В конце весны дела вески стали до того плохи, что жители посовещались, скинулись и наняли путника.

Двадцать сребров[1]. На двадцать развилок. Вопросы составили заранее, споря так, что общинная изба дрожала.

— Про колодцы, про колодцы спросите! — горячился шорник, маленький щуплый мужичонка, то подпрыгивая за плечами весчан, то пытаясь втиснуться меж столпившихся вокруг стола с почерканным списком.

— Да вписали уже, уймись, — добродушно отмахнулся голова злосчастного Приболотья. — Вон, вторым сверху.

— Вы не так вписали! Надо не «где», а «стоит ли»! А уж потом, если одобрит, «где», «сколько» и «глубоко ли»!

— Поправили.

Зима выдалась гадкая, бесснежная. Озимые померзли, пошли в рост так редко, будто не зерно сыпали, а картошку сажали. По весне таять было нечему, даже речка из берегов не вышла, чуток их подмыла — и все. Яровые пришлось сеять в почти сухую землю, из которой до сих пор не проклюнулось ни единого ростка. Огороды спасал только ежедневный полив, но когда ведра начали царапать днища колодцев…

— И про мою белую корову выяснить надо! — ревниво вклинился лавочник. — А то три дня уже перенашивает, вдруг неладно что?

— Подождет твоя корова, — цыкнул кузнец. — Сначала — общее дело, а потом уж ерунда всякая.

— Это моя Сметанка-то ерунда?! — взвился оскорбленный до глубины души хозяин. — А кто по осени канючил: продай да продай теленочка, хочу такую же коровку молочную?

— Нашел время вспоминать, — смутился сосед. — Тут бы курей прокормить… Потом отведешь путника в сторонку и спросишь. За отдельную плату.

— Ах так?! Шиш тебе тогда, а не телку! Нарочно на городской рынок погоню!

— Ой-ой-ой, расхвалился щами из неубитого зайца! Может, твоя корова там давно уже копыта отбросила.

— Так, — гаркнул голова, разводя руки, а вместе с ними — готовых сцепиться спорщиков, — или говорите по делу, или выметайтесь отсюда оба!

Драчуны притихли, исподлобья кидая друг на друга неласковые взгляды.

— А если в город на заработки податься? — с надеждой предложил старший сын головы, дюжий шебутной парень, которому давно опостылело скучное весковое житье. — Сколотить шабашку, пройтись вдоль Камышовой Змеи… Может, плоты по ней погонять, в прошлом году за каждый сплав по шесть медек[2] платили.

Отец сердито на него зыркнул, однако вопрос добавил. Отпускать молодежь невесть куда ему очень не хотелось: нарвутся еще на каких разбойников или, распустившись без родительского присмотра, сами в них подадутся. Но если другого выбора не будет…

Наконец вопросы сочинили, утвердили и тщательно переписали набело, на всякий случай — три раза. Одну бумажку голова свернул трубочкой и запихнул под широкий пояс, остальные раздал мельнику и кузнецу.

— При себе держите, — строго велел он. — Чтоб потом не было «на стол положил, а коза в окно голову сунула и сжевала».

Недоволен остался только молец, отказавшийся даже войти в избу (хотя мог бы подсказать что дельное, мужик-то умный!). «Выбор, — бурчал он, — ниспосылается нам Богиней во испытание, и препоручать его наемному видуну грешно!» Упрямый старикан даже запер молельню, чтобы не оскорблять животворную статую видом нечестивцев. Ничего, припасы кончатся — откроет. Своего-то огорода у него нет, да и выпить молец не дурак, особенно на халяву.

Траву скосили на рассвете. За полдня над ней знатно потрудилось солнце, и теперь холмы так пряно, одуряюще пахли свежим сеном, что воздух можно было укупоривать в бутыли и продавать вместо вина. Рыска с трудом успевала за отцом. Лапти, от которых она за весну отвыкла, натирали и без того усталые ноги. Девочка даже по сторонам не смотрела, хотя в другое время дорога на хутора была бы завидным приключением для любого ребенка. И не то чтоб далеко идти, но ходили редко — как говорится, скаковые и дойные коровы в одном стаде не пасутся. Если Сурок и звал Колая в гости но праздникам, то дальше кухни не пускал: нечего грязными ногами крашеные полы топтать. А прочие весчане и вовсе появлялись там, только когда нужда припирала, деньжат одолжить или в батраки наняться.

Ходоки посторонились, пропуская стадо коров, которых гнали с дойки обратно на пастбище. Все как на подбор, упитанные, рослые, гладкие. Это в веске на единственную буренку чуть ли не молятся, будь она хоть хромая или одноглазая, а Сурок, разводивший скот на продажу, оставлял себе только самых лучших.

Впереди послышались голоса, глухое уханье топора, петушиное пение, а вскоре показался и забор. Он был выше и толще, чем весковый, из двух рядов кольев, прослоенных глиной с рубленой соломой. Над ним едва выступали крыши сараев да конек дома. Еще бы: весчанам только от дикого зверья защищаться надо, а хутора притягивают лихих людей, как колода с медом — голодного медведя.

Колай остановился перед воротами, смущенно кхекнул, одернул рубаху и отвесил Рыске подзатыльник, чтоб не сутулилась. В глубине двора, почуяв чужаков, зашлись лаем, зазвенели цепями сторожевые псы. Пришлось скорее стучать, чтобы не приняли за крадущихся воров.

Открыли почти сразу, но, увидев на пороге бедного хозяйского родича, батрак согнал с лица приветливую улыбку и потерял к гостям всякий интерес. Только буркнул:

— Хозяин на заднем дворе, ворон считает. — И, снова заперев ворота, поспешил к поленнице.

Изба Сурка была невысока, всего-то один этаж да чердак, как доброму человеку и положено. Это только в городе, где земля дорога, дома друг дружке на головы лезут, подставляясь молниям. А хуторское жилье и так с сараем не перепутаешь: бревна протравлены до темно-красного цвета, поверху глиняная черепица, ломтик к ломтику. Наличники и крыльцо узорчатые, на двери вырезана Хольга с выставленными вперед ладонями: мол, злу хода нет. На ступеньках валялись мелкие опилки — видать, резьбу недавно подновляли. На клумбе под окнами, огороженной затейливым плетнем из ивняка, цвело что-то пышное, розовое, с темно-зеленой листвой и колючими стеблями.

Рыска так и застыла с открытым ртом. Это ж какие после таких огромных цветов плоды должны быть? С репу, не иначе!

— Ну, чего стала? — проворочал отец, пихая ее в спину. — Успеешь еще насмотреться…

Дом оказался не только широкий, но и длиннющий, шагов двадцать. Такую махину зимой поди протопи, одной печкой не обойдешься! Рыска задрала голову и действительно увидела на крыше целых три трубы. Дым шел только из одной, светлый, прозрачный — видать, на углях томилось какое-то кушанье.

Задний двор был куда скромнее переднего, всего-то кусочек утоптанной земли, где можно без лишних глаз разделать кабанчика или, усевшись на врытую под стеной лавочку, распить с друзьями бутыль смородиновки, нарвав закуси прямо с огорода.

Вороны в этом году уродили: перед Сурком стояло два огромных короба, и хуторянин кропотливо пересчитывал битые тушки, перекладывая из одного в другой. Сейчас самое время на них охотиться — недавно вылетевшие из гнезда птенцы еще не успели набраться ума и растрясти детский жирок. С горохом да укропчиком… Рыска сглотнула слюну. Старую ворону поди излови, она сама кого хошь съест — и крыжовник с куста подчистую обклюет, и колобок стынущий с тарелки на подоконнике утянет, да так ловко, что будто сам убежал. К тому же жесткая она, горькая. А у Сурка, по слухам, в лесу целая делянка гнездовий, к ней специальный вороний пастух приставлен, подкармливает и глядит, не пора ли силки ставить.

Колай почтительно замер в трех шагах от двоюродного брата, чтобы, упаси Богиня, не сбить его со счету.

— …сто сорок шесть, сто сорок семь… Эх, трех штук до ровного не хватило! — Сурок разочарованно выпрямился и наконец «заметил» родича. — А, здравствуй, Колай!

— Здравствуй и ты, Су… Викий! — Мужики обменялись рукопожатиями и тут же незаметно отерли руки о штаны: Сурок от бедняцкого духа, Колай от вороньего пера.

— А это чего, дочка твоя? — Хуторянин перевел взгляд на Рыску. Девочка нахохлилась: лицемерие взрослых ее здорово злило. Как будто сам не знает!

— Ага.

Сурок подцепил толстым пальцем Рыскин подбородок, покрутил вправо, влево. Скривился:

— Мелкая она у тебя какая-то. Сколько ей? Семь?

— Что ты, брат, — весной девять сравнялось! — показушно обиделся Колай.

Девочка сердито дернула головой, срываясь с крючка.

— Ах да, война же в прошлый год Крысы закончилась, — намеренно поддел брата хуторянин. — А будто вчера избы горели. Вот время-то летит…

Мужики вежливо помолчали, якобы скорбя по погибшим, а на деле прикидывая, как бы ловчее повести торг.

— А тучек что-то нет и нет, — начал второй заход Колай. — Я, покуда к тебе дошел, весь взопрел.

— То-то и оно, — глубокомысленно возразил Сурок. — Парит. И ласточки низко летают, видишь?

Ласточки действительно носились над самой землей — там маслянисто поблескивала навозная лужа, над которой вились мухи. Тем не менее Колай согласно покивал:

— Дай-то Богиня, пойдет. А то воды не наносишься.

— На твой-то огород и полшапки хватит, — пренебрежительно фыркнул Сурок, — а у меня видал, поля какие? Тут полоть не успеваешь, не то что поливать. Всю прислугу пришлось на грядки выгнать. Стыдно сказать, жене самой пол мести приходится!

Колай сочувственно поцокал языком. Рыска покраснела, пытаясь удержать подступающий к горлу смех. Ужас какой — пол подмести! Девочка это даже за работу не считала, знай веником махай, о своем думая. А помои, наверное, Сурок по ночам выносит, чтоб никто его позора не видел!

— Ы-ы-ы… — все-таки вырвалось сквозь зубы.

— Она что у тебя — немая? — изумился хуторянин.

— Что ты, брат! — Отец растянул губы в льстивой улыбке, незаметно щипая Рыску за бок. — Просто стесняется. А обычно щебечет весь день как птичка!

— Мне птички без надобности, — отрезал Сурок. — И так дармоедов полон дом. Эй, козявка, ты прясть умеешь?

— Да, — пискнула Рыска, понимая, что следующий щипок будет куда чувствительнее.

— А коров доить? Блины печь?

— Умею.

— Взять тебя, что ль, жене в помощь… — в раздумье протянул Сурок, как будто не за тем вызвал Колая по самому пеклу.

— А чего? И возьми! — оживился тот. — Хорошая девчонка, послушная! А уж работящая…

— Ну не зна-а-аю… — Сурок еще пристальней вперил в Рыску маленькие лупатые глазки, казавшиеся двумя черничинами на круглой розовой тарелке. — Я вообще-то уже привез из Вилок одного сопляка. Мальчишка, правда, и такой жук, что пороть не перепороть…

— Тю, с этими сорванцами одни хлопоты! — подхватил Колай. — Так и норовят то в лес, то на рыбалку улизнуть. То ли дело девочка: и уберет, и младенчика понянчит, и обед сготовит…

Рыска фыркнула и тут же ойкнула, схватившись за попу.

— Время уж больно тяжелое, — продолжал гнуть свое Сурок. — Сами пустыми щами перебиваемся, и те на крапиве. А тут еще один рот, и плати ему вдобавок…

— Что ты, Викий, мы же родня! — с деланым возмущением замахал руками Колай. — Какая плата? Пусть просто поживет у тебя, ума наберется.

— Да как-то оно… неудобно, — так же фальшиво возразил Сурок. — Тебе, поди, тоже лишние руки в хозяйстве не помешают.

— Сколько там пока того хозяйства! — Колай многозначительно выделил «пока» — мол, со временем разбогатею почище тебя. — А потом, глядишь, и сын подрастет…

Сурок с нажимом поскреб нос.

— Ну давай хоть долг прощу, — неохотно предложил он.

— Можно, — с плохо скрываемой радостью согласился Колай и подтолкнул Рыску к брату, пока тот не передумал.

Родичи снова на миг сплели и вытерли руки.

— Эх, и рад бы с тобой поболтать, но дела, дела… — многозначительно вздохнул Сурок.

— Мне тоже до темноты ограду починить надо, а то вечно чужие собаки забегают, цыплят давят, — заторопился Рыскин отец. — Ну и жирные у тебя нынче вороны, брат! Аж в короб не вмещаются.

— Ага, — «не заметил» намека хуторянин. — Ну, бывай здоров!

— И тебе не болеть. — Колай кинул еще один завистливый взгляд на короб, напоследок погрозил Рыске пальцем и ушел со двора.

Когда за братом закрылись ворота, Сурок высунулся за угол и повелительно гаркнул:

— Эй, Цыка! Подь сюда!

Батрак, рубивший дрова, чуть не попал себе по колену. Выругался, глубоко вогнал топор в колоду и поспешил на хозяйский зов.

— Короб — в погреб, — отрывисто велел Сурок. — Девчонку-к женке. Пусть покажет ей, чего да как.

— Ага. — Парень ухватился за плетеные ручки и с натугой поволок урожай к заднему крыльцу.

Рыска, поколебавшись, робко двинулась следом. Без отца, какого-никакого, а знакомого, у нее противно засосало в животе. Дома хоть на печь забиться можно, там и кошка ласково мурчит, и сушеными яблоками вкусно пахнет… здесь же все чужое, равнодушное и оттого еще более страшное.

Батрак коленом пнул дверь и скрылся в сенях. Чем дольше девочка ждала на пороге, тем неуютнее ей становилось. Может, надо было зайти вместе с Цыкой? Но ведь он ничего ей не сказал… Люди, работавшие во дворе, не обращали на девочку никакого внимания. Только черный петух, где-то растерявший полхвоста, с подозрительным кококаньем прохаживался рядом, заставляя Рыску жаться к крыльцу. А в доме кто-то ругался, громко и визгливо. Не то на нее, бестолковую девчонку, не то друг на друга — чуть позже Рыска различила несколько голосов: два или три женских и редкий, огрызающийся, мужской. Потом что-то бухнуло, голоса разом смолкли, и девочка услышала приближающиеся шаги.

Женка, левая жена, которую брали сразу после рождения ребенка у правой, первой, распоряжалась слугами, сама мало чем от них отличаясь. Если жену просватывали из богатой и знатной семьи, то женками обычно становились бесприданницы, вдовы или перестарки. Порой, напротив, жену навязывали родители и положение, а женку выбирали по любви. Но Сурок даже в юности предпочитал романтике удачную сделку, и сейчас на крыльцо вышла некрасивая, жилистая, рано состарившаяся тетка в простом полотняном платье и заляпанном переднике.

— Ты, что ль, новая работница?

Девочка безмолвно кивнула.

— Пошли, — хмуро, думая о чем-то своем, велела женка. — Масло сбивать будешь.

— А это как? — растерялась Рыска. Коза-то у ее родителей была, но молока едва хватало на творог или сыр — ими да хлебом семья и кормилась. Какое там масло, сметанки бы в щи по праздникам!

— Сейчас узнаешь. — Тетка провела девочку через просторные сени, заставленные разнообразными мешками, бочками, кадушками, и, велев хорошенько вытереть ноги о расстеленную у порога тряпку, впустила в кухню. Рыска боязливо огляделась — ого! Да у ее отца весь дом меньше! Печь такая, что целого теленка зажарить можно, потолок высоченный, только кочергой и достать. И пахнет тут вовсе не крапивными щами, а маковыми рогульками, вон стынут на столе под тонким полотенцем. Девочка сглотнула набежавшую слюну и отвернулась, тем более что потчевать ее никто не собирался.

Работа оказалась тяжелой, но несложной. Маслобойку — подвешенный к потолку ящик, похожий на детский гробик, — полагалось раскачивать за веревку, пока руки не устанут. И потом тоже. Плеск внутри постепенно сменился вязким чавканьем, потом вообще стих. Рыска сгорала от любопытства, что же там получилось, но женка сунула ей кружку с ячменем и отправила кормить птицу. Тут девочка оплошала: черный петух, увидев вместо рослой птичницы какую-то малявку, нагло порхнул прямо на кружку и выбил ее из рук. Зерно желтой полосой перечеркнуло крыльцо. Сбежавшиеся куры и утки кинулись его клевать и драться за место у слишком маленькой кормушки. Вырванные перья поднялись выше стрехи, на истошный ор выскочила какая-то девица и обругала Рыску безрукой дурой. Ногами распинала птицу, расшвыряла зерно подальше, подобрала кружку и вернулась в дом. Девочка опять осталась на крыльце, глотая слезы и боясь показаться женке на глаза. Полдня не проработала, а уже провинилась!

— Куда ты там запропастилась, лентяйка? — выглянула в окно хозяйка. — Иди картошку чисти!

Рыска робко, бочком прошмыгнула в дверь, ожидая нагоняя, но женка возилась у печи, свирепо пыхающей паром, и только махнула девочке на стоящую возле помойного ведра корзину:

— Да срезай потоньше и глазки хорошенько выколупывай! А то знаю я вас…

Девица, наоравшая на Рыску, сейчас ловко крошила луковые перья, широкими взмахами сметая зеленые колечки в миску. Из-под чистенькой косынки, завязанной не под подбородком, а сзади, как у городских, выбивались рыжеватые вьющиеся прядки.

— Возьми лучше этот, он острее, — закончив, мирно сказала она, передавая девочке свой нож. — Тебя как зовут?

— Рыска. — Картошка выскользнула из пальцев и булькнула в теплую мутную воду. Рыска с отчаянием уставилась на расходящиеся круги.

— А я Фесся. — Служанка заговорщически подмигнула девочке. — Ничего, привыкнешь! У меня тоже поначалу все из рук валилось.

На душе у Рыски немножко потеплело. Оглянувшись на хозяйку, она тайком выловила утопленницу, обтерла о подол и кинула в горшок с чистой водой. Дальше дело пошло ловчее и быстрее, даже женка не нашла, к чему придраться.

Время до ужина пролетело почти незаметно. За стол сели уже в потемках, когда хозяева поели и улеглись спать; Рыска так и не увидела ни правую жену Сурка, ни детей. Полы они сами метут, ага… Помимо Фесси в доме прислуживали еще двое батраков: дедок, которого звали по всякой мелочи — ножи заточить, курицу зарезать, черенок у ухвата починить, и Цыка, бравший на себя более тяжелую работу. А на вывешенную над порогом лампу к дому стеклось столько народу, что у Рыски даже пальцев не хватило сосчитать. Батраки поочередно смывали у придорожной колоды замешенную на поте грязь, плещась и фыркая как быки. Потом степенно заходили на кухню, придирчиво выискивали в прибитом к стене коробе свою, лично вырезанную из дерева, ложку и подсаживались к столу. Просторная кухня мигом стала тесной и душной, хотя дверь уже не закрывали.

Усталые люди вначале ели молча, наперебой черпая из горшка тушенный с салом горох и запивая квасом, но постепенно отошли, заговорили, стали отпускать шуточки, по большей части непонятные Рыске, но безумно смешные для всех остальных. Девочка забилась в уголок, жуя подгоревшую, негодящую для хозяев рогульку, но самой Рыске она казалась праздничным угощением. Пожалуй, и тут жить можно, заключила она.

— Эй, Жар! — окликнула Фесся, когда разговор стал совсем уж взрослым. — Проводи-ка свою соседку на чердак, детям спать пора.

— Чего она, сама не найдет? — проворчал мальчишка, но с лавки поднялся.

Днем Рыска его не видела, а за ужином не обратила внимания. Пришлось разглядывать теперь, и ничего хорошего девочка не увидела: выше и старше ее на пару лет, на Илая похож — такой же худой и нахальный, с волосами цвета куньей шерсти. Наверняка драться будет, с тоской решила Рыска.

— А ты у нас давно усы брить стал? — лукаво напомнила служанка.

— Тю, я и без усов поумней некоторых буду! — бесшабашно заявил Жар.

— Брешешь, малявка, — прогудел рослый чернобородый мужчина с самой большой ложкой (но упрекнуть его в этом вряд ли бы кто посмел!). — Взрослый, предложи ему девку на сенник отвести, зайцем бы поскакал!

Батраки опять неведомо чему рассмеялись. Мальчишка насупился еще больше и, нехотя махнув Рыске, побрел к двери.

Лаз на чердак был из сеней — черная дыра в потолке, в которую упиралась рогами старая лестница.

— Нам что, туда?! — Девочка с тоской поглядела через плечо, на тусклую полосу света, сужающуюся под скрип петель. Хлоп — исчезла и она.

— Ну, чего застряла? — уже сверху окликнул Жар. — Боишься?

Рыска боялась, да еще как, но стиснула зубы и молча нашарила первую ступеньку. Лестница вначале взбрыкивала в ответ на каждое движение, потом затихла: мальчишка придержал ее за концы.

Чердачная тьма оказалась неожиданно теплой, душной и обволакивающей — за день крыша накалилась на солнышке, как хорошо протопленная печь. Рыска перебралась через высокий порог, и под ногами что-то зашуршало, начало трескаться, проседать.

— По фасоли не топчись, — запоздало предупредил Жар. Девочка, испуганно присевшая на корточки, пощупала рукой — точно, прошлогодние плети с жесткими царапучими стручками. То ли осенью лущить поленились, так сюда и забросили, то ли просто о них позабыли.

— А куда дальше? — жалобно спросила она.

— Окошко видишь?

— Угу…

— Твой тюфяк слева, мой справа. И покуда до сломанной прялки не доберешься, не вставай!

— Почему?

— Утром поймешь. — Жар резво пополз на едва светящееся пятнышко, стуча коленями по досками.

Где там прялка, Рыска понятия не имела и отважилась выпрямиться только у самого окошка — простой отдушины на месте выпиленного куска бревна. Она выходила на огороды позади дома, как раз под ней Сурок давеча беседовал с Колаем. Девочка прильнула к дырке лицом, но прохлады не дождалась: от леса наползала огромная туча, одну за другой сглатывая звезды. Неподвижный, густой и липкий воздух горячечно пах грозой. Несколько минут Рыска завороженно наблюдала за ее приближением, потом девочке внезапно стало жутковато — туча показалась ей огромным хищным зверем: а ну как учует, увидит, запустит в окошко когтистую лапу молнии?

Рыска отпрянула и снова присела. Тюфяк и войлочное покрывало кучей лежали в углу, подушку девочка не нашарила. Улеглась так, подложив руку под голову. Глаза потихоньку привыкали к темноте, и внутренность чердака проявлялась, будто нарисованная пальцем в пепле. Как и внизу, тут были «хозяйская» и «хозяйственная» части, разгороженные глухой стеной, с отдельными входами. В первой жили, вторую использовали как склад для всякой рухляди, беспорядочно сваленной на полу и густо запорошенной пылью. Со стропил удавленниками свисали банные веники.

Чем дольше Рыска лежала, тем меньше ей хотелось спать. Под потолком тихонько, неровно гудело (ветер, что ли, в надломленной черепице спотыкается?), над ухом зудел комар, за окном надрывно, тревожно стрекотали кузнечики. Фасоль шелестела и пощелкивала, словно в ней кто-то копошился.

— Эй, — дрожащим голосом окликнула девочка.

— Чё? — Мальчишка тоже не спал, отозвался сразу же.

— Ты слышал?!

— А?

— Там, у лестницы… шуршит что-то!

— Девчо-о-онка, — презрительно зевнул Жар. — Ну шуршит. Мышь, наверное, лазит.

— А вдруг… крыса?!

— Может, и крыса. Не мешай спать, Фесська со вторыми петухами[4] будит! — Мальчишка демонстративно отвернулся к стене.

Рыска и раньше побаивалась серых-хвостатых, но в незнакомом месте, да после дома Бывшего, страх перерос в тихую панику. Завернувшись в сыроватый, пахнущий псиной войлок, девочка заставила себя закрыть глаза, но стало только хуже: треск и поскребывание словно усилились, стали отчетливее. Теперь казалось, будто там возится тварь размером с куницу, а то и собаку.

— Жар!

— Ну?

— А ты давно тут живешь?

— С месяц… а чего?

— И оно каждую ночь так скребется?

— Вот трусиха! — Мальчик, к счастью, вовремя сообразил, что если просто выругаться, то покоя ему не видать — еще плакать, чего доброго, начнет. — Скребется, скребется. Спи ты уже!

Рыска чуть расслабилась. Может, и сегодня обойдется? Девочка попыталась сосредоточиться на более мирных звуках: внизу, в застеленной сеном каморе, лениво переговаривались батраки, передавая по кругу бутыль с кислым слабым вином, чтобы лучше спалось. Кто-то лапал доярку, которой полагалось бы ночевать в веске, но с любимым теплее, чем дома на печке. Девица визгливо хихикала и отбрыкивалась от слишком уж непристойных ласк.

Хлопнула дверь, батраки заворочались, загомонили: «О, Цыка пришел!» — «А мы уж думали, что ты у своей вдовушки заночевал!» — «Или не угодила?»

— Ой, люди, что я вам расскажу! — тяжело дыша, с порога начал парень. — Какая вдовушка, я до нее и не дошел!

— На кого отвлекся-то? — похабно зароготали парни.

— Дураки, — обиделся Цыка, — меня хозяин к Бывшему посылал, стегно вяленое отнести и три каравая с тмином. Он же хоть дурной-дурной, а платит получше здорового! Вошел я в избу, окликнул, гляжу — лежит на кровати, с головой в меховое одеяло укутался, дрожит мелко. Думаю — чего это он в такую жарень? Может, приболел, лихорадка его колотит? Подошел поближе — а оно как брызнет в стороны, как побежит по полу, по стенам! Не одеяло — крысы, сотни крыс! И матерые, и мелкота навроде мышей, а все туда же: обглодали дочиста, даже кровь с простыней выгрызли, только розовый костяк на кровати и остался. Бррр, теперь год сниться будет, как крысы из глазниц и реберной клети выбегают, меж костей протискиваются… Да мимо меня, да по мне, да во двор… я туда же — и блевать за угол! Весь обед там оставил, и до сих пор от еды воротит…

Забулькало — с питьем рассказчик сохранил более нежные отношения.

— Видать, помер старик, а они на запах стянулись, — рыгнув, заключил он.

— Ужас-то какой… — с содроганием протянула доярка, нарушив потрясенное молчание слушателей. — Я б там на месте сомлела!

— А я б, наоборот, не растерялся и хорошенько обшарил развалюху, — за глаза расхрабрился ее дружок. — Если Бывший до последнего не скупился, значит, еще полна была кубышечка.

— Не дотумкал, — с сожалением признал Цыка. — А сейчас поздно уже, я хозяину все рассказал. Небось сам завтра полезет, только голову с кузнецом для храбрости кликнет…

— А сейчас сбегать?

— Да ну тебя! — разозлился парень — и на себя, что дал маху, и на друга, что растравливает душу. — Сам беги.

«Храбрый» батрак еще немного поворчал, поязвил, но тоже никуда не пошел. Найдешь еще те деньги или нет — неизвестно, а вот прокляты они наверняка.

Рыска сжалась в комочек и натянула покрывало до макушки.

Только она знала, что крысы не стали ждать запаха.

Дождь хлынул перед самым рассветом, и под него Рыска наконец заснула — хотя громыхало и лупило но черепице так, что перебудило даже батраков внизу.

Зато и шелеста фасоли больше не слышно было.

Лило долго, щедро, доверху заполнив колоду для скота и все промоины на дороге. Обмелевшая река впервые за месяц дотянулась до камышей и накрыла отмель напротив вески. Жабы, невесть где прятавшиеся всю засуху, теперь важно шлепали по траве и ошметками грязи качались в лужах, побулькивая от удовольствия. Отмытые от пыли листья блестели, будто глазурованные, а между ними бусинками сверкали зеленые плоды: яблочки, сливки, грушки. До чего ж вовремя дождь пошел, еще день-два — и осыпались бы от зноя!

Расторговавшись, туча встряхнула потрепанным подолом, напоследок осыпав Приболотье мелким, мгновенно растаявшим градом, и уплыла в сторону города. Судя по выцветшим, поднявшимся ввысь облачным клубам, на его долю осталась одна морось.

Ради такого праздника детей разбудили не со вторыми петухами, а с третьими[5].

— Вставайте, лодыри! — Фесся постучала в потолок черенком метлы, как раз под тем местом, где спал Жар. Мальчишка так и сел на тюфяке, проснувшись уже потом. — Я что, сама посуду мыть буду?

— Небось не растаешь, — пробурчал Жар, но покрывало отбросил. — Эй, малая, гляди, куда прешь! Я ж тебе вчера сказал — до прялки!

Рыска перевела заспанные глаза на потолок и ойкнула. Там, едва различимое в утреннем полумраке, висело серое яблоко осиного гнезда. У обращенного вниз выхода сидела, подозрительно сжимая и разжимая брюшко, полосатая стражница. Еще несколько ползали взад-вперед по стенкам, ожидая, когда станет посветлее и можно будет лететь на промысел.

— Ты, главное, башкой его не задень и руками рядом не маши, — предупредил мальчишка. — Тогда не тронут.

— А сковырнуть его никак нельзя? — жалобно спросила девочка. Ночью крысы, днем осы, вот попала!

— Попробуй, — вкрадчиво посоветовал Жар и быстро-быстро пополз к выходу. — Только подожди, пока я с чердака слезу!

Рыска смолчала — слишком хорошо помнила, как их соседка, баба Нюща, попыталась расправиться с осиным гнездом в стогу, вывернув его оттуда вилами. Гнездо оказалось здоровущим, с тележное колесо, и взвившиеся на его защиту осы гнали бабку, позабывшую про возраст и болячки, аж до самого ровка. Брошенные под стогом вилы удалось забрать только на третий день, когда осы смирились с потерей и разлетелись лепить новые домики.

Девочке хватило бы просто пригнуться, но она тоже предпочла ползти — чем дальше от ос, тем лучше. Заодно подробно разглядела, чем завален чердак: рассохшаяся лохань, проржавевший чугунок, старая одежда, обрезки досок, перевернутая, чтобы кошки в ней не гадили, колыбелька. У дальней стены, за фасолью, стопкой лежали вязанки свекольных перецветней[6], такие древние, что почти все семена с них осыпались и смешались с мышиным пометом. Выбрось три четверти здешнего «добра» — никто никогда не хватится.

Едва нашарив ногой вторую ступеньку, Рыска широко зевнула, споткнулась и чуть не скатилась с лестницы кубарем.

— Вот неумеха! — замахнулся кулаком Жар. — Чуть на голову мне не свалилась!

Девочка показала ему язык и скорей шмыгнула в кухню, надеясь, что при взрослых мальчишка не посмеет ее колотить.

Батраки уже успели позавтракать и уйти, оставив на столе гору мисок, ложек и закопченный горшок.

— Молока вон с хлебом возьмите. — Фесся ожесточенно вымешивала тесто для сырников, в печи гудело недавно разожженное пламя: когда хозяйские дети продерут глаза, угли как раз созреют и в них можно будет поставить сковороду на длинной ручке. — И живо за работу, мне свободный стол нужен!

Рыска, давясь, скорее сгрызла свой кусок и недоуменно уставилась на Жара: тот едва двигал челюстями, лениво прихлебывая из кружки.

— Ну куда ты спешишь? — сердито прошипел он, когда служанка зачем-то выскочила в сени. — Не убежит твоя посуда!

— Так сказали же…

— Если делать все, что скажут, с утра до вечера спины не разогнешь!

— Ох, Жар, ремень по тебе плачет, — посетовала из-за двери Фесся. — Дождешься — попрошу Цыку его утешить! Рыска у нас малышка послушная, старательная, а ты ее чему учишь, а?

Девочка зарделась: она уж и забыла, когда ее в последний раз хвалили, а тем более называли малышкой. На Фессю она теперь глядела со щенячьим обожанием.

— Чему-чему… Уму! — еще тише пробубнил мальчик, но под грозным взглядом вернувшейся служанки затолкал в рот остаток хлеба и начал складывать миски стопкой.

В четыре руки мытье посуды пошло быстро и весело. Жар не умел ни долго злиться, ни молчать, ни, увы, работать. Поэтому всячески изгалялся, чтобы хоть как-то разнообразить эту скукоту: не отчищал горшок сплошняком, а ногтем выцарапывал на пригоревшей каше затейливые узоры, осторожно клал вымытую тарелку на воду в ведре для ополаскивания, сверху блюдце, на него ставил кружку и так далее, пока вся «баржа» с бульканьем не тонула, заливая пол водой. Фесся переступала через лужу и ругалась, но Рыска уже поняла, что злится она не всерьез, просто для порядку. Тем более что стопка вымытой посуды уверенно росла.

А вот когда за дверью в хозяйскую половину послышались голоса, Жар сам бросил дурачиться.

— Муха с Коровой спорят, — прислушавшись, злорадно сообщил он.

— Что?!

— Ну, женка с женой, — пояснил мальчишка. — Сейчас еще орать начнут, покуда Сурка нет.

— А где он?

— Поля с батраками пошел глядеть, хорошо ли полило. Я еще с чердака видел, как они по междурядью пробирались.

