присными. Разве можно верить властям, когда мафиози ходят в обнимку с карабинерами?» Вывод комиссии таков: перед нами очередное доказательство традиционного сосуществования властей и мафии в городах, подобных Чинизи.

Каковы бы ни были истинные причины небрежности следователей, к тому времени, когда за дело взялись более компетентные магистраты, след успел остыть. Магистратам в 1984 году оставалось лишь подтвердить, что Пеппино пал от рук мафии и что установить конкретных виновников убийства невозможно.

Восемь лет спустя дело возобновили стараниями родственников Пеппино (прежде всего его матери и брата) и историка Умберто Сантино. Но даже в 1992 году следствие постановило, что имеющихся улик недостаточно для начала судебного процесса. Показания новых pentiti в конце концов привели в 1999 году дона Тано Бадаламенти на скамью подсудимых (его доставили из США, где он отбывал в тюрьме Нью-Джерси наказание за распространение наркотиков). Во время процесса над Бадаламенти и во время работы парламентской комиссии на Венецианском кинофестивале был показан фильм под названием «cento passi» – «Сотня шагов»; между домами Импастато и Бадаламенти было ровно сто шагов. Фильм получил премию «Золотой лев».

В апреле 2002 года дона Тано признали виновным в убийстве и приговорили к пожизненному заключению. Реакция Фелисии Бартолотты Импастато на этот приговор оказалась в высшей степени достойной:

«Я никогда и никому не собиралась мстить. Я всего лишь добивалась справедливости для своего сына. Признаюсь, после стольких лет ожидания я почти потеряла веру… Уж не думала, что мы когда-нибудь узнаем правду. Но, слава Господу, все закончилось так, как должно было закончиться. Я-то знала, как все было… Бадаламенти частенько звонил моему мужу Луиджи и жаловался на Пеппино, а муж просил его не убивать мальчика…»

Эти слова демонстрируют, сколь широка пропасть между такими людьми, как мать Пеппино Импастато, и законами пресловутой чести и омерты, на протяжении многих лет определявшими ее жизнь. Рассказы Фелисии Бартолотты позволили лучше понять роль женщин в Коза Ностре. Именно через женщин из семей, близких к Коза Ностре, традиционные ценности мафии – кодекс чести, презрение к закону, одобрение насилия – внушаются будущим мафиози с юных лет и передаются из поколения в поколение. В интервью 2001 года мать Пеппино объяснила, сколь важны женщины для мафии и как гордились некоторые женщины Чинизи тем, что могут назвать себя mafiose; она процитировала слова одной горожанки: «Мои братья родились мафиози. Одни рождаются глупыми, а другие- мафиози; так вот, мои братья родились мафиози!»

Сегодня борцы с мафией уже не так одиноки и не так далеки от властей, как Пеппино Импастато. На Сицилии существует целый ряд антимафиозных ассоциаций и организаций. Фелисия Бартолотта Импастато, как и ее сын, стала одним из символов этого общественного движения. Тем не менее не может не огорчать, что Сицилии по-прежнему нужны такие символы. И трудно отказаться от мысли, что справедливость, которую Фелисия и ее соратники восстановили после пятнадцати лет отчаянных усилий, по большому счету справедливостью не является.

Боссы, которых начали выпускать из тюрьмы после решений судов в 1968-1969 годах, потеряли очень много денег. Судебные издержки и расходы на тюремное содержание опустошили их сундуки. Мафиози из Катании Антонино Кальдероне, впоследствии ставший свидетелем обвинения и в 1987 году беседовавший с магистратом Фальконе, вспоминал весьма любопытные подробности. По его словам, Коротышка Тото Риина рыдал как младенец, потому что не мог заплатить за то, чтобы его мать пустили к нему перед судом. Кальдероне также прибавил, что ситуация коренным образом изменилась, когда мафия снова набрала силу. «Все стали миллионерами. Внезапно, за какие-то два года. Благодаря наркотикам». История Козы Ностры в 1970-е годы неразрывно связана с наркоторговлей. Волна наркотиков захлестнула Сицилию, принесла мгновенное обогащение – и привела к самой кровопролитной схватке в истории мафии.

Не то чтобы мафиози Палермо в 1970 году были совсем уж нищими. Греко, «королевское семейство» Коза Ностры, чувствовали себя более чем комфортно. В Чинизи бизнес дона Тано Бадаламенти, основанный на заокеанских контактах, благополучно пережил первую войну мафии. Но многие другие капо нуждались в деньгах, и к корлеонцам это относилось в наибольшей степени. Поначалу они обратились к киднеппингу как к наиболее простому и доступному средству получить искомые средства и приумножить капитал. Главными целями являлись отпрыски ведущих сицилийских бизнесменов; вырученные деньги вкладывались в развитие нелегальной коммерции. На 1970-е годы пришелся расцвет контрабанды табака, основной перевалочной базой для которой служил Неаполь. В 1950-е годы Томмазо Бушетта перевозил с Сицилии на материк сотни ящиков с сигаретами, теперь же неаполитанские контрабандисты и их сицилийские подельники оперировали кораблями и флотилиями. Шеф каморры Микеле Заза по прозвищу Безумный Майк позднее признал, что ежемесячный оборот составлял 50 000 ящиков сигарет. Все больше и больше мафиози отправлялись в Неаполь в надежде урвать кусочек от столь сытного пирога.

Но даже доходы от контрабанды табака не шли ни в какое сравнение с доходами от поставок героина. Президент США Ричард Никсон объявил вскоре после своей инаугурации в 1969 году «войну наркотикам». Как и большинство подобных войн, эта оказалась быстро проигранной. Вынудив закрыть фабрики по очистке героина, находившиеся в Марселе и управлявшиеся корсиканцами, администрация Никсона добилась лишь того, что Сицилии представился шанс стать опорным пунктом на долгом пути героина от маковых полей Дальнего и Ближнего Востока на улицы американских городов. В 1975 году турецкий наркоторговец и торговец оружием, главный поставщик прикрытых властями фабрик Марселя, обратился с деловым предложением к Коза Ностре. Вскоре па западном побережье Сицилии одна за другой стали появляться лаборатории, персонал которых составляли химики, бежавшие из Марселя. В 1977 году количество «подсевших» на героин в Европе и Северной Америке резко возросло – сицилийские фабрики вышли на расчетную мощность. В период с 1974 по 1982 год мировой оборот героина вырос в шесть с половиной раз, а сицилийская мафия заняла доминирующее положение на этом рынке.

Однако мафиози не собирались довольствоваться положением «очистителей» и импортеров; при помощи американских коллег они намеревались создать собственную сеть сбыта. Томмазо Бушетта открыл первую пиццерию в Америке еще в 1966 году на кредит, полученный от нью-йоркского клана Гамбино. К концу 1970-х каждые девять из десяти незаконных иммигрантов, депортированных из США на Сицилию, были задержаны в пиццериях. Так что не удивительно, что поставки продуктов в итальянские рестораны по всей территории США были монополизированы сицилийской мафией. «Дело о пицце» 1986 года доказывает, что многие из этих ресторанов торговали не только маргаритой или пиццей «четыре сыра». Итальянские пиццерии стали узлами транснациональной сети транспортировки и продажи героина.

К 1982 году мафиози контролировали до 80 процентов от общего объема героина, доставляемого и распространяемого на северо-востоке Соединенных Штатов. Доходы, поступавшие на Сицилию, наверняка исчислялись сотнями миллионов долларов год, хотя точных цифр, разумеется, никто, кроме первых лиц мафии, никогда не узнает. В конце 1970-х годов Коза Ностра стала богаче и могущественнее, чем когда-либо прежде.

«Пицца-бизнес» привел к формированию новой системы отношений между двумя ветвями Коза Ностры. Сицилийцы – или «зипы», как пренебрежительно называли их боевики американской мафии – перестали быть дешевой рабочей силой для американских боссов. Главари мафии США больше не могли позволить себе того покровительственного тона, каким изъяснялся в 1957 году на острове Джо Банан. С их численностью, их организацией и их казавшимися неисчерпаемыми запасами героина сицилийцы добились в США определенной автономии.

Никербокер-авеню на территории клана Бонанно в Бруклине стала сицилийской колонией и терминалом доставки наркотиков. Один из федеральных агентов, внедрившийся в филадельфийскую семью Коза Ностры, выяснил, что Бруклином сегодня управляет сицилийская мафия, которую необходимо отличать от итало-американской Коза Ностры. Между ними существуют очевидные различия… Через Бруклин поступает весь героин, доставляемый в США… Сицилийцы пользуются услугами итало-американцев, чтобы распространять героин.

«Зипы» не только основали в США синдикат предпринимательства, они предпринимали попытки, вполне успешные, закрепиться в американском синдикате власти. Специальный агент Джозеф Д. Пистоне (он же Донни Браско), работал под прикрытием в семье Бонанно в Нью-Йорке с 1975 по 1981 год. Ему удалось, в частности, записать следующий диалог американских «людей чести», прослышавших, что сицилийцы метят в начальники:

«…Эти парни хотят захапать все. Еще чего не хватало – подчиняться им. Да что от нас тогда останется!..

…Эти долбаные зипы никого не желают слушать. Им палец в рот не клади, если не сейчас, так через три года точно оттяпают. И похоронят. Нельзя их наверх пускать, нельзя! Им плевать на все. Плевать на наших боссов. Никакого уважения».

В 1979 году сицилийский мафиозо возглавил клан Бонанно и правил им два года. По слухам, он отказался от верховной власти только потому, что плохо говорил по-английски.

Но сицилийцы и американцы далеко не всегда были соперниками на героиновом рынке. На деле многие из них состояли в кровном родстве. Когда мафиозо требуются надежные партнеры и работники, да еще в столь щекотливом деле, как наркобизнес, он перво-наперво обращается к родственникам, отдавая предпочтение тем, кто уже посвящен в мафию. В эпоху «героинового расцвета» 1970-х годов многие «люди чести» немедленно сориентировались и перестроили существовавший у них трансатлантический бизнес под новые условия. Это прежде всего относится к тем городам на побережье, которые имели наиболее тесные связи с США – например, Чинизи, обитель дона Тано Бадаламенти, или Кастелламаре дель Гольфо, откуда родом многие итало-американские преступные династии, скажем, Бонанно или Магаддино. У мафии Палермо тоже имелись родственники за океаном! Сальваторе Индзерилло, капо уважаемой семьи Пассо Ди Ригано и крупный наркоторговец, приходился кузеном Карло Гамбино, возглавлявшему самую могущественную из пяти нью-йоркских группировок вплоть до своей смерти в 1976 году.. Кланы Индзерилло, Бадаламенти и Магаддино путешествовали туда и обратно через Атлантику, американские и сицилийские кузены и кузины женились друг на друге и выходили замуж на протяжении поколений. «Трансокеанское» генеалогическое древо клана Индзерилло заставило судью Фальконе долго чесать в затылке и размышлять о «превратностях родственных связей».

В наркоторговле основное – надежные контакты и умение подобрать работоспособный коллектив: от инвесторов до поставщиков, от техников, очищающих сырье, до транспортировщиков, от уличных дилеров до финансистов, обладающих опытом уклонения от налогов и от чересчур пристального внимания Guardia di Finanza (итальянской налоговой полиции). Такие сети по определению транснациональны и охватывают общество снизу доверху. При этом между ними и мафией нельзя ставить знак равенства.

Мафиози связаны с наркотиками с тех самых пор, как наркотики появились в обороте. Но мафия сама по себе никогда не была «героиновым конгломератом». Как заметил Бушетта: «В наркобизнесе каждый сам по себе. Люди, обладающие наилучшими экономическими возможностями, выполняют большую часть работы». Под «экономическими возможностями» имеются в виду связи и контакты со специалистами за пределами мафии.

Разумеется, речь не идет о полной автономии; любой поступок «человека чести» имеет внутри Коза Ностры политические последствия. Семья обладает правом обложить налогом любую экономическую деятельность на своей территории или потребовать отступного с любого своего члена, вовлеченного в операции за пределами этой территории. Боссу мафии проще всего получать доход с «защиты» торговцев наркотиками. У этого способа есть и дополнительное преимущество: он позволяет вести бизнес на удалении, что немаловажно – ведь торговцы наркотиками не связаны омертой, а значит, если их арестуют, могут рассказать полиции то, что последней знать не положено.

Чем выше доходы, тем, естественно, острее конкуренция между семьями, и тут в дело вступает Комиссия. А Комиссия втягивает бизнес, по поводу которого возникли разногласия, в структуру Коза Ностры (этакий криминальный эквивалент передачи частной компании в государственное управление). Когда же группа старших боссов берется управлять бизнесом, это означает, что все они в нем разбираются – и что каждый из них претендует на свою долю.

Характерный пример – контрабанда табака через Неаполь в середине 1970-х годов. Комиссия выступала как консорциум или совместное предприятие, закупая табак через Безумного Майка Зазу (точно так же она приобретала героин до первой войны мафии). В 1974 году Зазу и некоторых других высших «сановников» каморры даже посвятили в члены Коза Ностры, чтобы польстить им и укрепить свое влияние. Тем не менее Комиссия не могла и не стала монополизировать ни контрабанду сигарет, ни наркобизнес. Хотя бы по той причине, что она представляла не весь остров, а лишь провинцию Палермо. Значительная часть героинового потока проходила мимо Комиссии, оставалась вне ее досягаемости. Эта огнеопасная атмосфера бизнеса, политики и взаимных подозрений весьма напоминала ту, которая привела к первой войне мафии.

Благодаря доходам с наркобизнеса, поступавшим из Соединенных Штатов, в маленьких крестьянских домишках появлялись золотые унитазы, возводились многоквартирные дома и приморские виллы, опустошались полки ювелирных магазинов и бутиков Палермо кроме того, деньги вкладывались в легальные и нелегальные предприятия в Италии и по всей (Европе Героиновые доллары торили тропу и в финансовый сектор экономики (в 1970-е годы «архипелаг» местных частных и кооперативных банков удвоил свою долю на инвестиционном рынке Сицилии) и проникали вплоть до верхушки итальянской банковской системы, где смешивались с доходами от политической коррупции. Благодаря этим деньгам мафиози сумели проникнуть в верхние эшелоны власти. Джованни Фальконе появился во Дворце юстиции Палермо в 1978 году. Два года спустя «метод Фальконе» позволив добиться успеха в расследовании дела, напрямую связанного с транслатлантическим наркобизнесом Коза Ностры. В этом деле были замешаны босс Пассо Ди Ригано Сальваторе Индзерилло, так называемый клан Гамбино с Черри-Хилл в Бруклине, строительный магнат и крупнейший налогоплательщик Сицилии Розарио Спатола и бывший член мафиозного триумвирата Стефано Бонтате; все они были элементами ажурной сети брачных связей мафии. Фальконе также помогал магистратам из Милана расследовать случай мошенничества и убийства, который сулил сенсационные разоблачения в политической и финансовой элите страны: здесь присутствовали и коррупция, и сотрудничество с мафией, и заговор против демократии.

В центре скандала оказался банкир Микеле Синдона. В начале 1970-х годов Синдона считался самой влиятельным финансистом Италии. Он управлял одним из крупнейших банков США, распоряжался зарубежными инвестициями Ватикана и активно финансировал деятельность христианских демократов. Вдобавок его подозревали в отмывании денег Коза Ностры. Но в 1974 году империя Синдоны рухнула под бременем обвинений в мошенничестве, а бывший император бежал в Соединенные Штаты. Оттуда в 1979 году он нанял мафиозо и поручил тому убить адвоката, занимавшегося ликвидацией его итальянских активов. Когда власти по обе стороны Атлантики решили задать ему несколько вопросов, Синдона прибегнул к помощи мафиози, вовлеченных в героиновую цепочку «Индзерилло-Гамбино-Спатола-Бонтате», чтобы организовать собственное похищение, якобы проведенное Подрывным пролетарским комитетом за лучшую жизнь (разумеется, такой леворадикальной организации не существовало и в помине). Он провел около трех месяцев на Сицилии в руках «террористов» и даже позволил прострелить себе бедро (под наркозом), чтобы иметь доказательство пыток на будущее. Истинной целью похищения была рассылка «подметных писем» с угрозами бывшим политическим союзникам банкира в расчете на то, что они испугаются и отыщут средство спасти банки Синдоны – а следовательно, и деньги Коза Ностры. Увы, хитрость не сработала, Синдону «отпустили», и он сдался ФБР; он умер в тюрьме в 1986 году, сделав глоток кофе с цианидом.

Летом 1982 года под мостом Блэкфрайарс в Лондоне был найден труп другого итальянского банкира, Роберто Кальви. Во многом карьеры Синдоны и Кальви схожи: ранний взлет, тесные контакты с Ватиканом, финансирование политических партий, коллапс, судорожные попытки спастись и шантаж политиков. Лишь в апреле 2002 года итальянские власти наконец осознали, что Кальви не сам покончил счеты с жизнью, а ему помогли это сделать (если воспользоваться грамматической конструкцией итальянского языка, не «совершил самоубийство», а «был самоубийцей»). В процессе написания этой книги стало известно, что предстоит суд над неким боссом, связанным с корлеонцами и предположительно несущим ответственность за это убийство. Обвинение полагает, опираясь на показания очередного pentito, что Кальви прокручивал деньги мафии по той же схеме, что и Синдона, и что убили его тогда, когда он вышел из доверия. Можно заранее предположить, что потенциальный обвиняемый отвергнет все эти «домыслы».

Оба «банкира Господа Бога» были членами масонской ложи «Пропаганда 2», или П2. В марте 1981 года миланские магистраты, расследовавшие мнимое похищение Синдоны, обнаружили в офисе Великого мастера ложи Лучио Джелли список всех 962 членов П2. Среди принесших клятву верности была вся верхушка итальянских спецслужб, сорок четыре члена парламента, ведущие бизнесмены страны, генералы и адмиралы, полицейские, чиновники и журналисты. Парламентское расследование установило, что ложа П2 ставила целью изменить государственный строй и подорвать демократию, хотя далеко не все ее члены имели представление об этих целях. Великий мастер ложи почти наверняка вел тайные записи бесед членов ложи, чтобы иметь возможность при необходимости их шантажировать. Реальные масштабы деятельности П2 неясны до сих пор.

Взаимоотношения мафии с масонами проследить несложно. С 1970-х годов наиболее уважаемые из «людей чести» регулярно вступали в масонские ложи, тем самым устанавливая новые связи с бизнесменами, чиновниками и политиками. Как объяснил один pentito: «Через масонов легче легкого столковаться с коммерсантами, с властями, с теми людьми, с которым лучше не ссориться, а договариваться».

Одного примера вполне достаточно, чтобы показать, насколько влиятельными могут быть масонские ложи и насколько полезными – связи с масонами. Паралментская комиссия по расследованию деятельности Микеле Синдоны установила, что врач, выстреливший банкиру в ногу при опереточном похищении, был, цитируя его собственные слова, «сентиментальным масоном и гражданином мира» со связями как среди мафиози, так и в ложе П2. На протяжении девятнадцати лет он служил в санчасти при полицейском управлении Палермо и имел при этом друзей в правительстве США.

Ошибочно считать, что «белые воротнички»-масоны играют ведущую роль в их союзе с головорезами Коза Ностры. В конце концов здесь нет никакого «конфликта лояльностей», и человек вполне может быть членом обоих тайных обществ одновременно. При этом интересы Коза Ностры всегда имеют приоритет, как объясняли pentiti: «Масонская клятва для нас ничего не значит, потому что мы соблюдаем единственную клятву – ту, что принесли Коза Ностре».

Сегодня достоверно известно, что двое богатейших в 1960-е и 1970-е годы людей Сицилии принесли обе клятвы – и масонскую, и мафиозную. Это были кузены Сальво – Нино и Игнацио. Нино Сальво, общительный, но несдержанный на язык человек, принадлежал к семье Салеми из провинции Трапани. В 1955 году он женился на женщине, чей отец владел скромной компанией, выполнявшей контракты по взиманию налогов. На Сицилии как прямые, так и косвенные налоги уплачиваются через частные компании по системе, которую ведущий историк Палермо назвал «адской деньго пожирающей машиной». Вместе с тестем и своим более культурным двоюродным братом Игнацио Нино Сальво создал картель, в 1959 году получивший право собирать 40 процентов сицилийских налогов. В 1962 году с помощью «младотурка» Сальво Лимы компания кузенов Сальво получила контракт на сбор налогов в Палермо – а это сулило как минимум 2 миллиона долларов прибыли в год (в ценах 1960-х годов). Кузены продолжали прибирать к рукам налоговый бизнес и процветали вплоть до начала 1980-х годов. В других региона Италии норма прибыли в этом бизнесе составляла не более 3 процентов, а Сальво ухитрялись получать все 10, причем постоянно. Они также сумели получить весьма выгодные субсидии Европейского союза и итальянского правительства на развитие сельского хозяйства.

