Как-то раз, примерно за один аркадийский год до Передающего Эффекта, мы с Шейлой почтили своим присутствием вечер танцев в риверсайдском Куполе отдыха. Народу было полно. Толпа усердно прыгала под неустойчивый ритм душераздирающих мелодий. Музыканты были местные, зато с материка специально доставили шоумена — прирожденного, как нам сообщили, заводилу, «способного расшевелить любую компанию». Услышав это, я тут же попытался изобрести какой-нибудь предлог, чтобы увильнуть, но Шейла настояла. Оказалось, что туда пойдут все, что вечер начинает ни больше ни меньше как новую эпоху во взаимоотношениях между Опытной станцией и независимыми колонистами Риверсайда.

К полуночи веселье достигло апогея. Оркестр оглушал; трубач так сильно раскачивался и дул в трубу, что, казалось, его вот-вот хватит удар. Мы с Шейлой сидели за столиком у стены и пили. Она задумчиво смотрела на битком набитый зал, собравшиеся исполняли некий «старинный земной шотландский танец», который раздражал меня своим ритмом и заключался, как выяснилось, в том, что танцующие разбились на кружки и, притопывая, ожидали очереди выступить в середине.

Мое внимание привлек молодой человек в одном из кружков. Я с недоумением наблюдал, как он, раскрасневшийся и потный, выписывает ногами кренделя; лицо его со всей очевидностью свидетельствовало, что он беспредельно счастлив и лишь возможность попасть в середину способна осчастливить его еще больше. Такая возможность представилась после двух фальстартов, и парень, пританцовывая, бросился вперед, вскинул руки, будто под дулом пистолета, и принялся подпрыгивать и взвизгивать, как ушибленная собака. Наконец он отступил; глаза его сияли, пот тек ручьями по лицу. Он начал прихлопывать в такт музыке, а на его место в середине заступила какая-то массивная женщина, продолжившая дикарский танец.

Этот юноша меня заинтриговал. Я никак не мог понять, что на него нашло — на Опытной Станции молодой ученый всегда был так серьезен!

Оркестр умолк, и под бурные аплодисменты микрофон взял шоумен — высокий брюнет с нахальной улыбкой, которая буквально гипнотизировала публику.

— А теперь, леди и джентльмены!.. — пролаял он, выдержал паузу в долю секунды, чтобы возбудить любопытство, и заорал: — «Змея»! Танцуют все!

Послышался одобрительный гул. Танцующие начали изгибаться, и под ликующие возгласы «Змея! Змея!» — последовал массовый исход от столиков к площадке. «Шотландский танец» был забыт; с этого момента все хотели только «Змею». Я почувствовал, что Шейла тянет меня за рукав, и поднял глаза. Она уже встала и нетерпеливо глядела на меня, будто само собой разумелось, что и я жажду танцевать «Змею»…

Неохотно поднявшись, я стал гнуться направо и налево, стараясь не очень выбиваться из ритма. Меня окружала сплошная стена самозабвенно извивающихся тел; мой недовольный взгляд остановился на молодом ученом, который, войдя в раж, так прогнулся, что чуть не елозил коленями по полу.

— Какой восторг! — с иронией сказал я. — Удивительно, что они помнят и другие танцы.

Шейла, извиваясь, бросила на меня недоуменный взгляд.

Последние лучи заходящего солнца окрасили в багровый цвет рябь на темном спокойном море. Рукоятка негромко гудящего подвесного мотора, мощностью в пять с половиной лошадиных сил, слегка вибрировала в моей руке и подрагивала от небольших волн. Мы с Джейн сидели в дружеском молчании на крыше маленького кубрика «Карусели», подставив лица легкому ветерку. Над нами под усыпляющее покачивание лодки лениво мотался гик, с которого бессильно свисал небрежно скрученный парус.

Мне нравятся примитивные парусные лодки. Есть еще место для них на этой планете, как бы ни расписывали мне риверсайдские рыбаки достоинства новейших траулеров на воздушной подушке, каких, между прочим, они себе позволить не могут — пока новая колония достигает земного уровня, проходит порой жизнь не одного поколения…

На юге уползала за горизонт последняя луна Аркадии.

— Видишь, Гимель заходит. — Собственный голос показался мне каким-то нереальным в вечерней тишине.

Джейн повернулась и посмотрела на маленький серебристый диск.

— У меня странное чувство, — сказала она. — Мне девятнадцать лет, и я никогда не видела безлунной ночи. Чтобы наверху было совсем пусто. Сплошная чернота. Даже не верится.

Над мачтой проплыл «воздушный змей» — крошечный светящийся жучок на мерцающей треугольной паутинке.

— Останутся звезды, — напомнил я.

— Это другое дело. В заходе последней луны есть что-то… что-то зловещее. Будто настает конец света.

Я рассмеялся: у Джейн слишком богатое воображение.

— Не забывай, что все шесть лун видны на другой стороне планеты. И потом, завтра они будут у нас над головой. Ты их, правда, не увидишь при дневном свете, но они дадут о себе знать…

— Ты имеешь в виду приливы?

— Я думаю, мы к ним готовы.

Однако в душе я вовсе не был уверен в этом. Луны Аркадии движутся по блуждающим орбитам и каждые пятьдесят два года собираются все вместе на небольшом участке неба. Прекрасно, если мы сделали все необходимое. Но беда в том, что о событиях предыдущего цикла мало что известно.

Человек появился на Аркадии — этой на девять десятых морской планете с единственным континентом в экваториальном поясе да несколькими разбросанными островами — сто тридцать лет назад. Сам я принадлежу к пятому поколению аркадян. Мне тридцать два года, и во время прошлого соединения шести лун меня еще не было на свете.

Старожилы поселка Риверсайд, конечно же, помнили о событиях того времени, но с таинственным видом помалкивали. Было лишь известно, что вспыхнули необъяснимые бунты и что много людей утонуло Рассказывали также истории про оборотней — Бог знает, кто первый это придумал, но люди достаточно глупы, чтобы повторять такие байки.

Несколькими неделями раньше я беседовал в «Клубе» с шестидесятилетним Джедом Спарком, представителем третьего поколения аркадян.

— Тут ведь как получается, — важно разглагольствовал он. — Когда все шесть лун разом выстраиваются в ряд, это действует на мозги. Гравитация так растягивает извилины, что человек может свихнуться. Помнится, в прошлый раз — я тогда ребенком был — это началось под Рождество. Мои вручили мне подарок, большой такой сверток. Я смотрю на него, потом на них, и вдруг чувствую, что знаю, какой там подарок. Разворачиваю — и правда: старинный поезд с красным паровозом. Привезенный с Земли. Стоил, верно, кучу денег. Но, скажу я вам, это ощущение, будто я посмотрел сквозь обертку, надолго выбило меня из колеи.

Он выразительно передернул плечами, и мне пришлось поставить ему пиво в порядке компенсации за расстройство.

Тогда я только улыбнулся, но несколько недель назад на Опытной Станции нежданно-негаданно появилось четверо визитеров. С одним из гостей, Артуром Дженкинсом, я познакомился еще девять месяцев назад на конгрессе. Хотя наши специальности далеки друг от друга, как Северный полюс от Южного, мы с удовольствием поболтали на одной особенно скучной лекции; я — морской биолог, и он нашел мою профессию достаточно любопытной.

Однако сейчас я его практически не видел. Очевидно, Артур и трос остальных являлись исследовательской группой с секретным заданием. Одно я все же знал: Артур — психиатр. Отсюда напрашивалось предположение, что исследуют они нас, жителей Риверсайда, нашу реакцию на пятидесятидвухлетний цикл. Как ни странно, эта загадочная «реакция» наблюдалась только среди населения прибрежных районов. В прошлый раз сожгли дотла Старую Гавань — ближайший большой порт. Рассказывали, что друзья ни с того ни с сего бросались друг на друга…

Я рассеянно смотрел на шумную стайку чаек-юнкеров; одна из них только что бултыхнулась в воду, а остальные подняли гвалт, когда она вынырнула с рыбиной в клюве. Вокруг парили крошечные мяучки — морские колибри. Они питаются мельчайшими рачками — планктоном, — выхватывая их из воды своими длинными и тонкими, как иглы, клювами.

Голос Джейн вернул меня к реальности.

— А правда, прилив будет больше ста футов? — спросила она.

Обычно луны Аркадии разбросаны по всему небу, и тогда приливы незаметны.

— Ничего. Мы это предусмотрели. Кое-кого придется временно эвакуировать в Исследовательский центр и другие места. А когда приливы закончатся, все дружными усилиями помогут очистить домики. Я думаю, никто не откажется.

В Риверсайде живет человек пятьсот (и каждый пятый работает на Станции); поселок теснится на крутых склонах, там, где река расширяется и образует эстуарий, однорукавную дельту. По моим расчетам, около тридцати домиков на две недели станут непригодными для жилья — собственно, к некоторым вода и так подступала при каждом приливе.

— А что будет с твоей рыбой?

Джейн коснулась моего больного места. С самого основания Риверсайда местные жители занимались рыбной ловлей и фермерством. До недавнего времени рыбу ловила флотилия из восьми маленьких траулеров. Они и теперь каждый день отправлялись к морю по нашей двухмильной Дельте и возвращались вечером, загруженные до планшира. Но пять лет назад на сцене появилась моя скромная особа, и мы основали Риверсайдскую Биологическую Опытную Станцию.

Мы начали с экспериментальной рыбной фермы. Разумеется, на Аркадии хватает природных пищевых ресурсов, но мы не хотели отставать от Земли. Несмотря на слабый бюджет и сильную оппозицию, я осуществил этот проект, и к востоку от Дельты построено уже шестнадцать загонов, площадью почти в тысячу акров.

И вот теперь я столкнулся с самой большой проблемой. В отливы рыбе будет тесно и голодно — у аркадийских толстиков весьма интенсивный обмен веществ, — а во время прилива они проплывут над заграждениями и разбегутся.

— Мы станем ее подкармливать, — ответил я. — В прилив будем проплывать над заграждением и бросать за борт гранулированный корм. Он опустится на дно. Тогда у толстиков пища окажется внизу, и они не захотят уплывать при высокой воде. А при отливе не подохнут с голоду.

— Ну и работку ты себе придумал. Как ты управишься с шестнадцатью загонами?

— Реквизирую траулеры. Они встанут на якоре в устье, загрузятся там кормом, доставят его к загонам и разбросают, как зерно в сев.

— То-то рыбаки обрадуются!.. — рассмеялась Джейн.

Рыбаки подозревают — и справедливо, — что когда-нибудь рыбные фермы лишат их работы. Поэтому независимые колонисты неприязненно относятся к Опытной Станции.

— Все равно в эти дни траулеры им не понадобятся. Дельта начнет пересыхать при отливах, останется лишь несколько мелких заводей. А при высокой воде будет такое течение, что выходить в морс просто опасно. Вряд ли они так уж рассердятся. Скорее, и правда обрадуются, что получили повод поворчать на власти.

— Теперь понятно, зачем вы гоняли туда-сюда по дороге на Мыс. Ты все спланировал много месяцев назад и молчал.

— Так было нужно. Хорошо, что риверсайдские рыбаки недальновидны. Если б они догадались о моих планах, то могли взять субсидию на расширение и бетонирование дороги, затем преспокойненько продолжать рыбачить, а улов возили бы на грузовиках. Ну, а по нынешней дороге проезжает, самое большее, трактор с прицепом. Мы сделали больше сотни рейсов, чтобы завезти корм.

Джейн погрузилась в молчание. На ее задумчивое лицо падал свет из каюты. Я вновь поразился сходству Джейн с Шейлой и почувствовал знакомый приступ тоски…

Мы плыли между двумя высокими скалами у входа в Дельту; они угрожали нам острыми зазубринами в непривычном мраке. Отлив был стремительным, и «Карусель» медленно продвигалась навстречу черной бурлящей воде. От носа углом расходились две ярко светящиеся в темноте волны.

— Не вода, а сплошной планктон, — заметил я, отвлекаясь от грустных воспоминаний. Над водой парило множество мяучек; они жадно глотали рачков и громко пищали.

— Да, я тоже заметила. Кажется, этой мелочи приливы и отливы нипочем. При низкой воде залив похож на суп. Их тут миллиарды, и они все плывут вверх по течению. По-моему, их с каждой ночью становится все больше.

Неподалеку от лодки возникали другие волны — голубые быстрые следы мелькавших тут и там треугольных плавников.

— И чернуги сюда лезут, — удивился я. — Съезд у них здесь намечается, что ли? Как бы они не забрались в загоны.

Чернуги — аркадийский эквивалент земных акул. Гибкие, ловкие и невероятно свирепые, они охотятся на толстиков. Сущее проклятие для рыболовных траулеров, потому что своими острыми, как ножи, зубами они режут сети в клочья. А если чернуга заберется в загон, она одна может истребить за несколько часов все поголовье толстиков. Эта тварь убивает мгновенно, вонзая зубы в заднюю часть головы жертвы, и без передышки переходит к следующей. Чернуги убивают без разбору, слепо; им просто нравится убивать, и только изредка они останавливаются, чтобы поесть. Рыбаки, выходя в море, надевают пояса из растворимого репеллента, однако это средство не всегда помогает…

У меня на глазах чернуга поднялась в великолепном прыжке, поймала парящую мяучку и снова ушла под воду.

Последние слабые лучи Гимеля серебрили глинистые отмели, когда, заставляя двигатель бороться с быстрым течением, мы проходили последнюю милю, дыша воздухом, пропахшим планктоном и бензином. С обеих сторон подступали черные глыбы холмов, лишь прямо впереди гостеприимно светились огоньки поселка, где меня ждал уют «Клуба» и вкус холодного пива.

Я отвел рукоятку, поворачивая направо, вслед за руслом, огибающим крутой скалистый склон. Здесь несколько десятилетий назад от вершины длинного хребта отвалился кусок породы — отвалился, скатился к краю воды и остался лежать бесформенной грудой валунов. Со временем безжизненные валуны обросли сверху мхом, а снизу водорослями. Между валунами у самого края воды выросли молодые деревца. Они осторожно спустили корни со своей безопасной площадки, сухой при обычных приливах.

Я знал, что очень скоро они поймут уязвимость своего положения. Высокая вода накроет их с макушкой. За месяц соленый прилив неизбежно отравит их, и уже в этом году они упадут, оторвавшись от своих корней. Их прибьет к крутому берегу, и они останутся лежать там, наполовину погруженные, совсем как…

— Марк! Не думай о ней.

Я чуть не подпрыгнул, вздрогнув от неожиданного возгласа Джейн.

— Как ты?..

Я оборвал свой невольный вопрос, потому что знал, как она догадалась.

— Ты всегда вспоминаешь о ней, когда мы проезжаем мимо Якорной Заводи в темноте. Пора уже начать думать о ком-нибудь другом. В поселке полно симпатичных девушек. Сколько можно жить отшельником? Начинай понемногу выползать. Ходи на танцы, и вообще, хватит просиживать все вечера в «Клубе» и отсыпаться по утрам. Сначала тебе было жалко ее, а теперь еще больше жалко себя. Мне тоже жалко — в конце концов, она была моей сестрой. Но я это преодолела. Пора и тебе прийти в себя.

Я уставился на Джейн, пораженный этим безапелляционным выпадом. Она с непреклонным видом смотрела вперед, и свет из каюты подчеркивал решительные линии круглого подбородка, подбородка Шейлы… Но у Шейлы были светлые волосы до плеч, а у Джейн — короткие каштановые. И характерами они сильно отличались: мягкое очарование Шейлы резко контрастировало с прямолинейностью, иногда доходящей до жестокости, и практичностью Джейн.

— Я ее любил, — сказал я печально и почувствовал, что, как плохой актер, самым недостойным образом бью на жалость, лишь бы она замолчала.

— Ну так полюби снова, — сурово отрезала Джейн, ничуть не смягчившись. — Раз ты доказал, что способен любить.

Мы миновали первые жилые домики Риверсайда. Среди деревьев аккуратным треугольником светились окна жилища миссис Эрншоу. У нее, наверно, опять собрались на традиционную партию в бридж состоятельные независимые колонисты. Эта богатая дама жила с компаньонкой, а домик ее был набит дорогостоящей привозной мебелью и роскошными безделушками, как пещера Аладдина. Я был там только однажды и весь вечер ежился от ее зычного голоса и бульдожьего выражения лица; мне все время казалось, будто я неправильно побил ее туза козырями. Теперь я с простительным злорадством отметил, что ее домик находится ниже расчетной верхней отметки прилива.

Я убавил обороты и осторожно повел «Карусель» вверх по темной реке; совсем некстати было бы сейчас потерять фарватер и сесть на мель. Из-за отлива мы не смогли бы сняться с мели до рассвета. Скорее всего, пришлось бы бросить накренившуюся лодку и идти вброд. Я представил себе ехидные упреки Джейн, пробирающейся по колено в зловонном иле…

— И кого же я должен полюбить, Джейн? — внешне непринужденно спросил я, продолжая игру.

Она рассмеялась, и неловкий момент прошел.

— Во всяком случае, не меня. Я выйду замуж за мужчину, а не за пьяную развалину с разбитым сердцем.

— Ты раньше превратишься в старую деву, Джейн. Вспомни, что говорит правительство: долг колонистов — обзаводиться детьми. Так что исполняй свой долг и размножайся.

— Спасибо. Когда мне размножаться, решать буду я, а не правительство. Мне только девятнадцать; у меня еще все впереди. Вот тебе действительно тридцать, если не больше. Я считаю, что ты был староват даже для Шейлы, а при таком образе жизни через десять лет ты будешь ни на что не способен, если только раньше до тебя не доберутся чернуги.

Теперь и я рассмеялся; в Джейн есть что-то ободряющее.

— Как у тебя дела с молодым Фипсом? — спросил я. — Недавно в «Клубе» вы оба сидели с очень веселым видом.

— Он великолепен, — быстро ответила она и всплеснула руками, изображая восторг. Затем вскочила, схватила багор и прошла вперед, чтобы пришвартоваться.