Ссорились хозяйки по сущей ерунде, из-за полотенца: то ли жена нарочно его выпачкала, то ли женка забыла положить на лавку чистое. Им вторили тонкие голоса детей, на которых попеременно цыкали обе спорщицы.

— У них вечно так. — Вид у Жара был довольнющий, он под это дело даже три тарелки вытер. — Как проснутся, тут же и сцепятся. Корова главнее, зато на Мухе весь дом держится, и обе терпеть друг дружку не могут.

— А Сурок?

— Как когда. Но чаще обеим крапивы дает.

Дверь распахнулась. Дети быстро опустили глаза и принялись усердно скрести горшок, оставленный напоследок как самый гадкий. Женка постояла на пороге, отдышалась, заправила под платок выбившуюся волосину и принялась распоряжаться: ведро выплеснуть, пол вымыть, Фессе ставить сырники в печь, а Рыске сбегать в огород нарвать укропу.

Во дворе было непривычно свежо и сыро, с крыши еще покапывало, но утоптанная дорожка к воротам уже покрылась светлыми пятнами. Час-другой — и все просохнет. Рыска вприпрыжку — засиделась на месте, аж под коленками ноет! — обежала дом. Укроп нарочно никто не сажал, он рос самосевом, выжелтив цветами весь огород. Девочке даже заходить туда не пришлось: открыла калитку, нацелилась на ближайший стебель — и внезапно уловила краем глаза какое-то движение.

Пальцы сомкнулись мимо укропины.

На стене, вжавшись в щель между бревнами, сидела крыса. То ли вылезла из отдушины погреться на солнышке, то ли, напротив, собиралась поискать поживы на чердаке. Грязно-рыжая тварь так ловко сливалась с бревнами, что, не шевельни она хвостом, Рыска б нипочем ее не заметила.

Девочка попятилась. Горло словно стиснули изнутри, заперев крик в груди. Крыса не двигалась. Даже глядела как будто в другую сторону, — но Рыска знала, что тварь ее видит. Чувствовала на себе оценивающий, нечеловечески бесстрастный взгляд. «Ну, ты меня обнаружила. И что дальше?»

Когда запыхавшаяся девочка влетела в кухню, чуть не сбив с ног переступающего порог дедка, Жар все еще возился с полом, гоняя мутную воду туда-сюда — в надежде, что она протечет в щели между досками и тряпку не придется выкручивать.

— Где ж укроп-то? — непонимающе уставилась на помощницу Фесся.

Рыска растерянно разжала пустой кулак. На ладони остались глубокие лунки от ногтей. Ох, точно…

— По дороге съела, коза? — фыркнул дедок, присаживаясь на лавку.

— Там крыса, — жалко пискнула девочка, чувствуя себя полной дурой. — Я так испугалась…

— Какая еще крыса? — нахмурилась женка, разворачиваясь к девочке.

— На задней стене сидит! Большая такая, во! — Рыска торопливо отмерила ладонями солидный кус воздуха. — И сзади еще хвост!

— Лучше бы меня в огород послали, — обиженно проворчал Жар, убедившись, что лужа не собирается исчезать сама по себе.

— Чтобы ты вообще не вернулся? Нет уж! Работай у меня на виду, жулик. А ты, трусиха, марш обратно! Придумала — крыс бояться! Можно подумать, они тебя сож… — Женка осеклась. Наверное, история о Бывшем успела разлететься по всем хуторам и веске.

— Крыса — животная умная, — поддержал хозяйку дедок. — Если ее не обижать, первой нипочем не бросится. Разве что бешеная попадется или раненая. Помнится, проверял я давилки в сарае — а там темновато, да и глаза у меня уже не молодые. Вижу, возле одной тряпка какая-то лежит. Я руку протянул — а это крыса, хвост ей защемило. Ка-а-ак прыгнет мне на грудь! Хорошо, кобель рядом крутился, сбил ее на землю, жамкнул пастью — только пискнуть и успела. А пес через три дня сдох. Саший ее знает, то ли больная оказалась, то ли прокляла по-своему…

— Молчал бы лучше, старый пень! — Женка сплюнула в ладонь и вытерла ее о передник, суеверно отгоняя беду. — Намелет вечно всякой дряни, как только жернов-то не треснет!

Рыска продолжала столбом стоять посреди кухни. А если б она не заметила крысу? Нагнулась за укропом, а та ей со стены на спину?!

— Крыс у нас что-то и впрямь многовато развелось, — пожаловалась Фесся. — По утрам из свиных корыт по нескольку штук выбегает.

— Только не говори, что ты их тоже боишься, — презрительно фыркнула женка.

— Придумали тоже, — обиделась служанка. — Не боюсь, но противные же! И потом, говорят, они перед войной плодятся. Как бы не случилось чего…

— Тю, это еще не много, — с превосходством очевидца протянул дедок. — Вот после нее… Мы, помнится, с голодухи петелькой их ловили и ели. Ничего, съедобные. Если в меду пожарить, так и вовсе тсарское кушанье.

Фесся чуть не уронила сковороду с сырниками, белые лепешки сползли к одному краю и покривились.

— Ладно, поболтали, и хватит! — осадила всех Муха, видя, что иначе толку не будет. — Брысь за укропом! И если опять с пустыми руками вернешься, я тебя так хворостиной отделаю, что к крысам плакаться побежишь!

— Полено возьми, — посоветовал Жар, сам подавая Рыске увесистый березовый чурбачок. — И швырни в нее что есть силы!

К калитке девочка плелась на негнущихся ногах. Но полено не пригодилось — стена опустела. Зато в огороде было пестрым-пестро от курей, набившихся в обычно запретные угодья. Страх, что хозяева заметят эдакое непотребство, пересилил робость, и девочка с воинственным воплем ринулась на грядки, потрясая поленом. Впечатлился даже петух, несомненный зачинщик разбоя. Шумна хлопая крыльями, он с орлиным клекотом перепорхнул через колья, а не столь летучие куры долго метались вдоль ограды, с испугу не замечая распахнутую калитку. Но в конце концов удалось вытурить и их.

Нащипав пушистых пахучих листочков, девочка напоследок боязливо оглянулась на стену. В отдушине как будто что-то шевелилось, однако хвост там, осы или колышущийся шмат паутины, было не разобрать.

На кухню Рыска опять влетела стрижом, но уже с добычей.

— Ну что? — жадно уставился на нее Жар. — Попала?

Девочка помотала головой:

— Она удрала куда-то.

— А что ж там тогда бухнуло? — удивился мальчик.

— Где?

— Да на чердаке. Я думал, это ты поленом.

Рыска снова почувствовала, как к горлу подкатывает желчно-горький комок страха. Крыса все-таки лезла вверх.

— Видать, кошка, — решила Фесся, придирчиво изучая мокрый горшок. — Вы б там пошарили, поискали гнездо. Рыжая вчера где-то окотилась, надо одного пошустрее выбрать, а остальных утопить.

— Так я пойду поищу? — обрадованно вскинулся Жар.

Служанка молча вручила ему здоровенную морковину и нож для чистки.

Погода испортилась только через девять дней, когда весчане снова начали тревожно поглядывать на вянущую ботву, а закатное солнце тонуло в дыму от горящих на западе лесов. Затяжной, на неделю, дождь их погасил, но вернуть к жизни не смог. Проезжие люди рассказывали, что можно лучину[9] идти по пепелищу — и не увидеть ни одного зеленого листка. Зверье частью откочевало, частью погибло в огне, и в черных скелетах лесов бродили только волчьи стаи, выкапывая из углей обгорелые туши. Скоро всех подберут и за людей примутся, пророчили старики. Их бранили, высмеивали, однако двери на ночь запирали накрепко, по три раза перепроверять бегали.

Но в Приболотье, сумевшее перехватить глоток воды посреди засухи, тучи успели вовремя. Голова петухом выхаживал по веске: вот, если б не послушались меня, не уплатили путнику — до весны б крысиный хвост сосали! А теперь — вона как! Будто на закваске прет! Репа уже с кулак, свекла листья над междурядьями сомкнула, яблони ветки опустили — столько на них зреет! Правда, радость головы несколько омрачало то, что туча краем зацепила нижнереченцев, полив их огороды совершенно бесплатно. «Зато Калинкин сад у вас таки осыпался!» — мстительно напоминал он всякий раз, когда соседи начинали дразниться.

Приболотские же посевы словно торопились нагнать упущенное. Если Саший снова не подгадит, хватит и осенний пир справить, и закрома доверху засыпать, и на продажу останется. Да по такой цене, что Сурок аж облизывался, разминая в пальцах сорванный на пробу колосок. В округе-то дела шли намного хуже. Жители Приболотья и впрямь спохватились первыми: вызванный ими путник подманил к веске единственную, как костяку в супе, грозовую тучу на сто вешек окрест. То есть шарь потом в горшке половником, не шарь, а все равно пустые щи хлебать придется.

Росло и осиное гнездо на чердаке. Осы неустанно обертывали его новыми слоями серой жеваной бумаги, начиняя ее сотами. Теперь гудение слышалось от входа, а днем на чердак лучше было вообще не заглядывать. Даже Жар перестал поддразнивать трусливую подружку: успешно проползти под гнездом удавалось все реже. Старые осы с истертыми крыльями доживали век на полу, с предсмертной яростью впиваясь в голые коленки и ладоши. Жар только ругался и почесывался, у Рыски же взбухал огромный, горячий, долго не проходящий желвак. Поэтому мальчишка благородно полз первым, за что и страдал.

Рыска пожаловалась на ос Цыке, но батрак, спешивший на пастбище, только отмахнулся. Мол, отдерите его ночью да выкиньте в окошко, делов-то. Ага, а если уронишь впотьмах? Или вдруг оно пристало накрепко? Пока будешь возиться… Да и не пролезет оно уже в отдушину, это к двери тащить надо, по лестнице и через сени.

— Поджечь бы его, — с мечтательной злостью сказал Жар, поутру разглядывая гнездо с тюфяка. — Так ведь кругом труха, весь чердак займется.

— А если кипятком окатить? — предложила Рыска, вспомнив, как отец гонял ос из сарая. Там, правда, гнездо снаружи висело, на стене. Удобно: плеснул и убегай.

— Тут целое ведро нужно… Да и не прошпарит оно насквозь, только сверху намочит. Вон сколько накрутили, целая крепость! Придется осени ждать, покуда сами не разлетятся.

Но в саду только-только начали краснеть вишни, и до осени гнездо грозило переплюнуть пчелиный улей.

— Ну сколько мне вас ждать-то?! — Фесся стукнула в потолок уже третий раз — похоже, кочергой. Осы тоже встрепенулись и загудели громче, сердитей.

— Идем, идем, — нехотя откликнулся Жар. — Щас… сапоги надену.

— Шубу бобровую не забудь, бездельник! — еще больше рассердилась служанка. Пол был тонким и пропускал все громче шепота.

Жар, не отвечая, вытащил из-под тюфяка два здоровенных, истоптанных и покоробившихся сапога, найденных в чердачном соре, надел их на руки и пополз к лестнице, по пути мстительно давя замеченных ос. Рыска — следом, по расчищенному.

В сенях вкусно пахло упаренной картошкой в кожуре, остывающей в длинном глубоком корыте. Дедок как раз нацелился на нее толокушкой, отвернулся только к мешку с отрубями, подсыпать в мешанку ковшик для сытности. Жар, вроде бы равнодушно проходивший мимо, внезапно наклонился вбок — цоп одну, цоп другую, куда спрятал — непонятно! Рыска сглотнула слюну, но следовать его примеру не отважилась.

— Доброе утро, дедушка!

— Доброе, доброе, — благодушно откликнулся тот. — Картошечки не хочешь? Покуда свиньям не истолок.

Рыска захихикала, косясь на Жара. Тот смущенно почесал макушку и шепнул:

— Зато так веселее!

— Спасибо, дедушка! — Девочка поскакала дальше, открыто перебрасывая с ладони на ладонь большую шишковатую картофелину. Жар страдальчески морщился: ворованное припекало живот, но бросить уже нельзя, заметят.

— Мам, кухонный дед опять свиную картошку раздает! — донесся с улицы капризный голосок Диши, младшей Сурковой дочери. Увидела в распахнутую дверь, зараза глазастая!

— Да ладно тебе, — одернул ее брат, толстый и конопатый Пасилка. (Чего это на него нашло, удивилась Рыска — обычно сурчонок шпынял слуг почище отца). — Она ж свиньям и досталась.

Жар стиснул кулаки. На себя бы в лужу посмотрел! Рожа сальная, волосы редкие, нос приплюснутый, уши лопухами. Ко всему прочему хозяйский сынок был отчаянно труслив и по-мужски честно, где-нибудь за амбаром, мериться силами не желал. Предпочитал свысока покрикивать, а чуть что — жаловаться папочке.

— Что это из тебя сыпется? — изумилась Фесся.

Мальчик, опомнившись, кинулся подбирать картошины, раскатившиеся в разные стоны.

— Дедушка угостил, — отчаянно покраснев, соврала Рыска.

Служанка, прекрасно все поняв, тяжко вздохнула. Ей-то картошки для ребенка было не жалко, но вороватость Жара начинала всерьез тревожить Фессю. Вроде ж добрый мальчик, не жадный, а мимо плохо лежащего пройти не может.

— Поди верни и извинись, — велела девушка.

— Да ла-а-адно, — заныл Жар, — не обеднеют свиньи от двух картох…

— Или я сама ему скажу. А заодно Мухе.

Мальчишка злобно на нее зыркнул, ссутулился и вышел. Рыска дернулась было за ним, но Фесся укоризненно погрозила пальцем: сам нашкодил, сам пусть и ответ держит.

— Замешай-ка лучше тесто для оладок. — Служанка поставила на стол глубокую миску и плеснула в нее утреннего, еще теплого молока.

Девочка огорченно прикусила губу, но послушно влезла на лавку.

Рыска прижилась на хуторе. Робкую худенькую девочку втайне жалели и норовили подсунуть работу полегче, а кусок послаще. Когда за месяц ни отец, ни мать даже не пришли ее навестить (к Жару и то тетка с гостинцами приезжала, горько плакала, гладя по голове и называя «сиротинушкой», — но забрать обратно не предлагала), Фесся окончательно взяла Рыску под свое покровительство. Теперь девочка не горбатилась от темна до темна, а получала задание на день и, если справлялась раньше, шла гулять. Или — гораздо чаще — на помощь ленивому другу, который две лучины нес ведро от колодца, лишь бы его не припрягли к чему-нибудь еще. Но потом Жар устыдился и подтянулся, даже состязаться с подружкой стал: кто раньше освободится.

— А почему сурча… хозяйские дети так рано встали? — спросила Рыска, старательно растирая мучные комочки.

— Угу, и в таком «хорошем» настроении, — буркнул Жар. Из сеней он вернулся красный и потный, по-прежнему сжимая в руке злополучную покражу: дедок, тронутый «раскаянием» негодника, беззлобно его пожурил и сказал оставить картошины себе. Другое дело, что вряд ли они теперь в горло полезут…

— Хозяева в город едут, — объяснила Фесся. — С ночевкой, к теще на день рождения. Детей с собой берут.

Рыска с Жаром многозначительно переглянулись. Нет хозяев — вдвое меньше посуды, втрое меньше готовки: они ж простой кашей не обойдутся, им фаршированного карпа подавай или там ворону с морковкой. Батраки без Сурка тоже рукава спустят, к ночи удерут в веску к подружкам и пиву. Тишь да гладь на хуторе настанет, гуляй — не хочу!

— Женка тут остается, — слегка омрачила их радость Фесся. — И собралась большую стирку затевать.

Это детей как раз не огорчило: до речки далеко, корзины с бельем повезут на телеге, ну и прачки заодно сядут. Будет шумно и весело, а потом можно искупаться и наловить раков. Дай Богиня здоровья Сурковой теще!

— Эй, ты куда? — возмущенно крикнула служанка.

— Живот прихватило! — Жар запоздало придержал его рукой, но вместо нужника полез на чердак — в тот угол, где лежали обросшие пылью поленья, а еще самодельные верши. — Ой! Ай! Мамочка!

Рыска чуть не опрокинула миску, вскакивая из-за стола. Первое, что пришло ей на ум, — крыса. С убийства котенка она не показывалась и на спящих детей не покушалась, но шебуршать не перестала, частенько оставляя на тюфяках коричневые «семечки». Жар уверял, что она просто любопытничает, но девочка неизменно вздрагивала от страха и омерзения, обнаружив в постели очередное «послание».

Перепугалась и Фесся, выбежавшая в сени вслед за девочкой. Но Жар уже спускался сам, как-то странно подергиваясь, почесываясь и ругаясь сквозь зубы.

— Полегчало? — ехидно спросила служанка.

— Угу. — Мальчик, поморщившись, выдернул из щеки черную щепку жала. — А чего? Пчелами ж ломоту в спине лечат.

— Так пчел к спине и прикладывают. Надо было штаны спустить и к гнезду задом повернуться, а то пока еще от лица до попы дойдет!

— Смейтесь, смейтесь, — проворчал Жар, сердито косясь на предательски фыркающую подругу. — А я это гадство над головой больше терпеть не собираюсь!

Мальчишка обвел сени глазами, но что заставило их торжествующе просиять, Рыска не поняла.

Утро выдалось раннее, ясное, и Рыска проснулась до стука в потолок. Немножко полежала, прикидывая, долго ли еще до побудки, но потом сообразила, что Жара рядом нет. Девочка села, потянулась. Подпертый досками горшок стоял на месте и так злобно гудел, будто в нем варилось колдовское зелье.

Рыска выглянула из окошка, сонно щурясь на затянутый утренним туманом огород и пытаясь разобрать, кто из дворовых псов бродит по клубничной грядке — Репейка или ее сын Брех, уже переросший старую суку на голову, но такой бестолковый, словно этой самой головы у него вообще не было. На ночь собак спускали с цепей, и пес вечно норовил перемахнуть через забор и порыться в кротовьих кучах среди грядок. После чего кучи от грядок уже не отличались, а кроты и женка были очень недовольны.

Рыска призывно свистнула, надеясь, что Брех струхнет и вернется в будку. Тот действительно так и взвился… на задние лапы. Замотал головой, заполошно осматриваясь. Жар! Он-то там что делает? Проще Сашия из бездорожья вызвать, чем этого лентяя на прополку загнать, да еще в такую рань.

Мальчик заметил подругу, сердито погрозил ей, но из огорода все равно вылез. Прокрался вдоль стеночки к двери, воровато придерживая завернутую на животе рубашку.

— Ты что, Муха же нас убьет! — ужаснулась Рыска, когда Жар торжественно высыпая добычу на покрывало. Женка каждый вечер пересчитывала спелые ягоды и грозно обещала, что, если с утра будет хоть на одну меньше, — порки не миновать.

— Так ведь про белые она ничего не говорила, — рассудительно заметил воришка. — А они тоже вкусные, сла-а-аденькие…

— Краденое сладким не бывает!

— Ну, фначит, буфу дафитфя гойкими. — Мальчик запихнул в рот сразу две клубничины, только-только начавшие розоветь с одного бока. — Умм…

Девочка нехотя попробовала одну ягоду. Твердая и кислая, немножко похожа на сливу. Лучше бы в лес за черникой сбегали.

— Столько добра перепортил, она ж могла еще вдвое вырасти, — упрекнула Рыска друга.

— Ага, и достаться Пасилке с сестрами! Ну уж нет, — хорохорился Жар, скрывая досаду: он-то хотел порадовать подружку.

— Слышишь? — внезапно насторожилась девочка.

— Что?

— Бубенцы звенят! Кажется, хозяева возвращаются!

— Шутишь?! — не поверил друг. — Они ж только к ужину собирались, до города-то десять лучин пути. Что они, по темноте ехали?

Конец спору положил громкий стук в ворота и незнакомый встревоженный голос:

— Эй, хозяева, отворяйте! У нас тут человек помирает, помощь нужна!

Дети кинулись к лестнице. Растолкать храпящих в каморе батраков оказалось делом непростым: Жар слышал, как они возвращались уже после первых петухов[10], дурацки хохоча и спотыкаясь. Одно место вообще пустовало.

Когда толпа взъерошенных, злых мужчин вывалилась из сеней, у ворот уже стояли Фесся и дедок, ругаясь с незваными гостями.

— Да вы кто такие будете-то?

— Люди, разве не видно?!

— Люди разные бывают!

— Да свои мы, свои! В Копытье живем, поросят в город на продажу возили!

— Давай туда! — Жар схватил подругу за руку и потащил в противоположную сторону, к сараям. С колоды на низенький курятник, с курятника на крышу свинарника, а оттуда видно, что делается и но эту сторону забора, и по ту.

Перед все еще запертыми воротами стояла телега-двупряжка, но меж оглобель почему-то была только одна корова, неловко вывернувшая шею из-за перекошенной упряжи. Гостей оказалось трое: рослые усатые мужики в пыльной потрепанной одежде. У одного из носков лаптей выглядывали пальцы с черными ногтями, другой кутался в наброшенную на плечи дерюгу. На телеге лежало что-то длинное и неподвижное.

Пришельцы раздраженно уверяли, что они не разбойники. Батраки не сомневались, что разбойники именно это бы и говорили.

— Езжайте вон дальше по дороге, там веска будет!

— А ежели наш друг вот-вот помрет?!

— Нам труп в доме тоже не нужен! Пустишь во двор какую-нибудь холеру, сам потом месяц не отмоешься!

— Да где ж он холерный — раненый! На нас самих возле яра разбойники напали, всю выручку отняли. Шанек отдавать не хотел, так они его ножиком…

— Тетя Фесся! — неожиданно подала голосок Рыска. — Пустите их, пожалуйста! Они правду говорят.

— Ты что, их знаешь? — удивился Жар.

— Нет… но знаю, что не врут! — Девочка змейкой соскользнула с крыши и побежала к воротам.

Батраки вняли не то детскому гласу, не то совести и ворота таки открыли. Гости окриками и пинками (скорей, пока хозяева не передумали!) заставили усталую корову тронуться с места и затащить телегу во двор. Убедившись, что на ней действительно лежит раненый человек, а не куча мечей под тряпьем, хуторяне подобрели. Фесся побежала будить Муху, дедок, вроде как знавший толк во врачевании, послал детей за теплой водой и чистой ветошью.

Копытинцы расселись на песочке под стеной дома, не веря, что их мытарства остались позади. Батраки вынесли им остатки вчерашней гулянки: полкувшина крепкого, на меду и грибах, кваса, несколько кусков хлеба и копченую баранью ребрину. Гости жадно набросились на угощение, охотно отвечая на расспросы:

— Ага, на вчерашней ярмарке. По сребру ушли, они у нас хорошие были, подрощенные. Себе бы оставили, да побоялись, что не прокормим: неурожай же, лучше до весны на картошке просидеть, чем неделю мясцом побаловаться, а потом зубы на полку. Чего в городе не заночевали? Так в кормильне становиться дорого, с приличных улиц стража гоняет, а в трущобах боязно. Мы, как расторговались, сразу домой и поехали. Разложили лагерь возле Ледышкина яра, только каша сварилась — выходят из кустов. Мол, отдавайте кошели, добрые люди, — пришли люди злые…

— А много их было? — с тревогой спросила Муха. До яра всего-то семь вешек, если там разбойники завелись, могут и сюда добраться.

— Человек восемь. Может, еще кто-то за деревьями прятался, Саший их знает.

— Беглые каторжане, бывшие тсецы или просто шваль с оружием? — деловито уточнил здоровяк-бородач, в прошлом и сам посидевший, и послуживший в тсарском войске, и помахавший мечами на свой наемный риск.

— Какое там оружие! — горько сплюнул ограбленный. — Босота с дубинами и ножами, у одного только сабля была, еще с войны, видать: трофейная, саврянская, и держал ее как ту же дубину. Сами трусили, кабы нас побольше было… Шанек узнал одного, по имени к нему обратился…

— Я его тоже потом вспомнил, — поддержал другой гость. — Это ж скорняк из Малых Лодок.

— Точно! — хлопнул по колену приятель. — Щетиной только зарос, как вепрь, и на левую ногу охромел. А я — то еще думаю: вроде голос знакомый… Надрывно застонал раненый, которого переворачивали на здоровый бок. Люди примолкли, прислушались. Дедок что-то там ворковал, уговаривал. Фесся помогала, поливала водой из ковшика, осторожно отдирала присохшую к ране тряпку.

— А Малые Лодки-то сгорели, — шепотом напомнил третий, самый несловоохотливый копытинец.

— Да ты что?! — изумилась женка, — А мы и не слыхали…

— Сгорели-сгорели, дочиста. Под утро полыхнули, когда все спали. Видать, за день солома на солнце прожарилась и тлеть начала. Ну а там искра за искрой… Ни одного дома не осталось, изгородь и та обуглилась. Половина народу в дыму задохнулась, даже проснуться не успели. Особенно дети и старики.

— И давно это было?

— Да уж с месяц назад, когда самая сушь стояла.

— Накануне Кайнова дня, — уверенно добавил второй. — Я, помнится, еще подумал: вот те лето начинается…

Батраки молча — кто с ужасом, кто с черным торжеством — переглянулись. Именно в ночь перед Кайновым, первым летним днем, над хутором шел купленный у путника ливень. Мог ли он потушить Малые Лодки? И не полыхнуло бы взамен Приболотье? Или сгорели бы обе вески, а дождь спас от пожара лес, кто знает?

— Людей грабить — все равно не выход, — нарушил тишину Цыка. — Мог бы, как мы, в батраки наняться.

— Так он же хромой.

— Ну, поискал бы работу в городе, те же шкуры скоблить.

— Там своей бедноты хватает, на улицах в два ряда милостыню просят.

— Вы чего, вора и душегуба защищаете? — удивился парень.

— Не защищаем, а понимаем, — насупился копытинец. — У меня самого дома жена и трое детей, как к ним на глаза без поросят и денег показаться — ума не приложу.

— Но-но, — возмутился бородач. — Только посмейте наш хутор ограбить!

Все невесело рассмеялись и сменили тему. Но выбросить ее из головы так и не смогли.

Смешки смешками, а слух, что на хуторе появилась видунья, быстро расползся по округе.

— Ну, чего вам всем надыть? — для порядка ворчал дедок, отпирая ворота (Цыка чаще гнал незваных гостей, грозя спустить псов). — Сходили б к настоящему путнику либо к гадалке в стойбище, чего к девчонке-то прицепились? А ежели она ошибется? Неученая же! Будете потом плеваться да проклинать ни за что.

— Ни-ни, что ты, родненький! — смущенно шелестела в ответ очередная бабенка. — Мне путник и не нужен, я только того, совета спрошу… а дальше уж своим умом.

Звали Рыску. Девочка жутко смущалась, краснела и комкала край передника, упрямо глядя в землю, пока гостья излагала дело. Истории были разные: и смешные, и страшные, и глупые. Кто-то обходился несколькими фразами и задавал четкий вопрос, другие долго ходили вокруг да около, мялись, сами себе перечили — тут речь чаще всего шла о делах сердечных, и, похоже, женщинам больше хотелось выговориться, чем получить ответ. В конце гостья сбивчиво благодарила, совала «видунье» узелок с каким-нибудь лакомством, яблоко или мелкую денежку, неловко гладила девочку по голове и исчезала, пока хозяева не заметили.

Рыска сердито встряхивала косичками — ладони почти у всех гостей были потными и трясущимися — и с облегчением возвращалась к работе, чувствуя себя обманщицей. Ну откуда ей, в самом деле, знать, выходить ли вдове замуж за работящего пьяницу из соседней вески? Где лучше сохранятся этой зимой тыквы — на чердаке или на сеновале? Из меняет ли муж толстой некрасивой тетке, или это просто ее страхи? Девочка честно пыталась прислушаться к внутреннему голосу, но ничегошеньки не слышала. Приходилось отдуваться самой, отвечая что первым в голову придет.

Поток просителей, как ни странно, ширился. Сам Сурок несколько раз вызывал Рыску к себе и указывал на стол, где было разложено несколько свернутых квадратиками записок. Девочка обреченно тыкала пальцем в любую, после чего хозяин либо довольно ухмылялся, либо мрачнел и отсылал племянницу вон. Угадывала или нет, никогда не говорил.

— Дают — бери, глупышка! — убеждал Жар, щелкая дареные орехи или хрустя яблоком. — С дурака грех не взять, если сам дает!

Но Рыске «нечестные» гостинцы в горло не лезли. Монетки она прятала под тюфяком и ни разу даже не проверила, на месте ли они.

Куда больше девочку радовал другой внезапно открывшийся талант. Теперь ее не только не отсылали спать по окончании ужина, а, напротив, приваживали и улещивали. Девочка оказалась изумительной рассказчицей. У нее даже голос менялся, становясь бархатистым, прочувственным, с головой окунающим в байку. Особенно Рыске удавались сказки — не детские, про зайчиков да лисичек, а длинные, страшные, но непременно с хорошим концом. Воображение у нее было такое, что из оброненной батраком фразы вроде «ох и славна трава по ту сторону оврага, вот кабы коровы летать умели» девочка могла с лету сочинить историю, где и коровы летали, и кошки доились, и прекрасный воин, потрясая волшебной кочергой, мчался по облакам на верном скакуне навстречу треххвостой жабоптице.

Вначале Рыскиными слушателями были Жар, Фесся да дедок, потом к ним постепенно присоединились доярки, а за ними и батраки. Даже скептичный, вечно хмурый Цыка один раз остановился в дверях, послушал, хмыкнул: «Вот уж врушка искусная!», но задержался у косяка, пока сказка не окончилась. А как все хохотали, когда дверь ударила по лбу подслушивающему Пасилке! Тот, правда, вопил, что случайно проходил мимо и вообще «все папе расскажет», однако позориться перед Сурком не стал.

Вечера тем временем становились все длиннее, темнее и холоднее. В преддверии урожая Сурок взял двух новых работников, благо по дороге мимо хутора нескончаемой чередой тянулись разоренные засухой пахари. Все они надеялись найти работу в городе, однако с готовностью брались за что угодно, нанимаясь за бесценок, а то и вовсе за еду. Попадались и лихие люди, но от крупных шаек Богиня пока миловала, а с тремя-четырьмя удавалось справиться своими силами. Про банду из Ледышкина яра больше не слышали — то ли откочевала куда, то ли развалилась, а может, попыталась заглотнуть кусок не по горлу и пала под клинками путников.

После одной из шумных осенних свадеб голова Приболотья завернул к Сурку на кружку пивка — судя по тому, что прижимистый хуторянин сам его пригласил, кружка была далеко не первой.

— Таки влепит нам тсарь год Крысы, — уныло сообщил голова, глядя, как Фесся управляется с большим запотевшим кувшином.

— После Пустополья же объявляют, — лениво возразил Сурок.

— Да и так все ясно. — Мужик осторожно пригубил. Пиво у богатого соседа было не чета свадебному: крепкое, душистое, даже пена вкусная. — Ты сколько снопов с рядка снял? Три? Брешешь, на общинном и то по два с половиной было! А в Калинах и четверти не вышло. Это на нижней пашне, где даже гнилое зерно всходило! А на верхнюю жнецов вовсе не засылали — незачем.

— Ну мало ли… Ринтар-то большой, на севере, может, и уродило, — без особой уверенности предположил хуторянин.

— Зато на юге подчистую выгорело. Не-е-ет, кум, не отвертимся. — Голова подпер щеку ладонью и пьяненько шмыгнул носом. — С урожайных земель — двойной налог, с пустых — половинный. И весь наш доход — в тсарскую казну…

— А ты будто так про два с половиной наместнику и отписал? — хмыкнул Сурок.

— Тьфу на тебя! Ну поставил чуть побольше, чем у соседей… Если донесут, отбрешусь: мол, удалась полоска с краю, а прохожие и обзавидовались.

— Так чего тогда ноешь? — Хуторянин зажевал пиво свежей колбаской, голова тоже потянулся к блюду. Шутка ли — первый год Крысы за десять лет! Последний случился, когда проклятые савряне пожгли вески и потравили поля к востоку от столицы и зимой от голода перемерло больше народу, чем в битвах.

— Ну мало ли… Боязно. Как пить дать, — голова отхлебнул, — болезни по весне начнутся. А мы у самых болот, тут вся дрянь по реке приходит да оседает.

— Боязно, боязно… Вот когда начнется, тогда и будешь плакаться.

— А в прошлый раз, помнишь? К берегам подходить боялись, трупы в камышах качало!

— Сравнил послевоенщину с простой засухой!

Но подвыпившему голове так хотелось одержать верх в споре, что он бездумно ляпнул:

— А с чего ты взял, что в этот раз без войны обойдется?

Сурок аж поперхнулся.

— Ты что, друг, ошалел? — выдохнул он, едва откашлявшись. — С кем нам воевать-то?

Рыска с Жаром, затаив дыхание, подслушивали у приоткрытой двери; Фесся уже один раз об них споткнулась и шепотом обругала.

— Да все с ней, с Саврией! У них-то нынче тоже неурожай. Народ голодный, злой, а мирный договор как раз этой зимой истекает.

— Продлят! Что они, дураки — в год Крысы воевать? А обозы как снаряжать? Корой да шишками? — все больше распалялся и багровел хуторчанин. — И на кой мы им сдались, такие же нищие? Победят — еще и нас кормить придется!

— Тю, кормить… Вырежут под корень — и вся недолга! — Голова выразительно чиркнул ладонью по горлу.