Разумеется, столь откровенный грабеж был попросту невозможен без солидной политической поддержки, прежде всего в сицилийской Региональной ассамблее. «Соглашение», существовавшее между Сальво, мафией и рядом фракций ассамблеи, отравляло всю политическую систему острова. Деньги Сальво поступали политикам, когда требовалось возобновить контракты или отразить очередную вялую попытку перевести сбор налогов в общественный фонд. Более того, на эти деньги фактически содержалась мафия, ведь в Региональной ассамблее, как и в городских советах по всему острову, многие политики были посажены на свои места при активном участии мафиози – естественно, не бесплатно.

В 1982 году судья Фальконе организовал проверку деятельности кузенов Сальво. Такого никто не ожидал. Лобовое столкновение Фальконе с мафией только начиналось. Между тем «наркотический бум» окончательно захлестнул Сицилию и обернулся большой кровью.

Вторая война мафии 1981-1983 годов известна в Италии как la Mattanza. Это термин из области рыболовства1. Чтобы понять его смысл, совершенно не обязательно ехать, скажем, на старый рыбный промысел Флорио в Фавиньяне. Гораздо более полное представление об истинном значении этого слова можно составить, наблюдая, как Роберто Росселини фиксирует смену чувств на лице своей возлюбленной, великой актрисы Ингрид Бергман, в знаменитом эпизоде из фильма 1950 года «Стромболи». Бергман играет литовскую беженку, которая выходит замуж за бедного сицилийского рыбака, чтобы не оказаться в лагере для интернированных. Суровая реальность рыбацкой жизни разворачивается перед ее глазами: рыбаки возвращаются с моря в спокойную бухту, ставят лодки кругом и с ритмичными вскриками принимаются выбирать сети, полные громадных, яростно бьющихся рыбин. Затем достаются огромные зазубренные гарпуны, рыб умерщвляют, и морская вода окрашивается розовым…

Жестокая схватка 1981-1983 годов началась вовсе не неожиданно. На протяжении трех предшествующих лет карабинерам поступала подробная информация о предполагаемых линиях фронта и тактике потенциальных победителей – корлеонцев. В апреле 1978 года мафиозо Джузеппе Ди Кристина договорился о тайной встрече в уединенном месте с капитаном карабинеров. Ди Кристина был куда более сведущим информатором, нежели бедняга Леонардо Витале. Во-первых, он возглавлял мафию Риези, городка в центральной части Сицилии; во-вторых, он, по слухам, был одним из тех, кто, переодевшись в полицейскую форму, устроил в 1969 году бойню на виале Лацио, причем его присутствие среди боевиков призвано было показать, что казнь одобрена всей Коза Нострой, а не только мафией Палермо. Короче говоря, Ди Кристина был выходцем из «сердца мафии». Однако карабинеры, присутствовавшие на встрече, потом вспоминали, что выглядел он как загнанное животное.

Человеком, внушавшим Ди Кристине ужас, был Лучано Леджо. Как объяснил Ди Кристина, Леджо успел стать мультимиллионером и, хотя вот уже четыре года как находился в тюрьме, продолжал руководить мафией через Коротышку Риину и Трактора Провенцано. По словам Ди Кристины, эти двое, которых за глаза называли «зверями», совершили каждый не меньше сорока убийств. Основной доход Леджо получал с киднеппинга, осуществлявшегося в материковой Италии. В 1973 году был похищен в Риме Юджин Пол Жерри, семнадцатилетний внук одного из богатейших людей мира. Его освободили только через пять месяцев, когда был выплачен выкуп в два с половиной миллиона долларов; немногим ранее в редакцию одной из газет в доказательство решимости похитителей прислали ухо юноши и прядь его волос. По утверждению Ди Кристины, за этим похищением стоял Леджо.

Однако еще более важной, чем сведения о занятиях и развлечениях Лучано Леджо, была информация о политическом расколе внутри Коза Ностры. Организация раскололась на два лагеря. Бесспорным лидером первого был Леджо, против которого выступали сторонники дона Та но Бадаламенти, «сидящего громилы» Чинизи (и, так уж вышло, compare Леджо).

Ди Кристина утверждал, что корлеонцы намерены подавить противоборствующую фракцию. Они объезжали сицилийские городки, вербуя себе сторонников в Палермо и в остальной Сицилии. Как верный сторонник бывшего члена триумвирата Стефано Бонтате, ключевой фигуры фракции Бадаламенти, Ди Кристина оставался, по его словам, едва ли не последним препятствием на пути корлеонцев. (Будучи весьма близок к Бонтате, Ди Кристина о фракции Бадаламенти почти не говорил и не упомянул о том, что в нее входили двое крупнейших наркоторговцев Коза Ностры – босс Пассо Ди Ригано Сальваторе Индзерилло и пребывавший в заключении Томмазо Бушетта).

Как почти все мафиози, отваживавшиеся на разговор с полицией, Ди Кристина пришел сдаваться, когда у него не осталось иного выхода. Леджо командовал элитным «отрядом смерти» из четырнадцати человек, имевшим базы не только на Сицилии, но и в Риме, Неаполе и других итальянских городах. Корлеонцы проникли в семьи своих противников. (Позднее выяснилось, что они навербовали целую армию, переманивая «людей чести» тайком от боссов.) Ди Кристина возлагал последнюю надежду на карабинеров, предлагал тем первыми напасть на корлеонцев, например, захватить Провенцано, который скрывался от правосудия добрых пятнадцать лет. Ди Кристина сообщил, что Трактора совсем недавно видели близ Багьерии: он ехал в белом «Мерседесе», за рулем которого сидел молодой Джованни Lo scannacristiani Бруска. Бруски из клана Сан-Джузеппе Ято были давними союзниками Леджо и составляли основу фракции корлеонцев в провинции Палермо. Не случайно крестным отцом Lo scannacristiani, прошедшего посвящение в 1976 году, выступил сам Коротышка Риина.

Разговор с карабинерами Ди Кристина завершил мрачным замечанием: «К концу следующей недели мне должны привезти пуленепробиваемую машину… Вы же знаете, грехов за мной немного, но уж кое-что накопилось. Лучше подстраховаться». Несколько недель спустя расплата за грехи настигла Ди Кристину: он был застрелен в Пассо Ди Ригано, на окраине Палермо. Знай они, что искать, карабинеры сумели бы извлечь из обстоятельств смерти Ди Кристины дополнительные сведения о неизбежной войне мафии: дело в том, что Пассо Ди Ригано считался вотчиной Сальваторе Индзерилло, одного из вожаков антикорлеонцев. Едва ли можно вообразить более наглое sfregio – убийство босса мафии на заведомо чужой территории!

Тысячи людей собрались на похороны Ди Кристины – практически весь городок Риези. Приблизительно в то же время карабинеры подготовили красочный отчет о показаниях убитого:

«Информация, предоставленная Ди Кристиной, является уникальной и даже парадоксальной по своему содержанию. Из нее следует, что наряду с государством существует некая тайная и весьма эффективная власть, которая управляет, организует, делает деньги, убивает и даже выносит приговоры – и все это за спиной государства». Никаких действий предпринято не было.

После Ди Кристины были и другие перебежчики, и на основе их показаний удалось составить относительно полную картину разброда в мафии накануне второй войны. Корлеонцы начали маневрировать, стремясь к господству в Коза Ностре, вскоре после того как организация вернулась к активной деятельности под управлением триумвирата Бонтате-Бадаламенти-Леджо. Обладавший силой, но не располагавший в тот момент необходимыми средствами Леджо со своими «зверями» превратил киднеппинг в инструмент перераспределения богатства и демонстрации силы. Одной из жертв оказался сын дона Чиччо Вассалло, владельца крупной строительной компании, принимавшей участие в «разорении Палермо». Бадаламенти и Бонтате находились с Вассалло в достаточно близких отношениях, но они не могли ничего сделать в этой ситуации. Когда после растянувшихся на пять месяцев переговоров «плод созрел» и выкуп был выплачен, Коротышка Риина распределил полученные деньги между беднейшими семьями Палермо: корлеонцы уже смотрели далеко вперед и инвестировали не столько в коммерческие предприятия, сколько в будущих союзников.

В 1975 году Риина добился еще большего унижения Стефано Бонтате, похитив и убив тестя Нино Сальво – одного из двух кузенов, возглавлявших картель по сбору сицилийских налогов. Несмотря на все свои политические связи, богатство и положение в Коза Ностре, ни Сальво, ни Бонтате не смогли получить тело убитого для похорон. Риина наотрез отказался признавать свою причастность к похищению; как позднее обмолвился Бушетта «Коротышка врал в глаза». Другие мафиози, замечая не только дерзость и высокомерие Риины, но и полное бессилие Бонтате и Бадаламенти, делали соответствующие выводы насчет того, чью сторону принимать.

В 1977 году корлеонцы изгнали дона Тано Бадаламенти из Коза Ностры по обвинению в том, что он за спинами других боссов прикарманивал деньги от производства и продажи наркотиков; такое объяснение случившемуся дала Комиссия. Это событие наглядно продемонстрировало, какую власть в организации приобрели корлеонцы, – ведь «сидящий громила» из Чинизи одно время был председателем Комиссии. Несмотря на изгнание, Бадаламенти сохранил приверженцев в Чинизи и окрестностях, хотя сам жил за тысячи миль от Сицилии, в Соединенных Штатах; тем не менее изгнание показало, что статус Бадаламенти в организации уже далеко не тот, что раньше. Вместо Бадаламенти номинальным главой Комиссии назначили Папу Микеле Греко, сына Пидду-Лейтенанта. Отныне возвышение провинциалов-корлеонцев как бы освящалось «королевской династией» Греко, наиболее могущественным мафиозным кланом Палермо, причем в этом альянсе ведущую роль играли вовсе не последние.

Убийство Джузеппе Ди Кристины позволило корлеонцам распространить свою власть на центральную сицилийскую провинцию Кальтанисетта. Несколько месяцев спустя был убит Пиппо Кальдероне, в 1975 году создавший Региональную Комиссию – управляющий орган мафии на острове в целом. Семья Катании перешла в руки союзника корлеонцев и одного из крупнейших торговцев наркотиками и оружием Нитто Сантапаолы по прозвищу Охотник. Когда Охотник встал во главе Катании, большая часть структуры Коза Ностры за пределами Палермо оказалась во власти корлеонцев.

Приблизительно в это же время Леджо передал бразды правления своему ученику Коротышке Риине, которому всячески помогал Трактор Провенцано. Один из pentiti, хорошо знавший Риину, рассказывал, что его сдержанность и молчаливость резко контрастировали с эмоциональностью Леджо: «Я никогда не видел, чтобы он раздражался». Своих сторонников Риина старался приучить к тактике обмана. «От них требовалось всегда улыбаться. Коротышка подбирал себе таких людей, которые могли улыбаться всегда и везде, даже в разгар землетрясения».

С определенной точки зрения, Бонтате, Индзерилло и Бадаламенти по-прежнему обладали большей властью, нежели улыбчивые корлеонцы. Они оставались капо своих семей, обладали прочными связями в США, получали прибыль от оборота наркотиков и располагали покровителями в высших эшелонах итальянской политической системы; Бонтате вдобавок являлся связующим звеном между мафией и тайными масонскими ложами. Но эта их власть не распространялась на Козу Ностру в целом. Корлеонцы же не имели доступа к крупным финансовым потокам, связанным с наркобизнесом, но медленно и терпеливо устанавливали свои порядки и приобретали влияние внутри Коза Ностры. Втайне от остальных боссов они инвестировали деньги и «нематериальные ценности» в мафиозные семьи и Комиссию, стремясь к доминированию в синдикате власти, а не к получению грандиозных сиюминутных прибылей через синдикат предпринимательства. Завладев Комиссией, корлеонцы тем самым завладели аппаратом принятия решений организации, ее юридической системой, ее пропагандистским центром и, что важнее всего, ее военной машиной. Если Коза Ностра и вправду представляет собой государство в государстве, корлеонцы вплотную приблизились к совершению государственного переворота.

Томмазо Бушетту выпустили из тюрьмы в 1980 году. Прежде чем отправиться к молодой жене в Южную Америку, он провел несколько месяцев в Палермо, наслаждаясь поистине фараоновской роскошью, которой в скором времени суждено было утонуть в крови. Он остановился в гостиничном комплексе, принадлежавшем кузенам Сальво. Нино Сальво предложил ему выступить против Риины, но Бушетта, всегда отличавшийся замечательным нюхом, уже уловил, откуда дует ветер, и твердо вознамерился уехать за границу. Он также погостил у Бонтате и Индзерилло и обнаружил, что они не обращают внимания на происходящее вокруг, поскольку полностью поглощены героиновым бизнесом, как раз в ту пору находившимся на пике. Каждый день от пятидесяти до сотни грузовиков останавливались у ограды виллы Индзерилло, и многочисленные «муравьи» – сотрудники лабораторий, проверяющие, грузчики – принимались сновать туда-сюда под бдительным присмотром охранников. «Бонтате и Индзерилло рассуждали о виллах у моря и на горных склонах, о миллионах лир, яхтах и банках, причем с таким видом, словно речь шла о доставке продуктов к завтраку». Бушетта отказался от предложения подзадержаться и «накопить деньжат»; в качестве прощального подарка ему вручили, как он утверждает, 300 000 долларов. В январе 1981 года «босс двух континентов» сел на самолет в Бразилию, не планируя когда-либо возвращаться в родные места.

Mattanza, которую предсказывал Джузеппе Ди Кристина и к которой так долго готовились корлеонцы, началась 23 апреля 1981 года. Первой жертвой пал Стефано Бонтате, Принц Виллаграции: он возвращался на новенькой коллекционной красной «Альфа Ромео» с вечеринки по случаю собственного дня рождения, когда на светофоре его расстреляли из пулемета. Две с половиной недели спустя смерть настигла и Сальваторе Индзерилло. Он также ездил на «Альфа Ромео», только на бронированной; киллеры подстерегли его на выходе из дома любовницы, по дороге к машине.

Томмазо Бушетта и Тано Бадаламенти отсиживались соответственно в Бразилии и в Соединенных Штатах, поэтому убийства Бонтате и Индзерилло фактически обезглавили противников корлеонцев. Беспримерная наглость, с которой были совершены оба убийства, заставляла ожидать адекватного ответа; вместо этого корлеонцы устроили массовое избиение недовольных, а их уцелевшие противники пребывали в полной растерянности. «Призрачная армия», как выразился судья Фальконе, набранная корлеонцами в городишках провинции Палермо, неожиданно появлялась в том или ином городе, убивала и снова исчезала. Через месяц после смерти Индзерилло Томмазо Бушетта позвонил в Палермо из Бразилии, желая поговорить с главой строительной компании, близким и Бонтате, и Индзерилло. Этот человек умолял Бушетту вернуться и возглавить сопротивление корлеонцам. Однако «босс двух миров» не пожелал отдавать жизнь за безнадежное дело. Как это было в Корлеоне в 1958 году, когда убивали доктора Микеле Наварру, корлеонцы противопоставили богатству и политическому влиянию грубую силу. Кто победит, сомневаться не приходилось.

В последующие недели и месяцы в провинции Палермо погибли 200 сторонников Бонтате и Индзерилло, и это только те, чьи тела были обнаружены. Еще больше «людей чести» попросту исчезло. 30 ноября 1982 года в разных районах города были застрелены, к примеру, сразу двенадцать человек. Большинство погибало, не успев осознать, что им грозит опасность, преданные членами собственных семей, втайне примкнувших к корлеонцам; некоторых устраняли те, кому они привыкли доверять, после чего тела подобострастно демонстрировались победителям. Семьи и mandamenti убитых боссов незамедлительно передавались союзникам корлеонцев.

Mattanza затронула даже Соединенные Штаты. Джона Гамбино отправили из Нью-Йорка на Сицилию, чтобы он на месте разобрался в происходящем. Вернулся он с четкими инструкциями: во что бы то ни стало найти и уничтожить Томмазо Бушетту – и предать смерти всех мафиози из фракции Бонтате – Индзерилло, бежавших за океан. Вскоре в городке Монт-Лорел, штат Нью-Джерси, был найден труп брата Сальваторе Индзерилло- с пятью однодолларовыми купюрами во рту и одной, обернутой вокруг фаллоса.

Корлеонцы не просто уничтожали заведомых врагов, они убивали всех «людей чести», чья лояльность подвергалась хотя бы малейшему сомнению. Кроме того, они применяли тактику выжженной земли в отношении кланов Бонтате и Индзерилло, с чудовищной жестокостью расправляясь со всеми, кто имел несчастье состоять в кровном родстве со Стефано и Сальваторе, водить с ними дружбу или хотя бы поддерживать шапочное знакомство.

В качестве примера можно привести историю верного сторонника Бонтате Сальваторе Конторно, который чудом избежал смерти под проливным пулеметным огнем на центральной улице Бранкаччо, городка к востоку от Палермо. Разъяренные корлеонцы убили тридцать пять его родственников. Конторно отдался под защиту государства и стал давать показания не для протокола. Узнав летом 1984 года о том, что Томмазо Бушетта отныне является свидетелем обвинения, он долго отказывался этому верить, пока ему не устроили очную ставку с «боссом двух миров». Прежде чем согласиться на официальные показания, он встал перед Бушеттой на колени и принял благословение последнего. Его показания для «максипроцесса» важны едва ли меньше, чем показания Бушетты.

Mattanza продолжалась, и конца ей не предвиделось. Вероятно, его и быть не могло, поскольку, когда Коротышка Риина покончил со своими врагами и теми, кто пытался сохранить нейтралитет, он взялся за собственных сторонников, тщательно искореняя любые попытки проявить самостоятельность. Наиболее заметной жертвой этого периода стал Пино Греко по прозвищу Башмак, младший босс семьи Чиакулли, один из самых одиозных убийц первого этапа la Mattanza. Башмак входил в состав команд, которые расправились с Бонтате и Индзерилло. Когда юный сын Индзерилло поклялся отомстить за смерть отца, Башмак убил и мальчика. Внутри Коза Ностры ходили слухи, что Башмак сначала отрубил мальчику руку, чтобы наглядно продемонстрировать всю тщетность попыток сопротивляться корлеонцам. Осенью 1985 года Башмака застрелили его собственные подчиненные по приказу Риины.

Тактика, которую корлеонцы разрабатывали почти три десятилетия, принесла свои плоды: они установили в Коза Ностре диктатуру, основанную на насилии и страхе. И ни в коем случае нельзя утверждать следом за многочисленными pentiti, что тем самым они предали идеалы организации. Нет, они всего лишь раскрыли истинную сущность Коза Ностры.

Один британский историк упоминал о «добродетельных меньшинствах», разумея конкретные социальные группы в итальянском обществе. Не многие страны могут похвалиться тем, что их население принимает те или иные установления как данность – например, что все равны перед законом или что государство обязано блюсти интересы всех своих граждан, а не только родственников и друзей тех, кто находится у власти, будь то федеральное министерство или лечебница в сельской глуши. Слишком часто Италии- как, впрочем, и другим странам – приходилось сражаться за подобное отношение, и сражения эти вели и продолжают вести, день за днем, те самые добродетельные меньшинства, которые объединяют людей вне зависимости от их социального статуса и политических убеждений. Разумеется, никто не утверждает, что большинство итальянцев подвержено коррупции или что итальянская политическая жизнь представляет собой нескончаемую череду преступлений. Просто – и это справедливо в отношении очень и очень многих народов по всему земному шару – большинство, как правило, адаптируется к условиям окружения, в котором оно пребывает.