— Приехали! — крикнула Джейн и протянула багор над водой, держась одной рукой за носовой поручень. — Приглуши мотор, заботливый папочка. Задний ход! Есть…

Я повиновался, и она с грохотом протащила по палубе и закрепила причальную цепь, недовольно ворча, что испачкала руки жирным илом.

Мы перебрались в шлюпку и подплыли на веслах к мосткам, где на столбе светила единственная голая лампочка. Поскольку мы опоздали и попали в самый отлив, последние несколько футов мне пришлось буквально тащить шлюпку, изо всех сил нажимая на весла и задевая килем скользкое дно. Мы высадились, и я закрепил причальный канат.

— Зайдешь выпить, Джейн? — спросил я. Впереди поднимались по холму огоньки поселка. На вершине приветливо светились окна Опытной Станции и «Клуба». Я увидел, как мимо прошмыгнул в своем черном одеянии его преподобие Борд, похожий на хищную ночную птицу.

— Нет, спасибо. Если захочу, то могу зайти сама. И потом, твое приглашение не относится именно ко мне. Тебе просто хочется, чтобы тебя увидели с молоденькой. Это лестно для твоего хвастливого «я».

— Верно, — хохотнув, согласился я.

Мостки оказались сырыми и скользкими, а нижний участок дороги покрылся илом. Я мысленно прикинул, до какого же места вода поднимется в пик, через две недели, и от всей души пожелал, чтобы оценка в сто футов не оказалась чересчур оптимистичной. В смутном беспокойстве я взял Джейн за руку и отвел ее вверх по холму за отметку последнего прилива. Мы остановились и посмотрели вниз на воду, до которой было, по меньшей мере, пятьдесят футов.

— Теперь можешь отпустить меня, старый развратник. — Джейн высвободила руку. — Однако серьезно, Марк, что хорошего, по-твоему, в том, что ты все вечера торчишь в «Клубе»? Почему не пойти домой, выпить чашку кофе, почитать или езде что-нибудь? — В свете, падавшем из окон, я заметил, что она улыбнулась, осмыслив забавную сторону этого предложения. — Попозже я приведу Алана и мы все вместе пообедаем.

— Спасибо за предложение, Джейн, — язвительно ответил я, — но у меня есть занятия получше, чем сопровождение приличия ради парочки молодых влюбленных.

— Кого? У тебя совершенно ложное представление обо мне и Алане. Это только секс и больше ничего. — Она рассмеялась. — Ну, как знаешь… До завтра.

Джейн быстро ушла, и улица стала неожиданно тихой. Я начал подниматься дальше. Теперь, когда перспектива выпивки сделалась реальной, появились мысли о том, что за этим последует. Буду сидеть в ярко освещенном зале со стаканом в руке, перекидываясь от случая к случаю парой слов с коллегами, но больше прислушиваясь к разговорам независимых колонистов и вставляя резкие замечания в надежде спровоцировать их на разговор о том, о чем последние шесть месяцев все избегали говорить. И буду приходить в отчаяние, потому что они откажутся говорить, так как думают, что об этом не хочу говорить я…

Они заботились обо мне; они думали, что мне будет больно, если разговор коснется Шейлы. Но без широкого обсуждения мне никогда не прояснить это дело. Они всегда будут с жалостью смотреть на человека, чью будущую жену нашли мертвой за три дня до свадьбы. Я хотел, чтобы они забыли об этом.

Риверсайд — маленький поселок. Здесь все друг друга знают. Люди сплетничают, пересказывают слухи и строят догадки, и в обычном разговоре от случайного намека может вдруг всплыть неожиданная правда.

О том, кто убил Шейлу.

Воскресный полдень.

В «Клубе», как всегда, полно колонистов, перебивающих аппетит перед ленчем. Не продохнуть от табачного дыма и разнообразных акцентов. Наш «Клуб» нынче популярен — а все благодаря Джону, управляющему. Он несколько лет назад прибыл с Земли полный идей, касающихся того, как должен выглядеть бар.

Хотя жалованье ему платит Станция — причем это просто зарплата без комиссионных за выручку, — он все равно отдает все силы процветанию заведения. В результате независимые колонисты Риверсайда признали «Клуб» своим и стали лучше относиться к Опытной Станции. Ну а я, оценив это, никогда не противился частым заявкам Джона на новое оборудование, и теперь всю первоначальную обстановку — больничного вида пластмассовую мебель, поставленную по правительственному заказу, — сменили удобные мягкие изделия производства новой фабрики в Старой Гавани.

Последний штрих, переполошивший местную пуританскую оппозицию, состоял в замене старой вывески, гласившей:

— доской с изображением риверсайдского траулера и текстом:

Джон — всеобщий любимец и прекрасно ладит с нашим единственным полицейским, скромным малым Кларком.

Я протиснулся к бару, заказал пиво, сделал большой глоток и облокотился спиной о стойку, осматривая зал. Большинство постоянных посетителей были уже на месте, причем сотрудники Станции самым похвальным образом смешались с независимыми колонистами.

А вот кого я не ожидал здесь увидеть, так это Артура Дженкинса, психиатра, и Дона Маккейба — рыжего человека с необычным акцентом, недавно прибывшего с Земли и, судя по всему, входившего в группу Дженкинса. Эти двое сидели спиной к окну и о чем-то негромко беседовали; в окне за ними круто спускались к реке купола поселка. Начался прилив, и вода поднялась, пожалуй, футов на шестьдесят выше ординара; ближайшая к реке часть поселка уже эвакуировалась. В самом низу над водой выступало несколько куполов, похожих на опрокинутые вверх дном лодки.

Не иначе как Артур и Дон наблюдали за нами, ожидая, что мы впадем в ярость или еще как-нибудь свихнемся. На мой взгляд, они зря теряли время. Я чувствовал легкое похмелье, и у меня просто не хватило бы энергии, чтобы впасть в ярость.

Однако я вскинулся, как злая собака, когда кто-то хлопнул меня по плечу и проревел в ухо приветствие. Это оказался Пол Блейк, двадцати лет, одинокий, самоуверенный и сегодня совершенно непереносимый. Я огрызнулся и отвернулся.

— Неважно себя чувствуете сегодня, профессор Суиндон? — вполголоса спросил Джон Толбот, перегнувшись через стойку.

— Просто паршиво, — подтвердил я.

— Вчера вечером было трудное сражение, но вы в конце концов победили.

Действительно, борьба была нешуточная. Одно дело получить правительственное разрешение на реквизицию траулеров, и совсем другое привести его в исполнение и убедить рыбаков выйти завтра в море. То есть уже сегодня. Я заметил, что кое-кто из них пил не переставая. Сегодняшний поход вниз по реке будет не из легких.

Тут же вовсю хлестал виски фермер Блэкстоун, одна из загадок Риверсайда. Его ферма стоит на самой паршивой земле в округе, и ни для кого не секрет, что ему с его тощими аркоровами не удается выполнить квоту. И все-таки у него всегда водятся наличные. Чем он зарабатывает на жизнь, не знает никто и меньше всех — как я подозреваю — налоговое управление.

— Вы почувствуете себя лучше после пары кружечек, — посоветовал Джон. Нет ничего лучше пива в полдень, чтобы снять похмелье… Одно только плохо, — добавил он с преувеличенной серьезностью. — Есть опасность перебрать.

— Не беспокойся, — заверил я, — сегодня мне нужна ясная голова.

Я взял свою кружку и прошел туда, где Джейн и Алан Фипс болтали с рыбаками. Из политических соображений полезно, чтобы тебя почаще видели болтающим с независимыми колонистами, да и просто хотелось поговорить о чем-нибудь, кроме работы. Наши энергичные молодые ученые со Станции все время говорят о рыбе, думают о рыбе и даже — я видел собственными глазами — эту рыбу едят. Впрочем, есть и исключения: несколько сотрудников сельскохозяйственного отдела, чьи мысли, как спутник, вертятся вокруг аркоровы — аркадийского травоядного. Хотя моя специальность — море, оказалось, что я уже знаю кучу всего и об аркорове.

Джейн бурно приветствовала меня и предложила сесть рядом, но остальные отреагировали вяло. Разговор угас, как догоревшая свечка.

— Мы как раз говорили о нашествии рыбы, — сообщила Джейн бодро.

— Это противоестественно, — проворчал Эрик Фипс, отец Алана.

— А я думал, вам только того и надо, — сказал я.

— Ее слишком много. Будет затоваривание. Да и все равно вы отобрали наши суда. Кроме того, это в основном чернуги.

— Послушайте. — Я был терпелив. — Мне ваши траулеры нужны будут только две-три недели, и вы получите компенсацию за это время. При таком количестве планктона Дельта будет просто кишеть толстиками, когда приливы станут нормальными. А чернуги уйдут. Они редко бывают в этих местах, и непонятно, что они сейчас-то здесь делают.

Эрик Фипс пожевал свою сигарету, намочив и растрепав ее кончик. Мне всегда претит пользоваться с ним одной пепельницей.

— Держу пари, все дело в Опытной Станции… Фипсы рыбачат здесь сотню лет, с тех самых пор, как основали Риверсайд, — проворчал он. — И никогда раньше у нас не забирали суда.

На первый взгляд Фипс кажется жалким — низенький, старенький, с тупой физиономией и дрожащими от пьянства руками. Но я знал, что его безобидная внешность обманчива. Не раз у меня на глазах, если кто-нибудь из моих молодых ученых начинал над ним подтрунивать — Фипс вдруг как опрокинет стол, как вскочит да как заорет! Не старичок, а взбесившийся баран. Да и все вокруг так ощетинятся, что шутнику впору сквозь землю провалиться… Сейчас, впрочем, Фипс просто был не в духе.

— Эрик, тебе, наверно, лет шестьдесят пять, — начал я. — Тебе отец когда-нибудь рассказывал, что случилось в прошлые высокие приливы? Ты сам что-нибудь помнишь?

Эрик задумался.

— Мой отец погиб, — сказал он наконец. — Какая-то драка на борту. У него был товарищ, с которым он не очень ладил, но, говорят, и не ссорился. Один из помощников все видел. Этот парень вдруг взял да ударил отца железной свайкой — ни с того ни с сего.

— А в тот день они ругались, ты не знаешь?

— Да вроде нет. Отец, правда, иногда говорил, что еще доберется до Уортона — так звали того человека, — но это он просто ворчал. Он часто так говорил, потому что из-за этого Уортона потерял руку, когда тот не вовремя включил лебедку. Я был тогда молодой, но я знаю, что он никогда не говорил это всерьез.

Нас прервала Джейн:

— Ради бога, Марк, давай сменим тему. Есть новости о приливах?

— По-прежнему сообщают, что максимум составит сто футов. Это будет примерно через неделю. Период приливов около двадцати часов, так что ты еще увидишь свои луны — все сразу. Вот будет зрелище! — Я погрузился в вычисления; аркадийские сутки длятся двадцать шесть часов. — Скоро отливы станут дневными.

Алан Фипс проговорил мечтательно:

— Дельта будет пересыхать. Останутся речушки и заводи, а в них полным-полно планктона и рыбы.

Есть вещи, которые я не люблю. Про молодого Фипса говорят, что он браконьер, и жестокий. Глушит рыбу динамитом, и когда она, беспомощная, всплывает на поверхность, собирает ее прямо руками. Когда-нибудь кто-нибудь его поймает, может быть, собственный отец… Алан — высокий красивый темноволосый парень, немного бесшабашный, что нравится девушкам. Он держится одиноким волком, и его редко видят в компании других парней. Том Минти, к примеру, обходит его стороной. Мне кажется, что Алан слишком тщательно следит за своей прической. В общем, я надеюсь, что Джейн им не очень увлеклась…

— Марк!

Я поднял глаза. Около моего кресла стоял Артур Дженкинс. Я извинился перед компанией и прошел за ним к бару. К этому времени толпа уже начала редеть.

— Я хочу попросить тебя кое о чем, — без долгих предисловий начал он. Ты, наверно, догадываешься, что мы приехали присмотреть за поселком на время приливов — с учетом того, что здесь творилось в прошлый раз. Так вот, у тебя есть лодка, и с независимыми колонистами ты ладишь лучше всех на Станции. Я хочу, чтобы ты меня информировал. Сообщай обо всем, что происходит, обо всем, что покажется тебе странным, в течение следующей недели или около того. Я не могу выйти с траулерами — ты знаешь, как сопротивляются рыбаки любому вторжению, и если они решат, что я за ними шпионю, вся работа пойдет насмарку. По ты можешь мне помочь.

— А почему следить нужно именно за траулерами? — спросил я.

— Пятьдесят лет назад все было как-то связано с водой. Начать с того, что все инциденты имели место только в прибрежных поселках. Правда, толком ничего не удалось выяснить. Никто не понимал, что произошло. Свидетели все как один ничего не видели и не слышали. А когда кого-нибудь привлекали к суду за убийство и насилие, обвиняемые твердили, что им пришлось нападать первыми, не то жертва сама бы на них набросилась… Не ахти какое оправдание. В общем, всех обуяла взаимная ненависть, которая сплошь и рядом оборачивалась насилием. Даже сами жертвы — те из них, что остались в живых, — не могли потом сказать, почему, собственно, на них напали. Кроме того, многие в те дни покончили с собой. Утопились.

— Ты знаешь, что сегодня я увожу все траулеры к Мысу? Несколько недель они не будут стоять у поселка.

— Вот и хорошо. Следи за рыбаками, а я буду следить за остальными. Но будь осторожен. Не задавай слишком много вопросов. Просто следи.

Предупреждение было излишним. Я знал, как независимые колонисты относятся к любителям совать нос в чужие дела. Стоит им решить, что кто-то слишком любопытен, и из них слова не вытянешь. А я следил за ними уже шесть месяцев…

Наша флотилия из восьми траулеров отчалила с началом отлива и направилась вниз по течению. Я уже перебазировал «Карусель» на стоянку у Мыса и стоял теперь с Персом Уолтерсом в его крошечной рулевой рубке. Мы шли первыми. (Перс оказался самым сознательным из капитанов. Во время вчерашнего спора в «Клубе» этот могучий сорокалетний человек продемонстрировал здравый смысл и здорово меня поддержал.)

Остальные траулеры шли цепочкой сзади. Время от времени я оглядывался и проверял, все ли в порядке. В общем-то, я волновался зря — траулерами управляли надежные руки. Тем не менее я бы не поручился, к примеру, за Эрика Фипса: с него станется где-нибудь напротив Якорной Заводи взять да и бросить траулер на скалы, а потом потребовать компенсацию от правительства за то, что оно заставило его плыть по такому сильному течению.

— Здесь нашли утонувшую Шейлу. У нее был пробит череп.

Меня как током ударило.

— Именно так. — Я быстро овладел собой. Наконец-то кто-то хочет поговорить со мной об этом.

— Что? — Перс смотрел на меня с недоумением.

— Она лежала в воде вон там, между корнями деревьев, — ответил я. Полиция сказала, что Шейла, должно быть, свалилась и разбила голову.

— Да, так они сказали, — подтвердил Перс. — Послушайте, профессор. Я извиняюсь. Я не хотел вас обидеть. Наверное, думал вслух. Это со мной бывает. Я знаю, вы не хотите об этом говорить. Я ни в коем разе не хотел вас расстраивать.

— Ничего, Перс, я не расстроился. Прошло полгода; со временем все сглаживается. По мне, лучше поговорить об этом, чем видеть, как все избегают этой темы и жалеют меня.

— Может, оно и так. Да только когда вы начали… ну, в общем, засиживаться каждый вечер в заведении, мы все поняли, что вы, так сказать, топите свое горе. Мы иногда говорим об этом, но все понимают, что не стоит делать это при вас.

— Похоже на то, — признал я и перешел прямо к сути. — Что ты думаешь о смерти Шейлы, Перс?

Он поморщился. Должно быть, его покоробило слово «смерть».

В Риверсайде с годами выработался особый этикет, требующий говорить иносказательно о многих вещах. Поселок наш удаленный и изолированный, если не считать контактов Станции и еженедельных перевозок рыбы на грузовиках. Словами типа «смерть» здесь не пользуются — это считается непристойным. Если хотят сказать что-нибудь неприятное, то прибегают к эвфемизмам.

— Полиция сказала, что это несчастный случай, — пробормотал он.

Я понял еще кое-что. По всей вероятности, они вообще не обсуждали смерть Шейлы. За пять лет я разобрался в обычаях Риверсайда, хотя многого все еще не знаю. В общем, судя по тому, что я знаю об обычаях поселка, разговоров о неожиданной смерти избегают. Эта тема несет печать проклятия. Убийцей может оказаться любой.

Аркадия одержима децентрализацией, и периферийные поселки не очень-то подчиняются правительству. Риверсайд, к примеру, признает власть Комитета поселка, а не Всеаркадийского Совета. Так что отсутствие информации о прошлых приливах не удивляет — пострадавшие прибрежные поселки просто бойкотировали правительственных следователей…

Все рассуждения вылетели у меня из головы, когда траулеры пронеслись между утесами и на угрожающей скорости выскочили из Дельты. Перс боролся с рулевым колесом, и я поймал его укоризненный взгляд — по собственной воле он никогда не отправился бы в такое плавание. Море на подходах к реке усеяно острыми скалами. Многие коварно прячутся всего в нескольких дюймах под поверхностью; при этом никакими буйками они не отмечены, и рыбаки обходят их по памяти.

Правда, уровень воды был в этот момент выше среднего, зато течение вдвое быстрее обычного, так что все маневры приходилось начинать загодя. Сейчас все зависело от капитанов. Любой нуждающийся и ожесточившийся рыбак мог воспользоваться случаем и разбить свой корабль. Мне оставалось лишь беспомощно всматриваться в цепочку стремительно мчавшихся траулеров…

Но я недооценил гипертрофированную гордость этих людей. Цепочка сохранилась, змеей проскользнув между невидимыми препятствиями, которые при подобной скорости запросто могли продрать деревянную обшивку дна. Никто из этих восьми не собирался позориться и ставить под сомнение свое лоцманское мастерство. В одном месте, когда мы прошли высокие скалы, сердце у меня сжалось, потому что траулеры рассыпались во все стороны, как перепуганные овцы; но скоро цепочка восстановилась, и я понял, что каждый капитан знает свой безопасный проход в этом месте и предпочел следовать им, а не доверять лидерству Перса.