— Тьфу на тебя! — Сурок решительно переставил кувшин на свою сторону стола. — Кажись, хватит тебе подливать, несешь уже абы что.

Угроза была куда страшней какой-то там войны, и голова мигом перевел разговор на вдовицу Митрону, к которой, кажись, кто-то в последнее время шастает, ишь расцвела…

Рыска же сидела, еле дыша и судорожно стискивая руку друга. Савряне представлялись девочке чудищами страшнее сказочных жабоптиц — тех хоть убить можно или вообще в тсаревичей переколдовать. А с саврянским нашествием вся тсарская рать ничего поделать не смогла, до самой столицы дошли, гады. Еле их отбросить сумели и обратно в логово загнать. Теперь вот перемирие, но до сих пор мало кто может глянуть в Рыскины глаза и не вздрогнуть.

Так Рыска и выросла с уверенностью, что есть люди, а есть савряне. Хотя однажды видела саврянскую семью, проезжавшую через веску на ярмарку: отец, мать и двое детей. Они с любопытством осматривались по сторонам, смеялись, разговаривали, будто у себя дома. Напились из колодца, к венцу которого, по рассказам стариков, в войну прибили копьем тогдашнего голову, и он умирал на нем несколько лучин. Вон щербина в бревне до сих пор видна… Чуждые острые черты лица, желтые глаза, непонятная речь с гортанным акцентом, бесцветные, непотребно длинные волосы — такие, говорят, отрастают у покойников в гробах. Брр, какие уроды! Мужчина заметил Рыску, нахмурился и что-то сказал жене. Саврянка тоже уставилась на девочку, и та, не выдержав, задала стрекача. Как лавочник может продавать им пироги с черникой? Зачем баба Шула указала им дорогу до города, а не в топь? Почему тсарь вообще пускает их на ринтарскую землю?!

На выезде из вески мальчишки закидали телегу паданками, и Рыска единственный раз в жизни присоединилась к свистящей и улюлюкающей своре. Потом, конечно, всем от родителей влетело, но как-то неубедительно.

А если савряне заявятся сюда не гостями, а врагами…

— Ну пойдем же! — Жар дернул Рыску за рукав — похоже, не в первый раз.

— Куда? — опомнилась девочка.

— Со стога кататься!

— Ой! — Война и савряне мигом вылетели у Рыски из головы. Друг подбивал ее на ночную вылазку уже три дня, но робкая девочка все мялась и отнекивалась. — А ты уверен, что нас не заругают?

— Пусть вначале поймают, — бесшабашно отмахнулся Жар. Рыска, напротив, надулась и попыталась высвободиться, но мальчишка уверенно добавил: — Да ну, это ж общинный. Даже если разворошим немножко, через недельку-другую все равно по домам растащат, загнить не успеет.

— Чего вы тут засели, как кошки под воронятней? — не выдержала Фесся, снова чуть не треснув Рыску дверью по лбу. — Подите лучше пол помойте, если делать нечего!

— Да он небось чистый еще! — Жара с порога словно ветром сдуло.

— Теть Фессь, мы погуляем немножко! — только и успела пискнуть уволакиваемая им Рыска.

— Куда вас на ночь глядя поне… — Служанка устало махнула рукой: в кухне уже никого не было.

Назавтра, чуть свет, молец заявился на хутор. Обычно просители мялись перед воротами, пока Сурок соизволит подняться, откушать и обойти хозяйство, но священнослужитель так настырно долбил в них костлявым кулаком и грозил Цыке завязать узлом дорогу (с помощью Богини, разумеется, а не каких-то там путников), что батрак струхнул и впустил.

Жар, завидев гостя, все бросил и вылетел из сеней, как застигнутый в них поросенок.

— Чего это с ним? — изумленно спросила Фесся у сжавшейся над тарелкой Рыски, но тут молец переступил порог, и началось.

— … Богохульники, сквернавцы, — гремел он, не поздоровавшись. — Пригрели у себя крысиную порчу!

Пока Рыска жила в веске, молец относился к девочке по-доброму, с сочувствием. Даже Колая совестил, в свое время не дав взять грех на душу: мол, от кого бы дитя ни зачато, а все одно святое Хольгино творение. Тем более — девочка, а к ним Богиня благоволит.

Видунов же молец терпеть не мог. Не так, конечно, как путников, но хорошенько окурить их жженой осокой и заставить недельку отстоять на коленях в молельне не помешало бы. А то повадились — Богине через плечо заглядывать! Эдак скоро под одеяло залезут…

Молец некстати вспомнил пышные Хольгины формы и поспешно провел ладонью по лицу, смахивая грех.

— Вы глаз-то бесстыжих не отводите — на всем хуторе сия вина лежит! В молельне неделями не показываетесь, вместо Богини к девчонке сопливой за советами бегаете, вот она и распустилась, напрочь стыд потеряла! Сам тсарь ей не указ — все разорила, надругалась…

В чем, собственно, дело, хуторчане поняли только через четверть лучины, когда на шум в кухне собрались уже все домочадцы, включая Сурка с женами. А то можно было подумать, что Рыска вчистую развалила тсарский дворец, подбив на сие злодейство и без того Сашием за руку пожатого[12] мальчишку.

Если б жаловаться на детей пришел голова, все обернулось бы иначе. Но молец больше напирал на глумление над верой, чем над стогом, и это вывело Сурка из себя.

— Ты, сморчок в рясе, — рявкнул он, — кончай мне тут горчицу на темя сыпать! Неизвестно еще, кто Богине больше люб: видуны, коих она даром наделила, либо ты со своим чадом молельным. Лучше б дождь у нее вовремя выпросил!

— Богиня сама решает, кому дожди ниспосылать! — уже не столь уверенно (Сурок был вдвое шире его в плечах) вякнул молец. — Значит, не заслужили вы ее милостей, грешники!

— А-а-ах я грешник?! — быком выдохнул хуторчанин, у мольца аж остатки волос на темени зашевелились. — А кто тебе весной два сребра на новое крыльцо давал?! Кто статуй Хольгин в городе заказывал, когда прошлый, на тебя день и ночь глядючи, пополам треснул?

— Деньгами не купить Дома посмертного! — совсем уж тоненько заблажил молец, пятясь к двери.

— Тогда больше не буду и тратиться! — наступая, рыкнул хуторчанин, и мольца вынесло из дому резвее, чем Жара.

Батраки, не скрывая ухмылок, глядели, как хольгопоклонник, озираясь, словно побитая собака, просеменил по двору и нырнул в ворота, заключительно плюнув на порог.

Сурок, отдуваясь, повернулся к столпившимся домочадцам.

— Мальчишку — выпороть, — велел он, безошибочно угадав зачинщика. — Девчонку в угол на горох, а потом за крупу засадить, что в мешке зачервивела. И покуда не переберет, никакой еды! Да пусть сходит завтра в молельню к этому блаженному, пяток медек отнесет и покается. А то ж не отстанет, роготун бородатый, начнет в проповедях хулу на хутор вворачивать!

Вопреки всем «знающим людям», приметам и кликушам остаток года Крысы прошел для Ринтара на удивление неплохо. Впроголодь, конечно, и половину скота пришлось прирезать, а остальному скормить почти всю солому с крыш, но хоть мор не прокатился. Вместо войны саврянские послы привезли новую мирную грамоту, и ринтарский тсарь без задержки ее подписал. Зима побаловала высокими снегами — они же вешние воды, щедро напоившие землю. До новой травы в Приболотье дожили все. Кое-кто из вредных старух попытался объявить дурным знаком уже и это, но весенний посев опять-таки прошел без помех, а там отсчет времени начался заново. «Что год грядущий нам готовит?» — бегали девки гадать на болото, считать поганки в кругах. Если на четыре кучки поровну раскладываются, значит, можно на год Овцы надеяться. Самый тихий и спокойный, всего в достатке. На восемь — еще лучше! Год Коровы. Закрома полнехоньки, скотина здорова, детишки почти в каждой избе родятся; после Пустополья тсарь праздник объявит, в городах монеты разбрасывать будут и кормить бесплатно. Всего на две — так-сяк, год Собаки. С кости на кость перебиваться будешь, но жить все-таки можно. На три кучки — год Жабы, на пять — Рыбы, на семь — Вороны, его после мора объявляют. А вот если, как ты их, проклятых, ни раскладывай — не сходится, пиши пропало: Крыса. Все плохо и дальше еще хуже будет.

Поганки расходились во мнении, но мимо второго года Крысы кряду, к счастью, пронесло. Год Овцы сменил год Собаки, за ним наступила желанная Корова, и снова — две Овцы. Дни на хуторе летели незаметно: вспашка-посев-прополка-уборка. Зима тянулась чуть дольше, но тоже не давала батракам скучать: у Сурка было два племенных стада, молочное и скаковое, и отелы приходились на самые морозы. А еще овцы, куры, гуси… Хутор богател и разрастался, желтея срубами новых хлевов. Весной даже ограду переносить пришлось, за старой все уже не умещалось.

Однажды вечером дедок подстерег Жара у лестницы на чердак и, не ответив на «спокойной ночи!», схватил парня за рукав.

— Ты это, — сбивчиво, но твердо начал он, — шел бы лучше к батракам в камору.

— С какой это радости? — удивился Жар.

Дедок запыхтел еще громче. Отважился-таки прямо посмотреть парню в глаза, обнаружил, что они на три пальца выше собственных, и рубанул сплеча:

— А с такой, что ты у нас уже молодец ядреный вымахал, а Рыска еще девчонка совсем. Нехорошо.

— Ты чего, дед?! — возмутился Жар. — Она ж мне как сестра!

— А кто вчера так по чердаку грохотал, что труха с потолка сыпалась?

— Это мы в догонялки играли, дурачились!

— Во-во, сегодня догонялки, завтра повалялки… Батраки гоготали как гуси, байки похабные травили.

— Чхал я на них, — огрызнулся парень, ставя ногу на ступеньку. Но дедок не спешил его отпускать. Бойкий старикан с каждым годом усыхал, как гриб на печи, однако хватка у него оставалась тсецкая, мертвая.

— Чхал — так просморкайся, дурень! Это тебе каждая девка — будто лента на грудь, а ты ей — как клеймо на лоб. Ославишь Рыску на всю округу, а девчонка и без того бесприданница, только доброе имя мужу принести и может. Хочешь, чтоб она до конца жизни у Сурка в прислужницах корячилась? Ни дома своего, ни детей так и не завела?

— А на кой ей такой дурак, что сплетням верит? — Жар выдернул-таки жалобно треснувший рукав и скорей полез наверх.

Дедок постоял под лестницей, укоризненно покачал головой, повздыхал и пошел на кухню — жаловаться Фессе на бесстыжую молодежь.

Такое бывает лютой-прелютой зимой, когда земля трещит от мороза, как спелая тыква под ножом. Когда катятся по холмам клубы вьюги, а лес стонет от натуги, колышась, будто степная трава.

Еще можно с нажимом провести пальцем по мокрому боку горшка, и раздастся въедливый противный скрип. Чем чище горшок и настойчивей шкодник, тем лучше.

А в конце лета, когда подрастут и окрепнут волчата, матерые начинают учить их ночным песням. Выходят на опушку и заводят на пять, десять, а то и двадцать голосов, перекликаясь с родичами из соседних лесов.

Но вьюги уже отгуляли, а до волчьих хоров еще далеко — щенки только-только глаза открыли. Главный же хуторской шкодник сам трясся от страха на чердаке.

Выла такка.

Ее далекий, негромкий, но исполненный нечеловеческой жути голос постепенно перебудил всю веску и окрестные хутора. Ну не то чтобы сам по себе перебудил, однако слушать его в одиночку никто из проснувшихся не пожелал.

На рассвете вой смолк. Как назло, день выдался пасмурный — то моросит, то низко тянет тучи, не оставляя солнцу ни единого просвета. Люди долго не решались выйти из домов, заполошно перешептывались, словно разгневанное лесное чудище подслушивало за дверью. Потом все-таки выглянули, сбились в дрожащую мышиную стайку и побежали к молельне на вече.

Последними подтянулись хуторские — и сурчанские, и с двух хуторов помельче, с другой стороны вески. Женщин и детей оставили дома, приплелись только бабки, уверяющие, что им «все равно скоро помирать» и они уже ничего не боятся (точнее, любопытство сильнее страха).

Молец торжествовал. В кои-то веки в глазах столпившегося у молельни народа была не скука, а трепет и надежда, как и должно перед ликом Хольги.

— Что делать-то будем, люди добрые? — кашлянув, начал голова вески.

Мигом поднялся галдеж, будто воронью стаю вспугнули.

Про такку — в одних сказках ее называли лесным сторожем, с которым можно договориться добром, в других хищным зверем, которого только тсаревичу сбороть под силу, — в веске не слышали с войны. Но тогда и без такки хлопот хватало. Дома горят, скот мечется, женщины визжат, раненые стонут — это пострашнее какой-то там такки будет. Повоет-повоет, да и умолкнет. Видать, ей для поживы трупов и беженцев хватало. Она ж, такка, как медведь: нажрется и завалится в берлогу, пока не проголодается или кто-нибудь не разбудит.

— Может, путника позвать? — предложил голова, когда шум немного улегся.

— Окстись, грешник! — напустился на него молец. — Звали вы уже видуна — и что из этого вышло? Вконец Хольгиного покровительства лишились!

— Так то ж пять лет назад было!

— Что есть годы для бессмертной Богини?! Она, видать, покамест более тяжкими грехами занималась, но ничего не забыла!

Кузнец и лавочник неожиданно встали на его сторону.

— Путник пока еще сюда доедет… И кто звать-то пойдет, через лес?

Голова вообще-то рассчитывал кого-нибудь из них и послать. Но по лицам понял — безнадежно. Ближайшая Пристань в городе, а до него пятнадцать лучин коровьего бегу. Всякое может случиться… Кто ее, эту такку, знает — вдруг она в такую сумрачную мокрядь и среди дня вылезет?

— На неделе сборщик налогов должен приехать, — вспомнил Сурок, угрюмо покосившись на Жара. Тот старался держаться от хозяина подальше, что было непросто — с другой стороны его подпирали такие же недружелюбные Тинкины братья. — При нем обычно путник в охране, уговорить задержаться на ночевку…

— Не о том думаете, глупцы! — продолжал возмущаться молец. — Надо не умножать грехи, а прощения у Богини просить, ибо только Она нас от такки избавить и может! Умастите статую конопляным елеем, пожертвуйте на новый постамент, а то старый еще с крышепадения треснутый…

— О! — оживился дедок. — Мне отец рассказывал, как они в его бытность такку от вески отваживали. Три раза она при нем вылезала…

— Ну?! — уставились на него пять десятков глаз. — Как?

— Да вот как молец сказал — жертву приносили…

Возликовать молец не успел, ибо дедок нахмурился и зловеще добавил:

— Человеческую! Заводили ее поглубже в чащу, привязывали к дереву и велели кричать погромче, чтоб чудище скорей услышало. Ох она и старалась!

Весчане опешили, запереглядывались.

— Что ты мелешь, старый дурень?! — взвился молец. — Лесной твари живых людей отдавать, лишь бы Богине на достойный алтарь не тратиться?!

— А мы все опробуем, — решительно остановил спор голова. — Хольгиному статую — новую подставку, а такке жертву. Авось что-нибудь да поможет.

— Уравнять Богиню с алчным зверем?! — попытался воспротивиться молец, но его перебил лавочник, озабоченный более насущным вопросом:

— А жертвовать-то кем будем?

Баба Шула, на которую случайно упал его взгляд, свирепо взмахнула клюкой:

— Окстись, душегуб! Да я твою мамку на руках качала!

— Да, такая древность такку вряд ли устроит, — задумчиво подтвердил дедок. — Батяня рассказывал — девиц жертвовали. Или парней молодых, чтоб в самом соку.

— А как их выбирали? — боязливо уточнил сын головы, на всякий случай прижимаясь ближе к отцу.

— По-всякому. Один раз девку гулящую, вредную. В другой — жребий тянули. А на третий решили: кто такку разбудил, тому ее и убаюкивать. Было дело — пастухи костер залить поленились, и пол-леса выгорело… Вот она и озлилась.

Жар внезапно обнаружил, что все взгляды почему-то обращены уже на него. Аж кожа зачесалась. Заночевавшие в веске батраки растрепали лавочнику, чем окончились вчерашние смотрины, а тот на сдачу отсыпал этой новости покупателям.

— Эй, я — то тут при чем? — испуганно попятился парень (точнее, попытался — весчане предупредительно сомкнули ряды). — Это небось Маськин жених такку разбудил, когда орал в овраге как резаный! Вот с него и спрашивайте!

— Если будет кому отвечать, — мрачно предположил Цыка. — Они ж в самую темень выехали…

Толпа сжалась еще плотнее — теперь уже от страха. Жар почувствовал, что кто-то крепко ухватил его за локоть. Парень дернулся, но в него тут же вцепились с другой стороны.

— А еще он нашу сеструху снасильничать пытался! — прогудел за спиной знакомый до боли в синяке голос.

— Всего-то разок потискал за амбаром! — возмутился Жар. — Даже поцеловать не дала!

— И с девкой малолетней спит, которая видунья саврянская, — неумолимо добавил другой весковый парень. — Мне ихние батраки рассказывали. Лапаются с ней в открытую, с одной кружки пьют.

Цыка виновато поморщился, но промолчал.

— Нет, с Рыской они так, шалят, — вступился более честный дедок, но его тихий смущенный голос только убедил весчан в обратном.

— Вы чего, совсем рехнулись?! — Жару стало по-настоящему страшно. Он затрепыхался в паутине рук, сумел даже пнуть кого-то в пах, но тут его самого согнули тычком в подреберье.

— Тащи веревку, сынок, — уверенно, как дело решенное, велел голова. — Как раз и дождик перестал.

Лето Рыска прожила как в дурмане, вздрагивая от каждого стука в ворота. Спала она теперь в кухне, на печи рядом с Фессей, и первое время та не раз просыпалась среди ночи оттого, что соседка мечется во сне, разговаривает и порывается куда-то бежать. Однажды даже на пол свалилась.

Осенью ждать стало легче — чем больше времени прошло, тем меньше осталось! Рыска потихоньку делала запасы: сушила сухари и яблоки, собирала в лесу орехи, упросила дедка, чтоб тот сплел ей новые лапти. Неизвестно, как оно там, на новом месте, будет, да и дорога до города неблизкая.

Но Жар так и не вернулся.

«Наверное, еще денег не скопил, — утешала себя Рыска. — Наши батраки вон по два-три года работают, чтобы в карманах зазвенело».

Правда, в городе, по слухам, разбогатеть было намного проще и быстрее. Но Сурок, возвращаясь из торговых поездок, всякий раз клялся, что нипочем не согласился бы там жить: жулье на жулье, цены бешеные, а нищих столько, что если каждому по медьке дать, то сам по миру пойдешь. Значит, и в городе не все так легко… Ну да ничего, друг у нее ловкий, смекалистый — пробьется!

Зимой Жару вернуться, конечно, помешали снегопады. «Вот и хорошо, что пережидает, — думала Рыска за вязанием, будто невзначай посматривая в окно, — вон как дорогу замело. И рысь-людоед, говорят, в округе завелась…» Мысль, что с другом что-то случилось, девушка решительно отметала. Она б почувствовала! Она ж видунья!

Весной дорогу развезло, а лето в городе самая рабочая пора, купец, наверное, не отпустил помощника на побывку. Но уж осенью-то обязательно! Или в начале зимы… Или в конце…

… А потом как-то сгладилось и подзабылось.

Дороги в Ринтаре мерили вешками: покуда один человек другого видит — одна. Для их обозначения по обочинам врывали столбики в человеческий рост, на верхушки которых иногда надевали шапки. Ну не то чтобы специально для столбов шили, но обычай такой был: прохудилась шапка — отдай ее дороге! По весне или осени, когда треухи — соломенные шляпы надо было либо закладывать в сундуки на хранение, либо выбрасывать, все окрестные вешки стояли с покрытыми головами. Потом шапки или окончательно сгнивали, или вороны растаскивали их на гнезда.

Увидев в темноте первую одетую вешку, Рыска жутко перепугалась: показалось, что кто-то поджидает ее впереди, да еще так нагло, в открытую, будто знает, что никуда девушка от него не денется. Рыска долго стояла и дрожала, не рискуя ни идти вперед, ни поворачивать назад. Потом, на ее счастье, на вешку села сова. Повертела башкой, посверкала глазищами, что-то заметила и снялась в бесшумный полет. Только тогда до девушки дошло, «кто» это. Но успокоиться удалось далеко не сразу.

Одно дело — красочно представлять вольную жизнь, сидя на теплом безопасном чердаке, и совсем другое — плестись впотьмах по дороге, когда за спиной укоризненно сопит корова, а плечи оттягивают торбы. Уже через полвешки выяснилось, что нести в одной тяжелую репу, а в другой легкую одежду очень неудобно. Приходилось то и дело останавливаться и менять их местами, держа при этом конец веревки в зубах, чтоб Милка не сбежала. И разложить поровну нельзя — репа грязная, погубит все приданое. Рыска попыталась навьючить торбы на корову, но если просто связать ручки и перебросить через Милкину спину, то проклятая репа перетягивала, а седла, на котором ее можно было бы закрепить, не было.

Добравшись до вешки, девушка свалила торбы на землю и рухнула рядом. И чего ей приспичило убегать именно сегодня?! Собралась бы спокойненько, отдохнула… может, еще и не ушла бы. Рыска потрогала стертую пятку, вздохнула. Не иначе Саший подгадил: дождался, когда Хольга заснет, и давай дороги путать!

Но в глубине души девушка подозревала, что дури ей и своей хватило.

Похоже, придется заночевать в лесу. Только от дороги надо отойти, чтоб костер с нее не заметили… ой! Про огниво-то Рыска забыла! И про нож тоже! Странно, что голова на месте…

Девушке ужасно захотелось повернуть обратно, пока на хуторе никто их не хватился. Если б это можно было сделать одной силой мысли, Рыска уже давно лежала бы на печи. Но снова брести вверх-вниз по холмам… Девушка вздохнула еще раз, вдвое тяжелей, осмотрелась и повела корову туда, где за деревьями померещилась полянка.

Действительно померещилась. Отойти пришлось довольно далеко, прежде чем Рыска наткнулась на дикую яблоню, шатром растопырившую корявые ветки. Под ней углом лежали два бревна, а когда девушка сделала еще шаг, под ногой хрупнули угли. Рыска с надеждой поворошила их лаптем, но кострище давным-давно остыло.

Привязав Милку к яблоне, девушка наломала веток для постели — сначала еловых, они ровнее и не пропускают холод земли, а сверху, вместо простыни, набросала орешника с крупными бархатистыми листьями. За подушку сошел мешок с приданым.

— Спокойной ночи, — улегшись, мрачно пожелала Рыска корове. Та повернула к ней морду и укоризненно потрепыхала ушами. Спокойной, как же! Это ты, короткоухая, не слышишь, как, огрызаясь друг на друга, жадно рвут свежую дохлятину волки; как, выкрикивая небу ругательства, по колено в воде бредет пьяный в ветошь мужчина, не соображая, что речные камыши — это вовсе не забор, и, похоже, эдак дойдет аж до Пограничной плотины; как в кормильню «Три цветка» заходит усталый гонец — всего одна кружка пива, кто узнает? — сбрасывает плащ на руки слуге, а сумку берет с собой, прижимая к груди, словно ребенка; как шепчутся в городской подворотне два голоса, хлопают ладони и звенят монеты… Впрочем, этого уже не слышала и корова.

— Да ты не бойся! — сказала девушка то ли ей, то ли себе. — Если тут опасно станет, я мигом почу-у-увствую…

Рыска зевнула и почти мгновенно уснула.

Зачем путники таскают с собой крыс, никто толком не знал. Одни говорили, что это притягивает удачу, другие — что отпугивает несчастья, третьи вообще заливали, будто путник добывает силу из крысиной крови, как злой колдун из сказки.

Похоже, правы были первые: не прошло и лучины, как лес расступился, давая место домам и полям. Веска оказалась маленькая, всего дворов двадцать вдоль дороги. Корми-льни не было — или Рыска представляла ее совсем иначе. Странно. Неужели здесь тетка Жара живет? Девушка несколько раз ее видела, при встрече узнала бы. Замедлив шаг, Рыска прошлась вдоль заборов по одной стороне, потом по другой, вставая на цыпочки и заглядывая в щелки, пока не налетела на сурового мужика в красной рубахе.

— Чего тебе тут надобно, девка? — неприязненно спросил он.

Рыска стушевалась, потупилась и принялась сбивчиво описывать своих знакомых, теребя конец веревки.

— Нет тут таких. И отродясь не было, — отрезал мужик. — Так что нечего тут шастать, вынюхивать.

Девушка и сама с удовольствием задала бы от него стрекача, но уж больно кушать хотелось.

— А лавка у вас где? Мне бы хлебушка, и для коровы…

— И лавки нету. Поди вон в той избе спроси, может, продадут. — Мужик так и остался стоять посреди улицы, не спуская с девушки тяжелого взгляда.

Еду Рыске продали, но с такой неохотой, что девушка не осмелилась узнать ни название вески, ни сколько осталось до города. Робко пискнув: «До свиданья» (хозяева избы многозначительно переглянулись), Рыска поспешила убраться из негостеприимного дома, а там и из поселения.

— Странные они какие-то, — ворчала девушка себе под нос, пытаясь успокоиться. — Как будто впервые пришлого человека видят.

— Такую идиотку — впервые.

— Тебя не спросили!

— Ты иди, иди себе по тропке. — Крысиный голосок стал подозрительно ласковым. — Только не торопись, а то ножки устанут.

Рыске почему-то хотелось совсем другого. А именно — поскорей спрятаться в кустах. Девушка помнила, чем обернулся прошлый сход с дороги, но низ живота заныл так, что выбора у Рыски не осталось. Только она завела корову поглубже и присела на корточки, как со стороны вески показались двое мужиков. У одного на плече лежала рогатина, другой нес кольцо веревки. Шли они молча, быстро и вскоре поравнялись с затаившей дыхание Рыской.

— Ну чего — не видать девки? — неожиданно спросил один.

— Не видать. — Второй разочарованно поправил рогатину. — Небось только играла в пешую, а у самой в кустах седло припрятано было. Я-то сразу подумал: такую корову в поводу только полный дурак вести будет!

— Но до чего ж наглая бабенка! — сплюнул весчанин. — Думает, волосья перекрасила — и за ринтарку сойдет! А глазища-то не спрячешь, как в землю ни тупься!

— Савряне, они такие, — авторитетно подтвердил второй. — Подлые, но глупые. Тетку Харфу ей, видите ли, и Угля какого-то. А сама — зырк, зырк по сторонам!

Рыске стало так обидно, что она чуть не вылезла из кустов, отстаивать свое доброе имя. Принять ее за саврянскую шпионку!

Но тут мужик с сожалением добавил:

— Зря голова ее турнул. Надо было прямо на месте вязать! А теперь ищи-свищи мерзавку. Чего она здесь вынюхивает, интересно?

— Эх, собаку не догадались взять…

— Похоже, поголовное слабоумие — отличительная особенность этих мест.

Рыска чуть не описалась по-настоящему. Но мужики, продолжая негромко ругаться, прошли мимо.

— Тебя что, только я слышу?

Не дождавшись ответа, девушка легонько ткнула в торбу пальцем, и тут же получила яростное:

— В задницу себе его засунь!

— Чего ты такая злющая?

Мешковину проткнули две пары зубов, но Рыска уже отдернула руку. Похоже, добром с этой тварью договориться невозможно. Неудивительно, что путник так с ней обращался!

Голоса ловцов давно стихли вдали, но возвращаться на дорогу девушка побоялась. Двинулась лесом вдоль нее, жадно жуя на ходу кусок хлеба с сыром и прислушиваясь ко всяким шорохам и дару. Осторожность себя оправдала: через две или три лучины мужики пошли обратно, уставшие и раздосадованные. Рыска выждала еще щепок двадцать и наконец выбралась из кустов. Какое облегчение идти по утоптанному! За этот долгий, богатый на приключения день девушка так вымоталась, что, чуть солнце начало клониться к земле, стала присматривать место для ночлега.

На сей раз Рыске посчастливилось найти стоянку погонщиков скота, с обложенным камнями кострищем, шалашом и даже врытой в землю колодой, исправно наполняемой родником. Перевесив торбу с крысой на сук, девушка пустила корову пастись, а сама занялась костром. Собирать хворост пришлось долго — погонщики дочиста вымели окрестный лес, даже нижние ветки обломали, — но до темноты Рыске все-таки удалось наскрести пару охапок.

Огонь разгорелся как раз вовремя: похолодало, снова начал подниматься туман. Поляна ужалась до освещенного круга, из которого звездочками летели в небо искры.

Рыска ближе придвинулась к костру и вспомнила о крысе. Как она там, в торбе, не мерзнет? И голодная, наверное. Жалость преодолела отвращение, и девушка полезла проверять. Так и есть: проклятую тварь колотила крупная болезненная дрожь, хорошо ощутимая даже сквозь грубую ткань.

— О-о-отста-а-ань…

Хоть бы не сдохла к утру. Выковыряв из ободка кострища несколько камней, Рыска сложила что-то вроде высокого гнезда, из которого пленница не смогла бы выкатиться. Подстелила на дно пучок травы и осторожно вытряхнула туда крысу. Тварь упала на спину, и девушка только сейчас обнаружила, что это вовсе даже не крыса, а здоровенный, гадкий, вонючий крысюк! Торбу окончательно загадил…

Зверь тут же выгнулся дугой, насколько путы позволили, и перевернулся. Люто уставился на девушку:

— Что, не привыкла засыпать без мужика в постели?

Да, мысленный голос был отчетливо мужским. Рыска поразилась, как она раньше этого не заметила. Пленник поелозил на ветках, пытаясь устроиться удобнее, но всякий раз заваливаясь на бок. Наконец смирился и затих, глядя в пламя. Из-за отблесков крысиные глаза сами казались раскаленными угольками.

— Ну и мерзкий же ты, — искренне сказала девушка.

— На себя погляди, — тут же откликнулся крыс. — Дура весковая в занюханном платье.

На «занюханное» Рыска почему-то обиделась больше всего. Ну да, потрепанное, простенькое, но еще вполне ноское и, в отличие от крысиного мешка, чистое. К тому же ее любимое.

— Вот получу за тебя награду и куплю новое, — с вызовом пообещала она. — В ромашки, как у купеческой дочки.

— Я же говорю — дура, — презрительно ощерился крыс.

Рыска решила не спорить с вредным животным и, развязав торбу, стала выкладывать из нее поздний ужин. Сырный клин завалился на самый низ и превратился в блин, но так было даже удобнее ломать.

— Ты есть хочешь?

— А дашь? — устало отозвался крыс.

Рыска с готовностью отщипнула кусочек хлеба и протянула твари.

Сам по себе укус был быстрым и почти безболезненным, но кровь хлынула как из перерезанной глотки. Потекло по руке, закапало на траву, а самое мерзкое — в висках звенел глумливый смех, крысиные глазки торжествующе посверкивали.

— Вот дрянь! — Девушка кинулась к роднику, сжимая палец здоровой рукой. В воде крови казалось еще больше, быстрое течение лентой растянуло ее вдоль берега. Прошло несколько минут, прежде чем поток иссяк и Рыске удалось нормально рассмотреть рану. Нижние, игловидные зубы оставили две точки, окруженные пятнышками синевы, зато верхние насквозь пробили и разворотили ноготь. Когда девушка пошевелила пальцем, обломки ногтя больно царапнули друг о друга, и ранка снова начала кровить.

— Зачем ты это сделал?! — обернувшись к крысу, обиженно рявкнула Рыска. — Я же тебе помочь хотела!

— Да неужели? А я-то думал — побоялась, что с голоду сдохну.

Девушка чуть смутилась:

— А это разные вещи?

— Я мечтаю о смерти уже месяц, а ты испоганила такую прекрасную возможность.

— Что ж ты тогда так жалостливо пить просил?

— Я бредил.

— Ну извини, я не поняла, — огрызнулась Рыска.

Нажевав подорожника, девушка обложила им палец и обмотала тряпочкой. Боль уползла вглубь, как змея в нору, выстреливая оттуда при малейшем движении.

Надо все-таки покормить этого подлеца, а то как бы и впрямь не помер. Пришлось наколоть хлеб на палочку, однако крыс презрительно от нее отвернулся.

— Ты же хотел! — удивилась девушка.

— Что я хотел, то уже сделал. — Тварь мстительно облизнулась.

— А как тебя путник кормил?

— Поди у него спроси.

— Ну и спрошу, — неуверенно пригрозила Рыска. — Приеду в город и сразу тебя в Пристань сдам.

— Приедь сначала.

— А что?

Но крыс то ли счел, что и так наговорил лишнего, то ли совсем ослабел и закрыл глаза, оканчивая разговор.

Цыка и чернобородый Мих доехали почти до города, но беглянка как сквозь землю провалилась. Не видели ее ни в Вилках, ни в Рыбалкине, хотя скучающих на лавочках бабок в обеих весках было полно.

Ничего не попишешь, пришлось разворачивать коров. В городе девчонку неделю можно искать (если она вообще там!), а Сурок разрешения на такую задержку не давал, на хуторе работы невпроворот. Да и денег на житье с собой не брали.