Добродетельным меньшинствам Италии редко приходилось столь же несладко, как в 1980-е годы. Террористическая активность постепенно замирала, рабочее движение сдавало позиции, поддержка коммунистов в массах сокращалась по мере того, как набирал ход новый экономический рывок. Однако общество все глубже погружалось при этом в трясину аморальности. Социалистическая партия, ставшая непременным участником всевозможных коалиций, практически отказалась от реформаторских идеалов и вела дело к «оккупации государства», аналогично тому, как поступали в 1950-е годы христианские демократы. Эти годы вошли в итальянскую историю как «годы партократии», поскольку в это время, чтобы получить работу (не важно, пост ли члена совета директоров в национализированном банке или должность школьного дворника), требовалось продемонстрировать партийную принадлежность. Во многих городах бизнесмены, чтобы гарантированно получить правительственные заказы, вынуждены были проплачивать деятельность той или иной партии.

Парламентские фракции фактически открыто торговали собой, общество все сильнее разочаровывалось и утрачивало последние иллюзии; в этой ситуации итальянская политическая система 1980-х годов вряд ли могла относится к «сицилийской проблеме» иначе, чем воспринимать ее в русле вековой традиции: дескать, сицилийцы – всего-навсего компания плохо воспитанных детей, которых следует задабривать подачками. К несчастью, развал итальянской демократии пришелся на тот период, когда Коза Ностра стала богаче, могущественнее и кровожаднее, нежели когда-либо ранее.

Сицилийская мафия всегда выявляла в итальянском обществе и тех, кто олицетворял худшие его качества, и тех, кто символизировал лучшие, – и отъявленных злодеев, и добродетельнейших представителей добродетельных меньшинств. За год до своей гибели Джованни Фальконе дал французскому журналисту серию интервью, в которых доходчиво объяснил, что вовсе не считает себя Робин Гудом с комплексом самоубийцы: «Я всего лишь слуга государства в terra infidelium- стране неверных». Италия претендовала на то, чтобы ее экономика считалась пятой в мире среди промышленно развитых государств, но Сицилия по-прежнему оставалась фронтовой зоной и жила по собственным законам.

Фальконе во многих отношениях выступал символом итальянских добродетельных меньшинств; не будет преувеличением сказать, что он выказывал эти добродетели каждодневно и повсеместно. Он был храбр, предан своей работе, готов трудиться не покладая рук, славился почти болезненной честностью и безукоризненной вежливостью (именно поэтому он иногда производил на собеседников впечатление надменного и недружелюбного человека). Следует отметить, что культивировать в себе все эти качества его заставляла жизнь, они играли роль механизма защиты для самого Фальконе и для тех, кто его окружал. Ведь всякий, кто имел к нему доступ, даже ближайший из друзей, мог оказаться «щупальцем» Коза Ностры.

Журналист Франческо Ла Ликата, часто беседовавший с Фальконе, имел возможность убедиться в оправданности такого отношения к окружающим. Его «роман с мафией» начался за утренним кофе в баре. Кто-то окликнул Франческо: «Эй, помнишь меня?» Это оказался Грегорио, земляк Ла Ликаты, с которым они вместе росли; уже в детстве Грегорио тяготел к преступному миру. «Поехали прокатимся, поболтаем, молодые годы вспомним», – предложил Грегорио. Ла Ликата неохотно согласился и уселся в красный «Фольксваген» земляка – ив глаза ему бросилась рукоятка пистолета, торчащая из кармана на тыльной стороне водительского кресла. Грегорио усмехнулся: «Не трусь. С тобой просто хотят перекинуться словечком».

По дороге Ла Ликата пытался вычислить, насколько велик шанс, что его убьют. Из «Фольксвагена» они пересели в другую машину, и в конце концов журналиста завезли в лимонную рощу, остаток былой роскоши плантаций Конка Д'Оро. Там он лицом к лицу столкнулся с capofamiglia1, которого узнал по полицейскому фотороботу. Босс начал: «Прошу прощения за способ, которым нам пришлось воспользоваться, чтобы доставить вас сюда. Но, как вам известно, я не в ладах с законом. Мы тут кое-что про вас выяснили и знаем, что вам можно доверять и вы честно делаете свою работу». За таким вступлением последовал длинный и весьма убедительный монолог, в котором капо оправдывал себя. Ла Ликата слушал и пытался угадать, что его в конце концов ждет, нервно поглядывая на заполненный водой бассейн неподалеку.

Наконец босс добрался до сути. «Мы знаем, что вы встречаетесь с судьей Фальконе. Расскажите ему, пожалуйста, как обстоят дела, объясните, что мы – обычные люди, жертвы клеветы. Просто изложите ему все то, что услышали от меня». Это был классический мафиозный «заход»: стоило согласиться на подобное предложение, допустить хотя бы видимость компромисса- и в дальнейшем человека ожидали попытки подкупа, шантаж или угрозы физического насилия.

Ла Ликата понимал, что отказ выступить посредником может оказаться фатальным. Напряженно размышляя, тщательно подбирая слова, он объяснил мафиозо, что любой, кто отважится выйти к Фальконе с предложением от мафии, неминуемо окажется под арестом; почему бы, предложил он, не сделать это предложение через интервью в газете? «Меня не уполномочили, – ответил босс. – Мы такими вещами не занимаемся». Тогда Ла Ликата предложил послать Фальконе записку через адвокатов и одновременно опубликовать ее в прессе. Босс задумался. «Хорошая мысль! Молодец! Так Фальконе ни к кому не подкопается. Мерзкий он тип».

В этой короткой беседе Ла Ликата рискнул поставить свою жизнь на репутацию Фальконе, ту самую, из-за которой мафиозо назвал судью мерзким типом, – и не прогадал. Чувствуя себя так, словно уцелел в авиакатастрофе, журналист целым и невредимым вернулся в бар, из которого его увезли несколько часов назад. Он не рассказывал Фальконе о случившемся, пока не минуло несколько лет и воспоминания не притупились. Когда же Ла Ликата наконец поведал судье свою историю, Фальконе лишь подтвердил, что, согласись Франческо на предложение мафиозо, ему действительно было бы не избежать ареста. С тех пор Фальконе и Ла Ликата стали закадычными друзьями.

Эмануэле Нотарбартоло, банкир и бывший мэр Палермо, был заколот в поезде в 1893 году; Джо Петросино, нью-йоркский полицейский, застрелен на Сицилии в 1901 году; иными словами, за первое столетие своего существования сицилийская мафия убила только двоих представителей истеблишмента, только двоих людей из тех, чей статус в мире бизнеса, политики, управления, журналистики, юстиции и юриспруденции позволял причислить их к cadaveri eccelen-ti. С конца же 1970-х годов, по мере того как росло могущество корлеонцев, число таких «почтенных трупов» стремительно возрастало и перевалило за несколько десятков. Среди них были и мафиози – те, кто отказывался уважать боссов, но большинство, разумеется, составляли враги Коза Ностры. После 1979 года насилие стало главным оружием мафии в схватке с государством. «Музыка насилия» достигла крещендо, когда Фальконе и другие представители добродетельного меньшинства нанесли Коза Ностре серию сокрушительных ударов.

При взгляде назад становится ясно, что новая волна насилия началась в 1970 году, с исчезновением репортера криминальной хроники газеты «L'Ora» Мауро Де Мауро. До сих пор неизвестно, что же такого он узнал – возможно, это была информация о торговле героином или о неофашистском путче, в котором Коза Ностра согласилась принять участие. В 1971 году прокурор Палермо Пьетро Скальоне был застрелен на могиле жены. Скальоне подозревали в контактах с мафией, поскольку он был постоянным партнером по покеру «нахального корлеонского казнокрада» Вито Чианчимино; поэтому его смерть истолковали как внутримафиозные разборки. Даже случившееся в 1977 году под Корлеоне убийство полковника карабинеров было воспринято как случайность. Однако два года спустя стало очевидно, что мафия избрала новую тактику. В 1979 году, словно желая продемонстрировать, сколь широки ее возможности, Коза Ностра убила журналиста (репортера криминальной хроники «Giornale di Sicilia»), политика (лидера палермского отделения партии христианских демократов), полицейского (командира «летучего отряда» Палермо) и магистрата (Чезаре Терранову, возглавлявшего расследование событий первой войны мафии). Смысл послания обществу был ясен: всякий, кто отважится встать на пути мафии, вне зависимости от его положения в обществе, будет уничтожен.

Показная дерзость и жестокость, с которой совершались все эти убийства, также представляли собой послание корлеонцев итальянскому обществу. Терранова погиб на улице рядом со своим домом: совершенно не опасаясь, что их заметят, трое убийц произвели по нему не менее тридцати выстрелов из пистолетов и винтовок и даже подошли к старому магистрату и сделали контрольный выстрел. Помимо «почтенных трупов», росло количество погибших охранников, водителей, членов семей, друзей и случайных прохожих. Коза Ностра наслаждалась новообретенным могуществом. В 1980 году Италия получила три «почтенных трупа» – капитана карабинеров из Монреале, президента сицилийской Региональной Комиссии и главного прокурора Палермо. Последнего застрелили в самом центре города, на площади Театро Массимо (это все равно что убить человека на Пиккадилли-серкус или на Таймс-сквер). Кстати сказать, третье убийство организовали Бонтате и Индзерилло, чтобы показать, что они жестокостью не уступают корлеонцам.

В 1981 году началась la Mattanza, убийства следовали одно за другим, тела оставлялись близ полицейских участков или просто сжигались на городских улицах. В разгар мафиозной войны погиб человек, чья смерть всколыхнула общество. Пио Ла Торре, активист крестьянского движения, позднее депутат парламента от коммунистической партии и лидер сицилийского отделения компартии, был одним из наиболее деятельных членов Антимафии. В апреле 1982 года он пал жертвой тщательно спланированного нападения, случившегося, опять-таки, на одной из людных улиц Палермо.

Государство отреагировало на «разгул преступности» направив на Сицилию в качестве нового префекта Палермо генерала Альберто Далла Кьезу. Генерал Далла Кьеза имел богатый послужной список, он служил в Корлеоне в те годы, когда начиналось возвышение Лучано Леджо. Что более важно, генерал только что стал национальным героем, добившись значительных успехов в борьбе с левацким терроризмом. Перед отъездом он дал понять Риму, что не собирается «миндальничать» с политическим крылом мафии. Через несколько месяцев после его прибытия на остров отряд из десятка мафиози заблокировал дорогу перед машиной генерала на виа Карини и открыл стрельбу; погибли и сам генерал, и его молодая жена, и охрана. На следующий день кто-то написал на стене дома рядом с местом трагедии: «Здесь погибла надежда всех честных сицилийцев». Телевидение вело прямой репортаж с похорон генерала; вся страна видела, как разъяренная толпа швыряла монеты в присутствовавших на церемонии министров федерального правительства.

Политики не сумели предоставить Далла Кьезе возможности, на которые тот рассчитывал, а кампания «черного пиара», развязанная в прессе, показала, что генерал фактически действовал в одиночку, как объяснил через пять дней после убийства его сын:

«Мой отец привык к тому, что его спина прикрыта, что все политические партии поддерживают его борьбу; прежде всего, это касалось христианских демократов. А тут, едва очутившись в Палермо, он понял, что христианские демократы не собираются его прикрывать. Более того, они были откровенно враждебны».

Оценив, как приняли генерала Далла Кьезу сицилийские политики, Коза Ностра восприняла его назначение как очередной красивый жест, не подкрепленный реальными полномочиями, и сочла, что политическая цена убийства генерала будет сравнительно невысокой. Возникает искушение назвать тактику мафии начала 1980-х годов террористической, но террористы обычно выставляют себя радетелями угнетенных, одинокими борцами против всемогущего государства, использующими то оружие, которое есть под рукой. Коза Ностра же, опираясь на героиновые богатства и на давние традиции, попросту не принимала итальянское государство всерьез. Это был не террор, это была «волна презрения».

К списку «почтенных трупов» добавлялись все новые имена. Изучая этот скорбный список, поневоле начинаешь задаваться вопросом, что чувствовали в ту пору мирные сицилийцы, надеялись ли они, что хотя бы одно из этих убийств станет поворотным пунктом, рубежом, перейдя который мафия заставит итальянское государство показать свою силу. Надо признать, что правительство пыталось реагировать на вызов. После гибели генерала Далла Кьеза был наконец-то принят закон, предложенный погибшим коммунистом Пио Ла Торре; впервые в итальянской судебной практике этот закон относил к преступникам всех членов «организаций наподобие мафии», причем последняя определялась как криминальная ассоциация, основанная на систематическом запугивании граждан, омерте и проникновении в государственную экономику через систему «вымогательства», распределенную по территориальному признаку. Этот закон стал итальянским вариантом американского закона о коррумпированных и находящихся под влиянием рэкетиров организациях, принятого в 1970 году. Закон также разрешал конфискацию имущества мафиози. Он стал весьма эффективным инструментом в борьбе государства с Коза Нострой. Тем не менее политики не выказывали единодушия. Будет преувеличением утверждать, что мафии противостояло итальянское государство как таковое. Поворотный момент так и не наступил. Схватку продолжало добродетельное героическое меньшинство- магистраты и полиция, которых поддерживали немногочисленные политики, администраторы, журналисты и общественные фигуры.

Летом 1983 года, 23 июля, Коза Ностра взорвала в центре Палермо автомобиль начальника Фальконе, старшего магистрата Рокко Чинничи; погибли также два охранника и консьержка дома, в котором жил магистрат. В годы первой войны мафии журналисты охотно проводили параллели между Палермо и Чикаго эпохи «сухого закона»; теперь единственной подходящей аналогией казался ливанский Бейрут. Один пожелавший сохранить анонимность полицейский признался в интервью газете «L'Ora», что среди представителей закона царит уныние:

«Мы воюем, но государство и власти этого города и этого острова ведут себя так, словно ничего не происходит… Мафиози палят из пулеметов, подкладывают динамит. А мы отвечаем громкими словесами. Мафиози тысячи, а нас несколько сотен. Мы громоздим баррикады на центральных улицах Палермо, а они преспокойно разгуливают себе по Корсо Деи Милле, Бранкаччо и Удиторе».

Гибель Чинничи привела к героическому самопожертвованию, типичному, надо сказать, для борьбы добродетельного меньшинства с мафией. Известие о смерти Чинничи произвело сильное впечатление на Антонино Капонетто, тихого и робкого магистрата, который увлекался разведением канареек. Родившийся на Сицилии, Капонетто служил во Флоренции, был на хорошем счету и собирался вскоре в отставку по возрасту. Узнав о гибели Чинничи, он, однако, подал прошение о переводе на место погибшего. Как он сам позднее объяснял: «Это был порыв, внушенный, пожалуй, духом службы, который всегда меня вдохновлял. А еще во мне заговорил сицилиец». Войдя в свой новый кабинет во Дворце юстиции Палермо, он нашел на столе поздравительную телеграмму. Она гласила: «Желаем успехов», однако между строк явственно читалось: «Готовься к смерти». Следующие четыре с половиной года Капонетто прожил под крышей казарм карабинеров, в крохотной комнатушке, которую выбрал по соображениям безопасности.

Сразу после вступления в должность он собрал магистратов, и совместными усилиями они разработали план сокрушительного удара по мафии. Идея Капонетто, позаимствованная из кампании против левацкого терроризма, заключалась в следующем: нужно создать команду магистратов, имеющих опыт противостояния мафии, с тем чтобы они делились имеющимися сведениями друг с другом; в этом случае снижался риск невосполнимости потерь, если погибнет кто-либо еще. Свою команду он подбирал с таким расчетом, чтобы получить в итоге «полную и органичную» картину деятельности мафии. В команду вошли Джованни Фальконе, Паоло Борселлино, Джузеппе Ди Лелло и Леонардо Гуарнотта. Под руководством Капонетто они без лишнего шума взялись за работу.

Публика осознала, насколько плодотворной оказалась эта идея, только когда Капонетто созвал 29 сентября 1984 года пресс-конференцию во Дворце правосудия. Он сообщил, что Томмазо Бушетта, «босс двух миров», согласился сотрудничать со следствием; результатом этого сотрудничества стали 366 постановлений об аресте. Даже «нахальный казнокрад» Вито Чианчимино получил уведомление о том, что он находится под надзором (Бушетта показал, что Чианчимино работает на корлеонцев). Немногим позднее Чианчимино и кузены Сальво, некоронованные короли налогового бизнеса, также были арестованы. Многие из тех, кому предъявили обвинение, давно находились в бегах, но все равно у полиции Палермо элементарно не хватило наручников, чтобы задержать сразу всех обвиняемых. С широкой улыбкой Капонетто подчеркнул важность собранных улик:

«Мы располагаем не множеством не связанных между собою преступлений. Нет, это преступления мафии, и именно мафия как таковая пойдет под суд. Пожалуй, будет справедливо назвать этот день историческим. Наконец-то мы смогли проникнуть в самое сердце мафии».

Суд, о котором говорил Капонетто, должен был доказать, что мафия представляет собой единую и цельную структуру, – иначе говоря, доказать «теорему Бушетты», как окрестили это утверждение в газетах. Предстояла своего рода коперниканская революция в представлениях широкой публики об «обществе чести».

Корлеонцы отреагировали на новость о предательстве Бушетты расправами с pentiti и их родственниками: Леонардо Витале, тот самый capodecina, который обратился в полицию после духовного кризиса, погиб в декабре, как и шурин Бушетты. (В Италии до сих пор нет сколько-нибудь эффективной программы защиты свидетелей.) А когда полиция вплотную приблизилась к затаившимся боссам, Коза Ностра перешла в контрнаступление. В конце июля 1985 года Беппе Монтана, офицер «летучего отряда», отвечавший за поимку мафиози-беглецов, был застрелен в приморском городке Портичелло. Даже в выходные он продолжал следить за мафиози и использовал для этих целей свою моторную лодку. Внутри мафии давно ходили слухи, что полиция решила не брать двоих наиболее кровавых киллеров Коза Ностры живьем; мафия отреагировала на эти слухи соответствующим образом: Монтана погиб от разрывных пуль «дум-дум». Подруга Монтаны, находившаяся в момент выстрелов на расстоянии нескольких метров от него, уцелела. Она бросилась за помощью к соседям, металась от двери к двери, в бессильной ярости наблюдая, как улица на глазах пустеет, а ставни на окнах запираются. Пожалуй, невозможно вообразить более наглядное свидетельство страха, окутывавшего Западную Сицилию.

Монтана был третьим полицейским отряда, погибшим от рук мафии. Профсоюз полиции выступил с заявлением, в котором говорилось, что правительство на Сицилии присутствует только на похоронах полицейских. Проблемы полиции усугубились после того, как был задержан предполагаемый пособник убийц Монтаны, юноша, игравший в местной футбольной команде и зарабатывавший на жизнь ловлей морских ежей. В участке его били и пытали, а когда отвезли в госпиталь, было уже поздно. Попытки замять происшествие обернулись громким фиаско, негодование населения грозило выплеснуться на улицы. Министр внутренних дел проявил не свойственную итальянским чиновникам суровость и расформировал отряд, с которым были связаны все наиболее существенные достижения предыдущих лет в борьбе с мафией.

Менее чем через сутки после министерского приказа был убит еще один офицер «летучего отряда», Нинни Кассара, убит настолько жестоко, что его смерть шокировала даже много чего повидавший Палермо 1980-х годов. То ли двенадцать, то ли пятнадцать мафиози расположились в здании напротив дома Кассары и открыли огонь, едва он вышел из своего бронированного автомобиля. Жена офицера видела из окна, как ее муж упал под градом пуль (на месте преступления насчитали свыше 200 гильз). Вместе с Кассарой погиб и двадцатитрехлетний полицейский Роберто Антиочиа, который, зная, сколь уязвим командир, вызвался сопровождать его. За несколько дней до смерти Кассара заявил журналистам: «Всякий, кто всерьез относится к своей работе, рискует рано или поздно быть убитым».