— Прошли нормально, профессор.

Хотя я не ожидал увидеть эмоции на его широком лице, Перс улыбался. Я думаю, он волновался не меньше, чем я…

Расслабившись, я следил, как со стороны моря подлетела огромная птица-бульдозер. Ее шея низко изогнулась, и лопатообразный клюв подбирал планктон с поверхности, так что она кормилась на лету. Когда она отклонилась от своего курса, чтобы обогнуть нас, неожиданно разыгралась мгновенная драма. Из воды выпрыгнула чернуга, схватила птицу за шею и потащила ее, трепыхающуюся и бьющую крыльями, в воду. Яростное сражение закончилось тем, что птица-бульдозер вырвалась на свободу, поднялась, крича от страха и боли, развернулась и снова направилась к морю. Это была грозная птица, с внушительными когтями и размахом крыльев, по меньшей мере, футов двенадцать — я никогда раньше не слышал, чтобы чернуги пытались напасть на такую. Я посмотрел на Перса; тот поднял брови и пожал плечами.

— Они и мяучек цапают, — сказал он. — Последнее время они какие-то странные.

Мы повернули налево и направились к месту погрузки, обходя на почтительном расстоянии зону рифов. Течение замедлилось; поверхность воды усеивал вынесенный рекой мусор. Я заметил матрас и пару стульев — кто-то все же умудрился опоздать с эвакуацией, несмотря на все предупреждения…

Наконец мы добрались до стоянки. Умолк мотор, плюхнулся якорь, прогрохотала цепь; мы встали.

Следом подплыли и бросили якорь остальные. Мы разместились под высокими утесами примерно в миле от устья. Наверху, на фоне неба, подобно одинокому часовому, выделялся изящный треножник портального крана. Вскоре на вершине утеса показались сухопутные участники нашей операции. Я узнал Джейн, махавшую нам рукой. Она видела, как мы лавировали между скалами.

Следующий час мы провели, загружая мешки с кормом на траулеры. Управились на удивление быстро. Капитанов охватил азарт. Похоже, теперь они смотрели на это мероприятие как на вызов их искусству мореходов. Сухопутная команда спустила мешки на узкий галечный пляж под скалой, а мы перетаскивали их на траулеры на большом ялике, который я реквизировал для этой цели.

Вскоре заработали лебедки и поднялись, расплескивая воду, якоря. Мы снова пустились в путь, направляясь к загонам. Я начал перешучиваться с Персом, довольный тем, как гладко идет операция. Конечно, не весь месяц будет так удобно, в какие-то дни придется работать по ночам…

У нас было восемь траулеров на шестнадцать загонов. Мы с Персом взяли на себя два самых дальних. Заграждения не были видны из-за взвешенного в воде ила. К счастью, я, предвидя это, заранее привязал в углах каждого загона поплавки на длинных веревках. Эти буйки теперь размечали поверхность моря, так что наша процессия аккуратно пошла между ними, один за другим оставляя траулеры сбрасывать корм, пока и мы не добрались до своего места. Но когда Перс сбавил обороты, сердце у меня упало…

Кругом плавала мертвая рыба.

— В загоне чернуга, — мрачно прокомментировал Перс.

Я уже натягивал подводное снаряжение.

— Вы что, собрались нырять? — возмутился Перс. — Не сходите с ума, профессор. Вода грязная. Вы ничего не увидите, зато чернуга вас учует.

— На это я и рассчитываю, — ответил я. — Иначе до нее не добраться.

Я не дал Персу время на новые протесты, прыгнул за борт, схватил мертвого толстика, обтерся им и нырнул. Последнее, что я увидел озабоченное лицо Перса, склонившегося над планширом; затем стекло маски стало коричневым и непрозрачным, все больше темнея по мере того, как я опускался в холодную воду…

По натуре я трус. Внутренне я оправдываю этот недостаток тем, что трусость — продукт чувствительного и логического воображения. Только дураки храбры. Следовательно, если нужно сделать что-нибудь неприятное — а в морской биологии это случается нередко, — я стараюсь действовать сразу, не раздумывая.

Когда вода стала почти черной, я начал жалеть о своем порыве; но я знал, что так будет. Путь назад был отрезан. Время от времени впереди появлялось темное пятно, сердце куда-то проваливалось, и я сильнее сжимал кинжал. Но, лениво махнув хвостом, мимо проплывал безобидный толстик, и я снова оставался один. Я все поставил на то, что чернуги редки в этих водах и их неожиданное нашествие в Дельте — явление локальное, видимо, связанное каким-то образом с избытком планктона. Хотя, с другой стороны, было известно и другое — чернуги планктоном не питаются…

Если в загоне паслась стая чернуг, я с таким же успехом мог бы сорвать маску и захлебнуться; это было бы менее болезненно…

Не знаю, чего я ожидал. Наверное, воображал, что чернуга замрет неясной тенью на границе видимости, измеряя меня взглядом перед быстрой лобовой атакой. Я вытяну левую руку, и хищница бросится на нее, переворачиваясь на спину, а я отдерну руку и в то же время другой рукой всажу в белое брюхо кинжал…

Внезапный удар под коленку захватил меня врасплох, опрокинув и совершенно дезориентировав. Вначале я не почувствовал боли, а словно просто столкнулся с чем-то тяжелым. И только увидев темную струю крови, дугой стелющуюся за ногой, я понял, что меня уже атаковали.

Массивная обтекаемая тень чернуги быстро развернулась. Я сжался в комок, когда, крутясь и демонстрируя открытую пасть, полную острых, как бритва, зубов, и длинное серебристое брюхо, она промчалась мимо… Мой кинжал ударил слишком поздно и неуклюже — я промахнулся.

Зверюга казалась огромной из-за преломления; но даже с поправкой на это экземпляр имел футов восемь в длину.

Она была позади меня. Напрягшись в ожидании страшного укуса (известно, что чернуга способна откусить бедро), я развернулся и понял, что мы всплываем — моей кровью окрашивалась более светлая вода. Чернуга снова атаковала ногу. На сей раз, когда она проносилась мимо, кинжал сработал вовремя, и я увидел тонкий разрез, протянувшийся вдоль брюха. Я снова развернулся лицом к хищнице.

Теперь она приближалась медленно, почти задумчиво, жуя челюстью, словно тренируясь перед решительным ударом; пасть с изогнутыми вниз уголками придавала морде кислое выражение. За чернугой тянулся кровавый след похоже, мой разрез был глубок.

Я оказался не единственным трусом в этом рыбном загоне. Хищница рванулась вперед, разинув пасть и крутясь. Но в последний момент тупой мозг за этими крошечными глазками вспомнил, должно быть, недавнюю боль. У самой моей груди чернуга вильнула в сторону. На этот раз я вонзил кинжал глубоко и распорол брюхо по всей длине, открыв развороченную массу внутренностей, которые вывалились, пока продолжавшее вертеться животное относило течением назад. В бешеных смертельных конвульсиях чернуга запетляла в воде, глотая собственные кишки. Я вдруг понял, что кричу…

Опомнился я уже на поверхности. Кто-то ухватил меня за руки, и планшир пересчитал все мои ребра. Растянувшись на палубе, я открыл глаза и посмотрел в приветливое и участливое лицо Перса.

— Ну, как вы? — спросил он.

Я открыл рот, попытался говорить и не смог — пропал голос. Должно быть, я непрерывно кричал последние несколько минут. Пристыженный, я слабо кивнул.

По настоянию Джейн, ее спустили с утеса, дабы она проводила меня до дому на «Карусели». Меня перевязали нашедшейся на траулере грубой тряпкой, пропахшей соляркой, и Перс считал, что мне следует поскорее показаться доктору. Но уровень воды уже стал слишком низок для больших судов, так что единственной альтернативой «Карусели» являлась поездка в вездеходе на воздушной подушке по ухабистой дороге, причем предварительно пришлось бы затаскивать меня на утес лебедкой, а это нисколько не прельщало.

Перс поплыл с нами, остальные рыбаки отправились на утес, ворча, что им пришлось бросить свои траулеры на открытой стоянке. Пока Перс держал руль, а маленький подвесной мотор изо всех сил боролся с течением, Джейн велела мне лежать спокойно и осмотрела ногу. Она нашла в каюте «Карусели» несколько кусков чистой материи и стала менять грубую повязку Перса, бормоча себе под нос то, что обычно говорят женщины, когда мужчины берутся не за свое дело.

Затем она перенесла свое раздражение с Перса на меня.

— Какой черт тебя дернул, Марк? Чистый идиотизм лезть в пасть чернуге из-за нескольких толстиков.

Перс улыбался, глядя на меня со своего места у руля.

— У него не было выбора, — пояснил он. — Чернуга убила бы всех толстиков в загоне, а потом перешла бы в следующий.

Джейн разбинтовала ногу и увидела мою рану.

— Придется тебя заштопать, — сообщила она, и ее голос странно зазвенел. Ее рука задрожала, и мне пришло в голову, что Джейн не так неуязвима, как старается выглядеть. — Тебя уложат на несколько дней. Она прокусила мышцу насквозь. Боже мой, Марк, неужели ты думаешь, что пара толстиков важнее твоих исследований?

Я ожидал этих слов, но последовавший после них возглас застал меня врасплох.

— И потом, милый, что стало бы со мной, если бы ты погиб?

Я уставился на нее.

— Что ты сказала? — тупо спросил я.

— Я сказала: неужели ты думаешь, что несколько рыбешек важнее твоей работы? — язвительно ответила Джейн.

— Я имею в виду… После этого ты ничего не сказала?.. Мне показалось, что ты меня назвала…

Я не мог повторить ее слова — слишком уж нелепо они бы прозвучали.

«У меня кружится голова от потери крови», — решил я.

Как приятно валяться в постели по распоряжению доктора! Конечно, для приличия ты какое-то время вяло сопротивляешься. Диалог всегда стандартный. Нерешительные протесты пациента — у него много работы, его болезнь или рана не тяжелые, ему уже лучше — опровергаются полушутливыми зловещими докторскими угрозами ампутации или пневмонии, смотря по обстоятельствам. После чего врач уходит с сознанием выполненного долга, а пациент облегченно вздыхает, оттого что переложил ответственность на плечи специалиста. Доктор, который регулярно предписывает пациентам постельный режим, уйдет в отставку богатым и популярным.

К сожалению, следует отметить, что радость длится недолго, и неблагодарный больной вскоре начинает скучать и тяготиться вниманием и заботой, которыми окружают его добровольные сиделки. К трем часам следующего дня я успел насладиться шумным скандалом со старухой Энни, матерью Перса Уолтерса, из-за того, что она не поспешила с пивом, когда я для привлечения внимания постучал по полу ручкой метлы.

Энни слегка глуховата и со странностями. В течение короткого времени, пока она за мной присматривала, она вела себя так, будто где-то вычитала, что прикованные к постели мужчины подвержены приступам неконтролируемого сексуального возбуждения. Старушка старалась держаться подальше от меня и, передав стакан с пивом на вытянутой руке, тут же быстро ретировалась, наверно, чтобы я не успел овладеть ею. Энни, должно быть, за семьдесят.

Она оставила свой временный неоплачиваемый пост через шесть часов после начала дежурства. Ее прощальная угроза, не слишком испугавшая меня, заключалась в том, что она пришлет Джейн присматривать за мной. Уж Джейн-то, дескать, не станет терпеть такие глупости. Она прямиком отошлет меня в лазарет на Станцию, где есть санитары, которым платят за то, чтобы они терпели всякие выходки.

Через десять минут после своего прибытия Джейн, вопреки советам доктора, моим слабым возражениям и предполагаемой угрозе сексуального нападения, вытащила меня из постели, отвела в пижаме вниз и усадила в кресло на расстояние вытянутой руки от холодильника. В ее оправдание могу сказать, что она подставила мне под ногу скамеечку.

Затем она сменила повязку, так низко склонившись над моей ногой, что я мог заглянуть ей за пазуху до пупа. Выпрямившись, она перехватила мой взгляд, сообщила, что людям с потерей крови возбуждаться вредно, и дополнительно проинформировала, что не готова рисковать репутацией, оставаясь в одном доме с таким развратным стариком, как я. После чего ушла, весьма нетактично посмеиваясь, невзирая на мое состояние здоровья. Она сообщила, что вернется вечером, а до того времени я могу позаботиться о себе сам. Я вспомнил, что за свое короткое посещение она трижды назвала меня развратным стариком. Это становилось у нее манией.

Откинувшись на спинку кресла, я попробовал проанализировать ощущение слабого разочарования по поводу ее ухода, и мои мысли вернулись к необыкновенной галлюцинации, которую я пережил накануне в лодке. Слова, которые, как мне показалось, я услышал, могла бы произнести Шейла больше года назад, когда я чинил прореху в одном из заграждений. Работа продлилась дольше, чем я ожидал, и когда я наконец выплыл на поверхность, Шейла смотрела на меня с кубрика «Карусели»; ее длинные волосы свисали, а в глазах стояли слезы. Я вскарабкался на борт и крепко обнял ее, но она еще долго дрожала…

Фразу, которая мне послышалась, могла бы сказать Шейла, но не Джейн. Обласканная вниманием двух моих младших коллег и многих местных юношей, Джейн пользовалась популярностью в Риверсайде и жила в свое удовольствие, очевидно, мало задумываясь о будущем. Она никогда не оставалась в долгу и при случае могла отбрить любого. И все же, несмотря на ее кажущуюся развязность, я подозревал, что Джейн еще девственница…

Мои размышления прервал стук в дверь. Я прокричал, что не заперто, и вошел Артур Дженкинс, двигаясь неловко, как любой больничный посетитель. И как любой пациент, я первым делом посмотрел, что он принес. Артур принес упакованную бутылку.

— Бренди, — сообщил он, разворачивая бумагу и ставя бутылку на стол рядом со мной. — Где у тебя стаканы?

Очевидно, бренди предназначалось не одному мне.

Я указал на сервант. Артур нашел две маленькие кружки, задумчиво посмотрел на них, потом наполнил и сел рядом со мной.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он.

Мы обменялись традиционными фальшивыми замечаниями и замолчали. Он уставился в потолок, а я рассматривал свою ногу. Наконец он откашлялся и заговорил:

— Так вот, Марк. Насчет случая с тобой. Я еще не слышал подробного отчета.

Я рассказал, что произошло, и он внимательно слушал, глядя на свои руки, словно жалел, что не захватил блокнот.

— А при нормальных обстоятельствах ты бы сделал что-нибудь подобное? спросил Артур, когда я закончил.

— Это были нормальные обстоятельства.

Он удивился.

— Ты хочешь сказать, что имеешь обыкновение нырять среди чернуг?

Я понял, к чему он клонит.

— К твоему феномену это не имеет отношения, — заверил я. — Ко мне и раньше врывались чернуги; заграждение — это всего лишь тонкая нейлоновая сеть с грузилами и якорями на дне и пустотелыми поплавками наверху. Случается, что чернуга разрывает сеть и заплывает в загон. Обычно проблем не возникает — вода прозрачная, и я могу воспользоваться гарпунным ружьем. Нет, Артур, если ты надеешься, что луны свели меня с ума, то зря теряешь время.

— Э-э-э… — Его голос выдавал разочарование. — Тем не менее в поселке что-то происходит. Было два случая неспровоцированных нападений.

— Я ничего не слышал.

— Естественно. Ты сейчас немного оторван. Оба случая произошли вчера вечером. Во-первых, по дороге домой избили управляющего «Клубом».

— Джона? — Я удивился. — Надеюсь, паршивца, который это сделал, поймали?

— Поймали. Собственно, он и не пытался сбежать — просто стоял, ковыряя ботинком землю, пока его не увели.

— Кто это был?

— Уилл Джексон, рыбак. Ты когда-нибудь слышал, чтобы он проявлял к Джону какую-то враждебность?

Я подумал.

— Насколько мне известно, нет. Скорее наоборот: Джон недолюбливал Уилла, но никогда этого не показывал. В конце концов, Уилл хороший клиент, а работа Джона наполовину заключается в том, чтобы скрывать от клиентов свои чувства. Наверно, когда ты находишься за стойкой, люди довольно часто действуют тебе на нервы, но Джон никогда не сказал бы этого в лицо… Он как-то говорил мне, что Уилл, увидевший молоденькую девчонку, напоминает ему голодную чернугу. В общем, Уилл — нахальный тип, но Джон никогда не позволил бы себе никаких высказываний на работе.

Уилл Джексон — один из самых неприятных независимых колонистов. Средних лет, худой, но жилистый, всегда в шляпе, с гордой прямой осанкой, не соответствующей мешковатому, обтрепанному одеянию. Он и сидит так же — с прямой спиной, словно у него ребра в гипсе — и вечно разглагольствует о недостатках своих товарищей и аппетитности молодых девчонок.

— Другой случай тоже странный, — продолжал Артур. — По-видимому, Пол Блейк ударил по лицу Дженет Кокс во время свидания на берегу.

Я кашлянул.

— В этом нет ничего странного. Пол — невоспитанный юный хам. Любая девчонка, встречаясь с ним, рискует. Но они все равно встречаются с ним, потому что он красивый парень и у его отца целое состояние.

Эзра Блейк — самый крупный землевладелец в округе.

— Я видел юного Блейка, и девицу тоже. Блейк сказал буквально следующее: девица охотилась за его деньгами, и это его разозлило.

— Она сообщила ему что-нибудь вроде того, что беременна?

— Нет. Она клянется, что вообще ничего не говорила. Они просто стояли. Пол рассказывал, представь себе, об отцовской ферме, она слушала, и вдруг он на нее обрушился.

— Вероятно, она не проявила достаточную заинтересованность. Насколько я знаю Дженет, она хотела чего-нибудь более живого, ей стало скучно и это как-то проявилось. Пол парень хвастливый, и невнимание могло его разозлить. Что говорит он?

Артур поколебался.

