Конечно, приятно, да и удобно тоже, когда выходишь из дома посреди ночи с рыболовным ящиком, с буром, в ватных штанах, в валенках, в тулупе, и не надо тебе никуда дальше идти – приятно, да и удобно, когда у твоего подъезда ждет тебя машина, готовая отвезти всего, как ты есть, безпересадок и ожиданий прямо на рыбалку.

Я, конечно, не за то, чтобы каждому рыболову подавали к подъезду автомобиль – так и автомобилей-то на всех не хватит! Но так уж вышло в этом году, что всю весну, каждую субботу под воскресенье, а точнее, в первые часы воскресенья, ждал меня около дома легковой автомобиль, за рулем которого замирал в напряженном ожидании Ильин, а рядом с Ильиным-водителем с не меньшим трепетом ждал моего появления Инспектор…

В том, что за рулем машины сидел Ильин, не было ничего особенного. Просто у Ильина наконец появился свой автомобиль. Ну а о том, чтобы этот автомобиль вместе с Ильиным мотался по ночным зимним дорогам, разыскивая в метели и морозы пути-подходы к самым заветным заливам, позаботились мы с Инспектором. Раз уж у каждого человека должна быть тяга к природе, то почему бы такой тяги, избавляющей от стресса городской жизни, не появиться вдруг и у Ильина? К тому же Ильин, владелец транспорта, оказался человеком слабохарактерным и после первой же нашей беседы-увещевания отправился в рыболовный магазин и накупил там самых разных магазинных удочек и мормышек.

Правда, широко рекламировать свое увлечение перед домашними он не стал – дома у него была жена Валентина, женщина строгая, молчаливая, но ужасно решительная и предрасположенная к крайним выводам и суждениям. И я до сих пор предполагаю, что все свои ночные походы-поездки на рыбалку новоиспеченный рыбак-подледник объяснял дома только так:

– Ну, понимаешь… Ну, неудобно перед ребятами… Обещал… Вернусь скоро… Конечно, тут же поеду к теще… – И т. п.

На что жена Валентина, в моем представлении, должна была, не произнося вслух ни слова, окончательно решить про себя: «Хорошо! Поезжай, поезжай! Но если еще раз, то развод!»

Словом, всякий раз Ильину приходилось с большим, хотя, разумеется, и не очень громким боем-противостоянием отстаивать свое право подать к подъезду моего дома железного коня, нацеленного нашим неудержимым желанием только вперед, только за лещами.

Это коротенько про Ильина. А теперь про Инспектора…

Инспектор действительно был инспектором, настоящим, рыболовным, и отсюда, из столицы, инспектировал-управлял всеми инспекторами, которые бессменно несли свои тревожные вахты на северных реках, куда заходил на нерест бродяга лосось… А лосось действительно был бродягой, и, как за каждым бродягой, за лососем надо было следить, и не только там, на местах, но и отсюда, из центра, с помощью самых совершенных ЭВМ нанося на карту мира его очередные дороги.

К чести нашего Инспектора надо сказать, что инспектировал лосося он не только из московского особняка, занятого соответствующей инспектирующей организацией. Это только по зиме, когда лососи отсиживались в глубинах нейтральных вод, наш Инспектор вдыхал прелести столичной жизни вместе с городским воздухом. Все остальное время он был где-то там, на севере, и всякий раз перед новой зимой мы в Москве с беспокойством и надеждой ждали его возвращения.

Наше беспокойство объяснялось истинным беспокойством – ведь по берегам лососевых рек бродят не только медведи, подбирающие ослабевших рыб. А надежда?.. Уж тут простите – грешен человек – надеялись мы всякий раз, разумеется про себя, что вдруг наш Инспектор, Главный Инспектор по всем лососям, одарит нас по возвращении хоть ломтиком этого самого деликатеса-дефицита… Ах, как хорошо положить такой ломтик на кусочек белого хлеба, а потом, перед тем как отведать сей дар северных вод, дотронуться пальцами до запотевшего стекла соответствующей посуды!