— И куда ее понесло? — недоумевал Цыка. — Неужели в обратную сторону, к болотам?

— Может, просто не догнали, — без большой уверенности предположил Мих. — Если она еще посреди ночи вышла…

— Так она вышла, а мы выехали! И коров Сурок лучших дал! Не, если б она в эту сторону пошла, настигли б.

— Это ж ты кричал: «В город, в город!», — не без ехидства напомнил чернобородый. — По уму надо было в обе стороны ловцов послать.

— Где ж твой ум до сих пор был? — разозлился Цыка. — Взял бы да сказал это Сурку.

— А мне без разницы, найдем мы ее или нет, — безмятежно признался Мих. — Убежала — значит, припекло. Чего человека неволить?

— Зато мне есть разница! — Возвращаться с пустыми руками было боязно и стыдно: бахвалился же, что еще до вечера девчонку привезет. И, как на грех, скоро им с Фессей расчет брать; как бы обозленный Сурок не удержал часть платы. И налог этот еще…

— Слышь, Мих, а вдруг савряне и впрямь войну мутят?

— Че ж тогда с нас сребры собирают? Пусть бы в Саврию сборщика и засылали.

— Дурак ты! — не оценил шутки Цыка. — Шила ж в мешке не утаишь, небось донесли тсарю, что соседи мечи точат. Вот он и решил к теплому приему подготовиться.

— Да уж, — согласился чернобородый. — Тсарь-то наш старенький, но суровый! А вот сынок его, говорят, тряпка. Смех сказать: тридцать лет, а до сих пор холостой!

— О саврянской тсаревне небось мечтает, — предположил Цыка, и оба снова захохотали: какой нормальный мужик на такое счастье польстится?! Тем более что ей уже за двадцать, и, по слухам, с одного взгляда ясно, почему она так в девках засиделась. Сурок вон из города шутейную картинку на стену привез: такое рыло намалевано, что даже теща начинает красавицей казаться.

— Не, — подумав, сказал Мих. — Пенделя я б какому-нибудь белокосому ввалил знатного, но один на один. А война — ну ее к Сашию! Только обжились заново…

— А если все-таки нападут? Пойдешь в ополчение?

— Кто нас спрашивать-то будет? Погонят… Гляди, идет кто-то! — встрепенулся батрак.

По дороге навстречу всадникам плелся одинокий мужчина — насколько позволяли разобрать лесные сумерки, не бродяга, а просто хорошенько пожеванный Сашием: одежда новая, добротная, но как будто в ней искупались и позволили высохнуть прямо на теле. На ноге сапог с высоким голенищем. На левой. Правую незнакомец обмотал какой-то тряпкой. За спиной висели ножны без меча.

Цыка посмотрел на него с большим сомнением, но все же окликнул:

— Эй, друг, ты девку на корове не видал? Девка черная, корова трехцветная, с утра ищем!

Человек поднял голову, и батраку стало страшно: такие стеклянные, безумные глаза на него уставились.

— Девка! — рыдающим голосом воскликнул странный тип. — Корова! Ха-ха-ха! У меня КРЫСА пропала!

— Тоже мне горе! — беспечно отмахнулся Мих. — Поехали с нами, у нас на хуторе этих крыс — как навоза! Наберешь себе целое лукошко, самых отборных!

Более проницательный Цыка пнул его в ногу и прошипел:

— Ты чего, болван! Это ж, кажись, путник!

Но было поздно.

— А ну, слезай с коровы, шутник вшивый! — подскочив к ним, истерично заорал незнакомец, обращаясь почему-то к Цыке. — Не то с моей помощью свалишься!

Ничего не попишешь, пришлось спешиться.

— Господин, смилуйся! — взмолился батрак, падая на колени. — Она ж не моя, хозяйская!

— В Пристани заберешь!

Путник вскочил в седло, развернул корову обратно к городу и пнул пятками. Животное пошло усталой, тяжелой рысцой, постепенно сходящей на шаг.

Цыка с Михом переглянулись. Первый занес ладонь как бы для затрещины, второй виновато развел руками.

Батраки вдвоем влезли на оставшуюся корову и потрюхали за путником. Если вернуться на хутор пешими, Сурок точно убьет…

Жар узнал ее сразу. Рыска почти не изменилась, разве что подросла и чуть-чуть поправилась — ровно настолько, чтобы называться не тощей, а стройной. Все те же яркие глаза, толстые косы до пояса, простенькое платье, облупленный на солнце нос. Только что-то поменялось в лице… и ниже. Жар оставил дома девочку — а встретил девушку, даже, пожалуй, молодую женщину — ведь ей уже вроде бы исполнилось семнадцать? Интересно, что она тут делает? С батраками в город приехала — или с мужем?

Пока парень с изумлением и восторгом таращился на подругу детства, за пазухой у нее что-то зашевелилось и из выреза выглянула маленькая бурая мордочка.

— Это он? — пренебрежительно осведомился крыс, разом скомкав волшебство встречи.

— Она разговаривает?! — Жар чуть не сел мимо лавки.

— Он, — смущенно поправила и одновременно ответила Рыска. Альк взобрался на ее плечо и подался вперед, шевеля растопыренными усами.

— Фу-ты ну-ты, что за красавчик! С какого пьяницы кафтанчик снял?

Девушка сердито смахнула крыса за пазуху, от неожиданности тот даже не успел ее цапнуть.

— Это мой лучший друг, — прошипела она, наклонившись к вороту. — Так что будь добр, веди себя повежливее!

— Он разговаривает? — ошеломленно повторил Жар.

— Да, я уже догадался. Такой же тупой. — Альк вильнул хвостом, зашиваясь поглубже.

— А он-то почему тебя слышит? — Рыска, спохватившись, потыкала в бугорок под платьем.

— Понятия не имею.

Ответ прозвучал неубедительно, но девушке сейчас было не до разборок с крысой.

— Добрая госпожа! — Кормилец, догадливая шельма, приволок нарезку сам, да такое блюдо, что полстола заняло. — Соизвольте откушать!

— И варенуху тащи, — машинально добавил Жар. — Такую встречу надо хорошенько отметить!

— Две кружки, Ко… господин? — Кормилец вовремя спохватился, что далеко не все завсегдатаи любят, когда к ним панибратски обращаются при чужаках. Мало ли какие дела их связывают!

— Еще чего! — свысока поглядел на него парень. — Кувшин!

Рыска сияла как начищенная серебряная монетка.

— Ох, Жар, неужели это ты?! Я тебя так ждала! Так беспокоилась, как ты тут!

Парню, напротив, жутко хотелось провалиться сквозь пол. Ну где этот кормилец с варенухой?! Нет, он тоже был рад видеть Рыску живой-здоровой, но… Девушка была из его прошлой жизни, возврат к которой представлялся с трудом. Первый год в городе Жар действительно мечтал вырвать подругу из лап Сурка, хватался за любую работу: помогал грузчикам, чистил коров, подметал улицы, даже в красильне месяц проработал, а потом… Нет уж, пусть Рыска спокойно живет на хуторе, доит коров и рожает детей, тем более что с ее характером для счастья больше ничего не нужно.

— Да так… помаленьку… — Жар был не в силах смотреть в счастливые глаза девушки. Опустил взгляд чуть ниже — и снова наткнулся на крыса, прямо-таки излучавшего насмешливое презрение. — Ты что — путница?!

— Нет, — поморщилась Рыска. — То есть… в общем, это долго объяснять. Так получилось. А ты? Ишь какой важный! Все-таки сумел к купцу в помощники устроиться?

Жар почему-то смутился и, мешкая с ответом, сцапал с блюда влажный полупрозрачный шматок полендвицы, скатал в трубочку и отправил в рот. Рыска умиленно смотрела, как он жует.

В кормильню зашел еще один мужик — мрачный бородатый тип в серой рваной одежде и на удивление добротных башмаках. Сунулся к хозяину с каким-то вопросом, но тут сам заметил Жара и, махнув кормильцу рукой, подошел к парню. Хлопнул его по плечу, заставив вздрогнуть и обернуться.

— Здорово, Коготь, — злорадно прохрипел мужик. — Вижу, ты сегодня при тележке?

Глядел он при этом почему-то на Рыску. Нехорошо так, с сальной ухмылочкой.

— Коготь? — хихикнула девушка, но Жару было не до смеха.

— Отползем, — поспешно сказал он, вставая и оттесняя странного знакомого в дальний темный угол.

Мужик все-таки успел чмокнуть Рыске губами и показать какой-то непонятный жест, указательным пальцем снизу вверх.

— Он что, тоже принял меня за Жарову невесту? — шепотом спросила девушка у Алька.

— Не беспокойся. Это последнее, что пришло бы ему в голову. Дай колбаски!

— А что пришло первым?

Но крыс занялся поданным куском и умолк. До стола наконец добрался кувшин с пресловутой варенухой. Рыска глядела на него, глядела, потом не удержалась, наклонила и воровато понюхала. Пахло странно и, пожалуй, вкусно — как забродившее варенье, в которое добавили корицы. На хуторе таким не баловались, пили просто вино, обычное и ледяное[14].

Собеседники тем временем распалялись все больше. До Рыски начали доноситься обрывки слов, а потом и фраз:

— …чего не знаю! — У Жара голос был громче и резче.

— …а Серый…

— …когда-нибудь язык отсохнет…

— … Хольга заповедала…

— …портянку размотать?!

— …беспокоится…

— Еще угрожать мне будешь?!

— …ер…

— Промеж досок я его видел!

— …ать?

— Так и передай!

Жар вернулся за стол, ухватил кувшин и жадно отхлебнул прямо из горлышка.

— Кто это? — удивленно спросила Рыска. — Что он хотел?

— Да так… по работе… — Друг зло проводил взглядом идущего к двери мужика. — Ты надолго в Макополь?

Рыска растерянно заморгала. Она-то была уверена, что Жар сразу все поймет и примет ее с распростертыми объятиями.

— Я вообще-то… к тебе. Насовсем.

Парень раскашлялся, чуть не уронив кувшин.

— Насовсем?! — прохрипел он. — Ну, то есть… я жутко рад, просто… неожиданно очень. А чего это ты вдруг?

Теперь смутилась Рыска. Альк гнусно подхихикивал, откровенно наслаждаясь сценой.

— Да, понимаешь… — промямлила девушка. — Ушла я от Сурка. Замуж хочу и своим домом жить.

— А жених у тебя уже есть? — со слабой надеждой спросил парень.

Рыска весело помотала головой: мол, не бойся, я тут одна! Жар загрустил еще больше:

— Понимаешь, Рысь, тут такое дело… Мне, похоже, самому пора отсюда нитку прясть, и поскорее.

Подруга с трудом, но поняла, что он имеет в виду.

— Почему?!

— Ай, — парень досадливо махнул рукой, — коты взбесились, мышеловок во все норы навтыкали. Никакого житья не стало, а тут еще Пес докапываться начал…

— Чего? — растерялась девушка. Город так разительно отличался от вески, что Рыска готова была поверить, что здешние кошки брезгуют лично гоняться за мышами, а собаки командуют хозяевами.

— Прости, — в свою очередь смутился Жар. — Местный жаргон. Ну это… стража на ночных ополчилась, выходы из города перекрыла и груши околачивает… то есть обыскивает всех.

— А мы-то тут при чем? — удивилась девушка.

Друг виновато опустил глаза, потеребил себя за кончик носа:

— Ну, я как бы… немного при том.

— То есть? Ты стражник? — Рыска уважительно поглядела на богатое одеяние друга, не замечая, что бархат на сгибах изрядно потерт, да и в плечах кафтан сидит как-то кривовато, будто не на Жара шит.

— Э-э-э… не совсем… знаешь, Рысь.

— Да вор он, вор, — безжалостно подсказал Альк. — Чего тут гадать-то, по морде ж все видно.

— ВОР?! — Рыска аж вскочила.

— Зато один из лучших, — поспешил заверить ее Жар. — Чего ты так распушилась-то? Не было у меня другого выхода, понимаешь? В городе чужаку честным трудом не прокормиться, ну и пришлось… крутиться.

— Воровать?!

— Тихо ты! — Друг встревоженно дернул ее за рукав, заставив сесть. В этой кормильне, правда, приличных людей отродясь не водилось, только беднота и мелкое жулье, — но не то у вора ремесло, чтоб им на весь свет хвастаться. Сам Жар забрел сюда узнать последние новости, ну и кое-что «уронить» нечистому на руку кормильцу. — Я сейчас все тебе объясню…

— Хорош глаза закатывать, — поддержал вора крыс — Ты ж сама третьего дня корову свела.

— Что, правда? — оживился Жар.

— Нет! — Рыска снова рванулась с места, но друг не спешил разжимать пальцы. — Это моя оплата!

— Только хозяин об этом не знает.

У девушки задрожали губы. Родители, а потом и Фесся с женкой с детства вдалбливали ей, что лучше помереть с голоду, чем воровать. И вот теперь лучший Рыскин друг — вор, и сама она, похоже, ничем не лучше!

— Ты не сопли распускай, а думай, как вину загладить. Раз твой дружок из города улепетывает, нам тут тоже рассиживаться нечего.

— Эй, — внезапно осенило Рыску, — а ты случайно не в сторону Мириных Шахт едешь?

— Может быть, — осторожно ответил Жар. Куда податься, он сам еще толком не знал. Можно и впрямь поближе к Саврии, там летом попрохладнее. — А что?

— Я крысу пообещала туда отвезти, — доверчиво призналась Рыска. — За пятьдесят златов, представляешь?!

— Ну-ну, поди еще на всю улицу покричи! — возмутился Альк, но было поздно.

Когда дело дошло до денег, Жар оказался куда практичнее девушки. На лице у вора появилось незнакомое Рыске хищное и оценивающее выражение.

— А задаток ты у него взяла? — вкрадчиво поинтересовался он.

— Нет, — растерялась девушка. — А надо было?

Друг обидно расхохотался:

— Конечно! Тут не каждому человеку верить можно, не то что крысе! Где у нее кошель-то? Изоткудова она деньги вынимать будет?

— Задаток вам нужен? — презрительно взъерошился Альк. — Пожалуйста. Пять златов устроит?

Рыска охнула. Конечно, обещанные пятьдесят тоже впечатляли — как далекая, наполовину сказочная мечта. Но получить такую кучу деньжищ прямо сейчас, в руки!

— Хотя бы десять положить надо, — небрежно возразил Жар.

— Обойдетесь. Вам, нищебродам, и пять дай — нет уверенности, что не сбежите.

— Обижаешь, животное, — важно сказал парень. — Мы — люди солидные, у нас как в тсарской казне.

— Ага — по меркам помойки. — Крыс уже привычно шмыгнул к Рыске за пазуху. — Пошли.

— Куда?

— За твоими деньгами, маленькая алчная весчанка. — В вороте мелькнул хвост, щекотнув Рыске подбородок, и показалась мордочка.

— Я поняла, но куда надо идти?!

— Тут недалеко, — зловеще пообещал крыс — Твой дружок как раз успеет допить варенуху.

— Эй-эй! — Жар тоже вскочил. — Я с вами.

— Ты нам только помешаешь.

— Нет уж, — уперся вор. — Идем вместе, а то мало ли куда ты ее заведешь!

— О да, — глумливо подтвердил Альк. — Я умею заводить женщин. Что ж, иди — но я предупреждал!

Рассчитавшись с кормильцем (тот не только не стал брать с гостей денег, но и без спора уплатил Жару назначенную сумму за содержимое его сумки), компания вышла во двор. Милку парнишка все-таки почистил и накормил, безмерно удивившись брошенной Жаром монете, — видать, хозяин приказал обслужить скотину «путницы» бесплатно. Но забирать корову гости пока не стали.

— Молельню видишь, с колоколом под аркой? Иди к ней. Та-а-ак… Теперь налево.

— В эту щель?!

— Бывают и уже, — успокоил ее Жар, первым заходя в узенький проулок. — Здесь хоть боком протискиваться не надо.

Но Рыске даже такой ход напоминал крысоловку: две доски на распорке, а сверху лежит камень. Чуть тронешь приманку, схлопнутся и раздавят в лепешку. Девушка рвалась поскорее проскочить неприятное место, но у самого выхода крыс жестко ее осадил:

— Стоп! Сначала я все объясню, а потом выйдем. Нам нужна вон та дверь, где крылечко с железными перилами.

— Опа, — удивился Жар. — Это ж купца Василюги дом, мы его на прошлой неделе чистили!

— В уборщики нанимались? — наивно уточнила Рыска.

— Ага, — смутился друг. — Того… пять узлов мусора вынесли.

Альк расхохотался:

— Поди еще оплату за свой труд попроси.

Жар насупился, а крыс снова обратился к Рыске:

— Постучишь, и если откроет важный такой мужик, с плешью сердечком, сделаешь жалобный вид и скажешь: «Милсдарь купец, Альк Хаскиль бьет вам челом и напоминает о зимнем долге, прося вспомоществовать им на благое дело, сообща начатое в кормильне «Под семью елками». Запомнила?

Переулок показался девушке намного уютнее.

— А может, мы все-таки вместе с Жаром пойдем? Он ведь уже этого Василюгу знает…

— Нет-нет, — резко сменил мнение друг. — И вправду — лучше ты одна. Не бойся, я здесь подожду!

— Иди, девка, стучись, — неумолимо велел крыс — Ты же любишь блестящие, гладенькие, звонкие денежки?

— Не люблю, — проворчала Рыска, но все-таки пересекла улицу, поднялась по ступенькам и робко брякнула кольцом. Звук получился сухой, будто старческое перханье, и быстро угас.

— Стучи-стучи, — подбодрил ее Альк. — Он после обеда вздремнуть любит.

— Ой… так, может, не стоит его беспокоить? Я могу и до вечера подождать!

— Ничего, ему много дрыхнуть вредно. Да брось ты кольцо, подолби кулаком!

— Это неприлично!

— Неприлично с козой в сарае запираться.

Что тут неприличного (во время дойки мать всегда замыкалась изнутри на крюк, чтобы вредное животное не выскочило во двор), Рыска спросить не успела: дверь все-таки открылась. На пороге стоял унылого вида толстяк в домотканых штанах и наброшенном на голое тело кафтане, из распаха которого любопытно выглядывало бледное волосатое пузо.

— Чего тебе, девица? — сонно и тоскливо спросил купец.

— А… Альк Хаскиль бьет вас… — (на бородатом лице появилось легкое изумление), — то есть вам челом, напоминает о зимнем долге и просит восщи… воспмомщи… — (брови купца ползли все выше, Рыска краснела и путалась все сильнее). — Воспомощить им на благое дело. — Дальше Рыска оттарабанила без запинки и с облегчением вдохнула.

Купец перевел взгляд на ее живот. Альк сидел над самым поясом, еще и раскорячился зачем-то, платье заметно оттопыривалось.

Василюга мрачно засопел, скривился, но полез в нагрудный кошель, с которым, похоже, не расставался даже во время сна.

— Вот, держи, — сказал он, небрежно, будто горох, бросая Рыске (девушка еле подол подставить успела) пригоршню увесистых золотых монет. — Только никому ни гугу! А этому крысьему сыну передай, что в следующий раз я лучше сразу в бочке с ледяным вином утоплюсь, чем с ним за стол сяду.

— Хорошо, — растерянно пообещала девушка.

Купец выглянул на улицу, с подозрением осмотрелся, словно проверяя, не было ли свидетелей этому чем-то постыдному разговору, и захлопнул дверь.

Рыска поспешила назад в переулок, крепко сжимая подол.

Монеты были непривычно большими, толстыми и тяжелыми. Четыре тусклые, а пятая новенькая, блестящая, как солнышко. Жар попробовал ее на зуб и сам засиял, словно ложку меда съел.

— Ну, это совсем другое дело! Прячь, Рысь, да поглубже, а то у нас в городе такие умельцы есть…

— Конкуренты проклятые?

Альк хвостом вперед сидел на Рыскином плече, делая вид, что презренный металл его не интересует.

— А что вы все-таки в той кормильне под елками делали? — спросила девушка, которой не давал покоя странный взгляд купца.

— Как положено. Пили, ели, девок тискали. Таких же чернуль, а у Василюги плохая память на лица.

Рыска задохнулась от возмущения:

— Так что, он подумал… что я… о Хольга, какой позор! — Девушка уткнулась лицом в ладони.

— Да ничего, переживет купчина, — «утешил» ее Альк. — Главное, чтоб жена не узнала.

— А я?!

— Ты хотела денег? Ты их получила. А теперь в путь!

— Но-но, не так быстро! — Жар отвернулся от «убранного» дома, снова обрел уверенность и начал командовать: — Сначала ко мне заедем, вещи соберем.

— Надеешься примазаться к золотишку? — окатил его презрением Альк.

— Просто составлю Рыске компанию, — возмутился парень. — С друзей только последний сводник деньги брать станет!

— Я лучше Жару половину отдам, чем в такую даль в одиночку ехать! — одновременно возразила Рыска.

— Ладно, разбирайтесь сами, — махнул хвостом крыс. — Но учтите: сверх уговоренного и медьки не получите.

— А на дорожные расходы? — попытался торговаться Жар, но подруга смущенно на него шикнула: с таким кушем крохобориться стыдно, даже этих пяти златов с лихвой хватит на дорогу туда и обратно.

— У тебя корова-то хоть есть? — с большим сомнением спросил Альк, когда Жар взялся отвязывать Милку.

— Найдем, — уверенно пообещал парень.

— Верно, зачем прерывать традицию? Пусть вторая корова тоже будет краденой.

— Почему сразу краденой? — обиделся Жар. — Больно надо мне на какой-то буренке засыпаться, я только по-крупному работаю!

— То есть ты украдешь целого быка?

— Вот же ж язык поганый! У друзей одолжу. У меня, в отличие от крыс, их много, — съязвил парень.

— Ну посмотрим… — зловеще прошипел крыс, прячась на место, и парню почему-то стало не по себе.

Предложение было таким неожиданным и диким, что его даже не сразу поняли.

— Ты имеешь в виду — обокрасть? — неуверенно уточнил Жар.

— Нет, я имею в виду — целиком.

— Что, умыкнуть в мешке, как барашка? А он поцелует тебя под хвост, и злые чары падут? — Пока друзья ходили за коровой, Рыска рассказала другу, что связывает ее с «говорящей крысой». — Ха-ха-ха!

Альк спокойно переждал это нервное веселье, обрезав его всего двумя «словами»:

— Сто златов.

— Да хоть тысяча! Нам разбойных денег не надо! — запальчиво возразила Рыска. — Верно, Жар?

— У него нет крысы.

— И что? — не поняла девушка.

Зато парень сразу прекратил издевательски насвистывать и крутить пальцем у виска. Это весчане суеверно боятся путников, а в городе народ более скептичный и рисковый. Особенно «ночной»[15]. Видуна в полном вооружении, на нетопыре и с крысой надо, разумеется, обходить за три улицы. Пешего или на корове опытному вору можно попробовать «пощипать» — это либо молодой-неопытный, либо неудачник (по меркам путников, конечно). Если он вдобавок без крысы — на дело посылают учеников, более-менее поднаторевших в ремесле. А уж пьяного в канаве обобрать — одно удовольствие, тут любой бродяга справится.

Тем не менее парень с отвращением возразил:

— Я вор, а не убийца. Одно дело — забрать у человека избыток денег и совсем другое — жизнь!

— Мне всего лишь нужно с ним поговорить. А тебе — надежно его на это время скрутить.

— А просто отозвать в сторонку никак нельзя?

— Боюсь, в таком случае он будет не слишком… — Альк оскалился, — …откровенным.

— Это твой хозяин? — предположила Рыска.

— Нет. Один из управителей Пристани. Не этой, из другого города.

— Большая шишка, — уважительно заметил Жар. — А почему тогда без крысы?

— Она ему не нужна.

— Такой могучий?

— Он наставник, а не воин. Если крыса понадобится ему для обучения молодых видунов, он одолжит ее у кого-нибудь из практикующих коллег. А сейчас, похоже, он просто приехал в гости к любимой тете. Посидит часок-другой, попьет чайку и тронется в обратный путь.

— Откуда ты все это знаешь?!

Вместо ответа Альк обратился к Рыске:

— Не трусь, детка. Путники — самые обычные люди. Они точно так же пьют, едят, гадят, таскаются по девкам и умирают. Никакого сверхчутья или сверхума у них и в помине нет, все это сказки, которые сама община и распространяет.

— Ага, и сверхвыбор тоже выдумка? — саркастически уточнил Жар.

— Нет, — признал Альк. — Но это все, на что они способны. К ним можно подкрасться, их можно оглушить, отравить, обмануть — путник не будет постоянно заглядывать вперед по всякой ерунде: не заболит ли у меня живот от этого пива? Справить нужду под ближайший куст или перейти на другую сторону дороги? Купить черные башмаки или серые? Так же свихнуться недолго! К тому же это запрещено кодексом, дар истощается. Поэтому путники применяют его только для работы либо в трудные моменты жизни: бой, опасная дорога, какие-то подозрения…

— Украсть его неподозрительно будет трудновато, — заметил вор. Вроде бы с иронией, но Рыска заметила, как изменилось выражение его глаз, став задумчиво-азартным, как будто Жару подкинули интересную задачку.

— Значит, надо провернуть дело так, чтобы он до последнего момента ни о чем не догадывался, — подхватил Альк.

— Но он же все равно почувствует беду! Даже я это умею! — возмутилась Рыска.

— И что? Его жизни наша встреча не грозит, а значит, легкой тревогой можно пренебречь. Ведь путник не знает, что именно произойдет — вдруг дар просто предупреждает его о надвигающейся грозе? Не отказываться же из-за нее от поездки. К тому же проблемы зачастую оказываются решаемыми: тех мужиков, от которых ты пряталась в кустах, путник просто развесил бы по елкам.

— Ага, а вдруг и нас развесит? — вроде как пошутил Жар, но зрачки у него заметно расширились.

— Ну так не дай ему такого шанса, — жестко отрезал Альк. — Неужели тебе ни разу не приходилось оглушать топором беззащитную бабульку, цепляющуюся жадными ручонками за кошелку с последними сбережениями?

— Топором — нет! — оскорбленно вскинулся парень и тут же понял, что прокололся. — И бабулек тоже! А в драке всякое бывало…

— Вот и применишь к нему свои «боевые» навыки. Хотя нет… — Крыс призадумался, шевеля усами. — Темные городские переулки — одно из тех мест, где путник всегда настороже, а в светлых слишком много свидетелей. Да и где потом его допрашивать? Нет, надо устроить похищение в лесу за городом. И днем. А там со спины, увы, не подкрадешься… Ты сможешь добыть парочку арбалетов? Или хотя бы луков?

— Мы еще не согласились! — поспешила напомнить Рыска.

— Вы уже не отказались. — Альк смотрел только на Жара. — Прикинетесь обычными грабителями, нацелите ему в лоб стрелы и велите спешиться, а потом привяжете к дереву и отойдете в сторонку.

— И как только он освободится, то кинется к городской страже и подробненько нас опишет!

— А вы переоденьтесь и спрячьте лица под масками.

— И будем выглядеть полными идиотами!

— Какая разница, что он о вас подумает? Вы же его красть будете, а не замуж звать. Главное, чтобы потом не узнал.

— Никого я красть не буду! — повысила голос Рыска, а то у девушки появилось ощущение, будто ее здесь вовсе нет.

— Испугалась?

— Я против совести идти не желаю! Чем тебя уже не устраивают Мирины Шахты?

— Потерей времени. Оно для меня ценнее денег.

— А для меня — нет!

— Слышь, Рысь… — Жар смущенно оттопырил нижнюю губу. — Давай ты нас где-нибудь в леске подождешь, а? Мы быстренько это дельце обстряпаем и вернемся…

— Ты что, с ума сошел?! — охнула девушка.

— Сто блестяшек! — проникновенно прошептал парень, косясь по сторонам. — Да этого путника за двадцатку вообще заказать можно! У нас один даже за пятнадцать взялся, и то с рук сошло!

— Куда заказать? — не поняла Рыска. — В веску вызвать?

— Точно, там и прикопать, чтоб концы в воду.

— Мы же не сделаем ему ничего плохого! — поспешно принялся убеждать девушку уже Жар. — По крайней мере, с бедными зверюшками видуны обходятся куда хуже! Это, если подумать, не кража выходит, а возмездие!

Рыска растерялась. В таком свете идея с похищением выглядела совсем иначе: почти невинно и словно бы даже справедливо. Действительно, не убудет же со злодея-путника часок простоять у дерева! «Бедная зверюшка», как нарочно, сидела к девушке самым облезлым и исполосованным рубцами боком. Правда, глаза как-то подозрительно щурила, но, может, они у нее просто от слабости закрывались?

— Ну не зна-а-аю… — промямлила Рыска. От ее выбора еще никогда не зависело нечто настолько серьезное. Даже когда она Жара спасать бежала — тогда девушка рисковала только собой, а тут и закон преступить придется, и с путником как-то некрасиво получается…

— Пожалуйста, — с непривычной мольбой в голосе попросил Альк, — помоги мне.

— Но ты точно ему ничего не сделаешь?!

— Ничего непоправимого.

— Я прослежу, — заверил подругу Жар. — В конце концов, это всего лишь крыса!

— Пока, — ощерился Альк и, быстро перебирая лапками, вернулся к Рыске под платье.

Отговорить Рыску от этого дурацкого решения Жар так и не сумел, они даже поссорились.

Самоедство подруги достигло таких размеров, что она пожелала вернуться непременно через город. Мол, если я виновна, то пусть хватают и судят! Парень в сердцах обозвал ее дурой, но все равно увязался следом. Без него-то точно схватят, и хорошо, если стража.

К счастью, на северных воротах сегодня дежурил знакомый Жара, который без помех выпустил друзей из города — а сейчас впустил.

— Чего, не по Когтям цыпочка оказалась? — с ухмылкой подмигнул он вору. Тот лишь отмахнулся. Угрюмый вид возвращенцев и впрямь наводил на определенные мысли, но разубеждать стражника не было настроения.

— А кто нынче на южных? — только и спросил парень, спешиваясь, — ехать по городским колдобинам во тьме было коровоубийством.

— До полуночи Рябой, а потом вроде как сам Короед заступить грозился. Убийцу-то гонца так и не нашли, начальство каждое утро дрына дает.

Жар поморщился. Надо поскорее пересечь город, уж больно не хочется сталкиваться с грозным десятником. И не то чтоб он такой неподкупный, но нужную сумму мало кто наскребет. А если до него еще слушок дошел…

— Слышь, Коготь, а это не ты его? — крикнул стражник вслед и тут же расхохотался: весь «ночной народ» слыхал историю, как известный вор бегал к дружку — «таракану»[16], чтобы тот свернул шею украденному гусю. Даже вроде три медьки ему заплатил (или убийца приврал для пущего смеха). А гонца зарезали профессионально, со спины под лопатку.

Жару шутка смешной не показалась. Не оглядываясь, он согнул руку в неприличном (не самом, со стражей ссориться негоже) жесте, чем развеселил знакомого еще больше.

Ночной город выглядел совсем иначе. Красные крыши стали черными, величавых дам в пышных платьях сменили прыткие, жмущиеся к домам тени. Кое-где горели настенные факелы, но Жар старался такие места обходить. И зачем-то все время насвистывал, гаденький такой мотивчик из трех нот. Теням он нравился не больше, чем Рыске, распугивая их по подворотням.

А деревья в Макополе все-таки росли, да какие! Девушка таких отродясь не видела — высоченные, с короткими пышными ветками и гладкими, будто отполированными стволами.

— Это городской парк, — шепотом пояснил Жар, подлизываясь к подружке. — Тут богатенькие днем гуляют. Ну а ночью всем можно…

Рыска не ответила, но в следующий миг сдавленно ахнула и спряталась другу за спину. Впереди на полянке неподвижно стоял здоровенный, с две коровы, зверь. На фоне лунного неба отчетливо выделялись огромные, стоящие торчком уши.

— Ты чего? — удивился, а потом ухмыльнулся вор. — А, это! Это куст. Не бойся, их тут много. Гляди, слева какая лисичка, а вон там лежащий кабан будет…

Девушка зачарованно обошла вокруг диковинного растения, сплошь усыпанного мелкими пахучими цветками с удивительно знакомым запахом.

— Жалко, семечек еще нет, — посетовала она.

Жар захихикал:

— Что ты, глупенькая… Это ж обычный боярышник, просто его каждую неделю подстригают. Выбери в огороде куст смородины попышнее, возьми ножницы, и у тебя такой зайчик будет.

Рыска с разочарованием отвернулась от куста. Город этот — сплошная обманка! Скорей бы вернуться в веску, там хоть и неказисто, зато все по-честному.

— А вон там что за домина? С красным огоньком на башне?

— Пристань, — помрачнел парень. — У нее, правда, глухая ограда и вход с другой стороны, но Саший этих путников знает… Давай-ка лучше на другую дорожку свернем, чтоб мимо окон не проходить.

Жар, не заморачиваясь, повел корову прямо по траве. Заметь это сторож, вредителю здорово бы влетело, но ночью собственная шкура важнее городских клумб. Поэтому, когда впереди показались два человека, парень даже не сразу насторожился. Ну идут, разговаривают, железом не бряцают — значит, не стража. Потом Жар расслышал, что не разговаривают, а ругаются, присмотрелся-прислушался и позеленел.