— Почти ничего. Я не могу заставить его разговориться. Он просто заявляет, что терпеть не может вымогательниц.

— Я тоже, — рассмеялся я. — Она получила по заслугам. Тебе придется оставить это дело. Ты ищешь тайны там, где их нет, Артур.

Он меланхолично наполнил кружки еще раз.

— Ты когда-нибудь задумывался, как мало мы знаем об этой планете, Марк? — спросил он. — Мы пробыли здесь сто тридцать лет и все это время было столько работы, столько усилий тратилось просто на выживание, на то, чтобы сделать ее пригодной для жизни, расчистить почву, создать сельское хозяйство и промышленность, что не оставалось времени для исследований. Когда я прибыл сюда, меня поразила скудость архивов. Мы ничего не нашли. Ничего. Это почти пугает.

Из Артура вышел бы хороший актер.

— Я многое обнаружил, — напомнил я.

— В своей узкой области — безусловно. Не обижайся, у меня тоже узкая специализация, и я здесь совсем недавно, так что нашел меньше, чем ты. Мое дело — разум людей и их реакция на окружение. Я все время делаю одну и ту же ошибку — постоянно применяю земной подход. Черт возьми, аркадийское правительство выписало меня прямо с Земли, чтобы присматривать за делами во время этого феномена. Какие еще подходы я могу применять? И теперь я чувствую, что дело принимает скверный оборот, но не знаю, что предпринять.

— Тебе повезло, что не приходится работать с инопланетным разумом.

— А ты знаешь, что сильнее всего меня разочаровало именно это? Еще на Земле, впервые услышав об Аркадии, я подумал, что, быть может, смогу подвергнуть психоанализу нечто фантастическое. Потом я прочитал имеющиеся отчеты… Черт возьми, это место походит на Землю юрского периода, за исключением того, что здесь очень мало хищников. Хотя бы один динозавр на задворках! Но нет. Несколько травоядных млекопитающих, птицы, безобидные растения, не считая липучек. Никаких крупных хищников. Я полагаю, из-за этого ее и выбрали для колонизации. Ничего необычного, кроме людей, которые каждые пятьдесят два года становятся одержимыми.

— Это как раз и интересно для тебя.

— Там не за что зацепиться. Представь, ты вдруг ударил меня и говоришь, что сделал это, потому что тебе так захотелось. Но почему тебе этого захотелось? Ты не можешь ответить. Или говоришь, что ударил меня, потому что тебе не понравились мои взгляды. Но зачем бить сейчас, если ты раньше никогда этого не делал? Потому что все шесть лун Аркадии собрались вместе? В этом нет смысла. Боже!

Он в отчаянии всплеснул руками, причем в опасной близости от моей повязки.

— Потише, Артур. — Я отодвинул ногу. — Если ты собираешься продолжать в том же духе, то сам станешь одержимым, а колонисты будут над тобой смеяться. Психиатр, исцелися сам. Почему бы просто не подождать и не посмотреть, что произойдет?

— Я думаю, это уже началось. Сколько, по-твоему, мне ждать? Двести лет? Когда прибрежное население составит миллионы, бунтующие каждые пятьдесят два года?

Да, это была неприятная мысль. Я стал с нетерпением ожидать Джейн как некое олицетворение здравого смысла. Потом я вспомнил кое-что из сказанного Артуром. На Аркадии не было никаких крупных хищников.

Пока не прибыл Человек…

Через пять дней я уже ковылял по дому без посторонней помощи. Столь быстрое улучшение наступило благодаря безжалостной терапии Джейн. Эта милая девушка обращалась ко мне не терпящим возражений тоном армейского сержанта и насильно поднимала с постели, не выказывая ни малейших признаков женской доброты. Мало того, она объявила, что завтра поведет меня на прогулку «подышать свежим воздухом».

Напрасно я протестовал против насилия над личностью, напрасно доказывал, что моим легким полезнее дым сигарет и что поэтическая бледность у меня не от потери крови, а от природы. Джейн ничего не желала слушать. Она заявила, что если я завтра не встану и не оденусь для прогулки, она прекращает службу, как это сделала старая Энни, и предоставляет меня своей участи.

За время моего заточения поступило несколько сообщений о новых беспорядках в поселке. Похоже, нас захлестывала волна преступлений. Несколько раз заглядывал Артур Дженкинс, причем раз от раза вид его становился все более озабоченным, а Перс Уолтерс рассказал о драке в «Клубе», которая, совсем как в старинных земных вестернах, началась с непонятно отчего разразившегося скандала в баре и вскоре распространилась на все заведение. Странно, но почему-то все описания этих инцидентов исходили только от свидетелей или жертв; агрессоры оказывались удивительно скрытными и не могли объяснить свои действия.

Один загадочный случай произошел в моем собственном доме. Не знаю, имел ли он отношение к остальным инцидентам, но вполне возможно, что имел.

На четвертый день ко мне зашел коммивояжер. Поначалу я подумал, что это еще один наблюдатель от правительства, — у риверсайдцев уже начал формироваться некий комплекс поднадзорности. Но он оказался представителем новой фирмы из Премьер-сити, которая изготовляла дезодоранты — освежители воздуха. Чтобы отравить атмосферу тошнотворно-приторным ароматом, достаточно только потянуть за ленточку на бутылке.

Поначалу коммивояжер не признался, чем занимается, а просто сел и стал принюхиваться. Поскольку он обладал крысиной мордочкой с острым носом, это выглядело естественно, и я тоже начал принюхиваться. Но тут он открыл чемодан и достал оттуда не опросник, как я ожидал, а бутылку с ленточкой. Он поставил ее на стол рядом со мной, дернул за ленточку и с облегченным видом перестал принюхиваться. Странно, что он вообще не задохнулся от поднявшейся вони.

После этого он предложил мне купить дюжину бутылок, а то и целую упаковку (двенадцать дюжин), по сниженной цене. Он объяснил, что одной бутылки хватит на три месяца и что средство «разгонит эти неприятные больничные запахи». Оно очень концентрированное, заверил он меня без всякой необходимости. Его в больших количествах использовали в «Клубе», а зайти ко мне ему посоветовала рыжеволосая юная леди, которую он встретил в баре.

Я немного рассердился и попытался встать.

Он пробормотал что-то о выгодах приобретения упаковки (как я подсчитал, запаса на тридцать шесть лет), затем умолк и вытаращил на меня глаза. Такой маленький человечек — я был выше на несколько дюймов. Вдруг ни с того ни с сего губы его задрожали, он побледнел, судорожно закрыл локтем лицо, как от удара, заскулил — тоненько и пронзительно, — быстро развернулся и, сжавшись, словно ожидал пули в спину, вылетел за дверь. Я услышал, как его ботинки простучали по дороге, и наступила тишина.

В растерянности я снова сел. На столе так и остался лежать раскрытый чемодан. Потом его отнесла коммивояжеру Джейн.

Итак, Джейн явилась после ленча в брюках, свитере и ботинках на толстой подошве — образцовая девушка, собравшаяся в поход. Я уже оделся, и мы отправились вниз по склону к мостику, соединяющему берега у начала Дельты.

Джейн все время улыбалась, поглядывая на меня; кажется, ее веселила моя хромота. Вскоре она взяла меня за руку и при этом назвала по-новому, впрочем, ничуть не краше прежнего — «дедушкой».

За те дни, что я выпал из обращения, приливы с отливами поменялись местами, поэтому мост, к счастью, находился над водой. Правда, его покрыл слой ила, а роща кинжальников неподалеку и вовсе пришла в жалкое состояние. Деревья стояли мокрые и грязные, а нижние ветки и шипы сплошь залепило илом. С деревьев гирляндами свисали водоросли и всякий плавучий мусор. Да и домики выглядели не лучше. Я подумал, что их не скоро удастся привести в жилой вид, когда кончатся приливы. Сначала они несколько недель будут сохнуть, потом их придется заново красить, что обойдется недешево, хотя нас и заверили, что правительство всем выплатит компенсацию.

Конечно, хотелось бы верить. Однако, подобно большинству правительств Галактики, наш Всеаркадийский Совет отнюдь не славился выполнением обещаний, данных в чрезвычайных обстоятельствах.

Перейдя мост, мы начали подниматься по тропинке, ведущей наверх и вправо — к дороге на Мыс. Я и не воображал, что смогу дойти до самого Мыса, как бы ни хотелось мне удостовериться, что без меня работа по подкормке рыб проходит гладко. Перс Уолтерс заменил меня и ежедневно докладывал, что все в порядке. Я надеялся, что он говорит правду. Перс хороший человек, и я чувствовал, что ради моего спокойствия он мог сказать все, что угодно.

После моста примерно четверть мили дорога шла лугом. В этих местах разбросано несколько домиков. Они принадлежат людям, которым хочется жить по другую сторону реки — подальше от сутолоки Риверсайда. Теперь домики опустели, а их владельцев, очень этим недовольных, заставили переехать на время в верхний поселок. Для беженцев благодарность вообще не характерна.

За лугом начинается лесистый район, доходящий до самого Мыса. Среди деревьев, похожих на араукарии, кое-где встречаются группы древних хвойных или еще более примитивные растения — липучки. Своими ветками, вернее, щупальцами, они ловят бабочек, «воздушных змеев» и других летающих и ползающих насекомых; известны случаи, когда они хватали мохнатиков. Джед Спарк рассказывал легенды о том, что они нападали на маленьких детей, но в этом я сомневаюсь. В мое время такого точно не случалось.

Подумав о мохнатиках, я вспомнил об Алане Фипсе и поинтересовался у Джейн, как продвигается ее роман.

— Он хочет, чтобы мы обручились, — ответила она. — Мы отмечали сегодня утром в «Клубе».

— Поздравляю.

— Преждевременно, дедушка. Я не дала согласия. Просто мы были в «Клубе», а этот повод не хуже других. Подходящее время, подходящее место и подходящий парень. Твои мысли текут прямолинейно, как вода по руслу… И такие же грязные, — добавила она безо всякой на то причины. — Отмечать можно и просто так.

— А-а. — Я немножко подумал. — Что ж, надеюсь, со временем вы будете очень счастливы, — добавил я официально.

— Ты потеряешь дочку. Тебя это не трогает?

— Я никогда не собирался изображать твоего папашу… Он, наверно, обещал подарить тебе шубку из мохнатиков.

— Собственно, я напросилась. Это предлог отложить помолвку. Чтобы подобрать одинаковые шкурки, уйдет уйма времени, и ему придется переловить целую кучу… — Джейн запнулась и с испугом взглянула на меня. — Ты бессовестный негодяй, Марк! — объявила она.

— Послушай теперь меня, Джейн, — серьезно начал я. — Мохнатики охраняются законом. Я подозреваю, что молодой Фипс ставит на них ловушки. Этак, глуша рыбу и ставя ловушки на зверей, он скоро уничтожит природу в округе. И если его поймает миссис Эрншоу…

Миссис Эрншоу является президентом Риверсайдскога Общества защиты наших бессловесных друзей. Сама она далеко не бессловесна, и ей удалось пробить многочисленные постановления в пользу Общества, а некоторых нарушителей Акта о защите и охране природы даже удалось засадить в тюрьму. Миссис Эрншоу не очень популярна. Тем не менее я согласен с ее принципами.

— Мохнатиков полным-полно, — мрачно пробормотала Джейн.

— Это сейчас. Ты когда-нибудь читала о том, что случилось на Земле? Столетия ничем не ограниченной охоты, ловушек, отравленных приманок; города, дороги и сельское хозяйство наступали на природу; никому не было дела до сокращения популяций многих животных, пока не оказалось поздно. Тогда стали убаюкивать совесть, создавая заповедники или пытаясь разводить тигров в зоопарке. Но в заповедниках ничего-не получалось с экологией, а тигры стеснялись размножаться в железобетонных загонах, на виду у публики и все вымерли. Сейчас на Земле сохранился только один вид диких животных.

— Какой?

— Крыса. Она, конечно, под охраной.

— Я сожалею, папочка. Я поговорю с Аланом и отменю заказ.

— Он может купить шубку на звероферме.

— Это дорого, и теперь я вообще не хочу никакой шубки.

— В таком случае, может, тебе следует подцепить Пола Блейка?

— Я еще не настолько отчаялась.

Разговор угас, и я почувствовал, что любое новое мое замечание усугубит ситуацию. К счастью, кое-что нас отвлекло.

— Посмотри! — воскликнула Джейн.

Дорога до самого Мыса шла по гребню; мы находились на огромном скалистом хребте, который справа круто обрывался к Якорной Заводи и к реке. Несколько редких деревьев цеплялись корнями за гранит. На толстой ветке одного из них висел на коротких лапах мохнатик. Он смотрел на нас через плечо коричневыми глазами-пуговицами.

— Они милые, — сказала Джейн. — Я бы не хотела, чтобы они вымерли.

— Беда в том, что они слишком медленно передвигаются и слишком медленно размножаются, — ответил я. — У них не было естественных врагов, пока здесь не появился Человек…

Мой взгляд переключился со зверька на воду.

Колючие деревья окружали Якорную Заводь. Темнело, и вода за нагромождением валунов казалась холодной, угрожающе-глубокой и таинственной. Здесь мы любили гулять с Шейлой; она болтала и размахивала своей желтой сумкой на длинном ремне; при ходьбе сумка хлопала ее по сильным соблазнительным ногам и вечно мешала, когда мы останавливались поцеловаться… И когда мы целовались, я гладил ее шею и пропускал между пальцами длинные шелковые волосы; а она часто дышала и крепко обнимала меня… Ее нашли плавающей лицом вниз в Якорной Заводи, а чудесные длинные волосы потемнели от ила и разошлись у краев чудовищной раны на затылке…

— Марк. Не надо.

— Прости… — Я с трудом отогнал воспоминания. Джейн страдальчески смотрела на меня. — Наверно, нам не стоило приходить сюда.

— Ты до сих пор не веришь в несчастный случай, да?

— Я не понимаю, как это могло случиться. Она никак не могла упасть, во всяком случае, отсюда. С какой стати? Дорога широкая.

— Может быть, оступилась в темноте?

— Что ей было делать здесь в темноте? Если бы только они могли установить… установить время смерти…

Я почувствовал тошноту. Время смерти не сумели установить, потому что она слишком долго пробыла в воде…

Джейн отвернулась с выражением отчаяния на лице. Я почувствовал, что веду себя нечестно по отношению к девушке. Ей ведь было не легче. Несколько лет, с тех пор как их родители утонули, дом вела деловитая и уравновешенная Шейла, и вот Джейн осталась совсем одна.

Вдруг она протянула руку.

— Ты только посмотри!

Мохнатик, проявляя необычную активность, подпрыгивал на ветке, глядя в нашу сторону. Убедившись, что привлек мое внимание, он полез вверх по стволу и исчез в круглом дупле — типичном гнезде мохнатиков. Вскоре он снова появился с какой-то ношей, причем она все время застревала, и он дергал за что-то вроде ремешка, пища от напряжения. Внезапно зверек преодолел препятствие, сполз по стволу и с глухим шлепком приземлился. Не отрывая взгляда от моих глаз, мохнатик начал осторожно приближаться к нам, волоча за собой яркий предмет.

Сумочку Шейлы…

— Боже! — вырвалось у меня.

Я бросился вперед, а мохнатик отступил к дереву и снова забрался на ветку. Я нагнулся, поднял трясущимися руками сумочку и повернулся к Джейн; она смотрела на меня широко открытыми глазами.

— Как это?..

— Не знаю. Здесь происходит что-то странное.

Я посмотрел по сторонам. В сгущавшихся сумерках угрожающе чернели деревья. Их ветви, согнутые западными ветрами, жадно тянулись к нам. Внизу зловеще фосфоресцировала река. В жуткой пасти Якорной Заводи закручивалось мерцающей лентой голубое свечение, напоминая спиральную туманность. Я почувствовал, что меня влечет к этому озеру мерцающего огня… Пролетел «воздушный змей»; тонкая паутинка коснулась моего лица, я вздрогнул и нервно смахнул с себя эти светящиеся нити.

— Мне страшно, Марк, идем отсюда скорее. — Рука Джейн обхватила меня за талию; Джейн дрожала, но глядела на реку как загипнотизированная. — Ты тоже это чувствуешь?

И я вдруг понял, что чувствую не только собственную тревогу. Я ощутил трепет Джейн как свой, холодные белые иглы страха вонзились в мой мозг, и я тоже задрожал. Сердце застучало. Мы смотрели на светящийся сапфировый водоворот, и Джейн тихо плакала у моего уха…

Я с усилием отвел взгляд и схватил Джейн за руку. Мы заковыляли по дороге к поселку. Умом мы понимали, что надо спешить, но ноги точно свинцом налились, и все это время нам казалось, что Якорная Заводь зовет нас остаться и разделить ее ужас…

Кое-как добрались мы до моста, кое-как вскарабкались на гору к моему домику и ввалились в дверь. Мы захлопнули ее за собой, зажгли все лампы и встали, глядя друг на друга и моргая от утешительно яркого света в нормальной знакомой комнате.

Потом Джейн повалилась в кресло, а я занялся поисками стаканов для бренди, пока она сидела, время от времени нервно вздыхая. Потом я тоже сел и постепенно начал ощущать болезненную пульсацию в ноге. Я поудобнее устроил ногу на стуле и ослабил повязку. Джейн потягивала бренди, глядя перед собой отсутствующим взглядом.

Наконец я решился заговорить:

— Джейн?

— Да? — Она вопросительно посмотрела на меня.

— С тобой когда-нибудь случалось такое? Ты, наверно, не раз гуляла там по вечерам.

Эта дорога славилась как место прогулок влюбленных.

— Никогда.

— Скажи, что ты почувствовала сегодня.

Ее лицо побледнело от напряжения.