Но наш Инспектор ни разу не оправдал наших надежд. Нет, домой он возвращался всякий раз живым и здоровым, но, увы, и на этот раз не усвоив себе, что такое дефицит… Помните у Райкина?.. И Райкина мы ему показывали по телевизору и про «товароведа из отдела обувь» рассказывали, который превратился в простого инженера после того, как не стало дефицита. Все тщетно. Возвращение Инспектора, как и сто лет назад, мы отмечали по-гусарски громко, с соответствующими тостами за новую зиму, за новые пути-дороги к лещам и ершам, но, увы, лишь под пюре из магазинной картошки…

Ну, что делать, если не родился наш друг «товароведом из отдела обувь», если не внял советам знаменитого сатирика… Ну а уж если рассказывать дальше, то будет совсем смешно. И все-таки расскажу, чтобы вы представили до конца всю нашу разудалую компанию…

Было это на Озерне. Есть такой подмосковный водоем, опытно-необыкновенный, конечно, платный и к тому же лимитированный. Плата – это еще пустяки, а вот лимит – это очень близкое к дефициту. Дело в том, что на Озерне выдают в день всего две с половиной сотни путевок, а потому и выстраивается перед оконцем конторки беспокойная очередь чуть ли не с первыми звездами на небе. К утру, когда звезды понемногу гаснут, постепенно выясняется, что число желающих осчастливить Озернинское водохранилище и на этот раз далеко перевалило за оговоренное число допускаемых соискателей счастья. Ну а к тому времени, когда открывается желанное оконце и симпатичнейшая молодая женщина начинает одаривать путевками впередистоящих, многие уже понимают, что сегодня не будет им счастья на льду.

Честное слово, бывало такое и со мной. И я вместо счастья созерцания природы, окружающей лунку, просверленную во льду, довольствовался лишь созерцанием неумолимой женской красоты… А она действительно была хороша – эта молодая женщина в своем крохотном окошечке, из которого только что было выдано последнее счастье. Ах, с какой нежно-смущенной улыбкой говорила она: «Все… Больше нет…» И какая женственно-мягкая рука возвращала мне обратно из окошечка мой новенький рубль, припасенный на счастье!

Честное слово, я никогда бы не променял ни январский мороз, ни февральскую метель над замерзшей лункой даже на сто улыбок самых блестящих женщин. Но что оставалось делать, если наш Инспектор в свои сорок с лишним лет так и не уяснил себе, что такое дефицит.

Нет, он тоже был здесь, у окошка, но заглядывать в окошко и коленопреклоненно умолять неумолимую красоту приходилось мне, а не ему, облеченному властью не только над северными водоемами. Ах, как мы его костили на обратном пути! Ах, как мне хотелось крикнуть Ильину: «Все! Останавливай! Высаживай его! Пусть этот тупой байбак тащится в Москву с Озерны пешком!» Но Инспектор одаривал нас, горящих ненавистью, неотразимой улыбкой взрослого ребенка, и мы и на этот раз прощали ему, как ребенку, все-все: и дорогу через ночной снег, и чарующий взгляд молодой женщины вместо озернинских подлещиков, и его инспекторский билет, который он и сегодня забыл дома вместе со всеми остальными рыболовными документами.

Врал! Конечно, врал! Был у него при себе билет всегда и всегда появлялся, когда надо было остановить какого-нибудь оскорбителя воды и рыбы. Просто не мог наш друг, наш Инспектор, поступать по-другому. Честное слово, встречаются еще такие люди на русской земле, частенько встречаются, а оттого и радостно бывает на душе даже тогда, когда тебе и на этот раз не достается дефицита.

Это об Инспекторе. И наконец о себе… Вы хоть знаете, что я не просто так, а писатель? Да-да, настоящий, пишущий дома за письменным столом, а не просто внесенный в некие писательские списки. А уж поскольку писатели на каждом углу не встречаются, то будьте добры – желаете иметь вместе с собой писателя, подавайте к его подъезду автомобиль, и вовремя, чтобы писатель вас не ждал. Это как со свадебным генералом – уж какая там свадьба без генерала! Так вот и мои друзья почему-то решили, что без писателя никак не обойтись на рыбалке.

Правда, была у моих друзей и корысть: люди они занятые, при службе, и не получалось у них в рабочее время мотаться по магазинам, разыскивать то крупного, то кормового мотыля, а раздобыв мотыля, раздобывать еще и путевки на рыбалку. Тут-то и выпадал случай мне внести свою долю в общий успех нашего в общем-то безнадежного дела.

Словом, тот и другой мотыль и три путевки на Рузу в воскресенье лежали на мне тяжелым грузом. И я обзванивал рыболовные магазины, старался как можно добрей улыаться милым девочкам, ведающим мотылем, и после каждой такой обворожительной улыбки ждать – вдруг она поднимет на меня очи и хотя бы одним глазом даст желанный намек, который прозвучит для меня чуть ли не ответом сердца: «Приходите вечером – кормовой будет!»