— Ложись!!! — отчаянно прошипел он, условным воровским знаком сдвоенно хлопая Рыску по плечу, а пуще того — подавая убедительный пример.

Оказывается, недокраденный видун не продолжил путь, как они думали, а зачем-то вернулся в город. И вот теперь шлялся туда-сюда по парку в компании собрата: дошли до «зайчика», остановились, потоптались, развернулись, сделали несколько десятков шагов, снова встали… Похоже, вышли из Пристани, чтобы обсудить какое-то дело на свежем воздухе. Незаметно было, чтоб он их охлаждал: страсти кипели все сильнее. Точнее, ругался один, «старый знакомый», а второй, моложе и выше, виновато оттявкивался.

— … И что это за история с весчанами? Зачем ты отобрал у них корову?

— Ну… устал. Взял до Пристани подъехать. Да они рады-радешеньки были, что вообще вернул, даже благодарили!

— Это сразу. А потом успокоятся, посоветуются со знающими людьми и жалобу наместнику настрочат.

— Побоятся, — неуверенно возразил молодой.

— Да? А когда ты в прошлом году девку обесчестил — тоже побоялись?

— Дядь, так то ж девка, а это скотина какая-то!

— Девка как раз ерунда, встряхнулась и пошла, а если б корова под тобой пала?

— Ну, заплатил бы им…

— Нет, — резко перебил Берек. — Это бабка твоя бы заплатила. Или я. А ты только транжирить и умеешь!

— Неправда, — оскорбился молодой. — Я как раз с денежного заказа ехал…

— И недоехал, — саркастически напомнил дядя.

— Он нетопыря укусил! Тот — на дыбы…

— Укусил? А кожаная подкладка на что?

— Ну, он ее все время грыз-грыз… Я думал — надоест…

— Альку?

— А он проел-таки дыру, выждал момент и тяпнул…

— Полагаю, момент — это когда ты напился в хлам и рядом не было никого, чтоб помочь изловить нетопыря?

— Да я всего-то кружку пива выпил! Так… придремал…

— Молодец.

— Дядь, ну издеваться-то зачем?! Самому стыдно…

— Я про Алька. — Берек вскользь глянул на Милку, сосредоточенно отъедающую у «зайчика» хвост, но о ее сговоре с похитителями не догадался. — Благодаря моим связям тебе оказали большую честь, молокосос. Ты получил лучшую крысу Пристани. Тетя… Бабушка продала один из доходных домов, чтобы купить тебе нетопыря. А ты, вместо того чтобы показать себя достойным этих даров, тут же пустился в загул, угробив одно животное и просвистев второе.

— Но я думал, что он уже… Ведь прошел почти месяц…

— Судя по тому, что я сегодня видел, его хватит еще на один. Альк всегда сопротивлялся до последнего. Прирожденный боец, умный, хитрый и бесстрашный. В отличие от тебя.

— Тем не менее путником стал я, — криво усмехнулся племянник.

— Увы, совершенством в этом мире может позволить себе быть только Хольга, вздохнул Берек. — Пошел вон.

— Но… дядя… Я думал, что…

— Я просто сказал, что нашел твою потерю, — а значит, ее место тебе не грозит. Но кому ее теперь отдать, пусть решают наставники вашей Пристани.

— Да они меня терпеть не могут!

— С чего бы это? — иронично спросил дядя. — Уж не путают ли они тебя с молодым выскочкой, вечно выезжающим из сточной канавы на горбу влиятельных родственников?

— Хотя бы устрой перевод дела в свою Пристань! Меня же вообще могут лишить права на «свечу»!

— Ну и хвала Хольге. — Просьбу Берек как будто не расслышал. — Ты молод и еще сможешь найти себе другое занятие. А путник из тебя все равно был паршивый.

— Лучше убей меня! — Племянник забежал вперед и рухнул на колени, обхватив дядины ноги и уставившись на него умоляющим собачьим взглядом.

Дядя презрительно отпихнул его, высвободился и пошел дальше.

— Привыкай сам отвечать за свои поступки, недоросль. Поди да прыгни с моста, если жизнь не мила, а меня в это впутывать не надо. Таких родителей опозорил, эх…

— Тогда… — Молодой сцепил зубы, и на лице его возникло совсем другое выражение, усугубленное глубоко пролегшими тенями. — Тогда я тебя убью!

Мечи скрестились с глухим звоном — Берек успел-таки выхватить свой. Отбил неловко, чуть не сломав клинок, но уже следующий выпад принял как положено, легко спустив вражеское лезвие по своему.

Путники сошлись в короткой яростной схватке. Опытный фехтовальщик понял бы, что пожилой только парирует, давая племяннику шанс одуматься, но Рыска с писком вжала лицо в землю.

Молодого такое снисхождение только разозлило. Он отпрянул и закружил вокруг дяди, как подпесок возле матерого котяры с рваными ушами.

— Не дури, — презрительно бросил Берек, не двигаясь с места. — А то я ведь и разозлиться могу.

— Отдай мне крысу!

— Нет.

Снова замелькало, зазвенело, прыснуло искрами. Племянник вскрикнул, прижал ладонь к плечу.

— Дождешься — вообще руку отсеку, — пригрозил Берек, слегка покачивая мечом, как кот хвостом.

— Я не отступлюсь!

— А я и не проверяю твою отвагу. Главное испытание ты провалил, и мое решение не изменится.

— Н-на! — Молодой с яростью хакнул мечом наотмашь. — Получай, старый козел!

— Ах ты крысеныш… — изумленно выдохнул Берек. Удар он, конечно, отбил, и Жар не сразу понял, отчего же тогда путник сгибается пополам и, выронив меч, боком валится на траву. Использовать метательные ножи в битве с равным считалось низостью, допустимой только при сшибке с разбойниками или иной, не достойной благородного боя, швалью. Но вогнать его в родного дядю…

— У меня не было выбора. — Молодого начало колотить — он наконец осознал, что натворил, но вместо раскаяния пришло остервенение. Будьте вы все прокляты — и подлец-дядя, и строптивая крыса, и даже сволочная Хольга, соткавшая ему такую судьбу! Это все ваша вина!

— Я же говорил, — влажно закашлялся Берек, — ты никудышный путник… Даже на своей дороге перекрестков не видишь, а рвешься чужие править.

Племянник с рычанием занес меч, но вогнать его умирающему в глотку не успел.

Нож попал в колено. Нога подломилась, и убийца, не успев вскрикнуть, упал на спину, звучно хряпнувшись затылком о каменную опояску клумбы.

Больше он парковую тишину не нарушал.

— Не у одного тебя… — Берек, не договорив, содрогнулся и потерял сознание — а то и жизнь.

Жар из осторожности выждал щепку-другую и, пригнувшись, двинулся к месту поединка.

— Ты куда?!

Вор только отмахнулся. Чего добру пропадать? До утра на трупы сто раз успеют наткнуться «ночные», а чем Жар хуже их? До сапог, положим, птицы его полета не снисходят, с путничьим оружием запросто влететь можно, зато в карманах пошарить… На деньгах-то не написано, чьи они. О, и один арбалетик к хозяину вернулся! Под плащом за спиной почти незаметен. Ах ты мой хороший…

Жар замешкался, прикидывая, взять ли кое-что еще, и решил рискнуть.

— На, — вернувшись, презрительно сказал он и сунул Рыске в руки печально знакомый сверток с хвостом. — Держи свою цацку. Может, хоть это тебя переубедит!

Разбудило Рыску колючее прикосновение к подбородку. Девушка приоткрыла левый глаз — и увидела пытливо заглядывающую в него усатую морду.

Еще неделю назад Рыска завизжала и забрыкалась бы как резаная, сбросив одеяло в костер. Теперь же только вздрогнула и нахмурилась:

— Доброе утро, господин путник. Как спалось?

Альк убрал передние лапки с ее лица и попятился обратно на грудь. Глаза-бусинки настороженно посверкивали, уши жались к голове.

— Ну хорошо, — нехотя признался он, — я вам наврал.

— Ничего хорошего я тут не вижу, — проворчала Рыска, тоже покривив душой: видеть ожившего крыса было очень даже приятно.

— Я боялся, что иначе вы не захотите мне помогать.

Девушка повернулась, и крыс кульком соскользнул ей под бок: лапы плохо его слушались, как в первый день их знакомства.

— Чего это с тобой? Вчера вообще как будто концы отдавал!

— Снадобьем опоили, чтоб поменьше дергался, — иначе ж крысу в мешке не удержать. — Альк с трудом перевернулся на живот и брезгливо облизнулся. — Хорошо хоть стошнило, а то бы я еще неделю полутрупом лежал. Оно долго всасывается — но и долго действует.

Жар, разбуженный голосом подруги, сладко потянулся и повернулся к ней:

— Что, оклемался крысюк? Я ж тебе говорил!

— У тебя-то ножки не болят, зайчик? Вчера так драпал, что трава сгибаться не успевала!

— А что, надо было помочь путнику тебя ловить? — огрызнулся парень.

— Мог бы догадаться его оглушить.

Жар смутился. Момент был действительно подходящий, но тогда парень думал только о спасении их с Рыской шкур.

— Почему он тебя слышит? — повторила девушка вчерашний вопрос.

— Меня слышат те, кому ты позволяешь, — нехотя признался крыс.

— Чего?!

— «Свеча» принадлежит путнику», — мрачно процитировал Альк устав общины. — Даже такой необученной дурочке, как ты.

— Да я вроде не позволяла ничего, — растерялась девушка. — Мы просто заговорили, и все.

— Но и не запрещала. Ты же относишься ко мне как к человеку, а не как к вещи… в отличие от настоящего путника.

— Потому ты от него и не убежал, да? Не можешь ослушаться хозяина?

— Еще как могу, — оскалился крыс — Почему, думаешь, нас опоенными и связанными при седлах таскают? И убежать, и укусить, и горло перегрызть…

— Врешь небось, — боязливо сказала Рыска, отодвигаясь на другой край постели.

Альк презрительно щелкнул зубами:

— Я же предупреждал, что ты не получишь с общины и телячьего хвоста. Зачем платить, если можно взять даром, а весковую дурочку прикопать у дороги, навсегда заткнув ей рот? Как только я бы удрал, он бы вас убил.

— И тебе стало нас жалко? — недоверчиво уточнила девушка.

— Нет, своей чести. Может, я и обманщик, но не подлец.

— Признавайся, — строго велела Рыска, — что ты собирался сделать с путником?

— Просто поговорить. Честное слово. Он был одним из тех, кто сделал меня… таким, и наверняка знает, как отыграть все обратно.

— И ты действительно поблагодарил бы его и отпустил? — хмыкнул Жар. — Даже не попытавшись отомстить?.

— Это можно устроить и позже. Без вашего участия.

— Больше мы тебе путников ловить не станем! — торопливо предупредила Рыска.

— Что ж, тогда остаются Мирины Шахты и пятьдесят златов, — не стал спорить крыс.

— Сто, — твердо поправил вор.

— Вымогатель!

— Лжец!

Альк и Жар с одинаковым прищуром уставились друг на друга. Крыс вздыбил загривок, а парень спросонья и так был изрядно лохмат.

— Риск удвоился, крыска, — не отступал вор. — Значит, и плата тоже.

— Ладно, — сдался Альк. Рыске даже показалось, будто он возражал просто для вида — иначе весчане решат, что могут слупить с него и двести. — Но это — конечная цена.

— Если больше никакой гнили не будет, — уточнил Жар. — А ну, рассказывай нам все и по порядку!

— Иначе с места не тронемся! — воинственно поддержала девушка.

— Не, давай лучше тронемся, — спохватился вор. — А то что-то заспались мы, вон уже как светло! Пусть по пути распевает.

— Угу, только рифмы подберу, — огрызнулся Альк. — «Всё» им! Да вы, босяки, и половины не поймете.

— А это уж твоя задача — объяснить. — Жар плюнул в кострище. Шипения не последовало, но парень все равно потоптался по углям сапогом, не оставляя пожару шансов. — И если мне твои песенки не понравятся, раскручу за хвост и запущу вить гнездо на елке, понял?

— Гляди, как бы тебя самого с нее снимать не пришлось, — зашипел крыс, пятясь от потянувшейся к нему руки. Впрочем, Жар помнил о судьбе путника и тянулся не слишком ретиво.

— Эй, кончайте ссориться! — вмешалась Рыска, подхватывая Алька и запихивая за пазуху, чтоб без помех сложить покрывало. — Вон уже по дороге кто-то едет.

— Пропустим — и за ними, — решил вор.

Крыс закопошился, пытаясь взобраться к вороту, но не сумел и затих.

— Дурак. Это воловья упряжка, она еле тащится, и через пол-лучины нам все равно придется ее обгонять.

— Сам дурак! Если мы выскочим из леса перед их носами, они нас точно запомнят!

— И что с того?

— А вдруг за нами погоня? И эти типы расскажут, куда мы направились?

— Ты собираешься так и ехать по тракту? Вдвойне идиот.

Рыске снова пришлось вклиниться между спорщиками.

— А ты что предлагаешь?

— Свернуть на ближайшей развилке. Тем более что тракт все равно делает крюк, заходя в Зайцеград. День, а то и два потеряем.

— Зато дорога хорошая, — настаивал Жар, не желая признаваться, что другой попросту не знает. — Мы тут за час больше проедем, чем тропами за полдня.

— Погоня тоже, — саркастически напомнил Альк. — Кстати, откуда она возьмется-то? Берек ни с кем, кроме племянника, поговорить не успел.

— Ну мало ли, — смутился вор. — Может… может, ее Сурок за Рыской выслал!

— Ой!

— Не пугай девку! — Крыс сердито заелозил под Рыскиной рукой, в испуге прижатой к груди. — Никто за ней через всю страну не помчится.

— Но ты же сам говорил…

В просвете между деревьями показалась телега. Ее действительно тянули четыре вола, и, судя по труду, с которым они переставляли копыта, в мешках на возу лежала соль.

— В любом случае — мы ее пропускаем, — торжествующе заметил Жар.

— Слушай, чернуля, тебе действительно хочется делиться с этим жульем златами? Пусть уматывает вместе со своей погоней, а мы спокойно доберемся до Шахт.

— Действительно, — отрезала Рыска. — И давайте уже поедем хоть куда-нибудь, а то как бы снова здесь не заночевать!

— Идиоты.

— И это все? — не поверила Рыска, ожидавшая от Алька куда большего вдохновения и красноречия.

— Все, — рассеянно подтвердил крыс, осматриваясь из ее ладоней. В свете луны корявые деревца здорово смахивали на бурьян, заставляя людей чувствовать себя карликами верхом на кошках. — Надевай наконец свое подвенечное, будешь хоть в гробу прилично выглядеть.

— А чего бояться-то надо?

— Смерти, — огрызнулся Альк. — Внезапной и жуткой. Ты что, сама не чувствуешь?

— Не-а, — испуганно затрясла головой девушка. Может, весь ее «дар» — сплошные совпадения?!

— Верно, — неожиданно спокойно согласился крыс. — Дорога еще не определена.

— А как же ты?…

— Я умный и ученый. Но второе, за недостатком первого, тебе не грозит, поэтому поверь мне на слово.

— Так давайте поскорей отсюда уберемся, — сердито сказал Жар, полагая, что ради этого Альк их и запугивает.

— Нет, — огорошил их крыс. — Это еще опаснее.

— Куда уж больше!

— Поверь: есть куда. Так два из трех, а иначе — пять из шести, что вы трупы.

— Так ведь два из трех лучше, — не поняла девушка.

Крыс обдал ее ледяным презрением:

— Действительно, откуда весковой девке разбираться в дробях.

— Вовсе даже разбираюсь! — обиделась Рыска. — Если блин на три части поделить, это большие кусочки будут, а если на шесть — то маленькие. Значит, и опасность меньше.

— Вот потому вам, бабам, только у печи и место. — Альк спрыгнул на землю прямо с седла. Похоже, его отравление полностью прошло.

— Так что тогда делать? — Жар тоже спешился и, мужественно сдерживая стоны от боли в отсиженном заду, помог слезть подруге.

— Садимся — и ждем.

— Чего?!

— Я уже ответил.

— Вот так просто сидеть сложа лапки? Костер хоть разжечь можно?

— Нет.

— А веток для лежаков наломать?

— Нет.

Жар уже готов был напуститься на вконец охамевшую крысу с площадной бранью, но тут Альк добавил:

— Впрочем, хворост можешь пособирать. Только далеко не отходи и не топай. Чем тише мы будем себя вести, тем выше вероятность дожить до утра.

— Давайте назад в веску попросимся! — не выдержала этой неопределенности Рыска. — Лучше уж среди дохлых кур спать, чем здесь!

— Не пустят.

— Почему?

— Потому что их трое волов, а вас один теленок с тележкой. — Альк тоже неплохо разбирался в воровском жаргоне.

— Зато у нас — во! — Жар победоносно потряс найденным мечом, второй рукой хлопнув по ремню висящего за спиной арбалета.

— Против трех оглобель и своры цепных псов?

Парень разочарованно бросил меч на снятые с коров вьюки. Крыс тут же с любопытством пробежался вдоль лезвия.

— Тсецкий, — презрительно заключил он.

— Здесь что, войско проходило? — не поняла Рыска.

— В смысле — средней паршивости. С такими все подряд ездят: и небогатые наемники, и тсарская рать.

— Это как же надо было упиться, чтобы потерять меч! — фыркнул Жар.

— Или в какой панике драпать.

Девушке стало совсем нехорошо. В сосняке было тепло и душновато, непривычно сухая земля грела, как печка. Если б Альк не взялся пророчествовать по-черному, место показалось бы Рыске очень уютным. А так — словно крошеный мухомор в блюдце с молоком, «гостеприимно» выставленный на стол для насекомых.

Пустить коров пастись крыс тоже не позволил, пришлось насыпать им зерна. Животные-то не возражали, но чем теперь подкармливать их днем, когда нет времени нормально пощипать травку?

— Весь день не ели, — ворчал парень, — теперь еще всю ночь не спать…

— Почему? Спи себе на здоровье. Может, даже проснуться не успеешь.

— Ну и буду! — с вызовом пообещал Жар. Постель, впрочем, он собрал почти бесшумно: если совет был несложен в исполнении, то вор предпочитал не пренебрегать оным. Мало ли. В его ремесле всякая мелочь важна. — Сдается мне, крысюк, что ты над нами попросту издеваешься!

— Проверь. — Альк, сгорбившись, глядел на вора с Рыскиного плеча, и вид у него был исключительно недобрый.

Жар никак не мог привыкнуть, что подруга терпит рядом с собой эту тварь. Вот и сейчас: протянула руку, запросто схватила поперек туловища и ссадила на вьюк. Только парень заметил, как злобно Альк в этот момент ощерился, — еще неизвестно, кто кого терпит.

Прошла лучина. Другая. Жар с Рыской лежали бок о бок, натянув до подбородка единственное покрывало, и слушали кузнечьи песни: больше тишину ничто не нарушало. Спать хотелось все сильнее, тем более что сам Альк безмятежно свернулся клубочком на Рыскиной груди, мерно поднимаясь и опускаясь вместе с ней. Но Жару чудилось, что крыс то и дело чуток приоткрывает глаз: ну что? Уснули уже эти простаки? Можно начинать задуманную подлянку?

— Говорят, — вор нервно облизнул губы, — что крыса может шмыгнуть спящему человеку в горло и так изгрызть кишки, что он будет три дня умирать в жутких мучениях…

— И не только в горло, — безжалостно прокомментировал Альк.

Рыска поспешно зажала рот ладонью и захрюкала уже в нее. Сдавленно посоветовала:

— А ты перед сном подвяжи челюсть платком, чтобы не разевалась.

Крыс зевнул, облизнулся:

— Да-да, и задницу тоже шишкой заткни.

— Да ну вас к Сашию! — Вор сердито повернулся к ним спиной. Рыска виновато, но все еще трясясь от смеха, погладила друга по плечу. Жар сердито им дернул.

Альк тем временем решил, что достаточно выспался днем, и принялся изучать полянку. По-крысиному: сделает короткую вылазку, и обратно. Туда почти на животе ползет, жадно принюхиваясь, а назад стремглав мчится, будто гонится за ним кто. Друзья каждый раз вздрагивали, хотя крысиный топоток был едва слышен.

Наконец Альк угомонился, но покоя все равно не наступило: крыс пристроился к одной из веток лежака и принялся грызть ее с алчностью бобра. Звук был тихий, но исключительно противный. К тому же Рыска с детства его ненавидела.

— Что ты делаешь?! — не выдержала она.

— Зубы стачиваю.

— Зачем?

— Пища слишком мягкая. Растут быстрее, чем стираются.

— Так жрал бы зерно, — буркнул Жар. — Вон еще полторбы для коров осталось.

— Я лучше поточу.

— А с утра никак? — жалобно спросила Рыска.

Крыс не ответил, но хруст прекратился. Чем Альку так насолили сосняки, до сих пор оставалось загадкой. Сам-то он, похоже, ничуть не боялся и не таился. Может, действительно — издевается? Хочет проучить их за ослушание?

Успокоенная этой мыслью, Рыска закрыла глаза, но не прошло и пяти щепок, как в ухо льдинкой ткнулся крысиный нос.

— Что?! — вскинулась девушка, растревожив и Жара.

— Я пить хочу.

— Так вон баклага, на вьюке лежит, — не сразу сообразила Рыска.

— Если я ее прокушу — ты не станешь возмущаться?

— О Божиня… — Девушка вылезла из-под покрывала, дотянулась до баклажки и, вытащив пробку, налила немножко воды в ладонь. — На.

Крыс не двинулся с места.

— Руку сначала помой.

Возмущенная Рыска выплеснула воду на Алька, но тот успел увернуться.

— Значит, не больно-то тебя жажда мучает!

— Не настолько, чтобы пить из лужи.

— Так ведь не из лужи!

— Ты лучину назад в носу ковырялась. И Саший знает где еще, пока я спал.

— Засунь его в баклагу целиком, — зло посоветовал Жар. — И чистой воды нахлебается, и спесь смоет!

Но девушке так хотелось спать, что проще было уступить вздорной твари. Альк неспешно, со вкусом напился из пущенной на землю струйки. Как Рыска ни старалась делать ее потоньше, в баклаге осталось меньше трети. Жар, отчаявшись вразумить подругу, отвернулся от этого безобразия и натянул покрывало по самые уши.

— Хлеба дать? — на всякий случай спросила девушка, втыкая пробку на место.

— Захочу — попрошу. — Крыс тщательно вытер лапками мокрые усы и мордочку. Стоило Рыске улечься, как он вспрыгнул ей на живот и по-хозяйски устроился во впадине лона, будто Хольга ее специально для него сотворила.

«Как же ты мне надоел!» — тоскливо подумала девушка. Богиня свидетель, если б Альк вот прямо сейчас превратился в человека и оставил их в покое, Рыска б сама ему приплатила!

Девушка представила, как, повинуясь взмаху волшебного пучка колосьев (или чем там настоящие чаровники машут), крыса поднимается на дыбки и начинает расти. Лапки превращаются в руки-ноги, морда — в лицо, хвост… мм… пропадает, а шерсть на голове вытягивается в черные, а лучше с рыжиной или вовсе медовые локоны. Рыска видала такие у некоторых горожан — красотища! Особенно если чистые и по-благородному уложенные лесенкой. В общем, становится перед девушкой писаный молодец и (кто знает, вдруг дурной Альков нрав — тоже результат злого колдовства?) начинает велеречиво благодарить ее за избавление от чар…

Последняя часть мечтаний была такой сладостной, что девушка повторяла ее снова и снова, на разные лады. То Альк падал перед ней на колени и просил прощения за свое недостойное поведение. То Рыска гордо отказывалась от горы золота, и Альк, потрясенный ее бескорыстием, предлагал уже руку и сердце, а она снова отказывалась…

Мысли у девушки начали путаться, четким осталось только желание: вот бы вместо крысы…

…в кончиках пальцев знакомо защипало, и Рыска машинально их сжала.

Ворот пошел туго. Очень туго. Сосредотачиваться на нем было неимоверно трудно — так и норовит выскользнуть, раствориться. К тому же девушка сама не понимала, что пытается сделать: лишь бы попасть во-о-он на ту, неведомо чем приглянувшуюся дорогу.

В крысиной шерсти сверкнула золотая искорка, и в тот же миг ворот вырвался у Рыски из рук и исчез. Нащупывать его заново не стоило и пытаться, девушка чувствовала себя так, словно крутила настоящий, рудничный, выложившись подчистую.

Ничего не произошло. Только сон смело, как мучную пыль с мельничного жернова, — но она тут же начала оседать обратно.

«Напугал бы меня кто-нибудь, что ли, — с досадой подумала Рыска. — Как тогда, с лисой».

— Альк, — шепотом позвала она, приподнявшись на локте, — а у тебя какого цвета волосы были?

Крыс поежился и свернулся еще плотнее. Девушка вздохнула и тоже закрыла глаза.

* * *

— Вставай, девка.

— Ы-ы-ы… — простонала Рыска, не в силах разлепить веки. Самое подлое время для побудки — когда ты только-только заснул. Все равно что выгнать из-за праздничного стола не евшего с утра гостя, который едва успел взять в руки вилку. — Ну чего тебе еще надо?!

— Вставай.

Тон Алька оказался действеннее слов. Похоже, на этот раз крыс не выкобенивался.

— И этого разбуди.

Рыска села, толкнула друга в бок.

— Просто открути ему голову, — пробормотал вор, пытаясь свить глухой кокон из покрывала, но девушка затрясла его еще настойчивее.

— Просыпайся, здесь что-то происходит!

Встревожился не только крыс. Коровы беспокойно переступали на месте, а более пугливая Жарова сдыхоть еще и мотала головой, пытаясь стряхнуть с рогов веревку. Сосенка гнулась и потрескивала.

— Сидите на месте.

— Так она же сейчас вырвется! — Парень привстал, но было поздно: петля слетела. Милка рванулась за подружкой, но Рыска привязала ее куда добросовестнее. — А чтоб тебя приподняло да хлопнуло!

Корова отбежала недалеко, шагов на сто, и остановилась, прекрасно освещенная луной. Видно, там ей показалось еще страшнее, потому что скотина неуверенно оглянулась на людей и громко, жалобно замычала. Раз, другой, словно надеясь, что на помощь ей примчится родное стадо.

— Вот дура! — выругался Жар. — Пойду попробую ее поймать.

— Сиди! — Теперь пробрало и Рыску. Внутри как будто вибрировала толстая струна, и кто-то назойливый все поддевал и поддевал ее пальцем. Вскоре у девушка даже зубы заклацали. — Альк, что со мной такое? И вообще — что?!

— Мы вышли с перекрестка. Дальше — только прямо.

— И?

— И на этой дороге нам не понравится.

— Кончай загадками говорить! — не выдержал Жар. — Какая еще, к Сашию, дорога? Лес же кругом!

— Вот-вот, примерно к Сашию она и ведет.

Больше ничего сказать Альк не успел (да, похоже, и не собирался).

Под брюхом беглянки фонтаном брызнул песок, из которого высунулась огромная волосатая клешня, схватила корову за глотку и воткнула башкой в землю, по самые лопатки. Задние ноги отчаянно брыкали воздух, хвост извивался и хлестал, как змеиный. Земля приглушила двухголосый рев, но ее дрожь ощущалась даже сквозь хворост лежанки.

— Значит, приподняло да хлопнуло?

Ноги дрыгнули в последний раз и вытянулись, закостенели. Коровья туша осталась нелепо торчать из песка, еще немного в него погрузившись. Рыска никак не могла понять: то ли это ее колотит, то ли обведенный луной круп слегка покачивается.

— Как, говорите, та веска называлась? — Голос у Алька был возмутительно спокоен и вкрадчив. Еще бы: ему-то бояться нечего, взбежал на сосенку — и спасен. Человека же ни одно из здешних деревьев не выдержит.

— Ш-ш-шошенка, — прощелкал зубами Жар. — Ну или что-то вроде того, бабка шипела, как гадюка.

— Мо-лод-цы, — раздельно сказал Альк. — Вот скажите: если б вас в Гибельную Топь, Урочище Скелетов или Лес Голодных Челюстей ночевать отправили, вы б пошли?

— Вот еще! Мы что, идиоты-герои из Рыскиных сказочек?

— А какого ляда вас тогда к шошам понесло?!

Друзья дружно раззявили рты. Про «подземных волков» они, конечно, слыхали, но были уверены, что эти твари водятся только на юге, возле моря. И уж точно не подозревали, что веска названа в их честь!

— Ну мало ли, — начал неловко оправдываться Жар. — У меня вон дружок из Медвежьей Тропы — так это же не значит, что там медведи по улицам ходят!

— Здесь не улицы. Здесь песчаник. Идеальное место для шошовой паутины. Так их норы называются, — раздраженно пояснил Альк, глянув на совсем уж очумевшие лица спутников. — Много-много подземных ходов у самой поверхности. Шош бродит по ним всю ночь, и когда слышит шаги, то пробивает тонкий слой земли, как ледок, и набрасывается на жертву.

— Откуда ты это знаешь?

— Знакомый охотник рассказывал. Завалить такого зверя — большая удача. У него красивая шкура, очень густая и теплая, а в желудке порой попадаются безоары, которые ценятся на вес золота.

— А как на них охотятся?

— Судя по твоему мечу — безуспешно. Но все-таки держи его наготове.

— Думаешь, коровы ему не хватит?

— Этому — может, и хватит.

Парень неуверенно, чуть не выронив, поднял клинок. Дружки учили его махаться, вроде даже неплохо получалось, но одно дело — сцепиться с человеком, и совсем другое — с подземной тварью, с легкостью опрокинувшей корову.

Рыска сидела на лежаке ни жива ни мертва.

— А они нас не слышат?

— Если не орать — то нет. Главное, не двигайтесь.

Девушка теперь понимала, что чувствовала несчастная корова. Сердце колотится, как бешеное, побуждая ноги сорваться в бег, и рассудок еле-еле их сдерживает. Милка оказалась поумнее, или ее просто столбняк хватил — стояла как вкопанная, вытаращив глаза и раздувая ноздри.

Альк осторожно спустился по веточкам лежака, припал ухом к земле.

— Ну как? — шепотом спросил Жар.

— Сам послушай.

— Не-е, — тряхнул головой вор. — А вдруг он как раз в этот момент…

Вьюки подлетели вверх, словно выплюнутые из трубки горошины. Людей осыпало песком и комочками глины, и сквозь этот колючий дождь проступило нечто огромное, лохматое, клыкастое.

Рыска завизжала: чего уж теперь крепиться! Шош наполовину высунулся из норы, лег на грудь, дав в подробностях рассмотреть мощное, крепко сбитое тело с короткими когтистыми лапами, напоминающее кротовье. Только шерсть длиннее и пасть больше похожа на волчью, оскалена до десен.

Но Рыске с Жаром хватило одного взгляда. Скатившись с лежака, они бросились наутек, даже не помышляя о сопротивлении. К тому же меч парень выронил почти сразу.

Хищник нырнул обратно под землю, пошел за беглецами под ней.

— Петляйте, придурки!

Рыска рванулась вправо, Жар — влево, а слегка опешивший шош снова пробил землю, надеясь ухватить хоть кого-нибудь, но поговорка «за двумя зайцами погонишься» не на пустом месте родилась.

— Спасите! — пискнула девушка, моргая запорошенными песком глазами. Драпать поодиночке оказалось еще страшнее, и друзья снова сбежались, схватились за руки. Рыска споткнулась, задержав обоих, и зверь, успевший их опередить, снова промахнулся с броском.

— Прячьтесь за корову. — Альк был по-прежнему холодно расчетлив. — Может, она его отвлечет.

Милке идея принять удар на себя совсем не понравилась. Она заскакала вокруг сосны как бешеная, не подпуская людей близко.

— Сам отвлекай! — заорал Жар, чуть не получив копытом в лоб. — А не всякую дурь советуй!

Тут Рыска была с ним полностью согласна. Крысе от шошевых зубов увернуться куда проще, хоть бы за нос его цапнул!

— Дуракам какой совет ни дай…

Альк неожиданно замолчал, а Рыска с Жаром споткнулись уже одновременно и бок о бок растянулись на редкой траве. Земля под ними гудела: шош, описав широкий круг и не прельстившись свирепой коровой, возвращался.

Друзья закопошились, как упавшие в борозду жуки, чувствуя себя ужасно медлительными и неуклюжими. Кое-как поднялись на четвереньки — да так и замерли.

В нескольких шагах, спиной к ним, стоял человек, высокий худой мужчина, полностью обнаженный. Он поднял руку, медленно растопырил пальцы, словно впервые их увидел, — а в следующий миг уже катился по траве. Сам ли кувырком пустился, или шош под ноги толкнул, непонятно, — но встал мужчина уже с мечом. Не глядя перебросил из руки в руку, оценивая вес и баланс, оставил в левой и замер. Только ветерок слегка шевелил длинные прямые волосы, как болотные камыши.

— Альк?! — недоверчиво прошептала Рыска.

Мужчина не шелохнулся, сосредоточенно глядя на землю перед собой. На плечах едва заметно играли выступающие мышцы. Полщепки напускного равнодушия, молниеносный замах, такой же удар — и клинок воткнулся в песок почти до рукояти.