— Мне было страшно, и я знала, что тебе тоже страшно, и от этого мне становилось еще страшнее. Заводь все время… все время как бы притягивала меня; и мне было не только страшно, но и ужасно грустно. Как будто настал конец света… И в то же время как будто начиналось что-то новое и жуткое. Что-то совершенно неизвестное. Совсем чужое. Словцо вдруг оказалось, что я ничего ни о чем не знаю. Словно я прямо в эти минуты рождалась в незнакомом мире…

Как будто настал конец света… Мне вспомнился наш разговор несколько дней назад. Мы говорили о заходе последней луны, и Джейн сказала, что это напоминает ей конец света… А я подумал, что у нее слишком богатое воображение. Теперь мне так не казалось. Теперь я не знал, могу ли доверять собственному воображению…

Не решаясь продолжить, Джейн вглядывалась в мое лицо.

— Меня ужасно тянуло к Заводи, — наконец призналась она. — Так тянуло, что, будь я одна, скорее всего, я не смогла бы сопротивляться.

— Я тоже это чувствовал.

После долгого молчания она произнесла то, о чем думали мы оба:

— Марк, ты не думаешь, что именно это случилось с Шейлой?

Существо, именуемое человеком разумным, на самом деле не способно контролировать свои мысли. Случайный толчок может дать начало движению, которое неудержимо, подобно неуправляемому железнодорожному составу, помчит тебя к неминуемой катастрофе, и когда она разразится, ландшафт памяти окажется необратимо изуродован крушением идеалов.

Что и произошло со мной, когда после ухода Джейн я вывалил на стол содержимое сумки Шейлы.

Мы попросту забыли об этой сумке. Я бросил ее на пол, как только мы вошли, и Джейн ни разу о ней не вспомнила. Удивительно, что я вообще не потерял ее во время нашего панического бегства от Заводи.

Но вот дверь за Джейн закрылась, и постепенно я осознал, что смотрю на сумку. Она лежала на коврике у двери. Я поднял ее, размышляя, не вернуть ли Джейн, но передумал. Не стоило терзать ее разбором вещей Шейлы. Поэтому я в одиночестве уселся за стол и начал рассматривать эту жалкую отсыревшую кучку; в сознании непрошенно возникло слово «феномены»: мне стало казаться, что Шейла где-то рядом.

Передо мной лежали обычные предметы — губная помада, пудреница, гребешок, всякие использованные билеты, заколки, несколько старых писем, маленький кошелек с мелочью. И туго свернутый комок тонкой одежды.

Я развернул его. Сильно поношенные мужская нейлоновая майка и спортивные трусы…

Это было все равно, что застать любовника в постели жены. Кощунство в священном месте. Напрасно пытался я уговорить себя, что еще ничего не известно; мой разум уже сделал далеко идущие выводы, и я не мог их опровергнуть. Майка и трусы в сумке слишком явно намекали на близкие отношения с их владельцем…

Я лежал в постели, а мысли кружились вокруг бесспорного факта. Я так и видел перед собой всю сцену. Завязка: Шейла и этот мужчина прогуливаются возможно, рука об руку — по тропинке влюбленных. Вот они приходят на удобное место. Он торопливо раздевается; земля влажная, и Шейла кладет его одежду в свою сумку.

Она тоже собирается раздеться, но при виде его наготы вдруг решает подразнить его, смеется и убегает. Далее он устремляется за ней; следует сцена эротического преследования… В воображении я слышал их смех, видел, как они гоняются друг за другом по освещенному луной хребту. Вот он почти нагнал ее. Она увернулась, вскочила на гранитный валун и стоит, насмешливо покачивая сумкой, а он отчаянно пытается дотянуться. Возможно, он схватил ее за лодыжку…

Тут она потеряла равновесие, упала и покатилась по склону, ударяясь о камни. На скалах потом нашли следы крови… Мужчина спустился вниз, нашел ее в воде, увидел рану на голове, перепугался, начал лихорадочно искать сумку, не нашел и прокрался в спящий поселок голым…

В моей теории имелись пробелы, но я устал, пережил сильный шок и был достаточно низок, чтобы поверить в худшее. Перед тем как погрузиться в сон, я вновь и вновь перебирал все те же неумолимые факты.

С какой другой целью Шейла могла прогуливаться по этой дороге ночью?

Чем еще можно объяснить, что у нее в сумке оказалось мужское белье?

Как иначе она могла свалиться с широкой безопасной дороги?

От всего этого мне делалось дурно. Я больше не винил неизвестного мужчину. Я уже не искал убийцу — это был несчастный случай. Я уснул, возненавидев память о Шейле…

Я спал слишком долго и проснулся с неприятным привкусом во рту. Встал, оделся, сварил себе чашку кофе, собрал вещи Шейлы и засунул их обратно в сумку, собираясь отнести ее в полицию. Они, конечно, заинтересуются и возобновят дело.

Потом я засомневался… Мне, пожалуй, не хотелось, чтобы дело возобновили. Не хотелось демонстрировать полиции майку и трусы. Не хотелось признаваться, что эти вещи лежали в сумке Шейлы. Мне была ненавистна перспектива стать объектом всеобщего показного сочувствия и тайного любопытства, когда откроется, что за несколько дней до свадьбы моя девушка встречалась с другим.

Между прочим, Джейн еще не знала, что лежало в сумке. Я мог просто вручить сумку полицейскому Кларку, а вопрос о мужской одежде не поднимать, раз уж я пришел к выводу, что это не убийство. Я сунул майку и трусы в ящик, закрыл сумку и вышел из дому.

Спустившись по склону и завернув за угол, я обнаружил, что на берегу собралась большая толпа. Слышался разговор на повышенных тонах, и я прибавил шагу, подумав, уж не начинается ли тот полномасштабный бунт, который предсказывал Артур Дженкинс. В горле стоял комок. Последние события выбили меня из колеи, и я готов был верить худшему обо всем и обо всех.

Первым меня заметил — и тут же подозвал — Перс Уолтерс. Все головы повернулись в мою сторону, ожесточенный спор прекратился. При всем своем предубеждении против Станции, независимые колонисты иногда прислушиваются к моим советам по вопросам рыбной ловли. Наверно, дело в знании мной моря: они уважают человека, которой знает больше, чем они сами.

В середине толпы, опираясь на свою трость, стоял багровый от гнева Джед Спарк. Я заметил его внука Джима и двух других молодых хулиганов — Тома Минти и Билла Йонга. Джейн тоже стояла там рядом с Аланом Фипсом. Молодой Пол Блейк наблюдал за событиями со снисходительным любопытством. Эрик Фипс являлся центром группы, собравшейся возле большого грузовика, на котором лежали две резиновые лодки и свернутая сеть. Кларк, конечно, отсутствовал. К счастью, не было никого из моих людей со Станции.

— Что случилось, Перс? — спросил я.

Он уставился на мою руку.

— Это сумка Шейлы, — медленно выговорил он. — Я узнал бы ее где угодно.

Всеобщее внимание неожиданно переключилось на сумку. Я подумал: неизвестный мужчина тоже в этой толпе. Я пристально всмотрелся в лица. Они выражали удивление и что-то похожее на страх. Трое юношей — Минти, Спарк и Йонг — смотрели широко открытыми глазами. Суеверный ужас или нездоровый интерес на этих лицах легко можно было принять за выражение вины.

— Я нашел ее вчера вечером, — сказал я. — Ничего интересного там нет, но я решил, что лучше отнести ее в полицию. — Я оставил эту тему и снова спросил: — Что здесь происходит?

Перс встал рядом со мной и начал рассуждать тоном адвоката, защищающего безнадежное дело.

— Я спрашиваю вас, профессор, — произнес он, — разве это справедливо? Разве это честно? Мы не можем пользоваться своими траулерами. Вы их у нас забрали — и правильно, учитывая чрезвычайные обстоятельства, — добавил он поспешно. — Мы платим речной налог, мы платим за лицензию на рыбную ловлю. Мы живем рыбной ловлей, и закон говорит, что ею нельзя заниматься без лицензии. Нам это не нравится — мы считаем реку своей собственностью, — но мы платим. Разве не так, парни?

Общий гул одобрения.

— Так вы согласны, что это несправедливо, профессор?

— Что несправедливо? — я не уловил сути.

Крупный мужчина в грязной рубашке пробился через толпу и встал передо мной, воинственно уперев руки в бока.

— Кажется, вы здесь главный, — начал он, — так что я изложу факты. Тогда вы, может, скажете этим, чтоб убрались с дороги и не мешали нам заниматься делом.

— Это зависит от фактов. — Мне совсем не нравилось положение, в котором я оказался. Этот человек держался уверенно, но независимые колонисты ожидали от меня поддержки.

— Мы приехали сюда из Инчтауна. — (Возглас из толпы: «И можете убираться обратно!») — И мы бы не поехали за пятьдесят миль, если бы не знали точно свои права. Мы проверили. Для того, чем мы займемся, лицензия не нужна.

— А чем вы займетесь? — терпеливо спросил я.

— Протралим реку, чтобы выловить планктон. Планктон здесь густой, как каша. Нам хорошо заплатят на фабрике в Инчтауне. Ведь на планктон не нужна лицензия, обычно с ним невыгодно возиться. Для толстиков лицензия нужна, а для планктона нет.

Он подчеркивал каждый пункт, тыча толстым указательным пальцем мне в грудь. Он был прав.

— Вы своей сетью и толстиков поймаете, — заметил я. — У вас же частая сеть; вы поймаете все, что плавает.

— Толстиков? — Он хохотнул. — Когда в воде столько чернуг? Ни одного шанса… Я вам скажу, что сделаю. За каждого толстика, которого я поймаю, я внесу в церковный фонд пятьдесят аркадов. Справедливо?

Пожертвование на церковь — заведомо выигрышный ход; всякие возражения после этого выглядят неблагородно.

— Вам потребуется много наличности, чтобы заплатить штраф, — слабо возразил я.

— Значит, решено… — Он воспринял мое замечание как согласие. Джордж! Выгружай!

Он пошел к грузовику, не обращая внимания на недовольный ропот.

— Зря вы ему разрешили, профессор, — запротестовал Перс.

— Извини, мы ничего не можем сделать. И вообще, это неважно. Планктон нам не нужен. Забудем об этом.

Я почувствовал, что мои акции упали. Людям казалось, что я должен как-то остановить чужаков.

Через несколько минут показался Кларк, и недовольные мной рыбаки насели на него. Хотя его мнение совпало с моим, это меня не реабилитировало. В их глазах я остался человеком, давшим зеленый свет ловцам планктона.

Как бы то ни было, я вручил Кларку сумку Шейлы, и мы пошли по набережной посмотреть, как пойдут у приезжих дела.

В считанные минуты, пользуясь баллоном со сжатым воздухом, они надули две лодки, побросали в них сети, закрепили на транцах подвесные моторы — и ярко-желтые катера с рычанием поплыли вниз по течению.

— Ну что, — послышался голос рядом со мной, — пока что кризисы удается предотвращать?

— А, доброе утро, Артур. Пришел посмотреть на представление?

Артур Дженкинс отвел меня в сторонку.

— Странное дело, — спокойно заметил он. — Ты обратил внимание, что условия для драки были идеальные? Риверсайдцы считали, что нарушены их права. Чужаки попирали установленную традицию. И все-таки все закончилось мирно.

— Страсти еще могут накалиться, когда они вернутся.

— Возможно… Я изучил сообщения об инцидентах, происшедших в последнее время. Пока что у нас пятнадцать случаев необъяснимых драк.

— Сколько?

Я остановился. Спор с чужаками, а до этого — вещи, обнаруженные в сумке Шейлы, совершенно вытеснили у меня из головы вчерашнюю вечернюю прогулку. Нужно было рассказать о ней Артуру, даже если я окажусь паникером.

Он слушал очень внимательно. Когда я кончил, он в задумчивости пососал трубку.

— Говоришь, голубое свечение, — повторил он медленно. — Водоворот с гипнотическим эффектом. И ощущение страха. Страх… Может ли страх заставить людей нападать друг на друга? В общем-то, не обязательно. Рассмотрим это дело логически.

— Ну, — рискнул предположить я, — светился, очевидно, планктон миллиарды рачков, попавших в водоворот при быстром отливе из Якорной Заводи. Уже стемнело, Заводь была там самым ярким местом. Возможно, мы слишком долго на нее смотрели?

— Этим можно объяснить гипнотический эффект, но не испуг. Ты сказал, что испытывал страх, потому что Джейн чувствовала то же самое, то есть вы, тем самым, попали во власть кумулятивной обратной связи?

— Верно, но еще мы чувствовали что-то… что-то космическое. Как будто перед нами… — Я нервно сглотнул, пытаясь вспомнить вчерашние ощущения, которые при свете дня, на привычном риверсайдском причале выглядели просто дико. — Как будто перед нами формировалась спиральная туманность. Как будто рождалось нечто новое. Что-то совершенно новое… Знаешь, когда мы с Джейн потом обсуждали это, оба признались, что вряд ли смогли бы устоять поодиночке. Мы даже подумали, что Шейла, если она это увидела, могла в результате упасть с обрыва.

— Шейла? Твоя невеста? Я слышал об этом. Трагический случай… — Артур неуклюже попытался выразить сочувствие.

— Но она не могла это видеть, она… Она умерла шесть месяцев назад.

— Кроме того, ты не веришь в несчастный случай, — заметил Артур со сверхъестественной проницательностью. — Прости, мне не следовало это говорить. Интересно, сколько еще людей думают так же, как ты… Ты случайно не обнаружил какую-нибудь улику в сумке, которую нашел вчера вечером? Я видел, какое впечатление это произвело на местных.

— Там не было ничего интересного, — пробормотал я.

Он пристально посмотрел на меня.

— Надеюсь, если там что-то было, ты не станешь прятать это от полиции? Постарайся, чтобы это попало им в руки до того, как узнают все. Ты знаешь, какой болтун этот Кларк. Иначе, если в Риверсайде есть убийца, он поймет, что ты что-то скрыл. И может прийти к тебе…

Неожиданный гул в толпе зрителей на причале избавил меня от необходимости отвечать.

Две надувные лодки натянули между собой сеть и начали траление; они были уже ярдах в пятидесяти ниже по течению. В каждой лодке — два человека. Похоже, у них что-то случилось. Я увидел, как в одной из лодок вскочил человек, опасно закачавшись; до пас долетели отчаянные крики. Второй катер отцепил сеть и изменил курс, спеша на помощь. Желтая ткань первой лодки быстро опадала, теряя воздух. Команда перепрыгнула во вторую, и та осела от перегрузки. Мотор взвыл, и лодка повернула к причалу. Я заметил, как воду разрезал плавник чернуги…

На борту начался переполох. Между лодкой и причалом появились чернуги, целая стая; они не пропускали лодку к берегу. Рыбаки в растерянности показывали рулевому на причал, но рулевой смотрел не на него, а на рыб и держался от них подальше. Он знал, что как только надувная лодка въедет в стаю, чернуги разорвут тонкую ткань в клочья…

Катер как раз поравнялся с нами. Он быстро шел в сторону моста, а чернуги, не отставая, двигались по бокам. Рулевой наконец понял, что не сможет обогнать их, резко отвел рукоятку и на полной скорости направился к причалу…

Все произошло очень быстро. Чернуги стали прыгать в лодку; рыбаки вскочили, отбиваясь от них. Рыбы повисли на желтых бортах, вгрызаясь в ткань. Люди закричали; лодка потеряла управление и закружилась, погружаясь; когда вода залила карбюратор, мотор чихнул и заглох. Они были всего в пятнадцати ярдах от причала, по мы ничем не могли помочь…

Позже Артур напросился ко мне в гости.

— Это дело надо обмозговать вместе, — сказал он. — Я следил за чернугами. По-моему, они… они были организованы.

Домик у меня двухэтажный, с куполом, как и все дома Опытной Станции. Я постарался создать в нем уют: стены внутри облицованы деревянными панелями, столы и стулья местного производства расставлены по комнате в приятном, на мой взгляд, беспорядке. Одну стену занимает большая книжная полка, но на небольших столах тут и там тоже лежат книги и журналы. Приятно, когда все под рукой; например, входя в дом, я снимаю ботинки, что позволяет реже пылесосить толстый ковер — и всегда знаю, где их найти, когда снова нужно выйти на улицу.

Но только если здесь нет Джейн! Джейн сравнивает мой дом с хлевом и обычно первые десять минут своего визита тратит на то, чтобы упрятать в шкаф вещи первой необходимости. Она говорит, что не знает, что бы я делал, если бы она не убирала за мной. Я знаю, что бы я делал. Например, сразу находил бы свои ботинки, вместо того чтобы охотиться за ускользающими вещами в забитом старой одеждой и сломанными механизмами шкафу, где в меня то и дело впиваются рыболовные крючки.

Я впервые принимал Артура у себя. Открыв дверь, пригласил его войти, с некоторой гордостью наблюдая, как он знакомится с обстановкой.

— Удобное у тебя жилье, Марк, — признал он, сел без приглашения (верный признак того, что он почувствовал себя как дома) и начал набивать трубку. — Видно, что здесь не хозяйничали женские руки.

— Пока, — многозначительно сказал я. — Но я думаю, Джейн присоединится к нам, как только избавится от своего приятеля. Она видела, как мы вместе уходили из «Клуба», и не захочет ничего пропустить.

— Хорошо. — Его голос невнятно доносился из клубов ароматного дыма. — С пей я тоже хотел поговорить. И потом, если ты уже поправился, я хочу прогуляться с вами обоими к Якорной Заводи.

После страшного происшествия у причала мы с ним успокаивали нервы в «Клубе» несколькими порциями целительных напитков, и я решил, что сейчас было бы неплохо добавить. Не успел я наполнить стаканы, как распахнулась дверь и ворвалась запыхавшаяся Джейн. Я представил ее Артуру — они не встречались прежде из-за его нелюдимого характера, — и она тут же принялась расспрашивать его о чернугах. Должно быть, трубка придавала психиатру вид знающего человека.

— Есть у меня одна идея, — подтвердил он. — Пока что это чистая теория; может быть, нам удастся узнать больше, когда мы сходим к Заводи. Но сначала расскажи, Марк, что тебе известно о жизненном цикле планктона? Помнится, на лекции ты говорил довольно странные вещи.