Ощущение одиночества, изводившее полицию, переросло в ярость. Члены расформированного «летучего отряда» грозили подать совместное прошение о переводе на материк. Они отказались продолжать расследование и даже заниматься оформлением новых паспортов; одному сицилийцу, позвонившему в полицию с каким-то совершенно невинным вопросом, велели «отвалить». На похоронах Антиочиа в древнем восьмисотлетнем соборе Палермо появились министр внутренних дел и президент Итальянской республики, что едва не привело к открытому мятежу. Коллеги погибшего плевали себе под ноги и кричали: «Ублюдки! Убийцы! Клоуны!» Между офицерами «летучего отряда» и карабинерами вспыхнула драка. Один из офицеров поделился своими чувствами с журналистом:

«Мы сыты по горло. Нам не нужны эти пышные похороны. Те же физиономии, те же слова, те же соболезнования… Через два дня все успокоится, вот увидите, и пойдет по-прежнему. И чего мы, дураки, под пули лезем? По нам стреляет и мафия, и наши чинуши».

Относительно тех двух чиновников высшего ранга, на которых обратили свою ярость полицейские, никогда не имелось подозрений в том, что они каким-либо образом связаны с Коза Нострой. Тем не менее этот случай показателен. Отнюдь не Италия в целом сражалась с мафией; борьбу вело исключительно добродетельное меньшинство, спаянное командным духом и чувством долга.

Джованни Фальконе и Паоло Борселлино сдружились задолго до того времени, когда им поручили готовить материалы обвинения к «максипроцессу» (в их обязанности не входило выступать на суде). Оба приблизительно одного возраста, оба выросли в центральных кварталах Палермо, оба принадлежали по происхождению к среднему классу: отец Фальконе был аптекарем, а отец Борселлино – фармацевтом. Оба вдобавок были привержены долгу и непоколебимо верили в справедливость. И все же они сильно отличались друг от друга и имели различные политические пристрастия. Фальконе, не будучи связан ни с какой политической партией, испытывал симпатию к левым идеям; Борселлино в юности примкнул к неофашистской группировке, а повзрослев, в отличие от своего коллеги, проникся католическими убеждениями. При этом оба магистрата неуклонно отвергали приглашения различных политических партий, стремившихся заполучить в свои ряды столь известных людей.

Фальконе и Борселлино по-разному относились к городу, в котором они жили и работали. Фальконе – возможно, потому, что был не слишком уверен в себе – считал, что Палермо не нужны его усилия. Каждое утро он отправлялся на работу в бронированном автомобиле, его сопровождали еще три пуленепробиваемых машины, битком набитых агентами в бронежилетах и с автоматами. Судя по письмам, публиковавшимся в «Giornale di Sicilia», некоторые горожане считали дорожные «пробки», которые создавал этой конвой (регулировщики перекрывали движение, когда он выезжал на городские улицы), гораздо более серьезной проблемой, нежели мафию. Один из соседей магистрата – Фальконе это письмо привело в бешенство – даже предложил переселить его в пригород. Борселинно, более добродушный и склонный к жуирству, полагал, что не все так плохо: «Они просто не дают нам расслабиться».

Оба черпали силы в крепнувшем на Сицилии общественном движении против мафии. Студенты устраивали демонстрации на улицах Палермо. Был основан учебный центр имени Пеппино Импастато. В Сальваторе Паппалардо Сицилия обрела примаса, не боявшегося употреблять слово «мафия» и рассуждать о бессилии государства. Итогом этих заявлений кардинала стал бойкот заключенными кардинальской пасхальной мессы в тюрьме Уччардоне в 1983 году. Однако и другие церковники следом за кардиналом начали призывать паству к сопротивлению мафии.

Ветры перемен коснулись и христианских демократов. Леолука Орландо, мэр Палермо и член партии ХД, избранный в июле 1985 года, был ярым противником мафии; он настоял на том, чтобы город выступил «гражданским истцом» на «максипроцессе». Орландо город обязан «палермской весной» – обновлением, представлявшим собой разительный контраст «зиме», длившейся едва ли не со Второй мировой войны и сжимавшей Палермо в тисках страха. И все же большинство горожан сохраняло, так сказать, нервический нейтралитет; как выразился Фальконе: «Кажется, что весь город наблюдает из окна за боем быков, гадая, чья возьмет».

«Максипроцесс» открылся 10 февраля 1986 года и растянулся почти на два года. Едва начались слушания, Палермо затаился в ожидании. Киллерам Коза Ностры велели «не высовываться», поскольку схватка с улиц перенеслась в ярко освещенный бетонный бункер, примыкавший к тюрьме Уччардоне и возведенный специально к процессу. Этот бункер служил наглядным доказательством того, что общественное негодование наконец-то заставило итальянские власти включиться в борьбу с Коза Нострой. Впрочем, бункер производил на людей довольно тягостное впечатление; один журналист написал, что ему бункер напоминает гигантский космический корабль-самоубийцу, приземлившийся в Палермо. В прямоугольном главном зале стояли по периметру тридцать клеток, предназначавшихся для 208 наиболее опасных преступников. Из 474 человек, обвиняемых в причастности к мафии, 119 по-прежнему находились в бегах, в том числе «звери» Лучано Леджо – Коротышка Тото Риина и Трактор Бернардо Провенцано. Сам Леджо, в синем спортивном костюме и белых теннисках, находился в клетке № 23 и получил первое слово; он заявил, что сам будет защищать себя от обвинений в том, что руководил действиями корлеонцев из тюрьмы.

Когда процесс начался, журналисты принялись опрашивать горожан и узнавать их мнение. Большинство предпочитало отмалчиваться или отделываться общими фразами. Находились и те, кто открыто выступал против процесса: мол, с тех пор как мафия ушла в подполье, безработица изрядно выросла. Были и скептики: «Это все фарс. Прищучат только тех, кто совсем уж зарвался. А решат будут не судьи, а большие шишки в Риме». Бушетта дал понять, что Италия, по его мнению, пока не готова к тому, чтобы он поделился с ней своими тайнами; поэтому он хранил при себе сведения о связях мафиози с высшими эшелонами власти в стране. Многие полагали, что мафиози, участвовавшие в la Muttanzu, всего-навсего боевики, а настоящая мафия, «кукловоды», спряталась так удачно, что до нее никогда не добраться.

Сомнения относительно исхода процесса высказывали не только простые горожане. Среди тех, кого принято именовать выразителями общественного мнения, тоже не было согласия, поскольку многие из них, похоже, не понимали значения этого события. Кардинала Паппалардо, в частности, смущала масштабность процесса (он назвал суд «угнетающим зрелищем»). В интервью накануне начала процесса, вызвавшем волну откликов, Паппалардо фактически дезавуировал собственные призывы к борьбе с мафией. Он заявил, что аборты уносят гораздо больше жизней, чем преступления мафии, и что чрезмерное внимание средств массовой информации к процессу может негативно отразиться на имидже Палермо. На вопрос, может ли он назвать себя «антимафиозным» прелатом, кардинал ответил уклончиво: «Нельзя строить жизнь на сугубом отрицании чего бы то ни было. Чтобы стать кем-то, недостаточно только быть против чего-то».

Многие разделяли опасения, что «Максипроцесс» завершится раздачей справедливости «скопом» и что судьи не пожелают разбираться в степени виновности каждого из обвиняемых в отдельности. Некоторые говорили, что размах процесса на самом деле отражает чрезмерное самомнение магистратов.

Показания pentiti тоже вызывали сомнения. Многие наблюдатели полагали, что утверждениям перебежчиков нельзя доверять. В 1985 году один популярный телеведущий оказался под подозрением из-за того, что его оклеветал pentito из неаполитанской каморры. Поэтому нередко раздавались голоса, что показания Томмазо Бушетты – вовсе не истина в последней инстанции.

Что было практически невозможно в недели и месяцы «маки-процесса», так это соблюдать нейтралитет. «Теорема Бушетты» подкреплялась множеством собранных магистратами доказательств, она взрывала бытовавшие в обществе представления о мафии и о том, что значит быть сицилийцем. Но чтобы принять эту теорему, следовало, фигурально выражаясь, перепрыгнуть пропасть недоверия, а на такой прыжок были способны далеко не все даже среди наиболее непримиримых врагов мафии. Достаточно упомянуть только одно имя, которое вполне может служить эмблемой тех затруднений, с какими столкнулись сицилийцы, оглушенные разоблачениями Фальконе и Борселлино, – Леонардо Шаша.

В конце 1950-х и начале 1960-х годов Шаша своими книгами привлек внимание итальянского общества к мафии. Даже сегодня большинство неитальянцев, желая узнать побольше о мафии, в первую очередь обращаются к его повести «День совы». Все в Шаша – воспитание, книги, чувство национальной гордости – заставляло его на протяжении трех десятилетий выступать против мафии. Но в январе 1987 года те же силы вынудили его встать на сторону мафиози в противостоянии, расколовшем Палермо.

Через одиннадцать месяцев после начала процесса Шаша опубликовал в «Corriere della Sera» статью, подорвавшую его репутацию борца с мафией. Поводом для статьи послужили два события – выход книги о «крестовом походе» против мафии, предпринятом «железным префектом» Чезаре Мори годы правления Муссолини, и назначение Паоло Борселлино на должность старшего инспектора полиции Марсалы, города на западной оконечности Сицилии, одного из оплотов корлеонцев. Шаша приводил множество доводов в подтверждение того, что «Максипроцесс» растопчет гражданские свободы точно так же, как в свое время это сделал фашизм. Он восставал против атмосферы – сегодня мы называем ее «политкорректностью», – в которой любая критика магистратов воспринимается как признак сотрудничества критикующего с мафиозными боссами. Завершалась статья обвинениями Борселлино в карьеризме: «Нет более надежного способа для магистрата подняться по служебной лестнице, чем зарекомендовать себя противником мафии».

Выступление Шаша шокировало Италию, население которой привыкло искать у писателей и интеллектуалов совета в непростых жизненных ситуациях, поскольку от политиков такого совета ожидать было бессмысленно. Шаша весьма серьезно относился к своей «мессианской» роли: можно сказать, он воспринимал себя как голос разума в terra infideliumy одинокий и рациональный, как детективы из его произведений, тщетно пытавшиеся пробить стену омерты. Тем больше поводов было у Борселлино оскорбиться на статью в «Corriere della Sera»; магистрат признавал, что Шаша был для него духовным отцом. Некоторые из политиков, сотрудничавших с мафией, позднее при всяком удобном случае цитировали нападки писателя на магистратов, которых он вдохновлял.

К тому времени, когда вышла статья в «Corriere della Sera», Шаша был уже давно и неизлечимо болен. Многие годы, проведенные в уединении, автор «Дня совы» посвятил изучению образа мышления мафии, поэтому его коробила «антимафиозная истерия», развязанная прессой. Но выступление Шаша было не только и не столько брюзгливым ворчанием смертельно больного старика. Его устами говорили все те поколения сицилийцев, которые с одинаковым недоверием относились и к мафии, и к итальянскому государству.

Отец Шаша работал на серных копях провинции Агриженто. В юности будущему писателю (читать и писать он научился самостоятельно, без чьей-либо помощи) довелось воочию наблюдать лицемерие и жестокость фашистов; на его глазах после войны мафиози убивали лидеров профсоюзов. Для него мафия всегда была «нерегулярным подразделением» итальянской полиции; и государство, и мафия, как убеждал его личный опыт, пользовались одними и теми же репрессивными методами. Пессимизм, с которым Шаша относился к итальянскому государству, уравновешивался фатализмом в отношении будущего Сицилии. Шаша достаточно рано пришел к выводу, что мафия – не организация, а особое состояние ума и души (эта идея удивительно заразна, ей подвластны даже наиболее трезвомыслящие из сицилийских интеллектуалов):

«Когда я выступал против мафии, это заставляло меня страдать, ибо внутри меня, и внутри каждого сицилийца, продолжает жить чувство сопричастности Mafioso. Поэтому, сражаясь с мафией, я сражаюсь с самим собой, раздваиваюсь, разрываюсь в муках».

К счастью для острова, Капонетто, Борселлино, Фальконе и многие их коллеги оставили без внимания муки Шаша. У них было собственное представление о том, что значит быть сицилийцем.

Приговор по итогам «максипроцесса» был оглашен 16 декабря 1987 года. Из 478 обвиняемых 114 были оправданы, а тех, кого признали виновными, присудили в общей сложности к 2665 годам тюрьмы. Из приговора с очевидностью следовало, что суд признал правильность «теоремы Бушетты», но демонстративно не стал «раздавать справедливость скопом», как опасались многие либералы. Даже Лучано Леджо оправдали из-за отсутствия улик: обвинению не удалось доказать, что ой руководил действиями корлеонцев из-за решетки.

В последующие дни газеты, которые поддерживали магистрратов, провозгласили смерть мифа о мафии как о неотъемлемой части сицилийской культуры. Реакция, впрочем, были несколько преждевременной, скорее выражением надежды, чем констатацией факта. Прежде чем приобрести «полноценный» статус, приговору предстояло выдержать череду многочисленных апелляций, и существовали вполне обоснованные сомнения относительно того, что все осужденные таковыми и останутся. Леонардо Шаша продолжал отвергать «теорему Бушетты»: «Я всегда полагал, что мафия представляет собой конфедерацию мафий». Через два года писатель сошел в могилу, до последнего вздоха отказываясь признать, что Сицилии когда-либо удастся окончательно покончить с мафией.

Фальконе воспринял приговор как доказательство того, что, «уважая правила демократии, мы можем добиться существенного прогресса в борьбе с организованной преступностью». Он знал, о чем говорит: еще до завершения «максипроцесса» расследование обнаружило новые улики, позволившие группе Капонетто начать подготовку новых судебных процессов. Показания pentito Антонино Кальдероне также позволяли рассчитывать на лучшее; в марте 1988 года были проведены 166 арестов. Магистраты из других сицилийских городов проводили собственные расследования. Общество охватила эйфория, и Фальконе приходилось неустанно повторять, что «Максипроцесс» – только начало долгого пути.

Пожалуй, он был бы еще осторожнее в оценках, доведись ему услышать показания pentiti. «Мы были уверены, что весь этот Максипроцесс окажется пустышкой, а о всяких теоремах Бушетты даже и не вспомнят». В Коза Ностре считали, что процесс окажется очередным политическим спектаклем, который поставят, чтобы успокоить общество, возбужденное кровавыми годами la Mattanza. Разумеется, обойтись без обвинительных приговоров как таковых было невозможно в принципе, но ведь существует апелляционный суд, а адвокаты получают очень неплохие деньги за свои услуги…

Поначалу могло сложиться впечатление, что к этому все и идет. Итальянская юстиция, как говорится, долго запрягала, политики на содержании у мафии добились принятия закона, который запрещал «необоснованно длительное» содержание под стражей до суда. Поскольку же расследование дел мафиози, ввиду их запутанности, продвигалось крайне медленно, адвокаты мафии не преминули воспользоваться этим законом. К началу 1989 года в тюрьме оставались только 60 из 342 человек, приговоренных в декабре 1987 года к тюремному заключению.

В 1990 году апелляционный суд Палермо отменил ряд приговоров и, самое важное, выбил опору из-под «теоремы Бушетты», отказавшись признать членов Комиссии виновными в том, что они, в силу своего положения, несут ответственность за преступления, совершаемые Коза Нострой. Затем материалы «максипроцесса» поступили в кассационный суд, который возглавлял судья Коррадо Карневале, заслуживший обыкновением оправдывать мафиози придирками к мелким юридическим упущениям обвинения прозвище Убийца Вердиктов. (В октябре 2002 года кассационный суд аннулировал решения судьи Карневале по причине его «косвенного соучастия в преступной деятельности мафии». Можно сделать вывод, что Карневале просто-напросто, как он сам всегда утверждал, применял законы с чрезмерной пунктуальностью.)

Фальконе пришлось столкнуться с оппозицией внутри правоохранительной системы. После «максипроцесса» инициатор создания антимафозной команды магистратов Антонино Капонетто решил вернуться во Флоренцию. Фальконе, на прощальном ужине в честь Капонетто не сдержавший слез, был очевидным кандидатом на освободившуюся должность начальника следственного отдела. Но благодаря политическим играм, подковерным интригам и профессиональной зависти, замаскированной нападками на «зарождающийся культ личности», эта должность досталась Антонино Мели, ветерану полиции, дослуживавшему последние годы перед отставкой и никогда не принимавшему участия в расследовании деятельности мафии. Фальконе не просто оскорбился и ощутил себя униженным – он испугался. «Я – труп», – говорил он друзьям, прекрасно понимая, что Коза Ностра наверняка обратит внимание на выказанное ему государством пренебрежение.

Мели (человек, абсолютно неизвестный широкой публике) распределил среди магистратов новые расследования, причем тем, кто раньше работал исключительно с мафиозными преступлениями, достались и преступления обычные. Еще он расширил состав группы, набирая в нее сотрудников по собственному усмотрению, и поручил расследование преступлений мафии в Палермо в том числе и магистратам из других сицилийских городов. Сомнений в честности Мели никогда и ни у кого не возникало, таков уж, как выяснилось, был метод его работы, в корне отличавшийся от метода Капонетто и Фальконе: те были уверены, что, поскольку Коза Ностра представляет собой цельную организацию, расследованием ее деятельности должна заниматься не менее цельная группа.

С тревогой наблюдая за всеми этими событиями из Марсалы, Борселлино в конце концов решил поделиться своими опасениями с публикой. «Ненавижу, когда кто-то пытается повернуть часы вспять», – говаривал он. После интервью Борселлино, опубликованного в газетах, немедленно было созвано совещание высшего состава магистратуры (CSM), на котором постановили внимательно изучить претензии Борселлино. Фальконе представил служебную записку, в которой прямо указал, что с назначением Мели антимафиозное расследование фактически остановилось. Очередное совещание CSM официально считалось закрытым, но то, о чем на нем говорили, быстро стало известно как сторонникам Фальконе, так и его противникам; посыпались новые обвинения в политиканстве и приверженности культу личности, за которыми все как-то быстро забыли, из-за чего разгорелась полемика. Фальконе было подал в отставку, но потом забрал свое заявление. В итоге длительных и деморализовавших магистратуру препирательств CSM распорядилось, чтобы обе стороны уладили возникшие разногласия, то есть еще больше ослабило позиции Фальконе. В эти дни Дворец юстиции Палермо получил прозвище Ядовитый дворец.

История последовавших за «максипроцессом» неприятностей Фальконе, связанных с происками части его коллег-магистратов, есть наглядное подтверждение того, насколько эгоистичны могут быть итальянские органы власти. В глазах многих политиков и их союзников в магистратуре антимафиозная группа была вовсе не чрезвычайно полезным инструментом юридической системы, защищавшим невинных и каравшим виновных. Нет, ее воспринимали как новое «средоточие власти», опираясь на которое возможно влиять на политику государства. Пытаясь обеспечить исполнение законов, Фальконе и Борселлино порой производили впечатление трехмерных людей, которые вынуждены объяснять свое поведение обитателям двумерного мира. Магистраты прилагали максимум усилий, чтобы указать на «третье измерение» законности, однако сам факт существования этого измерения был непостижим для людей, привыкших жить в координатах политических игрищ и бюрократических процедур.

В июне 1989 года опасения Фальконе относительно его уязвимости для мафии подтвердились: на камнях близ летнего домика, который они с женой арендовали, была обнаружена спортивная сумка «Адидас», набитая взрывчаткой. Фальконе выступил с нехарактерным для себя резким заявлением, обвинив в покушении политиков, поддерживающих Коза Ностру. В следующие месяцы CSM пришлось вновь изучать обстановку в Ядовитом дворце, поскольку Фальконе забросали анонимными клеветническими письмами (вероятно, их сочинял один из коллег магистрата). Среди прочих обвинений в этих письмах было и такое – мол, Фальконе подкупил одного из pentiti, дабы тот дал соответствующие показания, которые позволили начать войну с корлеонцами. В январе следующего года Леолука Орландо, мэр Палермо, согласившийся даже объединиться с коммунистами перед лицом мафиозной угрозы, был наконец-то смещен со своего поста стараниями христианских демократов, считавших его политическим раскольником. Перспективы Фальконе и антимафиозного расследования в целом выглядели весьма мрачными.