Земля отозвалась утробным воем и песчаным смерчем, скрывшим человека с головой. Рыске померещился крик, но песок осыпался, а мужчина стоял на том же месте, сгорбившись над мечом и снова как будто окаменев. По поляне далеко разносилось его тяжелое дыхание. Под ногами еще ворчало, всхлипывало, затухающе ворочалось, пошатывая ближайшие деревца. Но бояться было уже нечего.

Мужчина медленно повернул голову, упавшая на лицо прядь пересекла его, как шрам. Застарелый, белесый. Блеснули желтью прищуренные глаза.

— Ты… — Девушка попятилась.

… Первой начала меняться тень: съежилась, будто комок пуха, залетевший в свечное пламя. Мужчина еще успел перевести на нее взгляд — и Рыска даже не смогла поймать момент, когда человека не стало.

На крестовине меча, судорожно цепляясь за скользкий металл и балансируя хвостом, сидела всклокоченная ощеренная крыса с горящими глазами.

— Почему, — девушка хватанула воздуха, поперхнулась, — почему ты не сказал мне, что ты саврянин?!

— Уах-ха-ха-ха-ха!

Альк потерял-таки равновесие и шмякнулся в траву под мечом.

— Это все, что тебя сейчас волнует?!

— Ты должен был мне сказать! — Рыску передернуло от омерзения: крысиный «голос» снова поменялся, оброс гортанным саврянским карканьем.

— А что бы это изменило?

— Я ненавижу саврян!

— Ты и крыс ненавидишь. И путников. И мужчин. Так какая разница, за что ты на меня ополчишься?

Крыс заскакал в высокой траве, как набитый ветками пружинника мячик, с прицелом привычно вскарабкаться по Рыскиной ноге. Но девушка в панике шарахнулась, спряталась за Жара.

— Неправда! К некоторым мужчинам я очень даже хорошо отношусь, просто ты к ним не относишься!

— И сама, кстати, наполовину саврянка.

— Потому что подобная тебе тварь надругалась над моей матерью!

— Хочешь сказать, доставила лучинку удовольствия?

— Убирайся от меня, подонок! — завизжала Рыска, зажимая уши ладонями. — Видеть тебя не хочу! И слышать тоже! Никуда я тебя не повезу, лгун паршивый! Проваливай в свою Саврию, пусть тебя там и расколдовывают!

— Остынь, девка. — Альк тем не менее остановился. — Я тебя спас, между прочим.

— Не больно-то и хотелось! — запальчиво выкрикнула девушка.

— Ну так побегай еще по соснячку, поверещи, как хрюшка на скотобойне. Небось живо со своими хотениями определишься. — Крыс развернулся, вильнул хвостом и исчез в траве.

* * *

Когда звезды начали гаснуть, а небо сереть, Жар снова задремал. Друзья рассудили, что лучше остаться здесь, чем брести по лесу, рискуя нарваться на еще одного шоша. Но так всю ночь и просидели на лежаке, прижавшись друг к другу и вздрагивая от каждого шороха.

Тьма отступала, выплевывая сосенку за сосенкой, но измученная Рыска продолжала упрямо нести караул, хотя ее уже подташнивало от недосыпа. Поляна напоминала огород, где долго и упорно искали клад: все в ямах и засыпано свежей землей, из которой торчат корешки травы и сосен. Один вьюк лежал на прежнем месте, второй отлетел шагов на двадцать. Из неплотно завязанной торбы торчала крысиная задница. Судя по азартно вздрагивающему хвосту, тряпица с хлебом лежала сверху.

Почуяв Рыскин взгляд, Альк высунул морду, облизнулся.

— Ты, жертва войны, — снисходительно бросил он, — я старше тебя всего лет на семь-восемь.

— Ну и что? — проворчала девушка, поджимая колени к груди и обхватывая их руками. — Ты саврянин… вы все подлецы, убийцы и насильники. Вы напали на нашу страну…

— Во-первых, Саврия и Ринтар атаковали друг друга одновременно. Они несколько лет собирали рати и спустили их с цепей по малейшему поводу.

— Но это вы его подали!

— Во-вторых, в Саврии даже дети знают, что то нападение на заставу инсценировал Ринтар.

— Это ложь!

— В-третьих, — невозмутимо продолжал Альк, — последние бои шли уже на саврянской территории, и полукровок там теперь тоже немерено.

Рыска слишком устала, чтобы на него орать, да и Жара жалко было будить, поэтому девушка ограничилась злобным шепотом:

— Все ты врешь! Наши тсецы совсем другие! Они бы нипочем не стали убивать беззащитных детей и мучить женщин!

— Н-да? И стража у вас по улицам ходит просто для красоты, купцы никогда не обсчитывают, а потаскухи дают исключительно по любви? С чего бы армиям отличаться друг от друга, если люди везде одинаковы?

— Не одинаковы! Ты саврянин!

— И что?

Вопрос поставил Рыску в тупик. Как это — что?! Саврянин же! Какие еще объяснения нужны?

— О Божиня, что я делаю… — пробормотала девушка. — Сижу и спорю с саврянской крысой!

— О Божиня, что я делаю! Пытаюсь разъяснить тонкости политики глупой весковой девке.

Крыс снова нырнул в торбу, на сей раз целиком. Затянуть бы завязки покрепче и зашвырнуть подальше в кусты! Рыска даже подалась вперед, но копошение прекратилось, и в голове раздался издевательский голос:

— Мешка-то не жалко? Тебе ж зашивать придется.

— И акцент у тебя омерзительный! — с досады брякнула девушка.

— Это у тебя.

— Чего?

— Ты слышишь меня не ушами, а даром. Говори я даже на чистом саврянском, ты бы все равно меня понимала — мыслим-то и чувствуем мы одинаково. Все остальное — твое воображение. Ты уверена, что савряне говорят с омерзительным акцентом, вот он тебе и мерещится.

— А Жару?

— Если он не заморачивается по этому поводу, то слышит чистый ринтарский. Что, кстати, соответствует истине. У меня была ринтарская нянька, отец хотел, чтобы я знал оба языка как родные.

— Чтобы воевать удобнее было — пленных там допрашивать, приказы им отдавать? — с отвращением уточнила девушка.

— Тьфу, опять ты за свое! — Акцент волшебным образом исчез, теперь Рыска слышала уже знакомый писклявый шепоток. Выходит, так, по ее мнению, должны говорить крысы? А если бы путник превратил Алька в корову, он бы басом раскатывал «у-у-у»?! — Ты вообще такое слово знаешь — «образование»?

— Это когда у коровы гуля на морде вскакивает? — неуверенно предположила Рыска, слышавшая что-то похожее от скотского лекаря.

— Ага, и я даже знаю, как эту корову зовут! Родители надеялись, что я стану послом, а все серьезные переговоры проходят без толмачей. Да и не только с тсарями говорить приходится — кого-то подкупить, кому-то польстить… Без языка никуда.

— Что ж не стал-то?

— Не твое дело. Ложись спать, а то днем из седла выпадешь. На свету шоши не охотятся.

— Я же сказала: саврянину мы помогать не станем, — неуверенно возразила Рыска. — Тем более ты и сам научился в человека превращаться.

— Ха-ха. Если б я еще знал, как это вышло и почему так ненадолго.

— Что, совсем ничего не почувствовал?

— Нет. Даже не сразу понял. Так что кончай дурить мне голову своим непроходимым патриотизмом, через три лучины я вас разбужу и двинемся дальше.

Рыска подумала и коварно поинтересовалась:

— А если начнется новая война, ты за кого будешь?

Из мешка донесся сдавленный кашель.

— Ударный крысиный отряд?

— Ты знаешь, что я имею в виду!

Судя по звуку, крыс сосредоточенно поскреб за ухом.

— За Саврию, разумеется.

— Почему? — растерялась девушка, уверенная, что Альк ответит «ни за кого», пытаясь к ней подлизаться.

— Потому что я саврянин, детка. Подлый убийца, только и думающий, как бы задрать юбку вражеской весчанке.

— Ты это назло мне, да?!

— И потому, что я не могу допустить, чтобы какой-нибудь похотливый ублюдок с ржавым мечом, завербованный за три сребра в ринтарской веске, разложил по полу мою сестру или мать. Что бы я ни думал о «священной битве» и «долге перед Родиной».

— А что ты о них думаешь?

— Что сидящие на тронах кретины ничем не лучше двух псов, дерущихся из-за найденной в помойке кости. В то время как куда интереснее и эффективнее создать такие условия, что один сам ее уступит.

— Это как? — совсем запуталась Рыска.

— Есть такое слово — «дипломатия». Но коровы ею не болеют, не бойся.

Разбудил их собачий лай.

Две крупные брыластые дворняги, различающиеся только формой пятен на грязно-белой шкуре, суетились у торчащего из земли меча, то упоенно копая песок, то свирепо тявкая в немелкую уже яму.

При виде поднявшегося Жара собаки развернулись и зарычали.

— А ну кыш отсюда! — Парень выдернул из лежака ветку, грозно ею свистнул. Псы поджали хвосты и попятились, но щериться не перестали.

Тут как раз и их хозяева подоспели.

Сегодня мужички были трезвы и сосредоточенны, каждый нес по пустому мешку и короткой, обожженной на концах рогатине — удобно песок ворошить. Валяющуюся на краю поляны торбу они увидели раньше, чем ее хозяев, и с радостными возгласами бросились к ней.

— Эй, куда?! — возмущенно заорал Жар, хватая арбалет.

Тетиву он взвел еще с ночи, и пролежавшее так оружие наверняка здорово подпортилось, но выглядело устрашающе. Рыска тоже вскочила на ноги.

Бабкин сын, успевший первым запустить руку в торбу, выронил подвенечное платье. Мужики уставились на друзей, словно на Сашия с Хольгой, облюбовавших эту полянку для любовных утех. Даже собаки, видя такое дело, примолкли.

— Что, голубчики, за вещами? — иронично осведомился Альк. Когда он успел залезть ей за пазуху, девушка не заметила, обнаружила только сейчас.

Весчане вздрогнули, заозирались, один повертел пальцем в ухе.

— За вещами, говорю? — повторил Жар, а Рыска поспешно пожелала, чтобы едкие крысиные речи до шошинцев больше не доходили.

Мужики чуток расслабились, но изумление с помятых рож так и не сошло.

— А вы тута… чего? — наконец откашлялся бабкин сын.

— А вы? — Впрочем, с Альковой подачи Жар уже догадался, зачем местные пожаловали: золото интересует только людей, шош отрыгнул бы его вместе с одеждой и костями.

— А мы… это… За маслятами! — Мужик махнул мешком в доказательство. Остальные согласно забурчали, затрясли бородами.

— Не рановато ли? — усомнился вор.

— Так мы покуда так, разведать. — Весчанин обвел взглядом перекопанную полянку, словно надеясь обнаружить на ней неурочный грибок, и снова застыл орясиной. С места, где он стоял, был хорошо виден кусок сизой шерсти на дне вырытой собаками ямы.

Жар подошел поближе, тоже глянул и поежился. Меч пробил шошу глаз, из раны выступила темная свернувшаяся кровь и что-то белое, студенистое. Это надо ж было так попасть! Полпальца в сторону, и клинок, скорей всего, соскользнул бы по кости, порвав только шкуру.

— Что ж вы нас о таких вот грибах не предупредили? — Парень укоризненно ткнул пальцем в яму.

— А мы думали, вы знаете, — принялся неловко оправдываться мужик. — Если б сказали, что шошей боитесь, так мы б, конечно, вам местечко выделили — не в избе, так под стеной. Холм-то каменный, зверю туда хода нет…

— Врут.

— Врете, — машинально повторила Рыска. Зря она это, весчанин тут же оскорбленно вскинулся:

— Мы люди честные, грехов не творим! А вот вы что за птицы, еще неизвестно. Не охотники они, вишь… а шоша прямо сквозь землю утюкали. Может, из той шайки, что тсецы по весне разогнали? Или шпиёнии саврянские?

Мужик неожиданно умолк, уставился на что-то мимо правого Рыскиного уха, и девушка, повернув голову, обнаружила, что Альк сидит у нее на плече.

— Чего вы с этими трупоедами треплетесь? Или убивайте, или гоните к Сашию.

Но весчане и сами быстренько подстроились под изменившийся ветер.

— Ловко вы его, гада подземного, госпожа путница, — залебезил мужик, пятясь. Дружки отступали вместе с ним, по-жабьи растянув губы в неискренних улыбках. — Здоровьечка вам и счастливо оставаться!

— Опять ты из меня пугало сделал! — шепотом напустилась Рыска на Алька.

— Я? Ты давно в ручей смотрелась, «шпиёния»? Тебя уже на огороде вкапывать пора, в этих дырявых обносках.

— А из-за кого они дырявые?!

Девушка подняла подвенечное платье и горестно вздохнула. Посредине красовался след босой ноги с растопыренными, чудно пропечатавшимися пальцами.

— Добереглась, — безжалостно подковырнул Альк.

— Ничего, я его постираю! — Рыска упрямо скатала платье в валик и запихнула обратно в торбу.

— В придорожной канаве?

— Нет, дома! В кадушке со щелоком! А в канаву ты, саврянин, отправишься! — Девушка решительно оторвала Алька от плеча и бросила на песчаную кучу. Осторожно, правда, и с небольшой высоты, дав благополучно приземлиться на все лапы.

— Надо же, вспомнила! — притворно сокрушился крыс, встряхиваясь. — Я-то надеялся — к утру эта дурь из тебя выветрится.

— Еще чего! Жар, а ты что скажешь? Везти нам его дальше или здесь бросим?

Друг тоже не любил саврян, но был куда практичнее: золото оставалось золотом, чей бы профиль ни украшал монету. Воровать у саврян, конечно, приятнее, зато по их указке — выгоднее (чужакам приходилось надбавлять, дабы «понравиться» местному ловкачу). Однажды Жару даже довелось работать в паре с желтоглазым, а потом пить с ним за успех, причем после пятой кружки «Ночной ветер» и «Криточча по крайкен» прекрасно пелись дуэтом на один мотив. В общем, гады они, савряне, и морды у них противные, но дело с ними иметь можно.

Однако тут парень решил поддержать подругу.

— И правда, что это за котенок в пирожке? — сурово вопросил он. — Сто двадцать!

— А во сколько ты оцениваешь свою шкуру?! Десять, пятнадцать?

— Ха! В тридцать, не меньше! — задрал нос вор.

— Ну так вычти их и успокойся, — издевательски посоветовал Альк.

— Я и вычел! Из полутораста.

— Да я вовсе не это имела в виду! — возмутилась Рыска. — Нельзя же требовать с него золото из-за того, что он саврянин!

— Почему? — удивился вор.

— Потому что дело не в деньгах! Либо мы ему помогаем, либо нет, а за двадцать златов чистой совести не купить!

Альк с Жаром озадаченно переглянулись. Оба они знали уйму случаев, когда этот товар обходился много дешевле.

— Хорошо, и чего же ты тогда хочешь? — саркастически поинтересовался крыс.

— Да, — почесал в затылке вор, — я тоже как-то запутался.

— Пусть извинится! — выпалила девушка.

— За цвет волос?! — Альк возмутился больше, чем когда с него требовали денег. — Да ты, девка, совсем очумела! Может, еще за отсутствие сисек у тебя прощения просить? Или за наличие…

— Эгей! А наши-то мужички недалеко отбежали, — спохватился Жар. — Гляди, подсматривают за нами издали. Шушукаются.

— Шмальни в них стрелой, — раздраженно посоветовал крыс — Хотя… Знаешь, зови-ка их назад!

— Зачем?!

— Пусть принесут лопаты и выкопают тушу.

— Ага, разбежались они нам копать. — Жар всмотрелся в кусты и презрительно сморкнулся. Весчане поспешили получше прикрыться ветками.

— Пообещай за труды шкуру. Тогда они никому о нас не расскажут — мол, сами собрались и упокоили зверюгу, храбрецы-удальцы. А иначе раззвонят на всю округу.

Парень скривился — ему совсем не хотелось иметь дело с этими подлецами, да еще одаривать их. Но уж больно завистливые и досадливые у них рожи, такие вмиг заложат.

— Эй, ребята! — с отвращением окликнул вор. — Подзаработать не хотите?

Весчане вернулись быстрее, чем если бы за ними гнался шош. Из промыслов у них в Шошенке только мародерство и было.

Выслушав дело, мужики радостно закивали. Один побежал в веску за лопатами, а двое сразу принялись за работу, пока рогатинами и руками. Собаки увивались рядом, помогая лапами; иногда увлекались, начинали теребить шоша за шкуру, но мигом огребали пинка и сочной ругани. Свое ж уже, жалко!

Друзья тем временем собрали разбросанное добро и навьючили на корову.

— Везучая ты скотина! — Жар подвесил печальной Милке торбу с зерном. Останки его коровы продолжали торчать из земли, как невиданное дерево с пегим бочкообразным стволом и пятью ветками.

— Поди хоть говядины из нее нарежь.

— На кой? По такой жаре далеко не увезем… если она уже не завонялась.

— Подкопти над костром. Нам все равно ждать, пока мужики шоша не обдерут.

— Зачем?

— А безоары?

— Да ну их, пусть тоже забирают, — отмахнулась Рыска, которой не терпелось отсюда убраться.

— Жирно им будет!

По мнению Жара, хуже упущенной выгоды была только выгода, ушедшая к врагу. Вор, не трогая поясного кинжала, вытащил откуда-то «пырку», короткий широкий нож с обоюдоострым лезвием, и неуверенно подступил к туше. Разделывать коров парню давненько не приходилось, но где находится самое сочное мясо, он помнил.

Ночь выдалась прохладной, и стухнуть корова не успела. Цвету, правда, все равно была неаппетитного, темно-багрового с толстыми жилами. Парень выискал в сосняке одинокий ореховый куст, обстругал пяток веток попрямее и, длинными полосами нанизав на них мясо, подвесил над разведенным Рыской костром.

Мужики, сглатывая слюни, вдвое азартнее налегли на принесенные лопаты. Небось и корову до последней жилочки оприходуют, как только опасные гости уберутся восвояси.

Наконец тушу, обвязанную веревкой, выволокли из ямы. Шош оказался величиной с медведя, разве что тело подлинней, а лапы покороче. И когтищи такие же, черно-желтые, с Рыскину ладонь. А уж зу-у-убы!

— Вырви себе на память.

— Не-е, — поежилась девушка. Эдакую гадость с собой таскать!

Зверя ободрали быстро, чулком, только с головой возникла заминка — там шкура приросла крепко, каждым волокном. Но мужики, не растерявшись, перерубили шею лопатой и торжественно поволокли «добычу» в веску.

Мясо хищника выглядело еще противнее старой говядины, почти черное.

— Давай, потроши, — невозмутимо поторопил Альк.

— Как хоть эти безоары выглядят? — Жар снова вытащил «пырку» и, подпиливая, вспорол шошу брюхо от паха до грудины. В разрез выпятился какой-то орган, раздутый и синюшный. Вор недоверчиво ткнул в него кончиком ножа, и желудок в тот же миг лопнул, обдав друзей брызгами и жутким зловонием. Содержимое кашей вытекло наружу и расползлось по земле, оставив посередке островок из полупереваренной человеческой кисти.

— Чтоб тебя! — Жар выронил нож и шарахнулся, Рыска поспешно закрылась рукавом.

— Вот почему он так вяло нападал. На полный-то живот.

— Вяло?! — Вор подобрал ветвистый сук и спихнул страшную находку в яму, с глаз долой.

— Мне говорили, что обычно жертва даже не успевает вскрикнуть. Шош хватает ее за голову, мгновенно прокусывая череп.

— Если б там голова лежала, я б, наверное, точно в обморок хлопнулась, — пробормотала девушка, продолжая завороженно таращиться на тушу.

— Целую голову шошу не проглотить, — заверил Альк. — От силы — кусок черепа с глазом. Или челюсть. Поковыряйся-ка там хорошенько…

Подсомлевшее тело глухо ударилось задом о землю.

— Я, пожалуй, посижу немножко, — еле выговорил вор.

Запах жарящейся говядины теперь вызывал прямо противоположные чувства.

Ковыряться пришлось Рыске (впрочем, ей это было намного привычнее — на хуторе постоянно приходилось то птицу потрошить, то свиные и говяжьи кишки для колбас перемывать). Костей, к счастью, больше не попалось — видно, шош заглотил кисть первым куском, с голодухи. Безоары же оказались плоскими ноздреватыми камушками, будто слепленными из зеленого песка. Два размером со сливу и один поменьше.

— И что с ними теперь делать? — Девушка с отвращением поглядела на окровавленную (и добро б только окровавленную!) по локоть руку.

— Вымыть и продать в первой же лекарской лавке.

Рыска сунулась к торбе с баклагой — и застонала, вспомнив, что из-за привередливой крысы воды там осталось на донышке. Пришлось кое-как обтереть руку об траву, а последние капли извести на безоары. Приглядней они не стали, на засохшие какашки похожи.

— Сколько еще до нее, той лавки? — вздохнул Жар, наконец собравшись с силами и поднявшись.

— Лучин семь-восемь. Если опять какую-нибудь глупость не спорете.

— А до ручья? — жалобно спросила Рыска.

— В веске и помоешься.

— Ты что! — испугалась девушка. — Как я на люди-то в таком виде покажусь?

— Не переживай, людям будет очень приятно на тебя смотреть. «Какое счастье, что я и то выгляжу лучше этой мурзатой бродяжки»! — подумает самый распоследний бедняк и будет счастлив до вечера.

Но Рыска всполошилась еще больше.

— Нет уж, пусть несчастным ходит! И вообще, мы с тобой еще не договорили насчет…

— Ладно, будет тебе ручей по дороге, — нехотя согласился Альк. — Только начни ее наконец!

— Ну и где твоя лавка?!

Была Рыскина очередь ехать на Милке, и Жар, беспрекословно уступив подруге место, изливал возмущение бесконечной дороге, деревьям, раскаленному добела солнцу, а в особенности — крысу, так вальяжно развалившемуся на колене у девушки, что по бокам только белых мышек с опахалами не хватало.

— Вы бы еще на четвереньках ползли, — хмуро отозвался Альк. Его такое положение дел тоже не радовало, к тому же надвигающуюся грозу можно было учуять безо всякого дара.

— Так корова-то одна, ее беречь надо!

— Значит, купите вторую.

Однако девушка оказалась не готова так легко расстаться с деньгами. Корову полагалось выбирать долго, тщательно, у проверенных людей, а лучше договориться на теленочка еще до того, как корову поведут к быку. И приезжать за рогатой кормилицей всей семьей, включая лежачего дедушку, который ну никак не может пропустить такое важное событие в жизни семьи — даже если испустит дух по дороге обратно.

Покупать же корову в дороге, у незнакомого барыги, без трехдневного ритуального торга… Это… Это как замуж выйти, схватив под локоть первого встречного!

— Может, лучше потихоньку поедем, а? — робко спросила Рыска. — Мы ж никуда не спешим…

Тут возмутился Жар. В городе из него быстро выдуло весчанскую обстоятельность — у «ночного народа» вещи переходили из рук в руки быстрее, чем в детской игре «каленый камень». В обед человек мог ездить по улицам на одной корове, вечером на другой, а утром его вешали за кражу третьей. Поэтому Жар старался не связываться со скотом — уж больно приметная и шумная добыча, в сумке не спрячешь, а хозяин опознает любимую буренку по едва заметному сколу рога. У денег же ни особых отметин, ни голоса нету.

Но ради такого дела вор был готов поступиться принципами.

— Верно, зачем на всякую ерунду тратиться? — «поддержал» он подругу. — Сведем где-нибудь, и все дела.

— Украсть?!

Жар вздохнул. Наверное, таким тоном Хольга встречала все нечестивые начинания Сашия.

— Одолжить, — поправил он. — Как Милку.

— Милка не краденая! Она… ну…

— Залог, — иронично подсказал Альк.

— Точно! За те деньги, что Сурок мне должен!

— Ну хочешь, я хозяевам шапку в залог оставлю?

— Да сколько она стоит, твоя шапка!

— Э-э-э, не скажи! Мне ее сам Щучье Рыло подарил, наставник мой. — Парень стащил с головы изрядно пропыленный бархатный блин, покрутил на кулаке, любовно поправил пряжку.

— Это тебе она дорога, а обокраденные люди пожмут плечами и выкинут ее в мусор!

— Что ж, — не огорчился вор, — тогда мы сможем с чистой совестью оставить коров у себя.

— Нет, — решительно сказала девушка, — никаких краж!

— А пешком я идти не хочу!

— Давай поменяемся! — Рыска, не дожидаясь, когда Милка остановится, сползла по ее боку.

— Покупать жалко, воровать стыдно. Значит, остается ждать, пока корова сама с неба не свалится, — подытожил Альк, невинно глядя на подбирающиеся с севера тучи. Похоже, стравливать друзей доставляло крысу изощренное удовольствие.

— Нет! Купим, просто…

Милка тряхнула ушами, вытянула шею и громко замычала. Жар поморщился, не расслышав последних слов подруги, и хотел попросить ее повторить, но сбоку раздалось ответное мычание и из придорожных кустов гуськом выбрались две коровы — одна черная с белыми пятнами, другая белая с черными. Обе оседланные, с уздечками, но без всякой поклажи. Только на шеях какие-то дощечки болтаются, вроде написано на них чего-то.

Друзья насторожились, ожидая, что за животными покажутся их владельцы, но кусты сомкнулись, и не слышно было, чтоб сквозь них кто-нибудь продирался. Одна корова принялась ощипывать малинник, другая подошла к Милке обнюхаться. Кажется, их никто не гнал, сами гуляли и успели соскучиться по людям.

— Опа! — потер руки вор. — На ловца и зверь бежит!

— Так ведь они тоже чьи-нибудь! Наверное, отвязались или… — Рыска прочитала накорябанные углем буквы, осеклась и повторила вслух:

— «Бе-ри-те кто хо-ти-те».

— Не понял, — растерянно сказал Жар, отдергивая руку от соблазнительно побрякивающей уздечки. — Что за шуточки?!

— Хотели? Ну так берите. — Крыс казался ничуть не удивленным. Вот только морда стала еще пакостней.

— А нам за них бока не намнут?

— Наоборот — спасибо скажут.

— Почему?!

— Какая разница?

— Ты что-то знаешь, — настаивала Рыска, — расскажи и нам!

— Я ручаюсь, что никто их искать не будет, — раздраженно повторил Альк. — Тебе этого недостаточно?

— Может, они больные? — продолжал сомневаться Жар. — Вот хозяин их и выгнал из стада.

— С уздечками и седлами? Бери, говорю, пока Саший дает!

— Да вроде здоровые. — За годы жизни на хуторе девушка успела насмотреться на коровьи болячки. Эти же животные выглядели прекрасно, упитанные и чистые. Разве что не очень молодые, но два-три годика еще проскрипят. Однако с дарами Сашия — а почему, кстати, Альк не Богиню помянул? — надо быть крайне осторожным!

Громыхнуло. Тучи уже висели над самыми головами, предгрозовое затишье сменилось шквальным ветром, завивающим дорожную пыль на шпильки вихрей.

— Ладно, — решилась Рыска, — давай подъедем на них до вески. Но там непременно расспросим, чьи они!

Ночка выдалась — саврянам не пожелаешь. Жара рвало каждые четверть лучины, хотя вроде бы уже нечем. Под конец он так ослабел, что даже встать не мог — голова кружилась и в глазах темнело. Рыска, подпалив еловый сук, обшарила пол-леса в поисках ручья (в баклаге вода быстро закончилась). К счастью, нашла, иначе пришлось бы совсем худо.

— Проклятые коровы! — Жар сделал глоток и сразу же выдал его обратно. — Лучше б мы их украли!

— Давай утром поменяемся, — предложила девушка. Парень кинул на нее убийственный взгляд, и Рыска сообразила, кто «сидит» на ее корове, если друг заболел.

— Совсем не обязательно, — рассудительно возразил Альк. — Возможно, это у него смерть так начинается.

— Ты же в это не веришь! — опешила Рыска.

— Зато вы верите, и это очень забавно. — Крыс зловредно захихикал.

— Забавно?! У меня сейчас все кишки наизнанку вывернутся! — прохрипел вор, чувствуя, как к горлу заново подступает тошнота.

— А нечего жрать что ни попадя, — безжалостно припечатал крыс. — Я же тебя предупреждал: ту овцу не забивали, а нашли дохлой, и то не сразу.

— Ты говорил: «отбросы»!

— Ну да. Свежее-то мясо выбрасывать не станут.

— Надо было человеческим языком сказать: «Не ешь — отравишься!»

— Надо было мне пиво заказать.

— Так ты из-за пива готов человека убить, да? Подсунул нам этих коров…

— Видимо, посельчане тайком закинули на них еще и глупость.

— Я имела в виду, пусть Жар сядет на Милку! — с трудом пробилась сквозь их свару Рыска. — Она-то нормальная!

— Ни на кого я не сяду! — простонал парень, снова хватаясь за живот и начиная пыхтеть, как роженица на потугах. — Окочурюсь к утру, тут и прикопаете…

Девушка вздохнула. С одной стороны, она сама жутко трусила из-за злосчастных коров, горько жалея, что сразу не согласилась их купить, с другой — знала, какими нытиками становятся мужчины во время болезни. Ее отца даже вывих пальца укладывал в постель на несколько дней, вынуждая мать тянуть на себе все хозяйство да еще суетиться вокруг страдальца. А Сурок так норовил пошпынять домочадцев «напоследок», что ему втихомолку начинали желать настоящей смерти.

— Они все нормальные. Просто этот придурок наелся тухлятины.

— Помолчал бы ты, а?! — взмолилась Рыска. Но сознательно затыкать Алька не стала: слышать только стоны «умирающего» было хуже, чем терпеть злые крысиные шутки. — А еще лучше — подсказал, что делать!

— Ехать дальше. Скоро уже заря займется.

— А как же Жар? Он в седле не удержится!

— Привяжем. Очухается по дороге.

— Я этой крысе не верю! — простонал парень. — Он только и мечтает, как бы от меня избавиться!

— Неправда, он вовсе… — попыталась защитить Алька девушка, но тот жестко возразил:

— Правда. Но твои похороны задержат девку еще на два дня, а мне это невыгодно.

Жара опять скрючило спазмами. Усаживать его на корову не стоило и пытаться, однако крыс все-таки подсказал девушке решение. Раз здесь им никто помочь не может, надо ехать в город, к лекарю!

Рыска уже начала седлать корову, но тут на дороге показался ранний обоз. На кинувшуюся наперерез девушку возницы поглядели очень неласково. Они спешили на рынок, нарочно выехали затемно, чтобы занять лучшее место в рядах, и не желали останавливать коров даже на пол-лучины.

Рыска, не раздумывая, выхватила золотую монету:

— Ну пожалуйста!

Это мигом изменило дело. Мужики стали улыбчивы и сострадательны, даже на руках отнесли Жара на последний, полупустой воз и взбили соломку. Парень, страдальчески морщась, поманил к себе подругу. Вид у него был такой, будто перед ликом смерти он решил сообщить Рыске великую тайну или покаяться во грехах.

Девушка поспешно наклонилась и услышала:

— Зачем ты им столько дала? И сребра бы хватило!

— Мне для тебя ничего не жалко!

— Как трогательно, — саркастично сказал Альк. — Копим-копим на черный день, а чуть припечет, начинаем швыряться горстями. Памятник из зеленого мрамора, похоронный стол на триста человек… Лучше б на коров деньги потратила.

— Ага, так дело все-таки в них! — поймал его на слове Жар.

— Нет. Просто наглядно объясняю этой дурочке, что постоянно скупиться так же глупо, как шиковать. Есть вещи, на которых не экономят, сколько бы они ни стоили, — потом все равно потеряешь больше. А ты не отвлекайся, умирай, раз обещал! — Крыс полез осматривать телегу и на вялую ругань Жара больше не отвечал.

Спор длился уже больше лучины, но без малейшего успеха. Рыска стояла на своем, как статуя Хольги на пьедестале: под известкой, которой строители замазали щели, оказался цемент алмазной твердости. Проще разбить, чем сдвинуть.

Альк, наверное, сто раз проклял свою болтливость. Ну что ему стоило поддакнуть: «Да-да, как обманчива внешность!»?

— Каждый день в каком-нибудь городе вешают кого-нибудь невиновного. Ты не можешь спасти всех.

— Но я могу спасти хоть одного! — не давала сбить себя с толку Рыска. — А других кто-нибудь другой спасет, и всем будет счастье. Надо помогать людям, тогда и они тебе потом помогут!

— Весчанская привычка. Не одолжишь соседу топор — он тебе не одолжит борону, вот и приходится подлизываться к противному мужику. Деваться-то все равно некуда, вокруг лесов на пять кинтов. А здешнего лекаря ты больше никогда не увидишь, так что нечего ради него и стараться.

— А может, он вылечит кого-нибудь, кто поможет мне!

Жар даже не вмешивался: слишком хорошо знал этот тон и взгляд. Пусть лучше такка сожрет, чем совесть. Поняв, что это еще надолго, парень спешился и разлегся в высокой траве, забросив одну ногу на колено другой и сунув в зубы клеверную былинку. Чувствовал он себя на удивление бодрым, хоть и слабым. Пожрать бы уже чего…

— А может, того, кто тебе навредит?

Рыска спохватилась, что разговор зашел куда-то не туда, в корысть какую-то.