Ура! Будет кормовой! А за крупным помчимся сейчас на другой конец города, к другому магазину, – там всегда после обеда толкутся мотыльщики… Ну а потом за путевками!

Словом, я работал, работал в меру сил и возможностей, используя весь доступный мне арсенал средств. Так что машина к подъезду это совсем не потому, что я свадебный генерал, – мотыль у меня и путевки. А разве не согласны вы заехать за мотылем и путевками по пути на рыбалку, тем более что мотыль и путевки были как раз по дороге на Рузу?..

Итак, мы едем на Рузу!

Честно говоря, Рузу для всех нас троих придумал лично я. И совсем не потому, что дорога туда шла как раз мимо моего дома. Просто Руза мне очень нравилась, и даже не вся, а то самое место, которое я называл Окатовым, дав участку водохранилища имя деревушки, стоящей неподалеку.

Окатово было великолепно своим заснеженным простором, голубизной морозной дали, в которой чуть виднелась полоска далекого леса, старыми ветлами по берегу и, конечно, своими необыкновенными лещами…

Ах, какие здесь должны были быть лещи! В это я верил и верю до сих пор, хотя ни одного приличного леща здесь так и не поймал… Но я ловил здесь подлещиков, иссиня-белых, как весенний лед, подсушенный апрельским солнцем. Они являлись ко мне из глубины, являлись вдруг, мягко скользнув по ледяным стенкам лунки и сразу уткнувшись головой в снег около моих ног. После ершей, окуней и прочей разноперой и колючей мелочи эти подлещики были явлением – они были спокойны и мудры в своей стоической покорности судьбе.

Этих мудро-покорных рыб я отыскал в Окатове еще в январе и, конечно, тут же сообщил Ильину, который только-только собирался стать рыболовом-подледником; как это великолепно, когда на белом-белом, только что выпавшем снегу лежат большие бело-голубые рыбы с темными хвостами!..

Ах, Ильин, Ильин! Если бы он только знал, что в каждом пишущем писателе живет не только мастер салонных анекдотов, но еще и художник, отдающийся целиком игре красок и своему собственному воображению! Если бы он знал все это, то Окатова, Рузы могло и не быть в этом году. Может быть, тогда мы всю зиму спокойно бы ездили на Большую Волгу и потаскивали там бы разноперую, колючую мелочь, но потаскивали бы обязательно и привозили бы домой в доказательство строжайшей жене Валентине, что мы все-таки были на рыбалке… Но бедный Ильин поверил моим лещам, моим краскам, моей фантазии, поверил так же беззаветно-откровенно, как поверил во все это я сам.

Нет, только на Рузу! Только туда, где ровно в девять часов утра первая густерка, легко приподняв поплавок твоей удочки, объявит тем самым о начале Великого Рыболовного Дня! А потом, в десять ноль ноль, явится первый лещ! И пусть он будет всего лишь подлещиком-недомерком, но он будет, будет обязательно, как тогда, в первый мой визит сюда на Рузу! В Окатово.

Подлещики будут подходить к корму, заранее опущенному на дно, по двое, по трое в стайке с интервалом пятнадцать-двадцать минут. Так будет продолжаться до полудня, а потом наступит тишина, во время которой можно будет подкрепиться самому и снова подкормить рыбу. А потом снова ждать, когда красное пятнышко поплавка, чуть вздрогнув, начнет подниматься к поверхности из колодца-лунки. И снова подсечка, и снова упорная рыбина, мягко скользнув по ледяным стенкам лунки, выплеснется из воды и покорно ткнется носом в снег у твоих ног… И так до сумерек, до конца дня.

Так было в тот, первый, раз, так будет и теперь, будет всегда.

– Вы верите мне, друзья?

– Конечно!

– Тогда вперед! За лещами!

По дороге к Рузе, на шоссе, никаких разногласий у нас, разумеется, не возникает – хозяин в машине водитель, ему подчинено все. Да и какие могут быть разногласия, когда все остальные могут попросту вздремнуть и досмотреть до конца сон, прерванный ранней побудкой! Вперед к Рузе!

Но вот Руза. Окатово. Машина поставлена в стороне, открыт багажник, начинается главный сбор, и разногласия являются неизбежно.

Во-первых, Ильин, уставший и, конечно, не спавший за рулем, прежде всего изъявляет желание подкрепиться и, не дожидаясь наших «да» или «нет», извлекает откуда-то огромный термос, наполненный чаем.