Но в феврале 1991 года Фальконе из жертвы политического оппортунизма превратился в человека, обласканного судьбой. Наступил момент, когда итальянская политика сменила приоритеты. Падение Берлинской стены в 1988 году заставило Италию пересмотреть привычную картину мира. Коммунистическая партия самоликвидировалась и воскресла в облике социал-демократов; теперь у итальянцев стало гораздо меньше причин «зажимать носы и голосовать за ХД». Сами христианские демократы тоже ощутили грядущие перемены, затронувшие даже их оплот – северо-восточные районы страны: новообразованная Северная лига отбирала голоса у Католической партии, обличая коррупцию в Риме и на Юге. Перемены витали в воздухе. Всплеск преступности и недовольство части публики результатами «максипроцесса» дали амбициозному социалисту, занявшему пост министра внутренних дел, возможность проявить себя защитником закона и порядка (до того он неоднократно критиковал магистратов). Он предложил Фальконе должность директора Уголовного департамента и полномочия вести борьбу с организованной преступностью на общенациональном уровне.

Несмотря на предупреждения друзей и старших коллег, Фальконе принял это предложение. Ему понадобилось меньше года, чтобы, воспользовавшись переменами политического климата, заново организовать противостояние мафии. Он учредил две федеральных организации, которые по сей день остаются столпами итальянской правоохранительной системы, – DIA (Direzione Investigativa Antimafia), объединившей под своим командованием карабинеров, полицию и другие карательные органы, этакое итальянское ФБР, и DNA (Dire-zione Nazionale Antimafia), антимафиозную прокуратуру, координирующую деятельность двадцати шести своих отделений в крупнейших городах страны. Обе организации обязали законом создать, поддерживать и регулярно обновлять компьютерные базы данных по организованной преступности. Подобным образом, находясь в Риме, Фальконе сумел сделать то, что ему не дали сделать в Палермо: создал цельную систему противодействия не только Коза Ностре, но всему итальянскому преступному миру.

Следующими на очереди были результаты «максипроцесса», тем более что Коротышка Тото Риина всячески старался залить кровью дорогу, на которую вступило правосудие. В сентябре 1988 года погибли член апелляционного суда Антонио Саетта и его умственно отсталый сын. В августе 1991 года был убит прокурор кассационного суда Антонио Скопелли; это убийство совершила калабрийская мафия (Ндрангета) по заказу Коза Ностры. Три недели спустя мафиози расправились с Либеро Грасси, бизнесменом из Палермо, который возглавил политическую кампанию против мафиозного «покровительства» (последнее, по оценкам экспертов, приносило мафии доход в 25 миллиардов долларов по всей Италии).

Эти убийства помогли Фальконе заручиться общественной поддержкой своих реформ. В известном смысле они были признаком слабости, признаком того, что презрение корлеонцев к итальянскому государству постепенно сходит на нет. Кроме того, они позволили Фальконе отстранить от председательствования на чрезвычайно важном для антимафиозного движения заседании кассационного суда Убийцы Вердиктов Коррадо Карневале. После продолжавшихся два месяца слушаний 31 января 1992 года кассационный суд отменил постановление апелляционного суда по итогам «максипроцесса» и подтвердил три основных довода обвинения: что Коза Ностра существует и является цельной и единой организацией; что члены Комиссии несут коллективную ответственность за преступления, совершенные от имени организации; что показания перебежчиков мафии заслуживают доверия. «Теорема Бушетты» была наконец доказана, и перед главарями Коза Ностры замаячили пожизненные сроки.

После 130 лет недомолвок и уверток итальянское государство все-таки признало сицилийскую мафию организованным и смертельным вызовом его праву управлять. Более сокрушительного поражения в истории самой знаменитой криминальной ассоциации мира пока не было. Ожидалось, что Фальконе возглавит новую прокуратуру, юрисдикция которой распространялась не только на Сицилию, но и на Италию в целом, и даже на зарубежные страны, так что впереди были новые победы над мафией. У Фальконе имелись все полномочия и возможности для того, чтобы взяться за очищение terra infidelium.

Корлеонский сельскохозяйственный колледж представляет собой весьма любопытное здание, по внешнему виду которого вряд ли скажешь, что это государственное учебное заведение. Это новенькое трехэтажное строение снабжено подземной автостоянкой, лифтами, а также встроенной системой воздушного кондиционирования и отопления. Во внутреннем дворе имеется сад с аккуратно вымощенными дорожками. Внешний фасад колледжа изобилует эффектными металлоконструкциями, балконами, декоративными оградами, внушительными воротами и встроенными фонарями. Внутри – письменные столы, классные доски и компьютеры, которые смотрятся нелепо на фоне полов из черного и красного мрамора, дверей из прочной древесины и оштукатуренных стен. На самом деле корлеонский Institute) Professional di Stato per v Agricoltura сначала был не колледжем, а как раз тем, на что он более всего похож: роскошной виллой, построенной местным нуворишем, неким Тото Риина по прозвищу Коротышка.

Риину никогда не спрашивали о том, что он намерен делать с домом, в который так и не переехал. Но, по всей вероятности, именно туда он собирался поселить всю свою разросшуюся семью, после того как его долгая карьера подойдет к концу. Это здание было чем-то вроде дома престарелых, построенного Рииной из тех соображений, что ему все-таки удастся изменить приговор суда, вернуться домой и насладиться плодами собственных трудов. Можно подшучивать над безвкусицей здания, но при взгляде на него более всего поражает самоуверенность Риины и его полная неспособность понять, что государство имеет полное право усомниться в легитимности состояния, созданного благодаря десяткам убийств.

К счастью, самоуверенность Риины оказалась необоснованной. К исходу 1995 года у «босса боссов» было конфисковано в общей сложности около 125 миллионов фунтов, главным образом в форме недвижимости. Эта огромная цифра почти наверняка не отражает истинных размеров состояния Коротышки Риины. Его корлеонская вилла была конфискована в 1992 году, а затем, в 1997-м, передана городу, после того как был удовлетворен гражданский иск, возбужденный молодым и мужественным мэром города против клана. Жители Корлеоне знали, что делают, когда превратили виллу Риины в нечто совершенно заурядное – в государственное учебное заведение. Коза Ностра рассматривает все общегосударственные ресурсы, независимо от степени их значимости (источники воды, дороги, больницы, школы), как свою потенциальную добычу. Это приводит к тому, что в течение многих десятилетий мафия отказывала в этих вполне заурядных, но важнейших достижениях прогресса тем сицилийским семьям, которые не были вовлечены в сферу ее деятельности. И когда государство возмещает эти потери за счет имущества мафии, оно не просто наносит финансовый ущерб «людям чести», а напрочь лишает их всех оправданий, которыми они прикрывают свою деятельность. Ведь, несмотря на измены и гибель окружающих, они продолжают верить, что совершают преступления ради своих обожаемых близких.

С тех пор как в 1984 году Бушетта стал свидетелем обвинения, Риина неустанно обещал своим людям, что, если запугивания и подкуп не помогут Коза Ностре в Палермо, то правосудию придется уступить политическим связям, которыми он располагал в Риме. Проблема, с которой он столкнулся, выполняя эти обещания, заключалась в том, что связи Коза Ностры с христианскими демократами напоминали самолет, который медленно, но верно входит в «штопор». Акты насилия 1980-х стали главной причиной появления направленных против мафии законов, и Коза Ностра всячески стремилась эти законы отменить. Риине требовалось в корне изменить государственную политику, а не просто добиться частичной поддержки «за кулисами». Но чем больше становилось «высокопоставленных трупов», тем меньше политики проявляли желание выставлять себя защитниками мафии.

Когда в 1991 году Фальконе приехал в Рим, эта проблема уже требовала срочного решения. Мафиози истолковали его переезд в столицу как признак того, что вскоре магистрат увязнет в трясине безвольной итальянской политики, дискредитировавшей себя. Достижения, которых добился Фальконе, оказавшись в министерстве юстиции, полностью разрушили их надежды. Мафиози привыкли относиться к правящим партиям как к своим покорным партнерам по криминальному беспределу. Но теперь Коза Ностра столкнулась со смертельным врагом, действовавшим от имени министра юстиции, который был социалистом, в правительстве премьер-министра, который был христианским демократом. Что касается других перемен, то в 1991 году были приняты новые законы по пресечению отмывания денег, разрешавшие прослушивание телефонных разговоров и наделявшие правительство полномочиями распускать городские советы, в которые проникла организованная преступность. Несмотря на беспокойство, которое причиняли Коза Ностре эти нововведения, внутри организации укоренилось мнение, что Убийца Вердиктов, то есть судья Карневале, служит гарантией того, что в конечном счете все будет в порядке. Поэтому принятый в январе 1992 года вердикт кассационного суда нанес серьезный удар по планам Риины относительно будущего его семьи и по его авторитету внутри Коза Ностры. Таким вот образом самый влиятельный босс за всю историю мафии лишил свою организацию политической опоры.

На карту оказалась поставленной сама жизнь Риины. Как объясняет следственный судья Гвидо Ло Форте, «в мафии нельзя взять и подать заявление об отставке. Вас просто ликвидируют. Выбор (стоявший перед Рииной и его людьми) заключался в следующем: либо смириться с тем, что их ликвидируют, либо попытаться еще раз доказать всем членам организации, что они обладают силой». Риина выбрал второй вариант и попытался его осуществить через беспрецедентную эскалацию конфликта между Коза Нострой и итальянским государством. Мафия в большей, чем когда-либо, степени нуждалась в том, чтобы подчинить своему влиянию политические процессы, но для этого у нее оставалось лишь одно средство – насилие. Террористические акты призваны были заставить государство пойти на уступки в тех вопросах, которые более всего волновали Риину и его сообщников: практика вынесения приговора на «максипроцессе» и применение утвержденного в 1982 году закона, разрешавшего конфискацию имущества мафиози. «Мы должны начать войну, чтобы заключить мир», – говаривал Риина. В те дни, когда прозвучало заявление кассационного суда, вновь вспомнили о смертных приговорах, вынесенных Фальконе и Борселлино (и долго не приводившихся в исполнение).

Именно эти годы, то есть 1992 и 1993 (после исторического решения кассационного суда), стали самыми драматическими во всей истории сицилийской мафии. Противоборство Риины с государством превратилось в полномасштабную террористическую кампанию, охватившую материковую часть Италии. Этой кровопролитной акции суждено было закончиться серьезнейшим поражением мафиози, которое впервые со времен Муссолини поставило под сомнение само существование преступной организации. Последствия провалившихся планов Риины спокойно выйти в отставку до сих пор оказывают влияние и на Коза Ностру, и на Италию в целом.

«Вито, мой Вито. Ангел мой. Они забрали тебя. Я больше никогда не смогу тебя поцеловать. Я больше никогда не смогу тебя обнять. Я больше никогда не смогу приласкать тебя. Ты мой единственный».

На официальной церемонии похорон жертв террористического акта в Капачи именно голос Розарии, маленькой и бледной вдовы Вито Шифани, выразил и собственную ее скорбь, и гнев жителей всего города. Ее муж вместе со своими сослуживцами Антонио Монтинаро и Россо Ди Чилло находился в том автомобиле, который принял на себя ударную волну взрыва, погубившего судью Фальконе. У аналоя, перед камерами нескольких национальных телеканалов, Розария Шифани выкрикнула: «Я хочу кое-что сказать людям мафии, которые тоже пришли в эту церковь! Вы же христиане! Умоляю вас ради Палермо, который вы превратили в кровавый город!» Кардинал еще не закончил читать мессу, когда семьи и коллеги погибших полицейских бросились к пяти гробам, чтобы преградить путь приближавшимся к ним правительственным чиновникам: «Это наши покойники, а не ваши!» Розария Шифани безудержно рыдала, из ее рук выскользнула и разбилась бутылка с водой. Словно не заметив этого, она повторяла: «Люди мафии, я прощу вас, но вы будете молить на коленях». Эти ее слова снова и снова цитировались в сводках новостей.

Итальянские политики испытывали непреодолимую моральную потребность доказывать свою непричастность к совершенному в Капачи убийству Джованни Фальконе. Что уж говорить о простых людях! Буквально на следующий же день после похорон многие из тех, кто, несмотря на проливной дождь, заполнили улицы, прилегающие к церкви Святого Доминика (святой смотрел в заплаканные глаза своих сограждан и видел в них такую же, как у него самого, отчаянную решимость), решили перейти от молчаливого сочувствия к активной поддержке. По всему центру города из окон свешивались лозунги, нанесенные аэрозолем на простыни: «Фальконе жив». «Палермо желает правосудия». «Вышвырните мафию из правительства». «Прекратите убивать наш город». «Комитет простыней» стал одной из многочисленных организаций, объявивших своей целью борьбу с мафией. Слова Розарии Шифани – «Мафиози: на колени» – были напечатаны на футболках людей, которые спустя месяц после трагедии выстроились в живую цепочку, протянувшуюся через весь город. Дерево у дома Фальконе, который, по злой иронии судьбы, жил на улице, носившей имя Эмануэле Нотарбартоло, превратилось в место поклонения и было усыпано цветами, фотографиями и посланиями.

Невероятно, но 19 июля 1992 года Коза Ностра продемонстрировала, что государство не может защитить даже человека, который шел по стопам Фальконе. Этого человека звали Паоло Борселлино. Взрыв, погубивший его самого и пятерых охранников, можно было услышать на другом конце города. Спустя три дня после гибели Борселлино выбросилась с балкона конспиративной квартиры в Риме девушка по имени Рита Атриа. Дочь мафиози, она, после того как были убиты ее отец и брат, стала давать свидетельские показания. В своей предсмертной записке она написала, что ее больше некому защитить. Как заметил один из участников кампании по борьбе с мафией, то, что творилось тем летом в Палермо, напоминало кровавую трагедию в дурном вкусе: «Мы хотели уйти из театра, но оказалось, что двери заперты».

Несмотря на устроенную мафией бойню, многие палермцы находили в себе силы протестовать. Среди бесчисленных и незабываемых образов, оставшихся в памяти после массовой сидячей забастовки и многочисленных шествий того времени, – маленький мальчик, принимавший участие в демонстрации, которая прошла от центра города до места гибели Борселлино. Он нес крошечную коробочку для бутербродов, на передней части которой было написано: «Я хочу быть достойным Фальконе», а на задней: «Я хочу быть достойным Борселлино». Всего за несколько месяцев активное меньшинство завладело Палермо и убедило большую часть населения города в необходимости борьбы с мафией.

На Сицилии было введено чрезвычайное положение. Чтобы полиция могла вернуться к выполнению более привычных для нее обязанностей, на остров направили семитысячный воинский контингент. Солдаты и стали участниками грандиозной облавы на Риину и подчинявшихся ему мафиози. Лишились своих постов чиновники, призванные следить за соблюдением законов и не сумевшие защитить двух погибших судей. Попросили перейти на другую работу главного прокурора Палермо, который неоднократно вступал в перебранки с Фальконе. Исключительное личное мужество проявил судья Джан-карло Казелли из северного города Турина, добровольно согласившийся занять вакантную должность в Палермо и сразу после прибытия на остров взявшийся за дело. Последовали десятки арестов. Был принят закон о защите pentiti, которым чуть позже разрешили менять личность. Заработали созданные Фальконе антимафиозные структуры DIA и DNA. Полиция получила широкие полномочия, в том числе возможность действовать без санкции прокурора. Важнейшей из всех мер стали новые, более суровые условия тюремного заключения для мафиози, которые лишились привычного удобства и более не могли править своими империями из-за решетки.

Но, как это часто бывало в истории Коза Ностры, успехи оказались весьма противоречивыми. Политическую систему, которая в 1992-1993 годах, казалось, сумела организовать борьбу с мафией, потряс очередной скандал, связанный с коррупцией. Этот скандал начался в феврале 1992 года, когда в Милане был арестован с поличным политик-социалист, пытавшийся при аресте спустить в унитаз взятку в размере 30 миллионов лир. Стремительно проведенная операция «Чистые руки» затронула другие партии и другие города, следователи раскрыли укоренившуюся систему распределения должностей и предоставления политических услуг, охватывавшую бизнес, управление и политику. Искоренялась «партократия». К исходу 1993 года треть членов итальянского парламента находилась под следствием по обвинению в коррупции, а обе главные правящие партии – ХД и социалисты – прекратили свое существование. Сбитые с толку итальянцы наблюдали, не веря собственным глазам, как на экранах их телевизоров происходит настоящая революция.

В Коза Ностре революции произойти не могло, однако и преступный синдикат охватил «ветер перемен». Предчувствуя неприятности, «люди чести» стали сдаваться полиции еще до террористического акта в Капачи. Ничего подобного в прошлом не случалось. Убедившись же в том, что Риина, даже после убийств Фальконе и Борселлино, не намерен отступать от своей тактики, многие мафиози подались в свидетели обвинения. Среди них был и Гаспаре Мутоло, которого в 1973 году принимал в члены мафии сам Риина и который впоследствии стал крупным наркодилером. Именно он в октябре 1992 года поведал судьям, что Коза Ностра недооценила тот урон, который Фальконе мог нанести ей из министерства юстиции, и что именно вердикт кассационного Суда подтолкнул мафию к убийству Фальконе и Борселлино. Теперь судьи очень четко представляли себе логику рассуждений Риины.

Именно сведения, полученные от мафиози, спасавшегося от мести Риины, позволили в январе 1993 года арестовать самого «босса боссов». Главной проблемой было опознание Риины: имевшаяся в распоряжении полиции фотография главаря была сделана в 1969 году. Но когда задержанному мафиозо по имени Балдуччо Ди Маджио показали оперативный видеоматериал, он опознал садовника Риины, его сына и жену. На этой видеопленке была запечатлена вилла, находившаяся под наблюдением карабинеров, так как ее часто посещал один из членов мафиозной Комиссии. Группа захвата находилась в полной боевой готовности. Ранним утром следующего дня Риина отправился в ничем не примечательный бар. Когда машина остановилась у светофора на Пьяцца Эйнстейн, на босса и его водителя набросились четверо. Риина не оказал сопротивления, он явно запаниковал и немного оправился от страха, только когда узнал, что засаду устроили карабинеры, а не враждебные ему мафиози. На следующий день в тюрьме на острове Сардиния умер от сердечного приступа наставник и крестный отец Риины Лучано Леджио.

Италия наконец увидела истинное лицо ужасного Тото Риины. Один журнал поместил на обложке его фотографию с краткой подписью: «Дьявол». Сам Коротышка притворно удивлялся тому, что общественное мнение наделило его сатанинскими чертами. Когда на суде Риина столкнулся лицом к лицу с Томмазо Бушеттой, он отказался говорить с человеком, запятнавшим себя супружеской неверностью: «У нас в Корлеоне живут люди благочестивые».

В большей степени, нежели кривляние Риины, следствие сбивали с толку вопросы, остававшиеся без ответа и после его ареста. С конца 1960-х годов Риина скрывался от правосудия. За это время он успел жениться, обзавестись детьми, подлечить диабет и отправить детишек в школу, одновременно руководя огромной преступной организацией. Вилла, на которой Риина провел последние пять лет подпольной жизни, находилась в Удиторе – той же самой mafiosissima bor-gata, которая в 70-е годы девятнадцатого века была вотчиной клана Антонино Джаммоны. Как оказалось возможным, что Риина так долго избегал ареста? Тревожные сомнения омрачили результаты операции, благодаря которой Риина наконец был схвачен: после ареста его вокруг виллы в Палермо почему-то не выставили оцепление, и мафиози, разумеется, ее обчистили. Пропали деньги, документы, счета и шубы жены Коротышки… Судьи, прибывшие наконец произвести опись имущества, обнаружили, что на вилле успели даже сделать косметический ремонт. Как такое могло случиться – просто непонятно.

После ареста Риины руководство Коза Нострой перешло в руки его родственника и давнего партнера Леолуки Баджа-реллы. После без малого двадцати лет главенства Коротышки Коза Ностра не слишком охотно подчинилась Баджарелле. Даже такие твердолобые корлеонцы, как Джованни Бруска, ставший полноправный capomandamento, находили эти перемены тревожащими:

«После ареста Риины прежнее спокойствие к нам уже не вернулось… Разные боссы стали управлять собственными mandamenti, как считали нужным, для удовлетворения собственных интересов. Не стало того единства, какое было раньше, когда Тото был настоящим отцом семьи, общим саро».