— Ну и пусть! Главное, чтобы правда победила!

— И лекарь смог повеситься со всеми удобствами, дома?

— Он же передумал!

— А завтра снова передумает?

— Нет, он уже протрезвел, испугался и поумнел!

— А завтра снова напьется, расхрабрится и поглупеет.

Коровы меланхолично щипали траву, бряцая удилами.

Проезжие удивленно оглядывались на девушку, ругающуюся в пустоту.

— Зато это будет его выбор! Ты вон тоже почему-то не хочешь быть крысой, хотя учился на путника.

— Вот именно — на путника.

— Но ведь ими становится только половина видунов!

— Десятая часть. В лучшем случае. Крысы быстро дохнут, и им нужна замена. Да, я знал, на что иду. И был готов рискнуть.

— Что ж ты теперь возмущаешься?

— Наставники лгали нам. Они обещали, что путниками станут лучшие ученики. ЛУЧШИЕ, — выразительно повторил Альк.

— А…

— Конечно, — Жар сплюнул изжеванную былинку, — кто ж согласится семь лет горбатиться над книгами, если за усердие из тебя сделают подвеску к седлу! Молодцы, ловко придумали.

— Так мы едем? — воспользовался замешательством девушки крыс.

— Да. Назад в город! — Рыска натянула поводья, заставив Милку отвлечься от кормежки.

— Ты совсем идиотка, да?! — Альк набычился и так встопорщил шерсть, что казался вдвое больше своего размера. — Чем ты сможешь ему помочь? Пойдешь к дознавателю и скажешь, что о невиновности лекаря тебе крыса нашептала? На суде даже показания путников в расчет не принимаются, разве что если совсем уж мутное дело.

— Почему?

— Дар — слишком капризная штука, может и подвести.

— Но ты же в своем уверен!

— В данном случае — семнадцать к одному. Но один остается всегда. О, а давай ты на себя вину возьмешь? — продолжал издеваться крыс — Мол, украла и в озере утопила? Или продала, а деньги прокутила?

Жар побледнел: Рыска это могла, да.

К счастью, подруге в голову пришла более привлекательная идея.

— Нам надо найти настоящего вора!

Альк оскалился и зашипел от злости:

— Давай тогда сдадим вот этого. Он небось уже на десять виселиц украл, так что справедливость наконец восторжествует. И невинного заодно спасем, все как ты хочешь.

— Я имею в виду того, кто украл ожерелье!

Милка недовольно встряхнулась — и не едут, и поесть не дают! Плащ из скользкой ткани, переброшенный через седло, с шуршанием уполз на землю, взволнованная девушка не успела его подхватить.

— То есть друзьям воровать можно, а остальные пусть висят, не жалко?

— Но я же знаю, что на самом деле Жар хороший!

— Да — только ворует. И однажды из-за него тоже кого-нибудь вздернут.

— Он еще может раскаяться и исправиться! — Рыска слезла за плащом.

— Все они так обещают. Но почему-то берутся за дело только по пути к эшафоту.

Жар ничего не обещал, и вообще ему этот разговор очень не нравился, но перепалка стала такой бурной, что парень опасался вмешиваться.

— Хорошо, а лекарь этот тебе кто — друг, родич?

— Он человек, которому нужна помощь! — Рыска отодрала крыса от плеча и показушно ссадила на землю, чтобы тоже раскаялся и исправился. — Сиди и жди нас здесь, если так против!

Тот не двинулся с места.

— Выходит, раз я не человек, то мне она не нужна?

— Ты и подождать можешь, а его завтра повесят!

— Не могу.

— Поче… Ой, мамочки! — Девушка прижала ладони ко рту. Жар вскочил на ноги.

Тогда, в первый раз, Рыска видела Алька только мельком, да и то в лунном свете, искажающем черты. Теперь же саврянин неподвижно стоял напротив, и солнце высвечивало каждую жилочку на бледной, как у выпущенного из подземелья узника, коже. Он чуть сутулился — не из-за высокого роста или привычки, а как хищный, настороженно сгорбившийся зверь, — но все равно был на голову выше Рыски. Жилистое угловатое тело, длинные, до пояса, спутанные волосы того холодного серебристого оттенка, какого не бывает даже у приграничных жителей — его дает только чистая саврянская кровь. Узкое, скорее некрасивое, но чем-то притягательное лицо с тонким носом и бледными губами. И глаза: ярко-желтые, из-за хищного разлета бровей еще более чуждые, чем у Рыски.

Первым тишину нарушил Альк.

— Что, нравлюсь? — хрипло, как после долгого сна, спросил он. Саврянин прихвастнул, акцент у него все-таки был. Но такой легкий, что сразу даже не поймешь какой.

— Нет! — вырвалось у Рыски от всей души. Девушка потупилась и судорожно сцепила пальцы, не зная, куда их девать — жутко не хватало веревочной опояски платья, которую можно комкать.

— Ну и дура. — Альк пошевелил плечами, понял, что на сей раз возвращение в крысу запаздывает, и отвернулся к корове.

Рыска отважилась снова поднять глаза. Мышцы на спине у саврянина были прорисованы так же четко, как и спереди. И… ниже тоже. Голые мужчины обычно выглядят глупо и жалко, как ощипанные петухи, но Альк скорее напоминал кота, которому одежда вовсе ни к чему.

Саврянин тем временем по-свойски потрошил котомку с вещами, выкидывая ненужное прямо на землю. За ночь одежда Жара высохла, и он снова переоделся в красно-зеленое, отложив новые штаны до лучших времен. Альк брезгливо фыркнул, но особенно смущавшая Рыску часть тела наконец скрылась под тканью.

— А рубашка где?

— Кажется, у лекаря забыли. — Вор укоризненно поглядел на подругу: вот если бы не твои оскорбительные подозрения, собрались бы как положено.

Но Альк уже выволок со дна котомки другую, аккуратно сложенную и ни разу не надеванную.

— Не трожь! Она для моего жениха! — возмутилась девушка, но саврянин бестрепетно сунул голову в ворот:

— Появится — отдам. Если не сгниет к тому времени.

— Сними немедленно!

Альк подергал за подол, пытаясь натянуть его до нужной длины.

— Ты любишь толстых коротышек?

Девушка поняла, что слегка промахнулась с размером: мерила-то по себе, а у мужчин туловище немного длиннее. Грудь же, наоборот, переоценила.

— Это просто ты — жердь портняжная! Отдай! — Рыска чуть не заплакала от бессильной злости. — Она же свадебная! Я ее три месяца вышивала!

— Ты имеешь в виду этих кошмарных зайцев со щучьими мордами?

— Это собачки! Они оберегами служат!

— От вшей?

— От зла!

— По-твоему, вши — добро?

— Жар!!! — обернулась к другу доведенная до предела Рыска. — Ну сделай что-нибудь! Скажи ему!

«Сделай» и «скажи» были разными вещами. Увидев искаженное лицо подруги с полными слез глазами, парень, не дослушав, размахнулся и заехал саврянину кулаком в наглую рожу. Точнее, попытался. Альк ушел от удара, как подхваченное ветром перо, а в следующий миг Жар уже летел на землю, не успев понять, что произошло. Саврянин подмял его, как волкодав дворняжку, и начал трепать. Именно что трепать, а не драться: заломил руку за спину, ухватил за волосы и ткнул лицом в землю. Выпустил, дал перевернуться и снова обездвижил каким-то хитрым приемом, заставив выть от боли — не то чтобы дикой, но заставляющей остро чувствовать свою беспомощность. Все попытки сопротивления саврянин гасил на корню, награждая Жара новыми пенделями. Казалось, Альк даже радуется упорству вора, не мстя за нападение, а спуская скопившуюся злость.

Рыска бестолково прыгала вокруг, не зная, что делать.

— Да подавись ты этой рубашкой, скотина! — с ненавистью и отчаянием прокричала она. — Только отпусти его!

Саврянин и сам уже разжал руки, поднялся. Жар остался лежать на траве, красный от борьбы и унижения.

— Сволочь, — простонал он, языком щупая зубы.

— Дурак, — не глядя огрызнулся Альк. — Нечего было нарываться.

— А что, молча стоять и глядеть, как ты мою подругу обижаешь?

— В следующий раз не полезешь.

— Полезу! — Жар с кряхтеньем поднялся, снова стиснул кулаки, хотя его пошатывало. — Ну, давай!

— Пошел ты… — Саврянин, похоже, начал жалеть о своей вспышке. Поморщился, прижал запястье ко лбу, словно борясь с приступом головной боли. С горечью бросил: — Да что вы вообще понимаете!

— Что ты либо конченый мерзавец, либо чокнутый!

Альк вздрогнул, отнял руку ото лба.

— Я. Не. Чокнутый, — резко изменившимся голосом сказал он.

— Значит, мерзавец! — в запале подхватила Рыска.

— А это ваши проблемы, а не мои.

— Тогда мы… мы… — Девушка лихорадочно поискала, чем его осадить, — и поняла, что только одним, уже до того затрепанным, что повторять стыдно: — Мы тебя дальше не повезем!

— Тогда я вам с лекарем помогать не буду. — Было видно, что Альку безумно хочется ее придушить, оседлать корову и поскакать в Шахты. Но он прекрасно отдавал себе отчет, что обратное превращение может произойти в любую щепку, и уж тут-то ему не поздоровится.

— А иначе будешь? — изумилась девушка.

— Да. Но не голышом же.

— Нет, он точно чокнутый, — убежденно сказал Жар, натягивая шапку. Девушка заботливо похлопала его по кафтану, сбивая пыль. — То спорит до хрипоты, то на людей кидается — а потом соглашается как ни в чем не бывало.

— Еще какой-то вор будет меня поучать, как себя вести. — Альк вскочил на Смерть, так стиснув ее коленями, что коровенка выпучила глаза и встала как сказочный «лист перед травой». Шпорой тронь — в полет сорвется. — Ну, поехали, нечего время терять. Неизвестно, сколько его у меня…

* * *

Разницу Рыска почувствовала уже на въезде в город. Стражники, которые три лучины назад поленились даже встать с бревнышка (на ночь им закладывали дорогу), при виде саврянина сразу насторожились, подхватили прислоненные к стене копья и наставили их на коров.

— А это еще кто с вами?

— Знакомый, по дороге встретили, — неуверенно соврала девушка.

— И откуда же у вас такие знакомства? — почуял какой-то подвох стражник. Жар поморщился. По-хорошему надо было не нарываться на допрос, а взять стражника под локоток, отвести в сторонку и умильно попросить: мол, мы люди подневольные и своего господина сами терпеть не можем, но впустите его, пожалуйста, а то он на нас отыграется.

Однако вор еще злился на саврянина и не собирался его выгораживать. Тем более господином называть.

У ворот с обеих сторон постепенно собралась небольшая очередь, роптавшая все громче. Разумеется, в поддержку стражи, ибо «этих желтоглазых и так в городе что крыс, гоните его к Сашию, не задерживайте честных людей».

Самому Альку было чхать на эту суету. 'Он даже не спешился, свысока поглядывал на толпу, чем злил ее еще больше. И только когда стражник начал совсем уж бессовестно вымогать у девушки пошлину — и плевать, что из города они «просто коров размять выехали», — саврянин свесился с седла и что-то прошептал на ухо его напарнику. Тот вздрогнул, недоверчиво пригляделся к Альку и опустил копье:

— Проезжайте, господин Хаскиль.

Первый стражник подбежал ко второму, собираясь учинить ему хорошенький втык, но был точно так же срезан парой слов шепотом.

Озадаченная толпа притихла, расступилась. Рыска ежилась под недобрыми взглядами, стараясь смотреть только прямо, на спину Алька.

— Что ты ему сказал? — подавив неприязнь, обратился Жар к саврянину.

— Представился.

— Наместником Сашия?

— Почти. Судебным дознавателем.

— Чего?! — Вор схватился за голову: столь вопиющей наглостью впечатлилась даже шапка и начала сползать в обмороке. — Да ты знаешь, что бывает за присвоение такого чина?

— Присвоение? — изогнул бровь Альк. — Мы же и собираемся заниматься дознанием.

— Незаконным!

— С каких пор тебя это волнует? Неужто проникся пламенными речами подружки и начал новую жизнь?

— Как стражник вообще тебе поверил? — Жару тоже захотелось побольнее уязвить саврянина. — Приехало какое-то пугало, босое и лохматое, и всех взгрело.

— Главное не кто говорит, — самодовольно ухмыльнулся Альк, — а как. На благородном господине даже лохмотья кажутся капризом моды, вас же во что ни обряди…

— Мы делать что-нибудь будем? — вмешалась Рыска. — Или только языками молоть?

— Не посреди ж улицы. Сейчас засядем в какое-нибудь тихое местечко и спокойно поговорим.

— С тобой — спокойно? — проворчал Жар, но тут улица сузилась и пришлось снова выстроиться в цепочку. Не перекрикиваться ж через две коровы (зад Смерти, Милка и перед Болезни), развлекая зевак.

* * *

Альк понюхал пиво и выплеснул его через плечо. Кивнул ошарашенной хозяйке заведения:

— Повтори. Только неразбавленным.

Жар уткнул нос в свою кружку:

— Пиво как пиво, средней паршивости, чего ты выкрысиваешься?

Альк молчал, пока перед ним не поставили новую кружку. Толкнул ее к Жару:

— Сравни.

Вор отхлебнул, округлил глаза и прищелкнул языком. Ну хозяйка, ну пройдоха!

— Допивай, — равнодушно разрешил саврянин.

— Стоило ту выливать, если пить не хочешь? — удивился парень.

Лужу хозяйка уже вытерла, но запах стоял, как на пивоварне. Мокрая древесина покраснела, и казалось, будто на этом месте кого-то прирезали.

— Хочу. Закажи мне другую, я подожду. — И, когда Жар успел выцедить половину, добавил: — К тому же в нее наверняка плюнули.

— Все, я больше не могу! — вспылил вор, вскакивая с лавки. — Когда он наконец в крысу превратится, а?! Я его еще и в сортире искупаю!

— Может, уже никогда? — с надеждой предположила Рыска. Вот бы Альк действительно взял корову да убрался. Одни хлопоты от него. — Вон сколько времени прошло…

— Нет. Она по-прежнему здесь. — Альк согнутым пальцем постучал по лбу. — Я постоянно ее чувствую.

— Вместо мозгов? — зло уточнил Жар.

— Сядь… — Саврянин носком подцепил под столом ногу вора и дернул, заставив его плюхнуться обратно. — Вон тебе супчик несут, похлебай.

— Сначала свое хлебало затыкать научись! — Жар саданул кулаком по столу. Кружки подпрыгнули, забренчали.

— Ну пожалуйста, не ссорьтесь! — Теперь уже вскочила Рыска. Напуганная хозяйка с тарелками замерла посреди зала, не решаясь подходить к скандальным гостям. — Человека повесить хотят, а вы ведете себя как мальчи… Ой!

— Сядь… — Саврянин повторил прием. «Зараза длинноногая, достает на любом конце стола!» — фыркнула Рыска.

Хозяйка торопливо, как цепным псам, покидала на стол тарелки и навострилась сбежать за стойку, но Альк сцапал ее за подол и спокойно, но неумолимо подтянул обратно.

— Ты ведь знаешь некую госпожу Лестену, верно?

— Не знаю, — не слишком вежливо ответила женщина, стряхивая руку саврянина, переползшую с юбки на бедро. — Подите у стражи спросите.

«Может, она вас и заберет», — читалось в тревожно блестящих глазах.

Альк не огорчился. Макнул палец в подливу, вдумчиво его облизнул и поинтересовался:

— А вышибала у тебя, хозяюшка, есть? Ну если вдруг кто из гостей кружки начнет бить, лавки ломать, драться, тебя обижать?

Женщина побледнела. Вышибала-то у нее был, но по иронии судьбы именно сегодня отпросился на похороны.

— Ах да, есть же такая Лестена Два Дубка, — «вспомнила» она. — На Вишневой улице живет, в особняке с садом. Большие такие ворота кованые.

— И что ты нам про нее плохого расскажешь?

— Плохого? — растерялась хозяйка.

— Так ведь оно гораздо интереснее хорошего. Разнообразнее.

— Э-э-э… — Женщина затравленно оглянулась, но Альк не зря выбирал тихое местечко. — Богатая она. Вдовица.

— Отравила или прирезала?

— Божиня с вами, господин! — Хозяйка суеверно коснулась губ. — Грудная жаба задушила. Уж лет пять как.

— Ладно, иди, — разрешил саврянин. В кормильню как раз вошли двое парней простецкого вида, и женщина поспешила им навстречу, на ходу поправляя юбку. — Подробнее на месте разузнаем.

— И зачем надо было ее пугать? — укоризненно прошептала девушка.

— Ты о чем? Может, я просто наняться хотел. Ну нет так нет… — Альк принялся за еду.

Обед прошел в хмурой тишине. Жар к пиву больше не притронулся. Рыске почему-то жутко хотелось варенухи, но девушка постыдилась в этом признаться.

Пока ждали сдачу, Альк по саврянскому обычаю заплел волосы в две косы, до самых кончиков толщиной в нитку, чтобы держались без лент, и откинул их за спину.

— Ты нарочно? — недовольно поинтересовалась Рыска.

— А?

— Выпячиваешь, что ты из Саврии?

— Детка, «впятить» это я не смогу при всем желании. — Альк был прав, такого типичного саврянина еще поискать надо. Высокий, худой, с острым подбородком и колючими желтыми глазами, он выделялся из моря толпы, как акулий плавник. — Если в первый миг ринтарцы и обманутся, то затем обозлятся вдвое. А поскольку между нашими странами пока что перемирие, никто не запрещает мне ходить здесь хоть в национальной одежде, размахивая саврянским флагом.

— Не запрещает — до первой темной подворотни, — скептически поддержал подругу Жар.

— В подворотнях уже вам надо бояться. — Альк встал. — Вперед, господа дознаватели. Утопим этот вшивый городишко в законе и справедливости.

Дорогу к Вишневой улице узнали у словоохотливой бабки, торгующей на углу семечками.

— А ты не можешь просто нас туда отвести? — удивленно спросила Рыска у Алька, пока Жар уточнял, куда сворачивать после арки.

— Могу. Но плутать больше придется. Это не лес, тут слишком много людей и других путников. Вероятность правильного выбора уменьшается втрое-вчетверо.

— А в Макополе как же вел?

— Я там бывал несколько раз. И чем точнее путник представляет цель, тем увереннее к ней идет.

Какой-то оборванец, подслушав разговор, вызвался проводить их всего за медьку, но под тяжелым взглядом саврянина осекся и юркнул обратно в проулок. У Рыски этот тип тоже доверия не вызвал, такой за сребр с добычи в трущобы к душегубам заведет, а за злат сам прирежет.

Впрочем, когда на полдороге Жар окончательно запутался в бабкиных лево-право-лавка-склад, Альк вполне уверенно подхватил нить пути. Вишневая улица оказалась длинной, начинаясь от центра города и упираясь в южные ворота. Дома на ней стояли самые разные: и каменные в три этажа, и лачуги, на которые как будто наступил великан, полусмяв и вдавив в землю. Особняков с садиками тоже было немало.

— Богатенькие, — с завистью заметил Жар, сплевывая шелуху (хотя Рыска не заметила, чтобы друг рассчитывался с торговкой семечками). — Тут кусок земли о-го-го сколько стоит, а они деревья сажают. Ну, где наша ограбленная живет?

Альк задумчиво скользнул взглядом вдоль улицы, отсекая дома один за другим, но остановиться на каком-либо не успел: в саврянина со спины врезалась девица с корзинкой.

— Ой, простите! — звонко и весело крикнула она, рыбкой огибая Алька и снова прибавляя шагу. — Не заметила, что за ночь здесь столб врыли!

Девица была молоденькая, румяная и рыжая, как белка. Злиться на ее лукавую конопатую мордашку было совершенно невозможно, даже саврянин усмехнулся.

— Эй, красавица! — окликнул Жар, питавший слабость к огненным девчонкам. — Скажи, где тут дом госпожи Лестены Два Дубка?

— А зачем он вам? — остановилась и мигом насторожилась конопатая. Вор сообразил, что именно там она и служит.

— Не, нам не он, а третий от него вниз по горке, — мигом нашелся он. — Сказали, у Лестены самый приметный, по нему искать…

— А то! — с гордостью отозвалась девица, сразу потеплев к чужаку. — Вон тот, с деревьями на крыше!

«Деревья» оказались флюгером в виде пресловутых двух дубков, сплетшихся ветвями. На ветру они скрипели и трещали как настоящие.

Но дом Жара уже не интересовал. Конопатая оказалась из бойких и, подпустив красивого парня на доступное для ухаживаний расстояние, благосклонно приняла горсть семечек.

— Слыхал, вас недавно ограбили?

— Ой, да, ужас-то такой! — округлила ярко-голубые глаза служанка. — И знаешь кто? Лекарь! Который уже полгода нашу госпожу пользует! Ни за что бы не догадалась, он ведь за мной даже ухаживал, цветы дарил… Правильно сделала, что ему отказала!

Друзья и Альк многозначительно переглянулись. Саврянин повторил жест того странного мужика из макопольской кормильни, пальцем снизу верх. Но Жар и сам знал, что делать.

— Ну, за такой красавицей грех не поухаживать! — зябликом разлился он. — А я, между прочим, волшебник! Хочешь, твое имя угадаю?

— Да ну тебя! — Конопатая зашлась грубым, хрипловатым смехом простолюдинки, который, как ни странно, только добавлял ей очарования. — Шутишь.

— Щас увидишь! — Жар нарочито нахмурился и поводил растопыренными пятернями перед лицом служанки, словно читая имя на ощупь. — Ну-ка, ну-ка… О! Вериша!

— Ой! — Пораженная девица машинально взяла вора за подставленный локоть. — А что ты еще умеешь?

— Погуляешь со мной — покажу, — загадочно подмигнул ей парень.

— Ты же к кому-то шел? — спохватилась Вериша.

— Ничего, мои друзья одни управятся. — Жар махнул им рукой: мол, идите, не мозольте глаза.

— Отлично, ближайшую пару лучин наш пройдоха при деле, — заключил саврянин, когда оживленно болтающая парочка отошла на сотню шагов. — А мы пока на рынок сходим.

— Зачем? — насторожилась Рыска.

— У капризов моды тоже должны быть пределы. — Альк задрал пятку, нащупал и выдернул из нее какую-то колючку.

— А-а-а… может, ты сам? — перетрухнула девушка. Идти куда-то с этим… саврянином! Крыса — совсем другое дело, она мелкая. Если начнет зарываться, можно за хвост дернуть или рукой прижать. А этот вон какой здоровенный! Даже Жара отмутузил. И с ним же, наверное, о чем-то по дороге говорить надо? Да Рыска ему в лицо прямо посмотреть не может, особенно когда он эдак гаденько ухмыляется!

— И если что, бежать к тебе крысой через полгорода? Нет уж, идем вместе.

— А коровы? — уцепилась Рыска за последнюю возможность отвертеться. — Неудобно с тремя в толкучке-то…

— Оставим при какой-нибудь кормильне. Мы вроде недавно проходили мимо одной.

Девушка тоскливо вздохнула, но согласилась.

Воздух понемногу густел от сладости: на клумбах раскрывала лепестки мышкина травка — меленькие, хрупкие цветочки на паутинных ножках. Прямых солнечных лучей они не любили, поэтому садовники частенько сажали травку под кустами роз или гортензий — и земля не пустует, не плесневеет, и аромат до утра.

Альк сдавленно чихнул в ладонь. Запах ему не нравился: слишком приторный, от него как будто даже мысли слипаются. Жар, напротив, только что не облизывался. Так пахли почти все богатые ринтарские дома, которые ему доводилось «убирать». Рыска осталась в кормильне. Друг сказал ей, чтобы не ждала, ложилась спать, но знал — дождется. Хотя было бы чего переживать, они просто разведают обстановку, и назад.

Прислуги в доме было мало, светилось только пять окон на первом этаже. Стена высокая, каменная, разглядеть, что творится внутри, можно лишь от ворот. Вокруг дома бегал огромный пес, светло-серый с темной мордой и лапами. Издалека в темноте было видно только безголовое тело, брр. «Дознавателей» он засек сразу и, приближаясь к стене, всякий раз глухо рычал. На крыльцо каждые десять — пятнадцать щепок выходил старичок с выправкой дворецкого, посматривал сквозь решетчатые ворота на дорогу и наконец дождался. Бросился открывать.

К дому подкатила запряженная двумя черными коровами карета, и Альк с Жаром впервые увидели хозяйку дома.

— О Божиня, — вырвалось у вора. — От чего лекарь ее лечил?

— Полагаю, от истощения, — съязвил саврянин, наблюдая, как госпожа Лестена грациозной поступью свиноматки движется по дорожке к дому. На шее и пальцах толстухи посверкивали очередные украшения, наполовину теряясь в складках жира.

— Как она в дверь-то протискивается?!

Лестена поднялась на крыльцо и в последний момент ловко повернулась боком, ответив на вопрос Жара. Послышался щебет встречающей хозяйку Вериши, и дверь захлопнулась. Карета заехала в сарай на задворках, дворецкий медленно, обстоятельно навесил на ворота огромный замок, приласкал пса и вернулся в дом.

— Ну, что скажешь, мастер? — криво ухмыльнулся Альк.

— Выглядит внушительно, — признал Жар. — Новичков и бродяг должно отпугнуть. Это либо кто-то из домашних, либо заказ.

Три из нижних окон погасли, зато засветилось одно наверху. Похоже, утомленная госпожа сразу прошла в спальню, и слуги последовали ее примеру.

— Стража! — Вор безошибочно опознал эти размеренные громкие шаги. Пришлось поспешно отступать за угол стены и пережидать.

Стражники никуда не торопились. Остановилась перед воротами, посвистели псу. Тот приветливо вильнул хвостом, но подбегать не стал.

— Мой дядька себе тоже щенка завел, посадил на цепь — подвалившее добро сторожить.

— Крупного?

— Ага. Надеюсь, вырастет — сожрет его! — Стражник зло сплюнул.

— Все судитесь?

— Если бы! Тянет и тянет, то сердце у него прихватило, то какую-то бумагу из Ринстана привезти должны… Ждет, поганец, когда война начнется, тогда вообще не до судов будет, а потом поди чего докажи.

Пустой треп затянулся на пол-лучины. Когда Жар с Альком наконец смогли выбраться из тени, ни в одном из окон свет не горел.

— И во сколько бы ты такой заказ оценил? — поинтересовался саврянин, напоследок заглядевшись на дом.

— Ну… за десяток золотых взялся бы, наверное, — прикинул вор. — Плюс четверть от стоимости, если найду.

— Всего?!

— Да, дело-то несложное.

— А пес?

— Пес… — Жар сунул руку в сумку — как у любого порядочного вора, мелкие вещицы там не валялись в куче, а были тщательно рассованы по многочисленным кармашкам — и достал черный кожаный мешочек, а из него — влажный тряпичный сверток.

Парень осторожно, ногтями за краешки, расправил тряпку. Внутри лежал комок чего-то коричневого, липкого, напоминающего пчелиный клей или кое-что менее целебное. Запах у него был резкий, не сказать чтобы противный, но очень странный, несъедобный.

— Так он тебе и будет жрать отраву, — недоверчиво хмыкнул Альк.

— Это не отрава.

Вор отщипнул кусочек, скатал в шарик. Взглянул на пса и добавил еще полстолька.

— Фьють, фьють, иди сюда, дружок!

Шарик упал в траву в трех-четырех шагах от собачьей морды. Жар запросто мог попасть и в кончик носа, но побоялся, что пес поймает «цыпу» на лету и сожрет. Было у него уже такое, сглотнул и снова гавкает.

Серый неторопливо поднялся и подошел к приманке. Вид у него был очень скептический: «Да-да, дорогие грабители, меня натаскали не брать подачек от чужих. Но на всякий случай проверю, что за гадость вы нам подбросили».

Пес опустил морду, принюхался (глазами продолжая жечь чужаков) и внезапно взъерошился от загривка до кончика хвоста. Уши встали как каменные, а задние лапы, напротив, неудержимо заплясали. Серый тоненько заскулил, обежал ими три круга, словно привязанный за нос, потом с размаху плюхнулся на бок и начал червяком извиваться в траве, сладострастно урча.

— Порядок, — довольно сказал Жар. — Путь свободен.

Альк с сомнением поглядел на спятившего пса:

— Он не опомнится, когда мы окажемся во дворе?

Вор снисходительно ухмыльнулся:

— А ты бы слез с бабы, когда она уже кричит: «Да, ДА-А-А, возьми меня, животное!!!»?

— Смотря что кричит ее муж.

Жар хохотнул, оценив шутку. Наедине мужчины ладили друг с другом намного лучше, чем при Рыске. Впрочем, это уже давным-давно заметили капитаны, настрого заказав женщинам путь на палубу.

— Ну давай проверим. — Вор коротко (что вовсе не значит небрежно, глаз у него был ого-го как наметан) осмотрелся и ящерицей полез по стене. По воротам было бы проще, но они уж слишком на виду.

«Грабители» спрыгнули во двор одновременно, замерли и настороженно уставились на пса. Тот продолжал кататься, дрыгать лапами и пускать слюни, не замечая ничего вокруг.

— Надолго его хватит?

— Лучина где-то. Если не управимся, придется новый шарик кидать. Или пес так умается, что ему будет уже все равно. Безотказное средство! — Вор, крадучись, обошел дом вдоль стены.

— А с суками что делать?

— Их мало кто держит. Суки они суки и есть. Больше хлопот от местных кобелей, чем от воров. Вон то окошко видишь? Приоткрыто. Запросто можно залезть.

— По голой стене? — не поверил Альк.

— По веревке. — Жар снова открыл сумку. — Люблю я эти выступающие коньки! Даже «кошки» не надо.

В отличие от лекаря, вор сумел бы завязать скользящий узел даже спросонья на ощупь. И с первого раза накинуть петлю хоть на шишку под макушкой елки, как обучал Щучье Рыло (тогда-то Жара и пожаловали шапкой).

— Смог бы по такой забраться? — поинтересовался он, проверив крепость веревки.

— Запросто. — Альк не стал плевать на ладони, как рисующийся новичок, а просто подпрыгнул и полез.

Веревка была тонкой и скользкой, но выручали навязанные через каждую ладонь узлы. Поднявшись до уровня окна, саврянин качнулся маятником и со второго раза поставил ногу на подоконник. Подтянулся, выпустил распрямившуюся веревку.

Жар, чтобы не уронить воровской чести, полез следом. Медленнее, чем Альк, зато веревка почти не раскачивалась, не привлекая лишнего внимания. И приподоконился он совершенно бесшумно.

Саврянин уже был внутри, но от окна не отходил, подозрительно щурясь и прислушиваясь. Воровское же зрение мало уступало совиному, и Жар с ходу определил, что комната пуста.

— Хозяйская спальня, — прошептал он. — Удачненько мы попали!

— А где тогда сама толстуха?

В доме было тихо-тихо, только откуда-то снизу доносился храп да сонно курлыкали под крышей дикие голуби.

— Ты только погляди на это! — восхитился Жар, поднимая с маленького прикроватного столика тяжелую, металлически побрякивающую гроздь. — И впрямь где попало валяются.

— Положи и уходим отсюда. — Альк решительно поставил ногу на подоконник.

— В общем, — заключил вор, с сожалением роняя ожерелье обратно, — было бы желание. А обокрасть — раз плюнуть.

И тут дверь распахнулась.

Вначале Жару показалось, что на пороге стоит беспокойник в широко развевающемся саване. Потом — что какой-то шутник заткнул проем белым тюфяком.

Но это оказалась всего лишь ночная рубаха госпожи Два Дубка. И собственно госпожа в оной.

Очевидно, хозяйка дома решила немножко подкрепиться под покровом темноты, но это шло вразрез с лекарскими заветами. Поэтому толстуха не стала звать служанку, которая непременно ее заложит, а на цыпочках спустилась в кухню и нагребла на тарелку всяких лакомств, колбаса вперемешку с липкими пирожными. За полгода лечения Лестена наловчилась делать это бесшумно, как кошка, умудрившись застать врасплох даже вора.

Целую щепку они ошеломленно таращились друг на друга, потом Жар оглянулся на Алька, надеясь, что этот всегда найдет что сказать — самому вору что-то ничего в голову не лезло, — но саврянина в комнате уже не было.

«Сбежал, крыса, подельника в мышеловке бросил!» — с ненавистью подумал Жар, сжимая кулаки.

Но тут из-за тучи выглянула луна, швырнула горсть лучей в окошко, и вор увидел лежащие на полу штаны.

Толком проснуться удалось лишь после полудня, когда облачная пелена раскрошилась на отдельные облачка, белые и пушистые, словно давно не стриженные овечки. Больше всего их было впереди, у горизонта — на макушках леса паслось целое стадо. На севере дожди шли чаще, и это уже начинало чувствоваться: трава выше и гуще, деревья толще и раскидистее, особенно дубы и ели.

— Слушай, Жар… — Рыска, закусив губу, уставилась на друга с таким смущенным и отчаянным видом, что парень аж испугался. — А ты когда-нибудь у вдов воровал?

— Чего? — растерялся тот. — Откуда мне знать, вдова она или нет? Они ж в трауре только полгода ходят, а потом почище девиц веселятся…

— А у сирот?