— Ну, в общем, ничего нового я за это время не узнал. Я наблюдал за рачками в лабораторных аквариумах, но никогда не видел, чтобы они размножались. Они не похожи на земной планктон, описанный в литературе. Начнем с того, что они стойки к болезням и изменениям в окружающей среде и очень долго живут. По-моему, они погибают только при несчастных случаях или если их поедают рыбы. Далее, они все принадлежат к одному и тому же виду: каждый рачок длиной миллиметра три и похож на крошечную креветку. Или, может быть, на омара, — поправился я, — потому что у них есть миниатюрные челюсти. Наконец, они не растут. Вот омары, которых мы ловим в море возле Дельты, действительно аналогичны земным омарам. Правда, их молодь поначалу напоминает с виду планктон, но на этом сходство кончается. Молодые омары быстро растут, и они чувствительны к резким изменениям температуры воды.

— Значит, эти рачки — живучие твари?

— Не то слово — живучие. Они бессмертны.

Артур выбил свою трубку и внимательно исследовал ее.

— Что ты скажешь, Марк, — медленно проговорил он, — если я предположу, что продолжительность их жизни составляет пятьдесят два года?

— Пятьдесят два года? — Я посмотрел на него с изумлением. — Нет, это чересчур. Конечно, я сам сейчас сказал, что они бессмертны, но я имел в виду, что они живут очень долго для своих размеров. Столь маленькие существа не могут жить пятьдесят два года.

— Некоторые бактерии живут.

— Бактерии образуют споры. А рачки — животные, следовательно, у них соответствующий обмен веществ.

— Ты же говорил, что в их обмене веществ есть нечто странное.

— Ну, не до такой степени… — Я задумался. В каком-то смысле я находился в том же положении, что и Артур: применял земные подходы, пока их не опровергала жизнь. Других у нас не было, и в колледже нас учили только земным подходам. Так что именно на нас и ложилась задача пересматривать эти подходы до тех пор, пока мы не получим полную картину аркадийской биологии…

— Представим себе эволюцию планктона, — продолжил Артур. — Никто не знает, с чего все началось, но представим себе, что каким-то образом возникла необычайно выносливая разновидность рачков. Они всю жизнь дрейфуют по океанам — выживая при крайних температурах, — и их постепенно поедают толстики и другие рыбы. Чтобы вид продолжался, они должны размножаться. И по какой-то причине идеальные условия для размножения возникают только раз в пятьдесят два года до время больших приливов.

Они плывут размножаться в илистые дельты. Может быть, им нужен особый вид ила, до которого они могут добраться только при отливах; или, скажем, используется какой-то вид фотосинтеза, который зависит от фильтрующего эффекта взвешенных в воде частиц. А может быть, это комбинация и того, и другого — я не знаю; Это твоя область, не моя. Как бы то ни было, во время больших приливов они приходят в дельты для размножения.

Это редкое размножение жизненно важно; если оно хоть раз закончится неудачей, вид вымрет. О том, чтобы прожить еще пятьдесят два года и сделать вторую попытку, не может быть и речи. Море и небо полны хищников, и я не сомневаюсь, что уровень рождаемости, если можно так сказать, допускает лишь определенное число смертей за одно поколение.

Значит, во время размножения рачки должны находиться под защитой. Кто-то должен днем и ночью оберегать их. И найдется ли сторож лучше свирепой чернуги, убийцы всего живого в аркадийских морях, не питающейся, однако, планктоном?.. Так возникла связь. Не знаю, может быть, она симбиотическая и планктон тоже оказывает услуги, о которых я даже не догадываюсь. Во всяком случае, чернуги действительно несут охрану и, как мы убедились сегодня утром, весьма ревностно…

В моем стакане ничего не осталось; я встал, чтобы налить еще.

— Замечательная теория, Артур, — признал я. — Тебе, наверно, следовало занять мое место. Возможно, ты и прав. Скопление чернуг твоя теория бесспорно объясняет.

— А как вы объясните то, что случилось, когда мы с Марком смотрели на Заводь? — спросила Джейн.

Артур был готов к этому вопросу.

— Мы не знаем, как рачки управляют чернугами — разумеется, если предположить, что моя теория верна. Но предположим, что сигнал передается телепатически, наподобие импульсов страха, от которых голуби, например, мгновенно разлетаются при виде поднятого ружья. Возможно, вчера вечером вы как раз перехватили такой сигнал вместо чернуг… Каким-то образом вы оказались настроенными на него, и он подействовал.

— Теперь мы попадаем в твою область, — прокомментировал я. — Можешь ли ты связать этот эффект с вспышками насилия?

— Не исключено… Я полагаю, что неожиданный иррациональный страх способен спровоцировать агрессию.

— Нет, Артур, это не подходит, — заявила Джейн. — И потом, вы упустили еще одно обстоятельство. Почему на этот эффект реагируют только люди? По-вашему получается, что аркоровы тоже должны переполошиться и разбежаться по все стороны, а ведь никто ни о чем подобном не рассказывал. Да и вообще страх — не единственное, что мы испытали.

— Ощущение смерти, конца, ощущение зарождения — все вместе.

Артур откинулся назад, довольно попыхивая трубкой. Я смотрел на него с удивлением. Он успокоился подобно доктору, правоту которого подтвердило вскрытие. Смерть пациента-ничего не значила. Четыре человека погибли в реке совсем недавно…

Джейн была мрачна; она тяжело переживала ужасное происшествие у причала. Да и я, наверное, чувствовал себя не лучше, несмотря на выпивку. Мир перевернулся; наша Дельта, наш старый испытанный друг, неотъемлемая часть жизни поселка, вдруг превратилась в пучину, кишащую хищниками. Пока мы спускались по склону к мосту, вокруг небольшими группами, тихо разговаривая и поглядывая на воду, собирались люди.

Я поговорил с Эриком Фипсом. Оказывается, десять минут назад приезжала «скорая помощь», чтобы забрать тела, но уехала пустая. Отлив унес остатки кровавой трагедии. Самоотверженная попытка Перса Уолтерса собрать команду на весельный баркас провалилась; люди не хотели рисковать, и я не мог осуждать их. Они не видели смысла рисковать жизнями из-за чьих-то костей. Будь ловцы планктона риверсайдскими старожилами, кто-нибудь еще мог бы согласиться, да и то вряд ли. Колонисты были напуганы…

Мы вышли на дорогу к Якорной Заводи. Артур шагал впереди в своих тяжелых туристских ботинках. Мы с Джейн следовали в кильватере, окутанные клубами дыма от его трубки. Дойдя до гранитного разлома, мы спустились к темной воде. Был отлив. Оставалась пара часов дневного света; свечения еще не было видно, и Заводь на первый взгляд казалась пустой, черной и мертвой. Пока мы стояли среди валунов, Джейн взяла меняла руку, и я ободряюще сжал ее пальцы, хотя, должен признаться, тревожился ничуть не меньше ее…

Артур выбил трубку о камень и решительно засунул ее в карман куртки, готовясь к серьезному делу. Он взобрался на небольшой уступ, перепрыгнул на островок из валунов, примерно в ярде от берега, и нагнулся, вглядываясь в глубины Заводи. Густые каштановые волосы упали ему на глаза. Он смотрел пристально, будто пытался усилием воли заставить темную воду открыть свои тайны. Потом он опустил пальцы в воду и осторожно помешал ее. Вдруг его глаза расширились от удивления.

Он вскочил.

— Ну-ка, посмотри на это, — повелительно бросил он.

Я оставил Джейн и перебрался к Артуру.

— Внизу. В глубине. Видишь? Нагнись. Что ты об этом думаешь?

Сначала я не видел ничего. Заводь в этом месте была глубокой, и косые лучи солнца мешали смотреть. Я передвинулся так, чтобы смотреть сквозь собственную тень, уловил какое-то движение и напряг зрение. Я не сразу понял, на какой глубине находился объект. Наконец я увидел его отчетливо.

Он был круглый, размером приблизительно с футбольный мяч и фосфоресцировал в черной воде.

— Что ты видишь? — спросил Артур шепотом, как будто странный шар мог нас подслушать.

— Трудно сказать. Я никогда не видел ничего подобного. Нужно посмотреть поближе.

Меня трясло; вначале я принял этот предмет за лицо… Не в пример мне Артур повел себя уверенно.

— Джейн, дайте нам какую-нибудь палку, — попросил он. — Мы его немножко потормошим.

Джейн осмотрелась, нашла длинную ветку, оставленную отливом, и перебросила ее нам. Я перехватил ее тревожный взгляд. У Артура не было нашего опыта, а мы чувствовали, что здесь нужно поостеречься…

Он нагнулся и, сосредоточенно хмурясь, начал опускать ветку в воду. Я увидел, как преломленная палка приблизилась к светящемуся шару, несколько раз осторожно ткнулась рядом, а потом проскользнула под него и начала поднимать…

Вдруг Артур с криком отшатнулся. Выронив палку, он прижал руки к вискам и зашатался, балансируя на краю глубокой воды. Я схватил его за плечи и повалился вместе с ним на острые камни. Его сотрясала крупная дрожь. Я заметил, что его правая нога лихорадочно дергается, сбрасывая в воду поток камешков.

Я беспомощно сидел и держал его, пока приступ не прошел. Наконец Артур успокоился, открыл глаза и встряхнул головой. Его тело все еще вздрагивало из-за дергающегося колена; он с ужасом посмотрел на свою ногу и сжал колено руками. Вскоре нога успокоилась. Артур шумно вздохнул и передернул плечами. За неимением лучшего, я предложил ему сигарету, и он с благодарностью затянулся.

— Боже… — пробормотал он наконец. — Это было ужасно… Мне показалось, что я схожу с ума…

— Что произошло? — послышался с берега встревоженный голос Джейн.

— Не знаю… Мне показалось… Мне показалось, что я получил от шара какое-то предупреждение. Он как током меня ударил. В голову и в правое колено, словно на нерв подали напряжение… — Он замолчал. Лицо его было бледно. — Интересно… — начал он медленно.

И тут Джейн закричала.

Я и так издергался, а из-за этого крика как безумный вскочил на ноги, озираясь с бьющимся сердцем. Я проследил, куда она смотрела.

Шар всплыл. Он лежал перед нами, покачиваясь на мелких волнах Заводи, медленно вращаясь вместе с течением. Я глядел на него остолбенев. От шара исходила непонятная угроза, и весь он был какой-то непристойный, плотский, порочный. Мне казалось, что он следит за мной…

— Оно живое, — прошептал Артур.

Он сидел, обхватив руками большой камень, словно боялся утратить связь с реальностью.

Я заставил себя переползти на край валуна и, лежа на животе, свесился над водой. Сзади Артур издал какой-то странный сдавленный звук, будто заскулило умирающее животное.

Шар плавал в нескольких дюймах от моего лица, и я мог различить слабый запах, напоминавший запах гниющей рыбы. Течение приблизило шар ко мне, и я отпрянул, но успел увидеть достаточно.

По всей его поверхности мельтешили тесно слепившиеся рачки. Поверхность эта ползала у меня на глазах, мокро блестя в последних лучах солнца… Планктон, собравшийся в плотный шар. Со всего океана они приплывали в нашу и в другие дельты, чтобы соединиться и умереть, а умирая, возродиться в количестве, в миллионы раз большем, и вновь выйти в море, и странствовать пятьдесят два года, пока выжившие не пробьются обратно в дельты при высоких приливах и не возобновят цикл…

Пока я смотрел, от шара отделилось слабое сияние. Оно отплыло струйкой, закручиваясь в спираль, — молодой планктон отправлялся в путешествие к морю. Шар снова стал погружаться, и скрылся в глубине, оставив несколько крошечных пузырьков, плававших посреди черного пятна на месте рождения.

Я повернулся к Артуру. Он сидел на камнях с непроницаемым видом, глядя на то место, где плавал шар.

— Ты был прав, — сказал я. — Вот так они, оказывается, размножаются. Неудивительно, что я не видел этого раньше. Неудивительно, что мне не удавалось раскрыть их жизненный цикл. Такое и в голову не могло прийти.

Неожиданно я с энтузиазмом начал думать о статье, которую напишу…

— Ты кое-что забыл, — сказал Артур. Взгляд его был загадочен. — Это не просто комок размножающегося планктона. Это не просто колыбель. Это еще… Это еще и Разум…

— Разум, — говорил Артур, — появился в результате эволюции для защиты рачков в репродуктивный период при помощи стражей-чернуг. Я уверен, что и нынешние вспышки немотивированного насилия в поселке, и бунты пятьдесят два года назад объясняются его влиянием. Пока непонятно, как именно это происходит, но мы обязательно выясним.

Аркадийское солнце только что скрылось за холмами; глубокое русло оказалось уже в тени, и только на вершине хребта розовые верхушки деревьев напоминали нам, что до захода еще час.

Артур постепенно пришел в себя. Джейн предложила вернуться в «Клуб» и восстановить силы, но Артур хотел сначала провести несколько опытов. Я предупредил его, что, судя по всему, воздействие Заводи в сумерках усиливается, но он в ответ только самоуверенно пожал плечами.

— Всего парочка экспериментов, — сказал он, — пока светло. У нас еще целый час. В случае чего мы всегда можем убраться отсюда.

Итак, мы сели на камни, и Артур с сосредоточенным видом стал думать о треугольниках и других геометрических фигурах, а мы с Джейн праздно наблюдали за ним. Никто не согласился с его теорией о том, что Разум в Якорной Заводи — настоящий телепат.

— Ты подходишь к этому неправильно, — сказал я наконец, когда он вытер лоб, собираясь с силами, чтобы заняться цветом. — Ты снова применяешь земные подходы.

— Телепатия, — возразил он, — никогда не встречалась на Земле.

— Я не о том. Эта тварь в Заводи никогда не встречала геометрические фигуры, математические формулы и цвета. Она неопытна, невежественна и слепа. И способности, которые она проявила, нельзя назвать телепатическими в обычном смысле слова. Она делает кое-что другое… — Я поколебался, затем решился: — Дайте попробовать мне. Последняя попытка, а потом пойдем домой. У меня есть идея. Если я окажусь прав, ты удовлетворишься на сегодня?

Артур кивнул и набил трубку — как мне показалось, с облегчением.

— Вот что, Джейн, — начал я, — я хочу, чтобы ты о чем-нибудь сосредоточенно подумала. О чем-нибудь неприятном, ужасном. Смотри на Заводь, но думай для меня. О чем-нибудь страшном…

Я попытался открыть свой разум, представил себе школьную доску, на которой должны появиться слова. Я сосредоточился, но слова не появлялись. Я стоял и вглядывался в Заводь.

Быстро темнело, и в водовороте стали мелькать сполохи, подобные голубым звездам. Там, в глубине, вслепую тыкался подвешенный в пустоте Разум новорожденное сознание, у которого в течение отпущенного ему месяца не будет другой точки отсчета, кроме инстинкта самосохранения. Разум, пытавшийся познать окружающий мир.

Мне пришло в голову, что когда-то в прошлом подобный Разум мог успеть что-то понять, но планктон уплыл, предназначение было выполнено, и ему пришлось умереть никем не понятым, как и всегда… Разум младенца, разум идиота, способный лишь бить в испуге наугад… Вихревая туманность слепого сознания, которая вращается, вращается…

— Марк!

Неожиданно возник образ меня самого, очень медленно падающего в темную воду — образ, появившийся не на увиденной школьной доске, а внутри самого мозга, словно часть моего черепа превратилась в трехмерный телевизор…

Артур ухватил меня за локоть.

— Спокойно, — сказал он. — Ты Чуть не упал. Сядь. Попробуй еще раз.

Я поморгал и взглянул на них. Джейн смотрела на меня с тревогой.

— Получилось, — медленно произнес я, едва веря собственным словам. — Я кое-что уловил. Я увидел себя, падающего в Якорную Заводь, то ли твоими глазами, то ли глазами Джейн.

Артур пристально посмотрел на меня.

— Ты уверен? А ты не думаешь, что у тебя просто закружилась на минуту голова и ты увидел проекцию собственного страха, когда потерял равновесие?

— Нет… Я увидел себя с расстояния в два ярда. Слева от меня…

— В таком случае это Джейн. — Он возбужденно пососал трубку. — Это очень интересно… Очевидно, у тебя что-то получается, Марк. Скажи, как ты это объясняешь?

— Мне кажется, — начал я медленно, — что у Разума не может быть интеллекта в нашем понимании — по крайней мере пока, потому что у пего еще не было случая чему-нибудь научиться. Это мыслящий на уровне инстинктов организм с некоторыми телепатическими способностями. Способности проявляются случайно, ненаправленно и, на настоящей стадии развития Разума, только в форме… в форме посредничества.

Артур заинтересовался.

— Ты хочешь сказать, что он работает как ретрансляционная станция? Принимает и передает мысли, не понимая, что они означают?

— По-моему, так. Причем передаются только бурные, непроизвольные мысли, потому что Разум настроен на работу с хищниками. Самые яркие мысли — это те, которые приходят внезапно, заглушая все остальное. Так что из опытов ничего не выйдет, во всяком случае, пока. Кто знает, какую силу эта тварь наберет в будущем…

Передо мной снова возникло пугающее видение Риверсайда, охваченного пожаром бунта…

— Мы должны предупредить людей, — сказал Артур. — Я сообщу Совету… Но что они смогут сделать? Бесполезно посылать войска для поддержания мира, поскольку они также подпадут под действие Разума. — Он минуту подумал. Интересно… — пробормотал он. — Вы не возражаете против еще одного эксперимента?

Холмы уже почернели, колючие деревья застыли на фоне неба.

— Мы же договорились, что пойдем домой, — напомнил я. — Не стоит пока слишком усердствовать.

— Не стоит, — согласился Артур. — Но эксперимент может дать решение проблемы. Мы знаем, что эта тварь способна передавать сильные мысли. Но из чего следует, что мысли должны быть неприятными?

Мне вспомнился полузабытый эпизод… Артур пристально посмотрел на меня. Он умел видеть людей насквозь, его этому обучали. Мне это совсем не нравилось…

— Давайте вернемся, — предложил я.

— Подожди. Это важно. Поверь мне. Джейн?

Она взглянула на Артура; ее лицо побледнело в сумерках.

— Да?

Она не знала, как отказаться. Ей хотелось вернуться в безопасный поселок.