Неизменным осталось одно: безоговорочная поддержка, которую оказывает ядро группировки корлеонцев стратегии массовых убийств. Говорят, что на одном из собраний Трактор Провенцано заявил: «Все, что делал дядюшка Тото (Риина), продолжается. Мы не остановимся». Спустя месяц после ареста Риины Коза Ностре предложили новое правило, суть которого сводилась к тому, что мафиози вольны заниматься за пределами острова любой деятельностью, независимо от мнений остальных членов организации; Баджарелла, Бруска и другие влиятельные боссы из Палермо и Трапани, ратовавшие за это правило, настаивали, кроме того, на продолжении войны с государством. По словам Бруски, мафиози быстро договорились совершить нападение на Маурицио Костанцо, популярного телеведущего, который приглашал в свою программу различных знаменитостей и который во всеуслышание пожелал, чтобы один мафиозо, который лежал в больнице, притворяясь больным, действительно заболел раком. Также обсуждались планы подрыва Пизанской башни, отравления детского питания в супермаркетах, подкидывания на пляжи Римини шприцев с ВИЧ-инфекцией. Причем, как утверждал в своих показаниях Бруска, обязательно планировалось предупреждать население, чтобы избежать гибели людей. Мафия собиралась посеять в обществе тревогу и заставить государство сесть за стол переговоров.

В конце концов было решено не утруждать себя «учебными» атаками. Четырнадцатого мая 1993 года в Риме взорвалась бомба. Жертвой должен был стать Маурицио Костанцо, Только по счастливой случайности он не пострадал. Двадцать седьмого мая на виа деи Джорджофили, в самом центре Флоренции, взорвалась заминированная машина. Пять прохожих погибли, сорок были ранены. Двадцать седьмого июля еще пять человек были убиты взрывом бомбы, заложенной на виа Палестро в Милане. Тридцать первого октября бомбу обнаружили на виа деи Гладиатори, неподалеку от Олимпийского стадиона в Риме. Часовой механизм должен был сработать в конце футбольного матча между «Лацио» и «Удинезе», чтобы уничтожить как можно больше карабинеров. Однако из-за неисправности механизма взрыва не произошло.

В том же 1993 году стало ясно, что противостоянием государству Коза Ностра нажила себе нового врага – церковь. В ноябре 1982 года, в разгар mattanza, папа Иоанн Павел II посетил Сицилию. В ходе своего визита он ни разу не произнес слово «мафия». В мае 1993 года он снова прибыл на остров. Накануне его трехдневного визита ватиканская газета «Osservatore Romano» обратилась к вдове Паоло Борселлино Агнесе с просьбой поделиться воспоминаниями о муже. В своем письме вдова вспоминала о «бесхитростном, но глубоком» христианстве Борселлино и возносила молитвы о том, чтобы Церковь «не компрометировала истинное учение Христа заключением каких-либо тайных соглашений». Группа интеллектуалов-католиков направила письмо в редакцию «Giornale di Sicilia». В этом письме открыто говорилось о «постыдных связях, существующих между представителями католической церкви и сторонниками мафии».

На Сицилии папа посетил Долину храмов близ Агриженто, где незаконное строительство, которое поддерживала мафия, едва не уничтожило бесценные древнегреческие памятники. Отказавшись от заранее подготовленной проповеди, он выступил с импровизированным обращением, в котором осудил «культуру мафии… культуру смерти, глубоко бесчеловечную и антиевангелическую». Заметно взволнованный папа призывал мафиози одуматься: «Придет день и свершится Суд Божий!» Ответ Коза Ностры последовал 27 июля, когда бомбы взорвались в римских церквях Сан-Джованни ди Латерано и Сан-Джорджо. На сей раз пострадавших не было. Пятнадцатого сентября в Бранкаччо (восточный пригород Палермо) был убит на пороге своего дома отец Пино Пульизи – замечательный представитель той когорты местных священников, которые стояли на антимафиозных позициях. Позже один из его убийц признался, что перед тем как его застрелили, отец Пульизи улыбнулся и сказал: «Я ожидал этого».

Реакция мафии на вердикт кассационного суда, вынесенный в январе 1992 года, не оставляла сомнений в существовании Коза Ностры. И все же мафия постепенно утрачивала «систему жизнеобеспечения», политические связи и ту псевдорелигию, которую исповедовали многие из ее членов. Более того, между нею и сицилийской культурой уже не ставили знака равенства. Прямым следствием этого стало увеличение числа отступников, измерявшееся сотнями. В 1996 количество pentiti достигло максимума – 424 человека. Под властью одиозного режима корлеонцев, заправлявших в Коза Ностре (и в тюремном заключении, условия которого стали более суровыми) даже влиятельные «люди чести», входившие в состав основной группировки корлеонцев, начинали сотрудничать с правосудием.

Приведем лишь один пример, который является весьма типичным. Сальваторе Канчеми был capomandamento и входил в состав Комиссии, одобрившей убийство Фальконе и Борселлино. При этом он сознавал, какими последствиями может обернуться взрыв в Капачи. В тот день, когда Канчеми услышал, как Риина излагает свои планы относительно перебежчиков, количество которых росло как снежный ком, в нем что-то надломилось (Риина вещал: «Проблема в этих pentiti, потому что, не будь их, даже весь мир ничего бы нам не сделал. Вот почему мы должны убить их самих и убить их родственников до двадцатого колена, с детей шести лет и старше»). Но только следующим летом, в самый разгар террористической кампании 1993 года, Канчеми заставил себя войти в ворота казармы карабинеров. Впоследствии он сдал государству все свое состояние, которое, по его же оценкам, составляло приблизительно 33 миллиона фунтов стерлингов. Когда на суде Канчеми снова встретился с Томмазо Бушеттой (оба они были членами одного и того же клана и подружились еще в 1970-е годы, в тюрьме), он признался в том, что лично выполнил приказ Риины и задушил двух сыновей Бушетты. Главный в истории мафии перебежчик заключил Канчеми в объятия и сказал: «Ты не мог не выполнить приказа. Я прощаю тебя, потому что знаю, что означает быть в Коза Ностре».

Располагая показаниями новых pentiti, следователи быстро установили личности тех, кто совершил убийства Фальконе и Борселлино, устроил взрывы на материке, убил отца Пульизи, а также имена многих других преступников. Тем временем корлеонцы сеяли террор внутри Коза Ностры, дабы лишить мужества любого, кто возражал против диктуемой ими стратегии массовых убийств. Но один за другим они падали, сраженные самым безотказным оружием, которое имелось в арсенале мафиози, – выдачей властям. В июне 1995 года полиция ворвалась в квартиру в центре Палермо и арестовала Леолуку Баджареллу. Не прошло и трех лет, как был схвачен второй «босс боссов». А в мае следующего года, через четыре месяца после того, как по приказу Джованни Бруска был задушен и брошен в кислоту юный Джузеппе Ди Маттео, карабинеры оцепили дом неподалеку от Агриженто; в этом доме Бруска скрывался вместе со своей семьей. К тому времени, когда был схвачен Бруска, сицилийская мафия уже отказалась от стратегии массовых убийств и билась в судорогах жесточайшего в своей истории кризиса. Наконец настало время, когда Коза Ностра оказалась на грани полного уничтожения.

Своим жестоким ответом на окончательный вердикт кассационного суда Коза Ностра подвергла опасности собственное будущее. Но в течение нескольких последних лет XX столетия итальянское общественное мнение в большей степени испытывало интерес к прошлому мафии. Ведь драматические события 1992-1993 гг. грозили выставить на всеобщее обозрение историю тайных соглашений политиков и мафиози. Некоторым казалось, что темные страницы итальянской истории вот-вот будут открыты в подвалах здания палермского суда. В октябре 1995 года человек, который в течение четверти века оставался самым влиятельным итальянским политиком, пошел под суд за сотрудничество с мафией. Этим человеком был непревзойденный Джулио Андреотти – христианский демократ, который семь раз избирался на пост премьер-министра Италии. Пресса называла этот суд не иначе как судебным процессом века.

Драма Андреотти началась 12 марта 1992 года, с убийства Сальво Лимы. Большое значение имеет тот факт, что самой первой жертвой войны, развязанной Рииной против итальянского государства, стал не судья или полицейский, а политик из партии ХД. Лишь спустя несколько недель были убиты Фальконе и Борселлино. Лима, который в прошлом был одним из «младотурков», возглавлял кампанию по «разорению Палермо» и доставал для Томмазо Бушетты билеты в оперу, стал жертвой казни, совершенной с пугающей эффективностью. Он выехал на машине с шофером из своего дома в Монделло (прибрежный пригород Палермо) и направлялся в Палермо, когда в него выстрелил проезжавший мимо мотоциклист. Пули пробили лобовое стекло и одно из колес. Последними словами Лимы были: «Они возвращаются! Madonna sandal Они возвращаются!» Он выбежал из машины, но успел пробежать лишь тридцать метров, прежде чем киллер, который соскочил с мотоцикла, догнал его, выстрелил в спину, а затем сделал контрольный выстрел в затылок.

Позднее один pentito поделился своими соображениями относительно мотивов убийства этого, как он выразился, eminence grise1 сицилийского отделения ХД.

«Лима гарантировал, что в Риме все будет улажено..! Причины в том, что Сальво Лима не выполнил обещаний которые дал в Палермо, не обеспечил их исполнение. Какое-то время, во всяком случае, я так слышал, Сальво Лима действительно советовал не беспокоиться… а потом- сами видите».

Очевидно, речь шла о том самом вердикте кассационного суда, который Лима обещал «уладить в Риме». Нет оснований утверждать с полной определенностью, что он действительно давал столь безрассудные обещания. Важно то, что Риина сумел заставить своих людей поверить, что такие гарантии были предоставлены. Многие из pentiti, которые во время террористической кампании 1992-1993 гг. перешли на сторону властей, подтверждали участие Лимы в делах мафии. С конца 1950-х годов, то есть со времен братьев Ла Барбера, он был посредником между сицилийским преступным миром и правительством, причем как местным, так и национальным. Таким образом, с точки зрения «людей чести», похороны Лимы были одновременно похоронами пакта между Коза Нострой и партией ХД, оформленного еще при доне Кало Вицини и «последнем бандите» Сальваторе Джулиано.

На следующий день после похорон Лимы популярнейшая итальянская газета «La Repubblica» поместила на первой полосе карикатуру, которая убеждала в том, что это сенсационное убийство явно имело политическое значение. На ней был изображен человек в черном костюме, который, широко раскинув руки, лежал лицом вниз, а из горба на его спине торчал напильник. Любые сомнения по поводу личности этого человека улетучивались при взгляде на низко посаженное, напоминавшее формой летучую мышь ухо над левым плечом. Это, разумеется, был Джулио Андреотти, который уже приближался к трагическому финалу своего последнего срока пребывания на посту премьер-министра. Подпись к карикатуре представляла собой игру слов, разгадать которую было так же просто, как догадаться, что лежащий человек – Андреотти. Слово «напильник» по-итальянски звучит как una lima. Смысл заключался в том, что, по мнению газеты, настоящей целью атаки был не Сальво Лима, а премьер-министр Джулио Андреотти. Другими словами, эта карикатура говорила о том, что Коза Ностра вонзила нож в спину своему другу. В день, когда его убили, Лима ехал в отель «Палас», где ему предстояло уточнить последние детали пышного приема в честь Андреотти. Начиная с 1968 года, когда Лима стал членом парламента и поссорился с «вице-королем» Джованни Джойей, все его многочисленные сторонники встали под знамена фракции ХД, возглавляемой Андреотти. С конца 1940-х годов и до 1968 года Андреотти постоянно входил в состав правительства, поочередно занимая различные посты, но именно поддержка Лимы и его сицилийских сторонников оказалась решающим фактором, который позволил Андреотти сделать головокружительную политическую карьеру. Без этой поддержки Андреотти, вероятно, никогда не стал бы премьер-министром. Благодаря Лиме Андреотти превратился в самого влиятельного итальянского политика. Ни один правящий кабинет не формировался без его одобрения.

В день похорон Лимы многие видные деятели ХД постарались держаться подальше от Палермо, точно так же, как и лидеры других партий, действующий президент республики и спикеры обеих палат парламента. Некоторые газеты истолковали этот факт как желание властей подчеркнуть, что они не считают обладающего сомнительной репутацией Лиму «своим». По времени его убийство совпало с необычайно щекотливой политической ситуацией. На пятое апреля было намечено проведение общенациональных выборов, которые, как все знали, должны были определить контуры будущего Италии после окончания «холодной войны». Повсюду предрекали, что главой государства, то есть президентом республики, станет Андреотти. Вполне понятно поэтому, что Андреотти оказался в фокусе внимания средств массовой информации, когда приехал на похороны своего друга. Обычно ироничный и невозмутимый, он был бледен и явно ошеломлен. Перед телевизионными камерами он громогласно защищал репутацию Сицилии: «Нельзя отождествлять остров и мафию». В интервью он довольно путано объяснял причины гибели Лимы, которые в его изложении выглядели как помесь теории заговора с элементами мифа о Cavalleria rusticana. Как и вся Сицилия, Лима стал жертвой клеветнической кампании, утверждал Андреотти. «Клеветники хуже убийц. Или, по крайней мере, столь же отвратительны. На моего друга Лиму клеветали десятилетиями». Нападки на репутацию Лимы были прелюдией к политическому убийству, заявлял он. Возможно, оно преследовало цель создать почву для тоталитарного переворота. Отвечая на вопрос, считает ли он, что это убийство является адресованным ему предупреждением, Андреотти сказал, что не знает: «События, которые происходят на Сицилии, истолковывают совершенно по-разному, но зачастую они остаются малопонятными».

Насколько «малопонятными» считал Андреотти происходившие на Сицилии события, должно было прояснить сенсационное судебное разбирательство, проходившее в подвалах здания палермского суда. В том году, когда погиб Лима, а вся страна была взбудоражена убийствами Фальконе и Борселлино и ошеломлена коррупционным скандалом, который вызвали разоблачения в ходе операции «Чистые руки», прокуратура Палермо запросила у итальянского сената разрешения открыть уголовное дело на Джулио Андреотти «за преднамеренное участие в защите интересов и достижения целей преступного сообщества, известного как Коза Ностра. Под впечатлением убийств Фальконе и Борселлино Томмазо Бушетта, как и те мафиози, которые совсем недавно перешли на сторону властей, стал рассказывать о политических связях мафии. В показаниях постоянно повторялись имена Сальво Лимы и Джулио Андреотти.

Против Андреотти были выдвинуты убийственные обвинения. Утверждалось, что самый влиятельный политик 1970-х и 1980-х годов участвовал в конфиденциальных деловых встречах с мафиози такого масштаба, как Стефано Бонтате, Тано Бадаламенти, по прозвищу Сидящий громила и Микеле Греко по прозвищу Папа; что Стефано Бонтате даже передал Андреотти в качестве подарка картину. Основное внимание средства массовой информации сосредоточили на том факте, что во время одной из случайных встреч Андреотти целовался с Коротышкой Рииной. Указывали и на то, что внутри Коза Ностры Андреотти обычно называют «дядюшкой Джулио». Куда серьезнее выглядело обвинение в том, что он пытался назначить Убийцу Вердиктов судью Карневале, председательствующим на заключительных слушаниях «максипроцесса». В своем заключении обвинение утверждало, что Андреотти, «упиваясь властью, вступил в соглашение с мафией», но ему не удалось выполнить обещаний, которые он дал мафиози. Поэтому они сначала отомстили его союзнику, Сальво Лиме, а затем подступились и к нему самому. Некоторые перебежчики уверяли, что Риина планировал убить Андреотти или одного из его детей.

В октябре 1999 года Андреотти был признан невиновным. Заявления перебежчиков признали слишком неопределенными и противоречивыми, чтобы стать доводом в пользу обвинительного приговора. Но объяснение, которым судьи мотивировали свое решение, вряд ли является серьезным доводом в пользу невиновности Андреотти. Более того, оно лишь усилило волновавший общественное мнение интерес к прошлому Италии.

Доводы в защиту человека, который семь раз занимал кресло премьер-министра, в сущности, сводились к тому, что Андреотти не проявлял прямого участия в делах мафии, что он только позволял своему «оклеветанному» помощнику Лиме самостоятельно улаживать вопросы местной политики, тогда как сам сосредоточился на вопросах общенационального масштаба. Андреотти не причастен к тому, что Лима и ему подобные все глубже погружались в опасную криминальную трясину. Другими словами, один из умнейших и влиятельнейших государственных деятелей Италии делами доказывал, что считает Сицилию «малопонятной».

Судьи сочли такую защиту малоубедительной, а некоторые доводы – даже лживыми. Лима десятки раз упоминался в документах комиссии по расследованию преступлений мафии. Судьи сошлись на мнении, что и до, и после того, как Лима в 1968 году вступил во фракцию Андреотти, он хвастливо заявлял одному из людей, близких к Андреотти, что у него налажены связи с Томмазо Бушеттой. В 1973 году Андреотти склонялся к тому, чтобы помочь банкиру Микеле Синдона спасти бизнес и уйти от обвинений в уголовных преступлениях, которые угрожали ему как в Италии, так и в США. Имелись и свидетельства того, что Андреотти не испытывал сомнений, принимая в 1976 году в свою фракцию «нахального корлеонского казнокрада» Вито Чианчимино. Судьи признали, что Андреотти «неоднократно проявлял равнодушное отношение к порочным связям (Чианчимино) с преступными структурами».

Суд обнаружил и еще одно доказательство бесчестного поведения Андреотти, связанное со сбором налогов, которым занимались кузены Сальво – Игнацио и Нино. Судьи заявили, что оба этих человека «органично вписывались в Коза Ностру. (Нино умер своей смертью во время судебного разбирательства, а Игнацио получил мягкий приговор, но затем, в сентябре 1992 года, был застрелен по приказу Риины за то, что не сумел защитить Коза Ностру от судьи Фальконе). Утверждению Андреотти о том, что он якобы не был знаком с кузенами Сальво, «недвусмысленно противоречили» имевшимся уликам. Так, в ходе следствия были обнаружены совместные фотографии. Судьи предположили, что самым правдоподобным объяснением нежелания Андреотти откровенно признаться в контактах с кузенами Сальво является стремление защитить собственную репутацию.

Но неубедительность доводов защиты Андреотти не была признана свидетельством того, что он систематически и преднамеренно действовал в интересах Коза Ностры.

За апелляцией обвинения в мае 2003 года последовало подтверждение вердикта о невиновности. В конце июля сделанные судьями разъяснения относительно повторного оправдания были переданы на хранение в канцелярию суда Палермо. Согласно выдержкам, опубликованным в национальной прессе (которые на момент написания моей книги были единственными доступными отрывками из этих разъяснений), судьи постановили, что Андреотти «предоставил себя в распоряжение мафиози и до весны 1980 года, бесспорно, поддерживал с нею надежные, дружеские отношения». До указанной даты у него были «дружеские и прямые связи (с «людьми чести») через Сальво Лиму и его кузенов». В основе этих связей лежал «обмен информацией и широкая электоральная поддержка фракции Андреотти в парламенте. После 1980 года Андреотти демонстрировал «более активное, чем когда-либо ранее, участие в антимафиозной деятельности», причем степень этого участия была настолько высока, что он подвергал опасности и собственную жизнь, и жизни членов своей семьи. (Как часто указывал сам Андреотти, он был премьер-министром в 1991 и 1992 годах, то есть как раз тогда, когда Фальконе работал в министерстве юстиции).

По мнению членов апелляционного суда, переломный момент в отношениях Андреотти с Коза Нострой наступил в самом начале «сезона охоты на высокопоставленных политиков», после того как в январе 1980 года был убит председатель сицилийского регионального отделения ХД Пьерсанти Маттарелла. Когда-то Маттарелла был связан со Стефано Бонтате и другими мафиози. (На самом деле его отец тоже был христианским демократом, занимался политикой и был известен своей близостью к мафии: именно он был тем самым министром, который еще в 1957 году якобы устроил пышный прием в римском аэропорту прилетевшему из Америки Джо Банану). Но когда в конце 1970-х годов мафия резко ужесточила свои методы, Пьерсанти Маттарелла стал понимать, какими опасностями чреваты связи его партии с организованной преступностью. Важнее всего то, что он попытался освободить от влияния мафии систему распределения финансируемых государством контрактов, которая находилась в ведении местной администрации. Когда Андреотти услышал о планах убить Маттареллу, он, как утверждают судьи, встретился с Бонтате и другими влиятельными «людьми чести» и убеждал их не делать этого. После гибели Маттареллы Андреотти снова встретился с Бонтате, но ему недвусмысленно дали понять, что Коза Ностра считает себя свободной от каких-либо «дружеских обязательств». По мнению судей, Андреотти ни на одном из этапов своего сотрудничества с мафией не сообщал властям о происходящем, не попытался спасти жизнь Маттареллы или предать его убийц в руки правосудия. Узнав от журналистов, в чем его обвиняют, Андреотти заявил, что необходимо рассматривать эти обвинения в контексте всего содержания судебного постановления.