— Я сам сирота, — огрызнулся Жар. — У бедняков я не краду, если ты об этом.

— Конечно — чего с них взят-то, — поддакнул Альк с Рыскиного плеча.

— И вообще, — повысил голос парень, — я давно уже только по домам работаю. В некоторые как залезешь — сразу вспоминаешь Хольгину заповедь, что делиться надо.

— То есть работа у тебя нужная и богоугодная?

— А раньше ты бы меня обокрал? — продолжала допытываться подруга. — Ну, если б мы незнакомы были?

Жар сердито засопел. Вот привязалась! Вообще-то обокрал бы, наверное. Одета хорошо, вон даже в башмаках новых, при корове, личико свеженькое, наивное. Такую грех не пощипать.

— На себя погляди, путничек. — Отвечать Альку было проще, у него самого рыльце в пушку. Даже в шерсти. — Ты ж тоже ничего не создаешь, только делишь в пользу тех, кто больше заплатит. Вон один такой перевел тучи на нашу веску, а соседняя сгорела.

— Купцы тоже наживаются на перепродаже товара, но без них никак. А вот без воров — запросто.

— Без путников тоже! — запальчиво возразил Жар. — Ну подумаешь, шло бы все своим чередом. Мольцы только рады были бы.

— У нашего дара полно иных применений. Можно стать умелым воином. Можно — успешным торгашом. Можно — проницательным советником. Можно — удачливым скотоводом.

— Чего мелочиться-то? Иди уж сразу в великие тсари! — предложил Жар, плохо скрывая досаду.

— Надорвусь, — спокойно возразил Альк. — Слишком много судеб на кону, такое только Хольге ворочать. А что еще умеешь ты?

Рыска уже жалела, что затеяла этот разговор. Надо было поговорить с другом спокойно, наедине, потому что крыс его сейчас только разозлит и все опять переругаются. Ведь девушке придется принять чью-то сторону, а Жар друг, но Альк прав. Девушка вспомнила, как Фесся стыдила задирающихся батраков, и выпалила:

— Вы еще отойдите и померяйтесь!

Спорщики так на нее глянули, что у Рыски возникло страшное подозрение, будто служанка имела в виду вовсе не кулачный бой. Хотя батраки иногда действительно отходили, возвращаясь разукрашенные синяками.

— Он все равно проиграет.

— Ты же сейчас крыса, — презрительно смерил его взглядом Жар.

— Я это учел.

— Ой, смотрите! — На этот раз девушка не пыталась отвлечь внимание, воскликнула искренне. — Озеро!

Впереди и чуть справа из земли на горизонте словно выломали кусок, и на его место затекло небо. Обман выдавали только камышовые островки, о которые сминались отражения облаков. Над ними снежинками кружились белые птицы с черными кончиками крыльев, кричавшие пронзительнее ворон и тоскливей такки.

— Река, — поправил Альк.

— Такая большая? — Рыска привыкла, что через русло Камышовой Змеи можно запросто перебросить камень. А тут разве что с островка на островок. — Это что, уже Рыбка?!

— Нет. Рыбка в двух кинтах к северу от Шахт, а там мы будем только завтра вечером. Наверное, один из ее притоков. — Крыс жадно принюхивался, так подавшись вперед, что каждый коровий шаг заставлял его опасно балансировать.

— Ух ты! — Рыска представила, какова же тогда сама граничная река. Как только войска через нее переправляются — на лодках? Или по длиннющему мосту?

— На самом деле она не намного шире, — разочаровал ее Альк. — Большая часть воды остается в Плотинном озере.

— Это которое еще древние выкопали? — щегольнул знаниями Жар.

— Не выкопали, а запрудили Рыбку в среднем течении, где река проходила через долину. Вот ее и затопило до краев. Там берегов вообще не видно, будто на море.

— Посмотреть бы… — мечтательно вздохнула девушка.

— А кто тебе мешает? — удивился Альк. — Лишних шесть лучин пути — и ты там. Хоть вообще на берегу поселись.

Эта неожиданная идея Рыске так понравилась, что девушка долго ехала в тишине, с мечтательной поволокой в глазах. Почему бы и нет? Выйти замуж за рыбака, домик на сваях построить, а то и меленку. Озеро не лес, оно и зимой и летом прокормит: десяток окуньков в горшок, и готова юшка. Дети никогда голодать не будут…

Жар, напротив, готов был удавить крысу. Какое озеро?! Сырая, провонявшая рыбой веска вдоль берега, все друг друга знают, ничего не спереть. А жить там придется несколько месяцев — приличные девушки с ходу замуж не выскакивают, к жениху хорошенько присмотреться надо, да и себя достойной показать. Бросить же подругу среди чужих людей вору совесть не позволяла.

Альк тоже молчал, и мысли у него были еще более черные, чем у Жара.

* * *

Ближе к вечеру проехали через очередной поселок. Заметив придорожную вывеску — без надписи, но красноречиво вырезанную в форме рубахи и «расшитую» красками, — Рыска сама предложила зайти в лавку. А то Альк в следующий раз сподобится ее подвенечное платье натянуть!

За прилавком стояла загорелая чернокосая девица, Рыскина ровесница или чуть младше. Они даже похожи были — особенно когда встретились глазами, яркими, желто-зелеными, как молодые тополиные листья. Только смотрела торговка открыто, насмешливо: мол, если не подберу чего хотите — то уговорю на что есть! Рыска же по привычке сразу потупилась. Ну да, здесь, вблизи границы, саврянские войска хозяйничали дольше…

— Какую одежду госпожа желает? Домашнюю, праздничную, просто на выход? Лен или шерсть? Беленую, крашеную? С вышивкой?

— Штаны и рубашку, самые обычные, — торопливо сказала Рыска, пожалев, что оставила крыса на седле. Но этот паршивец не столько выбирать, сколько ерничать будет! — Ну не совсем уж плохонькие, в дорогу надеть, на время.

— На него? — Торговка показала глазами на Жара, оставшегося при коровах. В окошко было видно, как он, спешившись, с наслаждением чешет между ног.

— Нет, надо подлиннее… вот на столько… — Рыска неловко отмерила ладонью у себя над головой.

— А тощий или толстый?

— Такой же, как тот, только в плечах пошире. А штаны… — девушка смутилась, замялась, — штаны вверху… ну, тут вот… наверное, чуть поуже будут.

Торговка понимающе подмигнула и выложила на прилавок несколько одежек. Пока Рыска их перебирала, а девица неумолчно расхваливала каждую вещь, задняя дверь лавки открылась и вошел… саврянин. Немолодой уже мужчина, с коротко, как принято в Ринтаре, остриженными волосами. Только тоненькую косичку у виска на память оставил.

— Помочь? — с акцентом посильнее Алькового спросил он, улыбаясь одновременно обеим девушкам.

— Не, пап, я сама! — не оборачиваясь, отозвалась торговка. — Они готовое хотят.

Папа?! Это что, выходит, по доброй воле?! Саврянин глянул на Рыскино лицо, тут же погасил улыбку и вышел, чтобы не смущать покупательницу.

— Вот эти. — Девушка схватила какие попало, расплатилась и выскочила на улицу, пылая от стыда.

— Чего? — тут же осведомился Альк. — Там не лавка, а мужская баня, и ты сгребла ближайшее тряпье и поспешила удрать?

Рыска молча, комом запихала вещи в торбу. Ох, как некрасиво получилось… Что же портной про нее подумал? Небось решил, что она из тех, кто пиво разбавляет. Но что делать, если при виде саврян ее по-прежнему перекашивает?! Разве что к Альку кое-как притерпелась, и то крысой он намного приятнее. Если б знала, кто хозяин лавки, то нипочем бы не зашла — лучше купила бы подороже, зато у ринтарца.

— А башмаки?

— Пойди у госпожи Лестены забери, — посоветовал Жар и гнусно захихикал.

— Она ж по тебе сохнет.

— В ее положении выбирать не приходится.

— Да расскажите мне наконец, что там у вас ночью стряслось! — нервно потребовала Рыска.

Подельники еще немного поотнекивались, но потом все-таки начали каяться, безбожно очерняя друг друга, и через осьмушку лучины девушка хохотала до слез, представляя лица всех участников сцены.

* * *

— Все, последняя лесная ночевка! — с наслаждением объявил Жар, растягиваясь на постели из веток и поглаживая сытый живот.

— А назад? — не поняла Рыска.

— Назад — только под крышей! Мы ведь уже не будем никуда спешить, верно? Можем в каждом городе по два-три денька прожить, чтоб ты выбрала, какой больше глянется.

— А озеро? — робко заикнулась девушка.

— И на озеро тоже съездим, — скрепя сердце пообещал Жар. — Но надо же все разведать, вдруг тебе в столице больше понравится?

Рыска в этом очень сомневалась, ей даже в Макополе неуютно было. И где там корову держать? Но спорить с Жаром она не стала. Вдруг озеро так его очарует, что он сам предложит остаться?

— Альк, а Мирины Шахты — это город или поселок?

— Теперь — город. Раньше медный рудник был, потом истощился.

— И там твой родовой замок?

— Ты вначале подумай, чего спрашиваешь, — сварливо буркнул крыс — Как родовой саврянский замок может стоять в Ринтаре? Он по другую сторону границы, в нем мои родители живут.

— А дедушка?

— У него скит возле реки.

— Ски-и-ит?! — Жар приподнялся на локте и насмешливо уточнил: — Он чего — молец?

— Нет. Просто отшельник.

— А в чем разница? — Рыска полагала святым, глубоко верующим народом и тех, и других.

— Молец еще пытается в чем-то убедить людей, а отшельник уже понял, что это бесполезно.

— Что ж вас всех так в Ринтар тянет? Дома скитов и общин не хватает? — Вор откровенно нарывался, но Альк был на удивление несловоохотлив.

— Чужие дураки раздражают меньше своих. — И крыс калачиком свернулся на котомке у Рыски в ногах, игнорируя дальнейшие расспросы.

Девушка вздохнула и уставилась на небо. Звезд на нем сегодня было — будто Хольга с дырявым мешком прошла. А вот луна куда-то пропала, хоть и не новолуние. Жалко. Рыска к ней уже привыкла, как к лучине в избе.

Жар вскоре начал посапывать, потом похрапывать, подруга его даже разок в бок ткнула. Самой девушке было что-то неспокойно. И не то чтобы страшно или там подвох чудится, а как-то… зябко. Словно первый седой волос в косе заметила: вроде и молодая еще, и сил полно, а ощущение, что дорога уже пошла с горки.

Рыска перевернулась на другой бок, но гадкое ощущение не отступало. Может, это из-за Мириных Шахт? Не стоит туда ездить? Девушка прикинула так и эдак. Нет, дар не возражал. Скорее даже подталкивал.

Альк тоже не спал. Рыска знала это, хоть и видела, что глаза у него закрыты. Наверное, думает, как будет объясняться с дедушкой. Хоть бы бедного старичка удар не хватил, когда он узнает, что эта крыса — его внук. Еще откачивать придется им с Жаром. Ой, ведь Альков дедушка, конечно, тоже саврянин! Опять Рыска будет стоять, потеть и в пол как дура таращиться… И не отвертишься: без нее крыса не услышат. Хотя если дед был путником…

Ворочалась Рыска, ворочалась, вздыхала и тихонько постанывала, представляя грядущее унижение, да так и уснула.

* * *

Рыскины опасения не оправдались. Когда она открыла глаза, разбуженная возобновившимся потрескиванием пламени, Альк, уже одетый и заплетенный, сидел на корточках у костра, держа наперевес кривой, обугленный с одного конца сук. Лицо у саврянина было усталое, осунувшееся.

— Пора вставать, — негромко сказал он, заметив Рыскин взгляд.

— Боишься? — так же шепотом спросила девушка.

Если бы она издевалась, Альк нашел бы, что ответить.

А так — молча подкинул в огонь еще одну ветку:

— Репа вот-вот испечется.

— А твой дедушка — он какой? — Рыска села, завернулась в покрывало. Холодный рассветный воздух щекотал нос, траву высеребрило крупной росой.

— Я семь лет его не видел.

— А раньше? Вы не дружили?

— Мы… гордились, — нехотя признался Альк. — Он — внуком, я — дедом. Я был уверен, что он знает и может все.

— И поэтому ты тоже захотел стать путником?

Саврянин снова промолчал, и Рыска задала следующий вопрос:

— Почему он ушел в отшельники?

— Состарился и утратил право на крысу. А наставником быть отказался.

— И после этого ты его не видел?

— Нет, он несколько раз приезжал. В этой своей дурацкой рясе. Рассказывал, как Хольга нас любит и почему Саший тоже важен для гармонии этого мира… — Альк машинально обдирал кору с сука, бросал в огонь. — А потом у меня прорезался дар, и я ушел в Пристань.

— Наверное, дедушка очень обрадовался, — завистливо сказала девушка. Она тоже любила своего деда по матери. Он ее и рыбу удить научил, и свистульки из ветлы делать… Рыска порой думала, что, если бы дедушка не ушел на небесные дороги, когда ей было шесть лет, все могло сложиться совсем по-другому. Как это здорово, когда ты кому-то не безразличен!

Саврянин поковырялся суком в углях, выкатил одну репку. Обугленная шкурка треснула, обнажив желтую душистую мякоть.

— Готова. Буди этого своего…

Жар уже и сам просыпался, смачно потягивался. Разговор оборвался, но Рыска поняла, что Альк так и не простил деду «дурацкой рясы».

* * *

Пахло дождем. Тревожно, навязчиво, хотя тучи не казались грозовыми. Ветер метался по полю, как шаловливая собачонка, наскакивая то слева, то справа и норовя лизнуть холодным языком в щеку.

На последнем привале ни у кого кусок в горло не лез. Вдали уже виднелся шпиль городской башни, копьем пронзающей небо. Из «раны» тек закат, слоями раскладываясь по горизонту: красный, оранжевый, золотой, багряный.

Альк, впрочем, и за обедом к еде почти не притронулся. А сейчас сидел, положив на колени меч, оценивающе трогал пальцем кромку и морщился.

— У тебя оселок есть? — хмуро обратился он к развалившемуся под дубом вору.

— Только для ножа, короткий.

— Давай.

Жар вытащил из сумки молочно-белый осколок камня, бросил Альку. Тот не глядя поймал.

— С кем ты сражаться-то собрался?

— Просто неуютно без оружия. — Саврянин зачиркал оселком вдоль лезвия, быстро и умело. Искры звездной пылью посыпались в траву. — Жалко, что девка свое рубище в кормильне бросила.

— Почему? — удивилась Рыска.

— Пустил бы мечу на обмотку. А так придется… — Альк не успел договорить, как девушка была уже на ногах, с распростертыми руками загораживая навьюченную корову.

— Платье не дам!!!

— А что дашь?

— Ну… носок могу, — решила пожертвовать малым Рыска. Не доверяя саврянину, девушка сама полезла в котомку и вытащила тот, что без пары.

— О Божиня, и тут собачки. Чтоб ноги меньше прели? — Но осмотр носка Алька, в общем, устроил. Длинный, связанный из толстых шерстяных ниток, он вполне мог надеваться вместо валенка, особенно если под лапоть.

— Я вот только одного не понимаю. — Жар сощипнул чахлую ромашку и безжалостно обдирал ей лепестки, на что-то гадая. — Чего бы вам, путникам, не меняться? Полгода один крысой побудет, полгода другой, чтоб никому не обидно было.

Альк угрюмо хмыкнул:

— «Свеча» обычно сходит с ума уже через несколько недель.

— А ты сколько ею пробыл?

— Месяц… может, чуть больше.

— То есть несколько недель всяко прошло? — уточнил Жар.

— Я в порядке, — огрызнулся саврянин. Снова проверил кромку и поморщился, на сей раз удовлетворенно.

— Да-да, мы и не сомневались, — заверил вор, не слишком стараясь казаться убедительным. — Слушай — просто на всякий случай! — а как проявляется это безумие?

— Я в порядке, — упрямо повторил Альк.

— Тогда чего ты такой злющий вечно? — Жар щелкнул в саврянина останками ромашки и легкомысленно добавил: — Ну побыл немножко крысой, всего-то горя…

— Всего-то? — тихим нехорошим голосом переспросил Альк. Оселок выпал, Рыска обмерла, увидев, как резко побелели сжатые на рукояти пальцы. — Всего-то немножко побыл?!

— Ну да, — сдуру подтвердил Жар. — Ты ж сам сказал, что месяц. Я вот как-то в «мышеловке» целых четыре месяца…

— Ты, вор, сравниваешь свою заслуженную отсидку с этим? — Кончик меча уткнулся запоздало вскочившему Жару в горло, тот судорожно сглотнул и попятился, но клинок последовал за ним, покалывая еще отчетливее. — Ты вообще представляешь, что это такое?! Когда из тебя делают полного идиота, а потом превращают в вещь, которую любой может взять за хвост и поволочь куда ему захочется?! — Теперь Альк почти орал. Отступать вору стало некуда — уперся спиной в толстый дубовый ствол, и острие все глубже вдавливалось в ямку между ключицами, вот-вот кожу проколет. — Когда тебе приходится каждый миг бороться за свой рассудок, зная, что помощи ждать неоткуда?!

— Но ведь ты сам собирался кого-то в нее превратить!

Саврянин резко обернулся, но в Рыску, хвала богам, мечом тыкать не стал.

— Я собирался принять участие в честной борьбе. И без возражений смирился бы с ее исходом.

— А может, она была нечестной только с твоей точки зрения?

Альк метнулся взглядом к Жару, но того под клинком уже не было — вор успел отползти на другую сторону ствола, откуда пугливой белочкой поглядывал на саврянина: погонится вокруг дуба или нет?

Саврянин плюнул и опустил меч. Вернулся к костру, подобрал носок и пихнул туда клинок. Острие тут же пробило вязку и вылезло с другой стороны, но примерно половина лезвия оказалась спрятана, можно спокойно засунуть за пояс.

— Поехали, — сказал Альк, и от его ровного голоса Рыску пробрал мороз. — Я хочу поговорить с дедом до темноты.

Спустя четверть лучины они цепочкой ехали по узкой луговой тропе, больше не обменявшись ни словом. Под закатным солнцем волосы и рубашка Алька казались окровавленными. Саврянин, напружинившись, смотрел вперед, и Рыске почему-то вспомнилась крыса в деревянной клетке — с голодным, тяжелым взглядом.

«Даже если выпустить ее на свободу…»

Шпиль постепенно приближался.

* * *

Если бы Рыска с Жаром просто проезжали мимо, то нипочем не догадались бы, что это — скит. Их же обычно в виде пещер или землянок представляют, в безлюдной глуши. А тут — добротный домик в виду города, с резными наличниками и черепичной крышей. Только огорода нет, как и забора, а на единственной вскопанной полоске земли растет несколько кустов роз. Непонятно еще, каких, одни зеленые бутоны. От высокого крыльца ведут две тропки — пошире, к городу, и спуск к реке.

Отшельник уже стоял на пороге, скрестив руки на груди. Высокий статный старец с бородой до пояса, «ряса» куда приличнее Рыскиного платья. Издалека волосы казались такими же серебряными, как у Алька, но вблизи стало видно, что седина все-таки потусклее и посерее. Глаза с возрастом выцвели до блекло-желтого, однако живости и цепкости не потеряли. Святостью от отшельника не веяло, но умиротворением — пожалуй.

Альк осадил корову задолго до крыльца. Спешился, поискал, куда бы ее привязать, но в конце концов просто бросил поводья и пошел к избе. Место на верхней ступеньке было только для одного, и Альк остановился сбоку, возле перил. Савряне уставились друг на друга: дед оценивающе, внук с вызовом.

— Быстро ты, — заметил отшельник вместо приветствия.

— Ждал? — не слишком удивился Альк.

— Гончая из общины прибежала всего три лучины назад.

— И что пишут?

— Сбежал, искусал старшего наставника, заморочил головы каким-то весчанам. Это они?

Внук промолчал, не желая подтверждать очевидное.

— Девчонка видунья? — Старик присмотрелся к Рыске.

Внимание было какое-то неприятное, как у сытого и слегка разочарованного из-за этого хищника.

— Нам нужно поговорить. — Альк чуть подвинулся, заслоняя девушку.

— Так мы вроде и не молчим, — усмехнулся отшельник, прекрасно понимая, что имеет в виду внук. — Что ж, заходи. Поговорим.

Весчан он с собой не звал, и Рыска вздохнула с облегчением. Не тут-то было! Стоило двери закрыться, как Жар тут же соскользнул с Болезни и беззвучно шмыгнул к дому.

Прижался спиной к стене возле окна, прислушиваясь, а при случае и кося в него глазом. Девушка тоже не выдержала, присоединилась.

* * *

— Неплохо ты тут устроился. — Алык присел на стул, осмотрелся. Ничего лишнего, единственная роскошь — старинный письменный стол из черного дерева, знакомый с детства. Не удержался дед, перевез из замка. Вся остальная мебель сколочена из толстых березовых досок, на постели домотканое белье. — Сам хозяйничаешь?

— Женщина из Шахт через день приходит. — Старец подошел к навесному шкафчику, открыл. Внутри оказалось несколько кувшинов и мисок, накрытых чистыми платками. — Хлеба, творога, квасу? Вина, увы, не держу. Нарушает ясность мыслей.

— Я не голоден.

— А твои друзья?

— Они мне не друзья.

— Что ж так? Вы вроде неплохо спелись.

— Я больше не верю в дружбу. А в хоре каждый все равно ведет отдельную партию.

— Ну, как знаешь. — Отшельник закрыл дверцы, обошел вокруг стола и сел напротив внука. Сцепил пальцы над столешницей. — Меня, полагаю, ты тоже навестил не из уважения к старости?

— Нет.

— Хотя бы не врешь, — одобрительно заметил старец. — Признаться, я удивлен. Думал, ты заявишься сюда в несколько ином виде.

— Это временно. Мне нужна твоя помощь. Скажи, можно ли как-нибудь разрушить связку?

Но бывший путник не спешил расставаться с секретами общины.

— А помнишь, — задумчиво сказал он, глядя мимо внука на реку за окном, — как я отговаривал тебя идти в Пристань? Как мать рыдала? Разом на пять лет постарела, я ее даже не сразу узнал, родную-то дочь…

— Я не жалею о своем решении, — огрызнулся Альк. — Если думаешь, что я стану каяться и проклинать юношескую глупость, то вынужден тебя разочаровать. Моей единственной ошибкой было излишнее доверие к наставникам. Это не повторится.

— А твой отец так мечтал, что ты займешь его место, — словно не слыша, продолжал дед. — Столько сил и денег в твое обучение вложил. История, фехтование, риторика, дипломатия, три языка… Месяц добивался у тсаря аудиенции, чтобы похлопотать за сына, пристроить на свое место — даже если это означало его уступить.

Альк поморщился:

— Лучше бы он спросил, о чем мечтал я.

— И как, ты этого добился? — с мягкой иронией поинтересовался отшельник.

— Если б это зависело только от меня…

— Оно и зависело от тебя, — уверенно перебил дед. — Если наставники решили, что ты годишься только в крысы, то это твоя, а не их вина.

— Да я был лучшим среди тамошних видунов! — Альк вскочил.

— Лучшим не значит хорошим. — Дед тоже поднялся, спокойно и непреклонно глядя внуку в лицо. — В любом случае теперь это не имеет значения. Ты ведешь себя как беспокойник, который уже месяц как умер, но не желает с этим смириться, продолжая тревожить живых людей. Ты ведь и сам чувствуешь это, правда? — понизил голос отшельник. — Может, человеком чуть слабее, реже, но оно никуда не исчезает. Ты изменяешься. От тебя уже веет безумием, а дальше станет еще хуже. Возвращайся в Пристань, Альк. Это лучшее, что ты можешь сделать для себя и других.

— Все мы изменяемся, — искривил губы Альк. — Честные крадут, верные предают, сильные напяливают серые тряпки, надеясь спрятаться под ними от гнева Хольги.

— Я ни от кого не прячусь, — с достоинством возразил отшельник. — И пришел к Богине не из страха, а желая приобщиться к ее мудрости.

— Взамен приобщив ее к человеческой глупости?

— Я сделал свой выбор, — повысил голос старец.

— А я — свой!

— Вот и подчинись ему, упрямец! — хлопнул по столу отшельник. — Кончай это бесполезное барахтанье. Безумие — твое спасение, а не кара. Уступи ему, и боль пройдет, а «свеча» еще долго будет служить людям.

— То есть ты не станешь мне помогать? — уточнил Альк, и Рыске захотелось бежать отсюда без оглядки.

— Нет. — Слово упало, как палаческий топор. — Я очень любил тебя, внук, — живого. Но есть вещи, которые мы не в силах изменить. Только принять.

— Тогда…

Рыске почудилось, что она это уже видела. Особенно когда Альк рывком выхватил клинок и нацелил его деду в горло.

— Если, — прошипел он, — ты не откроешь мне тайну обряда…

Отшельник побледнел, и хотя выражение его лица не изменилось, Жар увидел, как у старика задрожали кончики пальцев. Друзья уже подглядывали в открытую, савряне сейчас не заметили бы и пролетающей за окном жабоптицы. Рыска от страха закусила ноготь. Вмешаться, вступиться за беззащитного старика? Чтобы взбешенный мужчина зарезал всех троих?!

Альк по-крысиному скрипнул зубами — и внезапно отдернул клинок от дедовой шеи. Отступил на шаг и, захлебываясь от злости и горечи, начал говорить. Быстро-быстро, по-саврянски, и мало кто из толмачей взялся бы перевести это Рыске. Ведь правильно воспитанные внуки хотят, чтобы их любимые старики жили долго и счастливо, не страдая ни обычными хворями, ни срамными, и желать это дедушкам обычно не принято.

— Все? — спокойно осведомился отшельник, когда Альк выдохся.

— Нет. — Саврянин подчеркнуто аккуратно убрал клинок в носок и за пояс — Отдай мои деньги.

— Что? — Наверное, если б разгневанный внук все-таки его рубанул, старик не был бы так удивлен.

— Мое наследство, — жестко повторил Альк. — Ты же вечно хвастался, что перед уходом в скит отложил для каждого из внуков по сотне золотых и мы получим их после того, как вступим во владение замком, заключим брак или на кого-нибудь выучимся.

— Зачем крысе деньги? — Краска потихоньку возвращалась на лицо отшельника.

— А зачем они святому старцу? — Два последних слова искорежила издевка.

— Мало ли добрых дел, на которые можно их потратить? Сиротские приюты, больницы, нищие…

— Не беспокойся: нищим они и достанутся. Кончай юлить, дед. Я выучился? Выучился. Отдавай.

— Думаешь, я их прямо тут под половицей держу? — проворчал старик, снова присаживаясь. — Сейчас расписку дам, к купцу Матюхе из Зайцеграда. Устроит?

— Взламывать твои полы у меня все равно нет времени.

— Куда-то спешишь? — Отшельник неторопливо расчистил место для письма, положил чистый лист бумаги, поставил чернильницу. Придирчиво изучил перо, прежде чем обмакнуть.

— Подальше отсюда. Ты ведь уже послал гончую в общину, верно?

— Мой внук, — вздохнул отшельник. Почерк у него оказался мелкий, убористый, весь текст вместился в три строчки с подписью. — Ничего не скрыть. На, держи свою расписку, вымогатель.

Альк бегло просмотрел бумагу, кивнул, но положил обратно на стол:

— Дай перо.

Старик поглядел, что он дописывает на обороте, и одобрительно хмыкнул:

— На предъявителя, а не лично тебе в руки? Разумно.

— Твой внук. И здесь тоже заверь, на всякий случай.

Альк выдернул лист у деда из-под пальцев и, не дожидаясь, когда чернила высохнут, пошел к двери.

— Спасибо, — язвительно бросил он.

Перо сломалось, потом скомкалось и упало в мусор.

— Прощай, внук.

— Прощай, дед. — Саврянин оглянулся, но безо всякой сентиментальности. Словно проверял, не летит ли что-нибудь ему в спину, и рука отшельника, сунутая в ящик стола, так там и осталась. — Но ты ошибаешься. Я еще жив.

* * *

За порогом Альк так жадно глотнул свежего воздуха, словно внутри его вообще не было. С оттяжкой саданул дверью о косяк. В доме что-то упало, сдержанно выругался отшельник, нарушив Хольгину заповедь о смирении. Впрочем, ему еще много чего предстояло отмаливать.

— На, — саврянин сунул Рыске выданную дедом бумажку, — заработала…

— Но это же все твои деньги! — растерялась девушка. — И пять задатка ты нам уже заплатил…

— Зачем крысе золото? — Лицо Алька исказила такая страшная улыбка, что Рыска попятилась. — Забирай, кому говорят! — Саврянин с неожиданной яростью метнулся к ней, поймал за руку. Девушка пискнула, испуганно заслонилась локтем, подогнула ноги. Альк грубо сунул бумажку ей за пазуху. — Выделывается она еще… д-д-девка.

Отпущенная Рыска шлепнулась попой на землю, а саврянин, не оглядываясь, почти бегом пошел к коровам. Вскочил на Смерть, ткнул ее шпорами и поскакал вдоль реки, быстро затерявшись в ивняке.

— Альк, погоди! Куда ты?!

Жар, зло глядя саврянину вслед, помог Рыске подняться.

— Вот крыса! Правильно ему старик помогать не стал.

— Правильно?! А если он сейчас вниз головой с обрыва кинется, после такой-то отповеди?

— Этот — не кинется, — неуверенно возразил вор. — И вообще, у нас тут чего — тайная община спасения самоубийц?

Но Рыска уже спешила к Милке. Жар, вспомнив о посланной в общину гончей, — тоже.

* * *

Смерть нашли, когда уже почти стемнело. Корова мирно щипала траву на прибрежной полянке, отмахивая хвостом комаров.

Всадника на ней не было.

Рыска горестно охнула — не успели! — но Жар почти сразу ткнул ее ногу своей и показал на еще одно светлое пятно.

Альк сидел на самом краю берега — какой там обрыв, разве что лоб расшибить, — свесив одну ногу и положив руку на согнутое колено другой. Вдалеке остался еще кусочек заката, как последний уголь затухающего костра. На него-то саврянин и глядел.

Рыска потопталась у него за спиной, не зная, что сказать. Потом просто села рядом, обхватила колени и нахохлилась.

Саврянин нашарил в траве маленький плоский камушек, размахнулся и жабкой запустил по воде. Шлеп… шлеп… шлеп… Вода поежилась и выровнялась.

— Надо было ему все-таки врезать, — неловко посоветовал Жар, садясь с другой стороны. — Хотя б кулаком по морде.

— За что? — помедлив, откликнулся саврянин. — Он прав. И я, думаю, тоже. Но мы выбрали дороги, которые не могут сойтись. Если бы дед помог мне, то нарушил бы данную общине клятву. А он по-прежнему путник до мозга костей, хоть и в рясе… Нет. Он скорее дал бы себя убить.

— Альк… Но почему ты этого не почувствовал?! — спохватилась Рыска. — Ты же так уверенно вел нас через лес! По городу! Предостерегал об опасности! Ведь путник всегда знает, где его ждет удача!

— Я почувствовал. — Альк покосился на растерянное лицо девушки и не удержался от усмешки. — Было семьдесят шесть к одному, что дед пошлет меня к Сашию.

У Рыски отвисла челюсть.

— Но…

— А если бы мы все-таки смогли украсть путника? — вмешался Жар.

— Восемьдесят три к одному.

— Тогда почему ты так рвался в эти Шахты?! — Вор аж осип от праведного возмущения. — Зачем подбивал нас на это дурацкое похищение, если знал, что все равно ничего не выйдет?

— Потому что один шанс все-таки был.

— Но такой крохотный! — не укладывалось в голове у Жара.

— А иначе не было бы ни одного. — Альк снова отвернулся к реке. Шлеп… шлеп… шлеп… шлеп… Этот проскакал дальше, но все равно бесследно канул под водой.

— И что теперь? — шепотом спросила Рыска. Небо угасало прямо на глазах — желтое, белое, светло-голубое…

— Не знаю, — сказал саврянин так просто и спокойно, что лучше бы снова ругался, ерничал, кидался на всех с кулаками. Это означало бы, что спустит пар и начнет действовать. А тут — все. Конец.

— Ну и ладно, — грубо сказал Жар. — Туда тебе и дорога. А что насчет наших денег?

— Чего? — Альк недоуменно уставился на вора. — Я же отдал девке расписку!

— Толку нам с той бумажки, — презрительно фыркнул парень, — Может, там вовсе написано: «Схватить этих жуликов и вздернуть на первом же суку!»

— Пусть подружка тебе прочитает.

— Не могу, — честно сказала Рыска. — Она же на саврянском! И буковки такие ма-а-ахонькие…

— Нет уж, — отрезал вор. — Договаривались на золото — вот золото и гони! А то ишь хитренький: наобещал с три короба, зная, что с того света все равно не достанем!

Небо выцвело окончательно, до синеватой черноты. Комары, не преуспев с коровами, набросились на людей. У Рыски уже все ноги зудели, но она боялась шевельнуться, чтобы не спугнуть момент.

Альк встал.

— Ладно, — проворчал он, не поднимая головы, — съезжу с вами в Зайцеград. И дернул меня Саший связаться с такими олухами…

Жар с Рыской переглянулись за его спиной, и вор с довольной ухмылкой показал девушке оттопыренный палец.