Пить чай?! Нет уж! Нет! Пить чай будем там, на льду, после того, как будут просверлены лунки, опущен на дно корм и установлена палатка. Только так! Это мое правило. Никаких чаев до этого!

Да! У меня есть палатка, удивительное сооружение из дюралевых трубок и серебристой непромокаемой ткани. Палатка служит мне много лет и верно спасает и в январские морозы, и в февральские метели, и в мартовские дожди. Ты забираешься наконец в палатку, и пусть там, за ее стенками, бушует и ревет непогода, но у тебя в лунках открытая, чистая, незамерзающая вода, которую не тревожит никакой сквознячок.

Я знаю: Ильин завидует моей палатке – ведь в магазинах такие не продают. И я в конце концов впускаю в палатку Ильина, задрогшего, с фиолетовым от мороза носом, и по случаю приема гостя сжигаю еще одну таблетку сухого спирта.

Ильин понемногу отходит в тепле от холода и ветра и уже начинает что-то бормотать. Вскоре после этого его надо выпроваживать обратно, а то бормотание перейдет в серьезный разговор о разных охотах и за этим разговором забудутся все сегодняшние лещи. Иди, Ильин! Иди!.. И он исчезает в потоках несущегося снега.

Конечно, Ильин завидует моей палатке, а я завидую его креслу. Если бы видели, какое это кресло! Удобное, легкое и с настоящей спинкой… Ильин откидывается на эту спинку, и попробуй разберись, что он делает: в молчании переживает наступившую тишину подо льдом или просто спит, подставив нос весеннему солнцу.

Стрелки часов приближаются к девяти. Сейчас первый разведчик-густерка тронет мотыля и приподнимет поплавок. Но стрелки часов движутся дальше, а густерки-разведчика все нет.

Что ж, бывает и такое… И почему обязательно лещам всякий раз высылать впереди себя разведку? Вот возьмут они на этот раз и явятся сразу сами, без гонцов и известий… Стрелки часов минуют десятичасовую отметку, но поплавок по-прежнему неподвижен.

Нет лещей и в одиннадцать, и в двенадцать… В палатке тепло, но холодный пот выступает у меня на спине… Нет, не может быть! Я что не имею права ударить в грязь лицом! О Бог всех Рек и Озер, поддержи, молю тебя, мой рыболовный авторитет! Но Бог Воды пока не отзывается, и я украдкой начинаю выглядывать из палатки: а что там, у моих соседей? А вдруг у них уже есть лещи? А как же тогда я?.. Но Ильин по-прежнему спит, откинувшись на спинку кресла-стульчика… Спи, спи, Ильин… А Инспектор без устали буравит буром метровый лед в поисках рыбы. Он – Инспектор, ему надо действовать… Буравь, буравь, Инспектор!

Наступает черед той самой тишины, когда лещи отправляются на полуденный отдых. Что предпринять? Начать бегать по льду следом за Инспектором?.. Нет уж! Нет! За свой авторитет, за авторитет палатки и только трех лунок, просверленных на целый день, я готов постоять. Да опять же и корм… Сколько кормового мотыля опущено в эти лунки! Корм нельзя оставлять…

Тогда, может быть, заснуть, как Ильин? Но у меня нет кресла со спинкой. И я решаюсь на крайность – выбираюсь на белый свет и собираю экстренное совещание.

– Друзья, – начинается мой монолог, – что-то сегодня не то. И вообще. Запала рыба. Не тронулся сегодня лещ…

Ильин просыпается, смотрит на меня сонными, заплывшими глазами, а Инспектор в ответ на мое хитроумное раскаяние вытаскивает из только что просверленной лунки приличного окунька. Я посрамлен. И возвращаюсь обратно в свой матерчатый домик.

Вечером поклевок тоже почти не было. Я вытащил двух плохоньких густерок, а затем на потяжку ударил судачок-палечник. К счастью, он почти не пострадал и тут же скрылся в лунке, как только я предоставил ему свободу.

Домой мы возвращаемся молча. Инспектор, отыскавший все-таки кое-какую рыбу, дремлет на заднем сиденье. Ильин за рулем – весь внимание. А я виновато пытаюсь оправдаться и за себя, и за Окатово, и за Рузу, и за лещей…

Вечером из дома звоню Ильину. Жена Валентина пока не разводится. А это главная победа. Значит, в следующее воскресенье опять на Рузу?.. Как вы, Ильин, Инспектор?.. А я всегда «за»! Мотыль и путевки я приготовлю.