От обвинительного приговора за связи с Коза Нострой Андреотти спасло то обстоятельство, что в Италии действует закон о сроках давности: все это случилось слишком давно. Выводы судей сводились к тому, что Андреотти должен «ответить перед историей». Бывший премьер-министр заметил, что «меня интересует лишь конечный результат, а в этом случае конечный результат положительный. А что до всего остального, то Бог с ними». Решать, подавать ли апелляцию в кассационный суд, чтобы спасти его репутацию, он предоставил своим адвокатам.

Оба судебных постановления очевидно указывают на то, что, вопреки всем его утверждениям о малопонятное Сицилии, Андреотти понимал ее достаточно хорошо для того, чтобы держаться своих политических союзников даже тогда, когда ему стало известно по меньшей мере о нескольких совершенных ими злодеяниях. Итальянская демократия серьезно подорвана тем фактом, что в течение столь длительного времени такое количество избирателей оказывало доверие человеку, который подозревался в традиционном использовании мафии как инструмента политического давления на органы местного самоуправления.

Когда я писал эти строки, Андреотти признали-таки виновным по решению независимого суда и приговорили к двадцати четырем годам тюремного заключения за то, что он приказал мафии убить журналиста, шантажировавшего его в 1979 году. Сейчас бывший премьер-министр является пожизненным сенатором и не сядет в тюрьму, пока обвинение не будет подтверждено кассационным судом, куда уже подана апелляция. Многие из наблюдателей, которые ознакомились с доказательствами, считают маловероятным, что его виновность подтвердится.

Годы, в течение которых продолжался суд над Андреотти, выдались для Коза Ностры спокойными. Италия очнулась от апатии, только столкнувшись со зверствами начала 1990-х годов. Страну успокоили арестами Риины, Баджареллы и Бруски. И похоже, что скоро Италия снова погрузится в сон, когда узнает об оправдании Андреотти. Когда нет громких убийств, может показаться, что Сицилия расположена очень далеко от Милана или Рима. Но в наступившей тишине Коза Ностра приступила к модернизации своих структур. С тех пор как был схвачен Lo scannacristiani, Италия находится в таком состоянии, что вот-вот упустит историческую возможность разгромить мафию.

Бернардо Провенцано принадлежит настоящий рекорд. Он находится в розыске по обвинению в убийстве с того самого дня (10 сентября 1963 года), когда он принял участие в нападении на одного из рядовых членов группировки, возглавляемой Микеле Наварра по прозвищу Наш Отец. Это нападение состоялось в Корлеоне. Невероятно, но факт: уже сорок лет он ускользает от правосудия. И, как прежде Риина, он почти наверняка провел большую часть этих лет на западе Сицилии. В Италии он больше всего известен по фотороботу полиции, поскольку на самом свежем фото, которое имеется в распоряжении полицейских, он предстает неловким двадцатишестилетним молодым человеком с набриолиненными волосами. Эта фотография сделана в сентябре 1959 года. Пожалуй, нет более яркого примера того, что означает на практике территориальный контроль мафии, чем вечная способность Провенцано ускользать от ареста.

На протяжении последних четырех десятилетий роль Провенцано внутри Коза Ностры существенно недооценивалась. Одно время считалось даже, что он мертв. На самом деле одним из показателей того, насколько его недооценили, является его прозвище – Трактор. Об этом узнали благодаря показаниям Антонио Кальдероне, одного из важнейших перебежчиков, которые перешли на сторону властей в 1980-е годы. Задержанный на другом конце острова, в расположенном на востоке Сицилии городе Катанья, он заявил, что Провенцано мало чем отличался от безжалостного убийцы и гораздо менее хитер, чем Коротышка Риина. Однако более информированные pentiti опровергли эти слова. Трактор более известен корлеонцам как Бухгалтер или zu Binnu – «Дядюшка Берни». Говорят, что в отношении бизнеса и политики Провенцано отличается большей сообразительностью, нежели Риина. Доктор Джоакино Пеннино – политик партии ХД, светский лев и мафиозо, ставший в 1994 году свидетелем обвинения, утверждал, что именно Провенцано был гарантией успешной политической карьеры «нахального казнокрада» Вито Чианчимино. В 1981 году и сам Пеннино время от времени размышлял вслух о том, чтобы избавиться от группы Чианчимино в городском совете Палермо. Его вызвали на встречу с Дядюшкой Берни, который без обиняков велел Пеннино «заткнуться и не дергаться».

В течение многих лет Провенцано находился в тени Риины. Когда Риину полностью поглотила война с государством, Провенцано без лишнего шума укреплял деловые и политические связи, которые всегда обеспечивали сицилийской мафии солидный доход. Он начинал свою деловую карьеру как сборщик долгов в фирме, предоставлявшей ссуды. Эту фирму открыл Лучано Леджио, чтобы пускать в оборот деньги, полученные с торговли наркотиками. Потом Провенцано подвизался в сфере здравоохранения, строительства и (Тони Сопрано было бы любопытно об этом узнать) переработки мусора. Как и большая часть экономики Сицилии, эти сферы преимущественно входили в государственный сектор, а значит, в них господствовали компании, имевшие хорошие связи с политиками.

Но Дядюшка Берни, разумеется, был далек от роли пассивного наблюдателя. Как давнего члена Комиссии, его заочно приговорили к пожизненному заключению за участие в убийствах некоторых высокопоставленных деятелей, в том числе Фальконе и Борселлино, а также за планирование серии взрывов, прогремевших в 1993 году по всей Италии. В начале 1990-х годов Провенцано затеял войну между Коза Нострой и новой бандитской «ассоциацией», орудовавших в южной и восточной части Сицилии. Первоначально эти банды состояли из тех «людей чести», которых изгнали из Коза Ностры. Они называли себя stidda, что можно перевести и как «яркая звезда», и как «неудачник». Многие из жертв войны Провенцано (300 человек за три года только в провинции Агриженто) оказались подростками-боевиками, которых за мизерные деньги нанимали stiddari. Сменив арестованного в 1995 году Леолуку Баджареллу на посту «босса боссов», Провенцано изменил стратегию Коза Ностры. Судьи назвали его стратегию «погружением», поскольку главной ее целью было вывести Коза Ностру из поля зрения итальянского общественного мнения. Как только Провенцано взял власть в свои руки, убийства видных государственных деятелей сразу же прекратились. А те, кого все-таки убивают (интересно, что почти все они – бизнесмены), умирают вдали от больших городов. При руководстве Провенцано в Палермо и Катанье резко сократилась даже уличная преступность. Судья Роберто Скарпинато, специализирующийся на связях между организованной преступностью, бизнесом и политикой, утверждает, что Дядюшка Берни уловил главное правило постиндустриального общества: «То, что не существует в средствах массовой информации, не существует и в реальности».

Бывший мафиози, знававший Провенцано, говорит, что тот отличался гораздо большей терпимостью в руководстве, чем Риина и в гораздо большей степени был склонен делиться прибылью. Внутри мафии он известен своей присказкой: «Mangia е fai mangiare» – «Ешь сам и дай есть другим». Некоторые из перехваченных деловых писем «босса боссов» дают представление о стиле его руководства: «Заканчивая письмо, уверяю Вас в том, что нахожусь в полном Вашем распоряжении. Желаю Вам самого наилучшего и передаю свои самые теплые пожелания Вам и Вашему отцу. Да благословит и сохранит Вас Господь». Коза Ностра остается централизованной, но в ней уже нет той диктатуры, какая была при Коротышке Риине. Провенцано считает своей главной целью поддерживать внутренний мир.

Помимо прочего, Коза Ностра Дядюшки Берни вернулась к рэкету, который всегда был одной из важнейших сфер ее деятельности. За последние несколько лет значительно возросло давление мафии на легальный бизнес, от которого вновь требуют платить pizzo. Различные виды рэкета хорошо вписываются в стратегию «погружения», потому что мафиози в этом случае крайне редко приходится прибегать к таким крайним и вызывающим мерам, как убийства. Поджога, избиения или «показательного» ограбления обычно бывает вполне достаточно для того, чтобы переубедить всякого, кто не желает, чтобы к нему залезали в карман.

«Покровительство» является и главным способом получения контрактов на проведение общественных работ. В июле 2002 года национальный распорядительный орган общественных работ опубликовал свидетельства того, что на Сицилии систематически разрушается созданная для предотвращения коррупции система «слепых заявок». По подсчетам главного прокурора Палермо, 96% государственных контрактов было заключено с заранее выбранными подрядчиками.

Ныне значительная доля государственных расходов Сицилии финансируется Европейским союзом из Брюсселя, а не итальянским правительством в Риме. «Программа 2000» – план ЕС по ускорению развития беднейших частей континента; по этому плану бюджет Сицилии предусматривает расходы на сумму 7586 миллиардов евро в течение 5 лет, с 2000 по 2006 год, с целью «значительно и не нанося ущерба окружающей среде снизить экономические и социальные диспропорции, создать условия для длительной конкурентоспособности и полного и свободного доступа к работе, руководствуясь принципами защиты окружающей среды и равных возможностей». Вполне естественно, что новая, «погрузившаяся на дно» Коза Ностра не разделяет этих взглядов на устойчивое развитие Сицилии, во всяком случае, если судить по записанной с помощью средств прослушивания беседе мафиози, которая состоялась летом 2000 года: «Они советуют всем не поднимать шум и не привлекать внимания, потому что мы собираемся поживиться за счет этой Программы». Запись заставляет вспомнить о том, что Сальво Лима в течение двенадцати лет, то есть вплоть до момента, когда его застрелили, был членом Европарламента.

На Сицилии больше нет фабрик по очистке героина. В последнее время наблюдается тенденция изготовлять наркотики там, где выращивают мак. Но Сицилия все еще остается главным перевалочным пунктом на пути к североамериканскому рынку. После того как в 1981-1982 годы были ликвидированы главные наркодилеры, корлеонцы немедленно передали так называемые «лицензии» оставшимся, чтобы те действовали от их имени. Есть сведения о связях в сфере наркобизнеса, существующих между сицилийской мафией и новыми преступными организациями Восточной Европы. Итальянские и российские секретные службы слышали о первой, случайной встрече между влиятельными «людьми чести» и российской мафией. Эта встреча состоялась в 1992 году в Праге. Похоже, что состоялась и вторая встреча (на которой речь снова шла о торговле наркотиками и оружием) в Швейцарии, на которой присутствовали и американские мафиози.

Утаить доходы от всей этой противозаконной деятельности, пустить их в оборот, перевести в офшор или куда-либо вложить теперь намного легче, чем это было во времена Стефано Бонтате, Тото Риины и «Божьих банкиров». Будь то торговля цитрусовыми или международные финансы, мафия всегда могла воспользоваться опытом высококвалифицированных специалистов. Ныне эта тенденция только усилилась, поскольку сыновья и дочери «людей чести» получают образование, вполне достаточное для того, чтобы самим стать юристами, банкирами и коммерсантами.

Главное достижение Провенцано заключается в том, что он сумел приостановить массовый переход мафиози на сторону властей. Он отказался от политики искоренения отступников и их семей, вместо этого стал подкупать тех, кто подался в свидетели обвинения, чтобы уговорить их отречься от своих показаний и вернуться в лоно единомышленников. В то же самое время Провенцано начал проявлять заботу о заключенных, вернул ей традиционно высокое место в списке приоритетов Коза Ностры. В хаосе середины 1990-х годов многие из взятых под стражу «людей чести» не получали своего жалования. Некоторое представление о том, как боссы отреагировали на эту проблему, дают выдержки из писем, которые находившийся в тюрьме босс клана Бранкаччо писал одному из своих помощников:

«Двадцать наших людей разорили эти суды. У них нет средств для того, чтобы выжить. Значит, надо найти возможность предоставить каждому из них 3 или 4 квартиры, чтобы обеспечить им и их семьям сносное будущее…

Ребята в тюрьме всегда спрашивают меня, почему после того как меня арестовали, были урезаны суммы ежемесячных выплат… Я имею в виду, что два миллиона (600 фунтов. – Лет.) в месяц едва ли покрывают сумму… Я платил пять миллионов (1500 фунтов. – Лет.)… Настоятельно советую тебе платить по меньшей мере столько же, сколько платил я… Когда я стоял у руля, у нас был фонд ежегодных выплат в размере двухсот миллионов (66 тысяч фунтов. – Лет.) и где-то от миллиарда до полутора миллиардов (330-500 тысяч фунтов. – Лет.) шло на дополнительные выплаты… Те, кто занимается строительством, должны предоставить ребятам квартиры… Любого, кто будет препятствовать, надо заставить платить. А кто воспользуется тем, что ребята оказались за решеткой, тот бесчестный подонок».

При Провенцано был воссоздан фонд оказания помощи заключенным, формировавшийся за счет отчислений части доходов всеми подразделениями Коза Ностры. Поэтому, как указывает влиятельный судья Гвидо Ло Форте, не удивительно, что «между выгодами, которое предлагает государство, и теми, которые гарантирует мафия, заключенные выбирают последние».

Во время кризиса 1990-х годов, когда казалось, что Коза Ностра вот-вот потерпит полное поражение, мафиози-отцы весьма неохотно позволяли своим сыновьям вступать в организацию. Теперь возобновились обряды посвящения, хотя отбор кандидатов стал более тщательным. Чтобы воспрепятствовать проникновению потенциальных отступников, отдается предпочтение молодым людям из семей с давними мафиозными традициями. Как говорит Скарпинато, «семейные узы являются иммунитетом от сотрудничества с государством».

Провенцано собрал вокруг себя плеяду боссов старшего поколения, в отличие от Риины, который приближал к себе молодых убийц. Ярким примером последних может служить Джованни Бруска. Иногда следственные судьи называют возглавляемую Провенцано Комиссию «сенатом». Причиной тому возраст ее членов, которым, за незначительными исключениями, всем уже далеко за пятьдесят, а то и шестьдесят. Эти перемены также вызваны опасениями перед потенциальными отступниками. «Люди чести» солидного возраста больше думают о будущем: у них есть дети, о которых надо заботиться, и наследство, которое надо передать этим детям.

Связи внутри кланов мафии и mandamenti тоже стали намного более закрытыми, и только немногие «люди чести» выполняют роль каналов связи между отдельными группами. Похоже, что у «людей чести» вошло в привычку скрывать занимаемое ими положение даже от других мафиози.

Реакция Провенцано на кризис, спровоцированный перебежчиками, оказалась единственно правильной. С 1997 года только один занимавший довольно высокое положение «человек чести» решился стать свидетелем обвинения (о нем будет сказано ниже). Между тем законодатели пытаются ввести строгий контроль за pentiti. Так называемое pentitisimo является весьма спорным оружием судебных слушаний. Вердикт первого суда над Андреотти укрепил позиции тех, кто считает, что отступникам, в сущности, нельзя доверять. В ходе этого дела возникли разногласия, вызванные тем, что один из важнейших свидетелей обвинялся в убийстве другого гангстера, но находился под защитой полиции. С тех пор были урезаны льготы, которые судьи могут предложить отступникам в обмен на их показания. Любые сведения, предоставленные отступником более чем через шесть месяцев после ареста, теперь считаются не заслуживающими внимания. Проблема в том, что шесть месяцев – слишком малый срок для того, чтобы сведения о продолжающейся изо дня в день преступной деятельности могли устареть.

Провенцано установил pax mafiosa, дабы выиграть время и перестроить организацию, подвергшуюся серьезной опасности в 1980-е годы и в начале 1990-х. Поскольку пушки Коза Ностры на время умолкли, некоторые комментаторы даже высказывали предположение, что мафия умирает и что новый мир Интернета и глобализации слишком современен для того, чтобы в нем мог существовать «полуграмотный головорез» Провенцано. Но за минувшие полтора века мафия успешно отвечала на все вызовы современности, среди которых были и капитализм, и возникновение единого национального государства, утверждение демократии, взлеты и падения великих идеологий (социализма и фашизма), мировые войны, индустриализация и деиндустриализация. Ни девятнадцатый, ни двадцатый век не могли предложить ничего такого, с чем не сумела бы справиться сицилийская мафия. Впрочем, есть небольшая надежда на то, что, продолжая полагаться на традиционные методы, Коза Ностра не сумеет ответить на вызовы двадцать первого века. Но эта надежда невелика. Судья Скарпинато называет мафию «коллективным разумом, способным учиться на собственных ошибках, адаптироваться и противостоять различным методам, используемым в борьбе с ним».

Судьба этого «коллективного разума» все еще под вопросом. Противодействие, которое оказывает Коза Ностре итальянская правоохранительная система, теперь стало более согласованным и эффективным, чем когда-либо прежде. Например, в июле 2002 года, воспользовавшись миниатюрными маячками глобальной системы навигации и определения местоположения (GPS), вмонтированными в автомобили подозреваемых, полиция арестовала группу людей, которая оказалась Комиссией Коза Ностры в провинции Агриженто. Был арестован весь состав этой Комиссии – пятнадцать человек, в том числе врач, аристократ и член провинциального совета. Предполагалось, что боссы собрались, чтобы избрать нового главаря.

Но, как часто бывало в прошлом, судьба сицилийской мафии в большей степени зависит не от правоохранительной системы, а от политики, которая оказывает влияние как на равновесие сил внутри мафии, так и на ее связи с избранными народом представителями. Перед Бернардо Провенцано стоит важнейшая политическая задача. Он должен найти способ урегулировать конфликт интересов между боссами, которые все еще на свободе, и исторически сложившейся руководящей группой корлеонцев: людей подобных Риине и Баджа-релле, людей, которые не стали свидетелями обвинения и уже почти десятилетие отбывают пожизненное заключение. Боссам, которые на свободе, нужны мир и «погружение», чтобы осуществить долгосрочную стратегическую программу восстановления мафии. Боссам, которые за решеткой, срочно требуются изменения в законодательстве, в первую очередь реформа условий тюремного заключения (так называемый закон 41-бис), которые не позволяют им действовать из тюрьмы, а также изменение законов о конфискации имущества и даже отмена прецедентов, утвержденных на «максипроцессе», возможно, через законы с обратной силой, снижающие ценность показаний перебежчиков. Другими словами, требования, которые в 1980-е и 1990-е годы привели к войне с государством, все еще не удовлетворены.

Спустя десятилетие после гибели Фальконе и Борселлино и взрывов бомб в итальянских городах некоторые наблюдатели опасаются, что Коза Ностра уже нашла наделенного властью человека, который готов ей дать то, что она хочет.

Шестнадцатого апреля 2002 года был арестован Антонио Джуффре, нынешний главарь mandamento Каккамо по прозвищу Manuzza (Маленькая рука). Этим прозвищем Джуффре обязан своей правой руке, изувеченной несчастным случаем на охоте. Говорят, с тех пор он научился левой заряжать дробовик и стрелять. На заброшенной ферме, где скрывался Джуффре (при нем был заряженный пистолет, шесть тысяч евро наличными, а также образа Падре Пио, Сердца Христова и Мадонны), была обнаружена продуктовая сумка, заполненная письмами, адресованными Бернардо Провенцано. Некоторые предприниматели использовали даже свои фирменные бланки для того, чтобы обратиться к Дядюшке Берни с просьбой об услуге.

В июне, поняв, что его предали, Джуффре стал сотрудничать со следствием: «Я был помощником Провенцано, моя работа состояла в том, чтобы перестроить Коза Ностру». Самое поразительное, что сообщил Джуффре, – что в 1993 году у Коза Ностры состоялись «прямые контакты» с представителями знаменитого Сильвио Берлускони, этого вечно загорелого итальянского медиамагната с улыбкой эстрадного певца.