— Я хочу, чтобы вы напряженно подумали. Сосредоточьтесь. Я буду называть предметы, как в старом тесте на ассоциации. Но я не хочу, чтобы вы отвечали. Представьте себе, как выглядят эти предметы. Пусть слово превращается в картинку. Не пытайтесь сопротивляться этому. Мне нужно не только видение, но и эмоция; поэтому, если я скажу, например, «паук», думайте о нем, не сдерживаясь. О большом, волосатом. Пусть вас охватит ужас…

«О Боже, — подумал я. — Джейн…»

— Давайте вернемся в поселок, — повторил я. — Займемся этим завтра.

— Нет. Вы готовы, Джейн? Хорошо. Чернуга!

И появилось яркое видение… Люди падали в воду, я чуть ли не слышал их крики…

— Пиво!

Ничего. Или что-то мелькнуло?.. Нет. Артур вглядывался в мое лицо. Я помотал головой. Сам он оказался не очень чувствительным. Мне показалось, что я скоро этому обрадуюсь…

— Мохнатик!

Ничего. Совсем ничего.

— Хоринда! — Я увидел ее, желтую ядовитую змею со срединных равнин. Извивающуюся, ленивую.

Артур произнес спокойно и решительно:

— Любовь!

Джейн попыталась сдержаться, и у нее вырвался негромкий возглас отчаяния, когда невольно выскользнул полусформировавшийся образ… Я услышал всхлип. Она отвернулась и начала яростно карабкаться по скалам. Она убегала от нас, от Разума и людей, готовых обнажить ее самые личные, интимные чувства…

С криком: «Джейн!» — я кинулся за ней, но Артур удержал меня. Джейн, не обращая на нас внимания, карабкалась вверх…

— Ты негодяй, — холодно бросил я.

— По необходимости, — ответил Артур. — И Джейн не нужно ни в чем себя винить; она ведь не сделала ничего плохого, верно? Ты что-нибудь уловил?

Я не ответил. Этого удовольствия я ему не доставил.

Джейн не присутствовала на совете у меня дома. Я решил, что ей нужно время, чтобы оправиться от обиды, прежде чем снова заговорить со мной. Артур сел, благодушно закурив. Он был доволен собой — хотя проблема еще не решена, ему по крайней мере удалось наметить путь. У нас уже сложилась теория относительно прошлых бунтов. Теперь предстояло решить, как предотвратить их повторение.

— Должен тебе заметить, — говорил он, — что обычный человек совершенно не следит за своими мыслями. Ему бывает приятно помечтать о том, как он даст в челюсть своему недругу. Стоит нам покопаться в себе, и окажется, что у каждого есть свои антипатии. Есть знакомые, из которых мы были бы рады вышибить дух, хотя им в лицо никогда этого не скажем…

Даже у такого мягкого человека, как Джон из вашего «Клуба». Помнишь, ты рассказывал, как он отзывался об Уилле Джексоне? Так вот, они уходили вместе; Уилл был последним посетителем, и Джон терпел его разговоры до закрытия. Наконец он запер свое заведение и пошел следом за Уиллом.

Возможно, Уилл продолжал трепаться, ошиваясь около двери — он не способен понять, что не всем приятно выслушивать бесконечные описания его сексуальных переживаний. Джон начал злиться. Мимо прошла какая-нибудь девушка, которую Джон втайне обожал — все мы люди. Уилл начал нести похабную околесицу.

Наверно, Джон в этот момент уловил образ из разума Уилла, не поняв этого… Джон излучил чувство резкой антипатии, которое, должно быть, обрушилось на Уилла, как кувалда. Разъяренный Уилл ударил. Негодование Джона возросло и передалось Уиллу в полную силу. Уилл продолжал молотить несчастного, а когда тот упал — бить ногами.

Впоследствии Уилл не мог толком понять, за что он ударил Джона: то ли Джон что-то сказал, то ли ударил первым, то ли еще что-нибудь. Ему не пришло в голову, что он прочитал мысли Джона… И, несомненно, он к тому же был здорово пьян.

Опасная штука эта обратная связь. Ты не любишь кого-нибудь, и внезапно он это чувствует. Тогда его антипатия возвращается к тебе, с усилением — и пошло-поехало. Стоит этой вражде возникнуть, как она начинает разрастаться во все стороны, увеличиваясь в амплитуде, пока не доходит до драки. Обратная связь за счет Передающего Эффекта.

— Счастье, что тот торговец, дезодорантами так быстро убежал, — заметил я.

— Ты мог стать убийцей, — подтвердил Артур. — Из твоих слов следует, что он против тебя едва ли выстоял бы. К счастью, коммивояжер оказался трусом и, уловив агрессивность твоих эмоций, сбежал. К счастью для вас обоих.

— Беда в том, что мы привыкли к злобе, — задумчиво продолжил он. Эффект может и не создавать проблем, если люди хорошо уживаются. Чувство братства и любви усилилось бы — ведь Эффект работает в обе стороны. Разум передает любую сильную эмоцию… — Артур пристально посмотрел на меня. Я почувствовал себя голым. — Она красивая девушка, — добавил он, и я подивился, что психиатр может оказаться таким бестактным.

— Ладно, — резко оборвал я его. — Он работает в обе стороны. А этот частный аспект оставим, хорошо?

— Я только хотел удостовериться, — сказал он примирительно. — Это, знаешь ли, важно.

— Знаю.

— Хорошо. В таком случае, что же нам теперь делать? К счастью. Передающий Эффект действует не все время, хотя я предполагаю, что ближайшие две недели по мере развития Разума он будет усиливаться. Сейчас, похоже, мы можем ставить опыты только в непосредственной близости от Разума. В поселок Эффект прорывается лишь изредка, как радиосигнал далекой станции.

— Почему бы нам просто не бросить в воду гранату?

Он посмотрел на меня как на сумасшедшего.

— И уничтожить такую возможность? Возможность изучить абсолютно свежий Разум, начавшийся с нуля? Боже мой, Марк, я думал, что ты считаешь себя ученым!

— Я беспокоюсь из-за поселка. Я здесь живу и всех знаю здесь.

— Лучше эвакуировать поселок, чем убить Разум. И потом, ты упускаешь важный момент. Ты предположил, что в Дельте только один Разум, а я в этом сомневаюсь. И в этой Дельте он наверняка не один, а вдоль всего побережья их сотни и тысячи. Нельзя убить всех. Нет! Мы должны найти другой подход.

Мне стало стыдно за свое предложение. Я испытывал смутную антипатию к Артуру Дженкинсу — возможно, я не сумел простить ему разоблачение чувств Джейн… Но было в нем что-то неприятное — я не мог определить, что именно.

Однако он был прав, отвергнув мою идею убийства Разума. Это привело бы — если бы было проделано с необходимым размахом — к уничтожению планктона в море. Потом исчезли бы толстики, и экономике прибрежных районов был бы нанесен удар, не говоря уже о потере ценного пищевого запаса… Но меня все-таки беспокоил подход Артура.

— Прежде всего нужно предупредить людей, — говорил он. — Придется созвать собрание поселка и все объяснить. Параллельно я отошлю в Совет полный отчет, чтобы они смогли провести работу по всему побережью. Если люди будут настороже, если они поймут, что должны контролировать свои эмоции, а иначе могут вызвать скандал или что похуже — риск уменьшится. Сто четыре года назад прибрежных поселков практически не было. Пятьдесят два года назад они оказались совершенно не готовы. Сейчас мы расскажем людям, чего ожидать. Они вольны, если захотят, покинуть побережье на несколько недель.

— В то же время мы проведем серию опытов, чтобы попробовать найти оптимальное решение.

— Да. Нам придется вместе поработать над этим…

Артур подошел к окну. Я встал рядом с ним, и мы посмотрели на поселок. Приветливо светились окна. Трудно было представить себе, что в каждом домике живут люди, которые не по своей вине, если не считать обычных человеческих слабостей, могут в ближайшие несколько дней стать грабителями, бунтовщиками и убийцами…

— Посмотри!

Артур поднял руку. На западе, поднимаясь над темной линией холмов, выплывала в ночное небо первая из аркадийских лун, огромный Далет.

Мы стояли и смотрели. Меня одолевали мрачные предчувствия. Артур переступил с ноги на ногу. Кажется, он хотел что-то сказать, но промолчал.

И вдруг я понял. Внезапно, будто кто-то подсказал мне, будто тихий шепот прозвучал у меня в ушах.

Артур Дженкинс втайне был гомосексуален. Поза самоуверенного курильщика трубки служила для отвода глаз. Он не был настоящим мужчиной. Я ненавижу таких. Эти гнилые извращенцы отвратительны, у меня от них мурашки по коже. Меня тошнит от одного их присутствия. Таких надо бить! Я сжал кулаки. Господи, если Артур…

— Спокойно, — послышался рядом его низкий голос. — Не горячись, Марк. Недавно я сказал, что все мы люди. Мы все разные. Я не могу себя изменить, — добавил он тихо, — как и ты. Не вини меня. Вини, если хочешь, человеческую природу. Вини Разум, который нас разоблачает. Но над этой проблемой нам предстоит работать вместе. Ты понимаешь, что я хочу сказать?

— Ты прав, — сказал я после долгой паузы. — Завтра мы должны предупредить поселок…

Собрание мы решили назначить на два часа дня, чтобы не оставлять много времени для тревожных предположений. Объявление, призванное обеспечить полную явку, пришлось составить в сильных выражениях, и наш фургон с мегафоном отправился курсировать по улицам, извещая прохожих, что будет обсуждаться «вопрос жизненной важности для всех и каждого».

Пока я это все организовывал, Артур провел несколько часов у видеофона, сметая одно за другим препятствия, пока наконец не добился, чтобы его соединили непосредственно с тем министром в Совете, который занимался внутренними делами. Таким образом, Артуру удалось сообщить правительству о происшествиях в Риверсайде и о Разуме.

Криво улыбаясь, он сказал мне, Что министр пообещал немедленно рассмотреть вопрос. Другими словами, добавил он от себя, они сформируют комитет, который после подобающего периода беременности разродится подкомитетами. Возможно, даже создадут комиссию по установлению фактов.

В одном можно не сомневаться: они ни за что не успеют построить на материке лагеря для беженцев. Риверсайду и другим прибрежным поселкам, равно как и прибрежным городам, придется перетерпеть все на месте.

Артур связался также с учеными, живущими на побережье, и рассказал им о полученных результатах; они пообещали начать работу в том же направлении и перезвонить, если возникнут новые идеи.

Лично я в то время не верил ни в какие новые идеи и считал, что нам остается надеяться только на здравый смысл людей, хотя и на него особо полагаться тоже не стоило. Впереди нас ожидали весьма напряженные дни, и у значительной части населения нервы могли не выдержать…

По дороге к Куполу отдыха вместе с нами шли группы людей, и я подумал, что явка будет хорошей. Интересно, о чем они уже успели узнать и о чем догадаться?

В последние дни я наслушался в «Клубе» разных диких теорий. Общим в них был приезд Артура и его группы. Все уже знали, что их работа связана с феноменом приливов, и теперь жители связывали с учеными вспышки немотивированного насилия и злобы. Такая нелогичность характерна для малоинформированных людей.

А поскольку все знали, что я общаюсь с Артуром, то могли обвинить и меня, а то и всю Станцию: дескать, какой-нибудь из наших экспериментов вышел из-под контроля… Настало время объясниться начистоту.

— Эй!

Я услышал крик и обернулся. За нами пылила веселая троица — Минти, Спарк и Йонг. Они напомнили мне шакалов, но я поспешно подавил эту мысль.

— Эй ты! Нет, ты!

Они показывали на Артура. На всякий случай я прибавил шагу. В их поведении было что-то угрожающее, хотя их мысли не читались.

Мы подошли к Куполу и начали пробираться через толпу, собравшуюся у дверей.

Позади послышался голос Йонга:

— Убирайся домой, шпион!

Мне стало не по себе от враждебности, которую я ощущал вокруг. Мы с Артуром подошли к трибуне в дальнем конце зала. Мне хотелось как можно скорее открыть собрание, пока не начались новые хулиганские выкрики. Я знал этих людей; по большей части они мне нравились, но я думал, что в случае беспорядков их не отличить от любой толпы, нашедшей удобного козла отпущения…

Места заполнились, сзади стояли опоздавшие. Слышался гул голосов. Я с волнением вглядывался в лица и радовался, что не чувствуется явной враждебности — только мрачное настороженное ожидание. Что ж, это в порядке вещей. Чрезвычайные собрания созываются не для приятных сообщений. Народ готовился к худшему. Показательно, что работники Опытной Станции сидели отдельно от независимых колонистов…

На возвышении стоял длинный стол и шесть стульев. Мы с Артуром сели, присоединясь к Дону Маккейбу и другим членам группы — Филу Хорсли и Элу Пендлбери. Председательствовал, как всегда, его преподобие Эммануэль Лайонел Борд, наш духовный пастырь, который, боюсь, оказался в некотором, род с шаткой опорой.

Мы никого не просили вести собрание; я просто сообщил Борду, для чего нам нужен Купол. Но Борд, очевидно, счел своим долгом не пускать собрание на самотек. Священники вообще полагают себя вправе находиться в центре всех местных дел. Я заметил, какой кислый взгляд бросил на него Артур, когда его преподобие постучал молоточком, призывая к порядку.

Затем он встал, и собрание неохотно затихло. Борд представил группу. При каждом имени, кроме моего, он поворачивался к называемому пущ и свистящим театральным шепотом осведомлялся, правильно ли он запомнил. Полное незнание предмета не помешало Борду произнести целую речь состоявшую, по большей части из домыслов. Он был в полном облачении по-моему, он его вообще не снимал. Я, например, просто не мог представить себе его преподобие голым в ванне. Его тощая шея вырастала из черного одеяния, неся маленькую сморщенную голову, а пронзительные глазки хищно посматривали на слушателей. Он напоминал земного кондора.

Пока Борд говорил о необходимости объединиться и уверял, что с Божьей помощью мы преодолеем все испытания, я разглядывал публику.

Джейн и Алан Фипс о чем-то шептались. В какой-то момент Джейн подняла глаза, увидела, что я смотрю на нее, и торопливо отвернулась.

Дженет Кокс сидела рядом со своими родителями; под глазом у нее красовался огромный синяк — подарок Пола Блейка. Такое кощунство на младенческом личике ее нисколько не смущало; она сидела в первом ряду и, поймав мой взгляд, смешно подмигнула. Она так задрала юбку, что все было на виду. Я отвел глаза и в противоположном конце зала заметил юного Блейка, сидевшего с блондинкой, недавно появившейся в наших краях. Пол широко раскидывает свои сети.

Похоже, пришел весь поселок. Трое сорвиголов, Минти, Спарк и Йонг, стояли у стены, пихая друг друга локтями и посмеиваясь над речью его преподобия. Я всегда подозревал, что это они подстроили каверзу во время визита епископа…

В тот день, пока благочестивая толпа кружила по церковному двору, прихожане, один за другим, стали замечать, что табличка на внутренних воротах изменилась. Накануне она гласила: «Аркадийская церковь святого Иосифа. Настоятель Е.Л.Борд». Теперь чья-то рука перенесла неудачные инициалы его преподобия в конец…

Эта детская шалость вызвала всеобщий праведный гнев. А не так давно я начал подозревать, что наша троица употребляет наркотики, а также замешана в других делах. Юный Минти, например, часто отлучается из поселка на несколько дней…

Его преподобие закончил и сел. Несколько слушателей негромко поаплодировали.

Поднялся Артур, и внезапно наступила тишина. Он нервно откашлялся — ему немало приходилось выступать, но не перед такой аудиторией.

Он начал с немногих фактов, известных по прошлым приливам, и процитировал пару отрывков из тогдашних архивов. Затем он объяснил цель нынешнего исследования, проводимого в Риверсайде. Кое-кто из публики недовольно засопел, по залу пробежал ропот. Они как раз и подозревали, что оказались в роли подопытных крыс.

Артур в завуалированной форме признал это.

— Власти знали, что идут на непопулярный шаг, — сказал он, — но они сочли его необходимым, и события подтвердили их правоту. Над нами нависла большая опасность, и мы должны подготовиться. Мы должны любой ценой предотвратить массовую гибель людей, не допустить повторения того, что случилось пятьдесят два года назад.

Артур хорошо подобрал слова, и ропот смолк. Все хотели услышать, что Он еще припас.

И он рассказал. Он описал первые симптомы и свои подозрения, упомянул о моей работе и связал ее с открытием жизненного цикла планктона. Он говорил все увереннее и завладел аудиторией, Отсчитывая пункты на пальцах.

Разум способен передавать эмоции от одного человека к другому. Он еще молод и, пытаясь защитить себя, действует неумело. Имеются доказательства того, что способности Разума растут по мере его созревания. Логично предположить, что через одну-две недели все жители поселка станут телепатами. Возможно, зрелый Разум способен передавать не только эмоции, но и мысли. Любые мысли. Артур нарисовал пугающую картину всеобщего отчаяния из-за неспособности отделить свои мысли от чужих. Он описал наихудший вариант, а потом сообщил, что, скорее всего, так уж плохо не будет…

Он закончил, сел, и на этот раз хлопков не последовало. Тут же вскочил его преподобие Борд и спросил, нет ли вопросов. Люди неуверенно переглянулись, и оказалось, что вопросы есть. Много вопросов.

Встал Эрик Фипс. Его преподобие представил его, и Эрик начал говорить с непривычно сосредоточенным выражением на, своей овечьей физиономии.

— Вот вы тут все так хорошо изложили, мистер Дженкинс. И я осмелюсь сказать, что все верно. Мы должны поблагодарить вас за предупреждение. Но вы не сказали нам, что по этому случаю собирается предпринять Исследовательский центр.

Послышался одобрительный гул. Я ожидал этого. Артур и все, кто вел собрание, оказались в сложном положении. Мы поставили проблему. Теперь нам же предстояло объявить ее решение.

— Артур, на этот вопрос лучше ответить мне, — сказал я. — Они меня знают и, возможно, мне это простят.