В том же самом 1993 году Коза Ностра организовала целую серию взрывов в материковой части Италии. Берлускони был занят формированием новой политической партии, которая должна была заполнить политический вакуум, образовавшийся после разоблачений коррупционеров в ходе операции «Чистые руки». Согласно Джуффре, предметом обсуждения на встрече между людьми Берлускони и Коза Нострой была возможность создания альянса между мафией и формируемой Берлускони партией, которую назвали «Forza Italia» («Вперед, Италия!»)

В следующем году Берлускони привел альянс к победе на общенациональных выборах. Но союз оказался кратковременным и рухнул в конце 1994 года. В мае 2001 года, за год до ареста Джуффре, «Forza Italia» добилась триумфа на выборах, и Берлускони стал премьер-министром, за которым стояло внушительное парламентское большинство. Человек, которому нравится, когда его называют il cavaliere (рыцарь), является к тому же и богатейшим итальянцем, состояние которого на время выборов 2001 года оценивалось в 10,3 миллиарда долларов. Помимо всего прочего, ему принадлежат три основных общенациональных телеканала, а также издательская империя. Никто со времени Муссолини не обладал такой властью над Италией и, более того, над Сицилией. Сторонники возглавляемого «Forza Italia» альянса занимают все места в парламенте острова.

Многие данные указывают на то, что с 1994 года мафиози предписывают своим людям голосовать за кандидатов от партии «Forza Italia». Если вспомнить, как мафия действовала в течение последних полутора столетий, в этом нет ничего удивительного или позорного: политики, обладающие властью, неминуемо становятся самыми уязвимыми жертвами организованной преступности. Известно, что в 1980-е годы Коза Ностра, разочаровавшаяся в христианских демократах, столкнулась с безрадостной перспективой поиска нового политического представителя своих интересов. В конце 1980-х годов мафия сделала деловое предложение социалистической партии. Затем, в начале 1990-х, Коротышка Риина стал обсуждать возможность создания нового движения сицилийских сепаратистов, причем он собирался воспользоваться имевшимися у него деловыми и политическими связями с масонами: «Коза Ностра возрождает мечту о независимости, о том, чтобы стать во главе отдельной части Италии, о своем собственном, то есть о нашем с вами государстве», – цитировал его слова один из перебежчиков. Считается, что, с точки зрения влиятельных боссов Коза Ностры, появление в 1993-1994 годах «Forza Italia» предлагало еще более приемлемое решение: требовалось установить тесные отношения с партией, которая собиралась занять центральное место на итальянской политической сцене, какое когда-то занимала партия ХД.

Существует много причин не слишком доверять показаниям Маленькой руки, а также избегать всяких отождествлений сицилийского филиала «Forza Italia» с Коза Нострой. Никто в Италии не станет всерьез утверждать, что Берлускони является членом мафии или что его победы на выборах – прямое следствие поддержки мафии. В этом отношении история мафии дает нам наглядный урок: даже в период наивысшего расцвета, то есть в 1970-е и 1980-е годы, Коза Ностра не имела в распоряжении такого количества голосов, какое позволило бы сотрудничавшей с ней политической партии одержать убедительную победу. Своим триумфом Берлускони в большей степени обязан недовольству, которое вызывали его предшественники, эффективной предвыборной кампании и щедро раздаваемым обещаниям.

Голословные обвинения Джуффре можно трактовать как домыслы, или как пропаганду, с помощью которой вожаки Коза Ностры убеждают рядовых членов организации. Адвокаты Берлускони называют показания этого pentito «скопищем слухов». Но магистраты Палермо вполне серьезно относятся к словам Джуффре, поскольку считают, что они, возможно, отражают последствия весьма примечательных событий почти тридцатилетней давности, которые связывают одного из ближайших помощников Берлускони с Коза Нострой.

В 1974 году Берлускони искал конюха и мажордома для своего поместья Аркоре, расположенного неподалеку от Милана. Он обратился за советом к Марчелло Дель Утри, который после необычайно стремительного восхождения к вершинам финансового мира Сицилии переехал в Милан, где стал доверенным помощником Берлускони в сфере бизнеса. (Позднее Дель Утри стал главой «Публиталии» – высокоприбыльного рекламного отделения финансовой империи Берлускони. Именно он в 1993 году выдвинул идею создания «Forza Italia»). Дель Утри рекомендовал палермца Витторио Маньяно, который впоследствии занимал должность мажордома в течение двух лет. Недавно Маньяно умер от рака, всего через несколько дней после того, как его приговорили к пожизненному заключению за два убийства. Выяснилось, что этот «мажордом» был «человеком чести» из клана Порта Нуова.

История мажордома и специалиста по рекламе теперь является предметом судебного разбирательства, которое тянется в Палермском суде ассизов так долго, что большинство итальянцев уже забыло о нем. (Следует подчеркнуть, что Берлускони не является ответчиком, а выступает в роли свидетеля). Обвинение утверждает, что опасения Берлускони относительно того, что его детям грозит похищение, заставили Дель Утри обратиться к Маньяно за защитой. В ответ на эти обвинения Дель Утри заявляет, что он сначала не знал о криминальном прошлом Маньяно и что уволил его, как только узнал правду. Обвинение, напротив, считает, что именно в 1974 году начинались длительные отношения между Дель Утри и сицилийской мафией (сам Дель Утри это весьма энергично отрицает). И все же, согласно обвинению, он, рассказывая о своей роли делового партнера, признал, что был посредником между Берлускони и Коза Нострой, поскольку не хотел, чтобы его босс стал жертвой похищения. Впрочем, Дель Утри поспешил отказаться от своих слов – мол, прихвастнул для красного словца.

Существует длинный список других обвинений, предъявляемых Дель Утри, в основе которых лежат предположения о его регулярных деловых отношениях с «людьми чести». Так, утверждается, что он пускал в оборот деньги, полученные от торговли наркотиками, и даже что в 1980 году Стефано Бонтате рассматривал возможность посвящения Дель Утри в члены мафии. Кроме того, считается, что он был посредником между Коза Нострой и коммерческим структурами группы Берлускони. В одном случае он, предположительно, обеспечивал перевод оплаты за охранные услуги, предоставленные мафией тем компаниям Берлускони, которые действуют на Сицилии. В другом случае, как утверждается, он содействовал вложению денег мафии в те компании, которые принадлежат Берлускони в Милане. Обвинение утверждает, что в начале 1980-х годов Коротышка Риина монополизировал контакты мафии с Дель Утри, чтобы через него воспользоваться тесными связями Берлускони с социалистической партией.

Обвинение также полагает, что в начале 1990-х годов Дель Утри пытался заполучить 50% от суммы спонсорского контракта, заключенного между пивной компанией и владельцем баскетбольного клуба Трапани. Предполагают, что он пригрозил владельцу, когда тот отказался платить: «Советую вам крепко подумать. У нас есть и люди, и средства, чтобы убедить вас изменить свое мнение». Еще Дель Утри, который опровергает это пока голословное утверждение, обвиняется и в попытке убедить двух перебежчиков мафии дискредитировать магистратов, а трех других отступников «разоблачить» фиктивный сговор судей, которые якобы желают оклеветать Берлускони и Дель Утри. Это обвинение, как, впрочем, и другие, яростно оспаривает защита.

Крайне запутанное дело Дель Утри потребовало длительного рассмотрения. По оценкам судей, оно будет вращаться вокруг свидетельств, которые затрагивают события начала 1970-х годов и являются гораздо более исчерпывающими, нежели голословные утверждения Джуффре. Все эти обвинения, разумеется, тщательно анализируются, и, может быть, в конце концов, будут признаны безосновательными. Но они неминуемо наводят на мысль, что в любом случае вынесенный судом вердикт будет иметь огромное значение. Если Дель Утри признают невиновным, многие сочтут, что, как это часто бывало в прошлом, обвинения в причастности к делам мафии использовались в качестве оружия политической борьбы, нацеленного на Берлускони и «Forza Italia». Такой вывод серьезно подорвет доверие как к судьям, так и к перебежчикам из мафии.

Если же Дель Утри объявят виновным, тогда его печально известные деловые и политические связи с Берлускони поставят под вопрос правомочность выводов суда, сделанных в отношении самого Берлускони. Если Джуффре говорит правду, то в 1993 году Коза Ностра, используя Марчелло Дель Утри, пыталась получить гарантии того, что, оказавшись в правительстве, представители «Forza ltalia» займутся решением вопросов, особо интересующих мафию: отмена вердиктов «максипроцесса», закона о конфискации имущества и сурового закона 41-бис, определяющего условия тюремного заключения. Некоторые борцы с мафией уже готовы предположить (возможно, торопя события), что между сицилийской мафией и политической системой Италии в очередной раз было достигнуто освященное веками согласие. И наконец, если Дель Утри осудят, тогда на вопрос, знал ли Берлускони о деловых контактах своего специалиста по рекламе с «людьми чести», отвечать придется политической и, вероятно, судебной системе страны.

Но даже если все утверждения Джуффре о якобы имевших место в 1993 году «прямых контактах» между «Forza Italia» и Коза Нострой окажутся безосновательными и даже если Дель Утри оправдают, это не лишит Коза Ностру повода для ликования. Ведь общеизвестно враждебное отношение Берлускони к тем судьям, которых он считает излишне самонадеянными и политически пристрастными. Тяжбы Берлускони с судами, вызванные голословными обвинениями во взятках чиновникам налоговой службы, в предоставлении фиктивных бухгалтерских отчетов и мошенничестве, широко освещались средствами массовой информации. В момент написания этой книги был принят предложенный им закон, согласно которому люди, занимающие пять высших должностей итальянского государственного аппарата, в том числе премьер-министр, получают право неприкосновенности и не могут подвергаться судебному преследованию в течение всего срока пребывания на посту. Первым результатом принятия этого закона стало прекращение судебного разбирательства по обвинению Берлускони в даче крупных взяток судьям ради благоприятного для себя решения спорного вопроса о приватизации. С точки зрения Берлускони, «красные» судьи проводят скоординированную кампанию его дискредитации, используя те же самые методы, какими, как он считает, они пользовались во время операции «Чистые руки», когда уничтожали демократические партии.

Вот одна из причин того, почему важнейшей задачей «Forza Italia» в правительстве провозглашена реформа системы правосудия. В программе действий, объявленной министром юстиции Роберто Кастелли, говорится, что «в последние годы некоторые элементы судебной власти пытались занять те области деятельности, которые принадлежат политикам, и приложили усилия к тому, чтобы превратить правосудие в спектакль». План министра состоит в том, чтобы «вернуть ответственность за политику правосудия, особенно в области уголовного права, в орбиту ответственности демократического государства». Противники Берлускони опасаются, что цель этого плана состоит в передаче правосудия под контроль правительства.

В своей борьбе с судьями Берлускони сосредоточил основное внимание на Милане, где сконцентрированы его деловые интересы, а не на Палермо. Тем не менее политика Берлускони может оказать значительное воздействие (пусть даже непреднамеренное) на противоположную часть полуострова. По всей вероятности, будет принят ряд мер, препятствующих выявлению финансовых операций Коза Ностры, в особенности закон, который значительно затруднит получение сведений о счетах в иностранных банках в качестве доказательств на судебных процессах.

Помимо этих судебных реформ, мафия весьма одобрительно относится к планам Берлускони насчет государственных вложений в инфраструктуру Юга, особенно к плану строительства моста, связывающего Сицилию с материком. Судя по всему, Провенцано частенько произносил следующую фразу: «Вот черт! Ведь если они будут строить этот мост, то каждому что-нибудь перепадет». Хотя Коза Ностра всегда с энтузиазмом рассматривает перспективы участия в проектах, финансируемых государством, независимо от того, кто возглавляет правительство, противники Берлускони утверждают, что некоторые заявления, сделанные его командой, производят такое впечатление, будто они адресованы Дядюшке Берни, которому предлагают принять участие в этих проектах. В августе 2001 года министр инфраструктуры Пьетро Лунарди вызвал настоящую бурю возмущения, заметив, что Италии придется «научиться жить с мафией; каждому следует самостоятельно разобраться с проблемой преступности».

Некоторые члены партии Берлускони не скрывают враждебного отношения к pentiti, которых обвиняют в том, что они являются орудиями в руках политизированных судей и что они выполняют тайный план дестабилизации политической системы Италии. Прикрываясь стремлением гуманизировать пенитенциарную систему, политики из партий, входящих в правящую коалицию, выступили с идеей предложить мафиози более легкие условия тюремного содержания в обмен на «отстранение» от Коза Ностры (но не на согласие стать свидетелями обвинения). Есть основания считать, что возглавляемое Провенцано крыло Коза Ностры вполне могло бы пойти на такую сделку. В марте 2002 года босс Пьетро Алигьери, который сейчас изучает в тюрьме теологию и о котором известно, что он был весьма близок к Провенцано, написал прокурору письмо с просьбой о переговорах. Он предлагал, чтобы «люди чести» подвергались менее суровым наказаниям в том случае, если они признают и существование Коза Ностры, и власть итальянского государства. В этом предложении усматривают ловушку. Считается, что Провенцано хочет разрешить существующий внутри Коза Ностры конфликт интересов, идя на чисто символические уступки властям. И хотя символы играют важную роль в мире Коза Ностры, но наиболее вероятным результатом «отстранения» будет то, что мафия продолжит свою деятельность в «погруженном» состоянии, тогда как общественное мнение станет полагать ее явлением прошлого.

Независимо от намерений правительства Берлускони Коза Ностре, несомненно, нравятся те шумные вопли, которые не смолкают в Риме с момента последних общенациональных выборов. Высшие боссы, похоже, убедили рядовых членов мафии, а возможно, даже самих себя в том, что имеют право ожидать от правительства «Forza Italia» не только громких заявлений, но и выполнения обещаний относительно изменений пенитенциарной системы.

Поэтому противники Берлускони не спускают глаз с правительства, пытаясь уловить малейший намек на уступки основным требованиям Коза Ностры. Успокаивает тот факт, что до сих пор не было замечено ни одного подобного намека. На самом деле боссы на протяжении всей истории мафии всегда разочаровывались в надеждах на то, что они смогут направить политический процесс в нужную им сторону. Мафиози чрезвычайно заинтересованы в установлении контактов с дружественно настроенными итальянскими политиками, но это вовсе не значит, что они понимают итальянскую политику. Некоторые из них не могут понять, что даже тот гипотетический премьер-министр, который поставил бы себе главной целью вести торг с мафией (никто и на мгновение не усомнится в том, что это совершенно не относится к Сильвио Берлускони), неизбежно столкнется с почти непреодолимыми препятствиями. Память о Фальконе и Борселлино стоит на страже таких законов, как закон 41-бис, и чтобы отменить эти законы, политику придется заплатить чрезвычайно высокую цену. Любая правящая партия, которая открыто попытается демонтировать основы законодательства Италии, направленные против мафии, окажет колоссальную услугу своим противникам и, что не менее существенно, своим союзникам по коалиции. (Любое правительство в Италии является коалиционным, и соперничество между партнерами по коалиции почти всегда столь же яростное, как борьба между правящими партиями и оппозицией).

Неизвестно, что заставляло некоторых боссов возлагать столь большие надежды на «Forza Italia», которая пришла к власти три года назад, но сейчас Коза Ностра начинает испытывать разочарование в правящей коалиции, которая, как ей представляется (быть может, справедливо), состоит из дружественных мафии политиков. Одна из причин, по которым идея «отстранения» не воплотилась в жизнь, состоит в следующем. Считается, что «отстранение» есть воплощение идеи Бернардо Провенцано о компромиссе, как между Коза Нострой и государством, так и между теми мафиози, которые в тюрьме, и теми, которые на свободе. В июле 2002 года Лео-лука Баджарелла, человек, который с 1993 по 1995 год был «боссом боссов» и который, как известно, враждебно относится к идее заключения любого компромисса, продемонстрировал, что его терпение почти иссякло. Он воспользовался явкой в суд, чтобы предупредить общество, что мафиози, оказавшиеся в суровых условиях тюремного содержания, предписанных законом 41-бис, «устали от того, что различные политические партии их постоянно используют, что над ними издеваются, притесняют и обращаются как с товаром». Такой человек, как Баджарелла, никогда не позволит себе пустых угроз. Аналитики истолковали его слова как угрозу, намеренно неконкретную и, возможно, адресованную неким членам правящей коалиции или правительству в целом. Получилось в классическом стиле мафии: тот, кто должен понять, поймет. В октябре 2002 года глава итальянской секретной службы заявил: налицо «конкретный риск» того, что разочарование Коза Ностры в политиках приведет к новой серии убийств.

В конце 2002 года было принято важнейшее решение, направленное против мафии. Правительство Берлускони модернизировало закон 41-бис, который по сути представлял собой ежегодно обновляемый декрет, придав ему статус постоянно действующего закона. Оценивая это событие, сенатор от «Forza ltalia», долго убеждавший коллег и общество в необходимости внесения декрета 41-бис в свод постоянно действующих законов, заметил, что парламент дал «единственно возможный ответ на вселяющие беспокойство заявления Баджареллы». Однако в глазах таких людей, как Баджарелла, «Forza Italia» совершила позорный поступок, отказавшись от выполнения главного из взятых на себя обязательств. Коза Ностра не заставила долго ждать своей реакции. Вскоре после парламентского голосования по закону 41-бис во время футбольного матча на стадионе Палермо взметнулся стяг с надписью: «Мы все против 41-бис. Берлускони забыл Сицилию». Эта акция была истолкована как предупреждение политикам Сицилии. Вполне возможно, pax mafiosa подходит к концу. Парадокс нынешнего периода в истории Сицилии состоит в том, что если Коза Ностра снова откроет пальбу, это почти наверняка станет признаком скорого ее поражения. Не удивительно, что перебежчик Сальваторе Канчеми недавно заявил: «Меня эта тишина пугает больше, чем взрывы бомб».

В апреле 2000 года в возрасте семидесяти двух лет умер от рака Томмазо Бушетта. За сорок лет, проведенных на службе у Коза Ностры, и за шестнадцать лет, потраченных на то, чтобы ее уничтожить, он сменил приблизительно 200 вымышленных имен. В последнем продолжительном интервью, которое Бушетта дал за несколько месяцев до кончины, он поделился мыслями о странностях жизни. От тех надежд, которые в 1984 году были у него и у Джованни Фальконе, остались лишь горькие воспоминания:

«В конце нашей первой беседы мы с Джованни Фальконе обманывали себя, считая, что на сей раз мафии не уцелеть. Что на нашей земле мафии больше не будет. Теперь… мне приходится признать, что я ошибся в своих прогнозах».

Бушетта пришел к выводу, что Коза Ностра победила: «Все сицилийцы являются врожденными мафиози». Таким образом, человек, который так много сделал для того, чтобы показать лживость утверждений о синонимии мафии и сицилийского характера, впал в пессимизм и в конце жизни сам повторял эти утверждения.

Для противников мафии, несомненно, наступили тревожные времена. Впрочем, пока еще рано следовать примеру Томмазо Бушетты и становиться фаталистами. Даже в такой страдающей провалами памяти стране, как Италия, весьма маловероятно, что разоблачения Бушетты разделят судьбу доклада Санджорджи. Миф о «сельском рыцарстве» умер. Тайна, которую сицилийской мафии удавалось столь долго скрывать, тайна ее существования раскрыта – раскрыта навсегда. Но все это время силы, гораздо более грозные, чем мифический вымысел, поддерживали мощь Коза Ностры. Судя по всему, ближайшие несколько месяцев или лет покажут, по какому пути пойдет мафия. Находясь вне Коза Ностры, невозможно определить, насколько глубока пропасть между боссами в заключении и боссами, которые еще на свободе. Невозможно определить и соотношение сил. Быть может, они объединятся в новом наступлении на страну и отомстят политикам, которые, как им представляется, бросили их в беде. А может, они потерпят неудачу в гражданской войне, которая снова поставит организацию на край гибели. Хотя, возможно, Бернардо Провенцано сумеет либо усмирить боссов, либо упрятать их в тюрьму. Если он это сделает, Коза Ностра продолжит без лишнего шума восстанавливать свои структуры, вновь заключит договор с политиками и вступит в новую фазу своей жестокой истории – истории, с которой давно следовало покончить.