— Скажу тебе честно, Эрик, — продолжал я. — Мы не знаем ответа. В принципе можно эвакуировать поселок, но нужно смотреть фактам в лицо. Все прибрежные города находятся в таком положении, а это половина населения планеты. Трудно пристроить столько людей. Если у кого-то из вас есть друзья или родственники на материке, советую связаться с ними и попросить приюта. Но будет такой наплыв, что места вам может не хватить. Увы, многим из нас придется все это время оставаться здесь. Может быть, вас смогут на время приютить окрестные фермы, но там нет гарантий безопасности. Мы не знаем, как далеко будет простираться Эффект… Но одно мы знаем: и ученые, и я сам, и правительство не пожалеют усилий, чтобы незамедлительно найти решение проблемы.

Я чувствовал себя лицемером.

— Они могут, реквизировать палатки! — прокричал кто-то. — Разбить лагеря!

— Уверен, что это уже делается. Но вы должны осознать масштабы операции. Мы говорим не только о Риверсайде. На организацию нужно время. Нужно подготовить транспорт, питание и санитарные условия, глупо было бы уехать из Риверсайда только для того, чтобы умереть в палатке от брюшного тифа.

— Давайте без дураков, профессор, — спокойно возразил Эрик. — Ничего они не сделают. Они оставят нас здесь сходить с ума. Конечно, они устроят заседание Совета. Осмелюсь предположить, они уже печатают официальные письма с выражением соболезнования. Потом, когда все закончится, они объявят день всеобщего траура, но что касается помощи, они не сделают ничего. Ни черта не сделают. Я бы хотел кое-что уточнить, профессор. Интересно, государственных служащих в Старой Гавани уже начали вывозить на материк?

Я не знал ответа, но у меня тоже возникали подобные мысли. Эрик, конечно, смутьян, но ведь он, честно говоря, беспокоился о себе и о своей семье. Его речь принесла много вреда. Аудитория сразу стала враждебной. Несколько человек вскочили с мест.

Тогда поднялся Дон Маккейб.

— Выслушайте меня, тупицы! — прокричал он со своим характерным акцентом. — Если вы действительно хотите умереть, можете устроить потасовку прямо сейчас — дойдет до убийства, не сомневаюсь. Вы не сможете остановиться. Вы что, не слышали, как доктор Дженкинс рассказывал об обратной связи? Сядьте все и замолчите. Следующий вопрос, пожалуйста.

Это выступление произвело волшебное действие. Дон сел, собрание успокоилось, а с вопросом встала маленькая мисс Коттер. Казалось, Разум передал врожденную силу и энергию Дона всем присутствующим. Он был властным человеком с грубым лицом со шрамами и с копной огненных волос. Я никогда не встречал более странного психиатра.

Мисс Коттер говорила слабым от волнения голосом, и мне пришлось вслушиваться, чтобы разобрать слова.

— Это что же, выходит, все наши мысли, все, что мы думаем, кто угодно сможет… подслушать?

Сидевшая рядом миссис Эрншоу бросила на нее презрительный взгляд.

Да, это тоже проблема. И таких проблем нас ожидало немало. Миссис Эрншоу — самый богатый человек в районе, богаче самого Ээры Блейка, а мисс Коттер — ее компаньонка. Ей, наверно, не меньше пятидесяти пяти. Это изможденная маленькая женщина, и единственная ее цель в жизни — изо всех сил служить своему нанимателю. Разумеется, она ожидала какой-то компенсации в завещании миссис Эрншоу. Но миссис Эрншоу — особа вспыльчивая и капризная, лидер светской жизни в поселке, сноб. Мисс Коттер терпела ее уже более пятнадцати лет…

На вопрос этот отвечал Артур.

— Не думаю. Пока что случаи передачи мыслей редки. Возможно, Эффект усилится, и на время мы все станем телепатами, но и тогда вряд ли опасность будет грозить тайникам души. Скорее, это будет похоже на прослушивание пятисот радиостанций одновременно. Нет, мисс Коттер. — Он улыбнулся. — Если у вас есть тайный возлюбленный, вероятнее всего, он так и останется тайным. Нужно только сохранять спокойствие и не поддаваться вспышкам агрессии.

Послышались ехидные смешки. Я заметил, как миссис Эрншоу облегченно вздохнула, и подумал, что Артур, пожалуй, не так уж жесток в своих методах…

— И этот совет я даю вам всем, — продолжил он. — Соблюдайте спокойствие, избегайте сильных эмоций, при необходимости избегайте друг друга. И еще одно: кое-кому придет в голову, что проблему можно решить, если взорвать Разум в Якорной Заводи. Но это авантюра. Во-первых, мы не знаем, сколько Разумов в Дельте. Вряд ли один-единственный — вдоль побережья их должны быть тысячи. Разумы молоды, но когда на них нападают, они немедленно реагируют.

Все мы видели, чем закончилась попытка собирать планктон сетью. Я и сам уже испытал реакцию Разума, и это было весьма неприятно. Имейте в виду, что Разум, если его потревожить, защитит себя при помощи ваших же мозгов… Всем спасибо.

Он решительно сел, повернулся к Дону Маккейбу и начал оживленную беседу — излюбленный прием опытных ораторов, пресекающий дальнейшие вопросы.

Я встал. Публика уже пробиралась через ряды стульев и протискивалась к двери. Артур углубился в разговор со своей группой, а я почувствовал себя обойденным. Мне, в сущности, не дали выступить. Его преподобие Борд бросал последние слова в спины удаляющейся пастве, хотя, по-моему, большинство хотели поскорее попасть домой и спокойно обсудить все среди своих. Откровения Артура свалились на людей так неожиданно, что у них еще не сформировалось никакого мнения. Завтра все может измениться…

Я хотел поговорить с Джейн. Я хотел также перекинуться словом с Персом по поводу кормления толстиков. Моя нога была в порядке, и я мог вернуться к своим обязанностям на Мысе. Оставив группу Артура обсуждать свои дела, я начал пробиваться сквозь толпу к двери. Перс уже стоял на улице, разговаривая со старым Джедом Спарком.

— Не так быстро! — На меня глумливо смотрел Том Минти. — А что, профессор, — спросил он с неожиданным злорадством, — небось, вам не по вкусу эта телепатия?.. Боитесь, что все узнают ваши мысли, да? Правда, парни? — он ткнул Джима Спарка под ребра и слегка пихнул Билли Йонга. Те многозначительно кашлянули.

— Ты о чем? — раздраженно спросил я.

— Ну, не пристало мне говорить об этом…

— Но раз уж вы сами спрашиваете… — вставил Йонг.

— …но я, так и быть, намекну. Знаете, о чем говорят люди? Другие люди, не мы — мы ведь ваши друзья, правда, парни? Но народ говорит о вас нехорошие вещи, профессор…

Вокруг нас в предвкушении скандала собралась небольшая толпа. Я попытался пройти, но люди заслонили выход.

— Говорят: странно, как это вы так быстро сошлись с молодой Джейн Уоррен, профессор. Мы, заметьте, вас не обвиняем. Самим нам нет до этого дела…

Просто невероятно. Три молодых парня публично отпускали в мой адрес оскорбительные замечания в присутствии людей, которые знали меня, и никто не пытался остановить хулиганов.

— Я не желаю больше это слушать, — я попробовал снова пробиться к двери. — Я еще поговорю с вашими отцами. — На дороге у меня стоял Уилл Джексон. — Извини, Уилл.

Я попытался протиснуться мимо него.

— Сдается мне, вам лучше погодить и послушать, чего хотят сказать парни, — он не двигался, словно стоял на страже.

— Так что придется вам задержаться, профессор, — подытожил Минти.

В отчаянии я оглянулся на Артура и его людей, но они уже ушли через заднюю дверь. Я оказался один на один с необъяснимо враждебной толпой. Все происходило, как в каком-то кошмаре.

— Да… — продолжал Минти издевательским тоном. — Народ говорит, что как-то странно — ну, вроде как неуважительно — с вашей стороны гулять с Джейн, когда Шейла всего шесть месяцев как умерла. Ему это не очень-то нравится, народу. Народу непонятно. Поэтому он и начинает спрашивать себя. Знаете, что говорят? Говорят, с чего это профессор вдруг так увлекся сестрой покойной? Подозрительно это. Может, она ему вообще с самого начала больше нравилась? А что, профессор, это правда?

— Не валяй дурака. — Я посмотрел на неподвижные лица вокруг. — Ты что, веришь этому, Уилл? — спросил я в ужасе.

Он не ответил.

— Так что, выходит, Шейла умерла очень кстати, верно? Разумеется, это был несчастный случай. Ну, там, скажем, прогуливалась ночью одна да свалилась. Или ударилась головой и выпала из вашей лодки. В общем, несчастный случай, только очень уж вовремя, профессор.

О, Боже! Так вот в чем дело. Я огляделся и понял: эти люди поверили словам Минти. Я задохнулся от бессильного гнева, захотелось драться, кого-нибудь ударить — Минти, кого угодно. Я хотел доказать свою невиновность силой.

— Спокойно! — Рядом со мной оказался Перс. — Что, профессор, к вам пристали эти хулиганы? — спросил он озабоченно. — Я удивляюсь тебе, Уилл Джексон, и всем вам. Почему вы их не остановили? Ради Бога, что здесь происходит?

Он провел меня через дверь. Люди неохотно расступились и пропустили нас. На улице я рассказал, что случилось. Мы медленно пошли, и я один раз оглянулся через плечо. Около двери, глядя нам вслед, все еще толпился народ.

— Не расстраивайте себя, профессор, — говорил Перс. — Вы же помните, как все в Риверсайде жалели Шейлу. Они ведь знали ее еще ребенком. Это было преступление против поселка. Никто не поверил полиции. Никто не поверил в несчастный случай. В конце концов… — Он пристально посмотрел на меня. — Вы ведь и сами не поверили? Вот люди и стали искать того негодяя, ждали, что он выдаст себя. Ну, а вы были ее женихом, да еще вы ведь нездешний… И эта младшая, Джейн, все время возле вас крутится. Они и подумали, что все сходится один к одному. А Том Минти неплохой парень, когда узнаешь его поближе. Просто он не научился держать язык за зубами; его заносит на публике, как Эрика Фипса. Если б мне пришлось выбирать между Томом Минти и, скажем, Полом Блейком, я бы выбрал только Тома. Он сын рыбака.

Перс произнес это так, будто рыбацкое происхождение гарантировало благородство.

— Но ты же не веришь, что я убил Шейлу, Перс? — с тревогой спросил я.

— Нет, — ответил он, — не верю Но есть такие, что верят. На вашем месте…

Он поколебался.

— Что?

— На вашем месте я бы пока посидел дома. Поймите меня правильно — это просто совет. Лучше не провоцировать людей в такое время, если то, что сказал Артур Дженкинс, правда.

Конечно, Перс был прав. Хорошо бы послушаться его совета и прямиком отправиться домой — только очень уж не хотелось. Человек, ставший мишенью для толпы, инстинктивно ищет кого-нибудь, кто бы его утешил. Ему одиноко, ему кажется, что все отвернулись от него. Его гложет мысль, что враги представляют значительную часть общества, что он пал жертвой несправедливости и его больше никто не любит. Он использует любую возможность, чтобы снова оказаться среди друзей, и там наконец оттаивает его исстрадавшаяся душа.

Так что я попрощался с Персом у дверей его домика, вежливо отказался от приглашения выпить и направился в «Клуб», чтобы отогреться среди людей. Я открыл дверь, вошел, стараясь не замечать, что разговор неожиданно прекратился, и заказал пиво, которое Джон подал с озабоченным видом, тревожно поглядывая на столики. Там сидело человек двадцать, большая часть пришла прямо с собрания. Артура и его людей не было видно. Постепенно разговор возобновился, и я немного расслабился.

— Похоже, дневные собрания оживляют торговлю, Джон, — заметил я, чтобы что-нибудь сказать.

— Да. Это точно. Вы, наверно, были на собрании? Что сказал Артур Дженкинс?

Я описал события, не упомянув, конечно, о своем последнем печальном приключении, и вид у Джона сделался еще более озабоченным.

— Я вот думаю, не закрыть ли «Клуб» на пару недель, — пробормотал он. А то дождемся, что его разнесут вдребезги. У людей странное настроение. Каждый раз, когда собирается много народу, у меня такое чувство, что я сижу на бочке с порохом. Если Артур Дженкинс говорит, что нам, по возможности, не следует собираться, то зачем напрашиваться на неприятности?

Он бросил взгляд на мрачные лица за столиками, потом оглядел плотно заставленные полки. Пальцем коснулся лилового синяка на скуле.

Дверь открылась, и ввалились новые посетители. Когда я заметил среди них людей, не дававших мне уйти с собрания, сердце мое упало. Минти со своими дружками тоже был здесь.

— Ха, посмотрите, кто это! — сказал он негромко.

Я приготовился к неприятностям, но Минти переместился в дальний конец бара и заказал три стакана минеральной воды. Он сказал что-то Спарку и Йонгу. Последовал взрыв грубого смеха.

Уиллу Джексону пришлось разместиться возле меня, чтобы заказать выпивку. Он встретил мой взгляд с высокомерным видом, сощурив темные глаза под кромкой неизменной шляпы.

— Не ожидал вас здесь увидеть, профессор, — заявил он громко.

К счастью, в этот момент вошел Дон Маккейб.

— Привет, Марк! — весело воскликнул он, увидев меня у стойки, и встал рядом.

Джексон отодвинулся, уступая место Дону. С появлением Маккейба в безумной атмосфере «Клуба» как будто подул свежий ветерок. Угловатое открытое лицо Дона было безмятежно, он добродушно оглядывал зал, отражая предназначавшиеся мне косые взгляды. Я чертовски ему обрадовался и сказал об этом.

— Да, я слышал, что у вас вышло недоразумение после собрания, негромко ответил он. — Такие вещи случаются иногда в маленьких общинах. На вашем месте я бы некоторое время пожил на территории Станции, пока все не прояснится. Во всяком случае, я собираюсь предложить Джону закрыть «Клуб».

— Может быть, стоит установить нечто вроде комендантского часа, предложил я, — и ограничения на собрания. Как при чрезвычайном положении.

Дои еще больше понизил голос:

— Мы думаем, что завтра правительство объявит чрезвычайное положение. Артур только что снова говорил с министром, и они, похоже, начали беспокоиться. В Старой Гавани и других местах на побережье были бунты. Если власти не начнут быстро действовать, все может взорваться, как в прошлый раз, только еще хуже. За последние пятьдесят два года за счет иммигрантов и высокой рождаемости население почти удвоилось.

— Вы думаете, что правительство может сделать что-нибудь конструктивное?

— Только если мы сумеем предложить какой-нибудь выход. В противном случае мне даже думать не хочется о том, что они предпримут. Совет может запаниковать и наломать дров. Если представить себе, до чего они могут додуматься, когда напрягут свои мозги… Я так и жду, что им придет в голову отравить океан вокруг Континента. С них станется.

— Господи! — ужаснулся я. — Это немыслимо!

— Только для вас, потому что вы — морской биолог. Но поставьте себя на их место. Через три месяца выборы. Народу угрожают какие-то жукоглазые монстры из океана. От нас ждут решительных действий. Уничтожим этих гадов! Наполним грузовики отравой, подгоним к берегу и выльем все в море. Миллиарды галлонов яда — вы не поверите, какую мерзость создают в лабораториях. И, выходит, не зря. Благодаря дальновидности и оперативности правительства кризис предотвращен, и благодарное население избирает нас на следующие пять лет. Потом, правда, обнаруживается, что от рыбы ничего не осталось — ну да что ж тут поделаешь. Непредвиденный побочный эффект. Ничего, она еще вернется.

Я не знал, что возразить.

— Поймите, Марк, — продолжал Дон, — правительство состоит из обычных людей. Они не специалисты, как мы с вами. Они избираются обычными людьми, и сами такие же посредственности. Посмотрите хотя бы на посетителей бара… Наверняка в этом самом поселке в прошлые кризисы были и паника, и слепой идиотизм. Правительство есть просто Поселковый Комитет большого масштаба… Посмотрите на них, посмотрите…

Я последовал его совету. Мне и впрямь показалось, что нас окружают тупые лица, но ведь я из-за недавних событий смотрел на них предвзято. Уилл Джексон сидел на стуле, прямой как палка, и вызывающе глядел на свою пустую кружку, как будто гордость не позволяла ему попросить еще одну. Перед Джедом Спарком стоял полный стакан виски, но он не обращал на это внимания, неподвижно уставясь куда-то вдаль; его голова слегка тряслась, словно в припадке. Оба они состояли в Комитете поселка.

Проследив за застывшим взглядом старого Спарка, я увидел, что он смотрит на еще одного члена Комитета, Тома Минти, которого выбрали в прошлом году на волне сентиментальных настроений, чтобы дать молодежи поучаствовать в управлении.

Том как раз возился с подозрительными маленькими пакетиками из оберточной бумаги, из которых он и его друзья высыпали что-то в свою минеральную воду. Ухмыляясь, троица выпила, нарушив старую традицию, по которой за удовольствия надо платить. Джим Спарк перехватил взгляд своего деда и подмигнул. Старик с глубоким неодобрением засопел и сделал добрый глоток виски.

Пара моих сотрудников со Станции наблюдала эту сцену; они снисходительно рассмеялись.

Люди стали мне отвратительны. Я был не в духе, и от всей этой чертовой толпы меня тошнило. Захотелось скорее попасть домой. Уилл Джексон быстро направился к стойке бара — наверное, решил заказать еще пива. Нет, он желал поговорить со мной.

— Мерзавец! — прорычал Уилл. Его трясло, губы дрожали.

— Что?

Я почувствовал, как рядом напрягся Дон Маккейб.

— Ты думаешь, что ты выше меня только потому, что я не ходил в колледж! Так вот что я скажу: я лучше тебя, Марк Суиндон, и каждый здесь согласится с этим!

Дон положил руку мне на плечо.

— Эффект! — прошептал он. — Спокойнее. Они уловили твои эмоции.

Несколько человек встали со стульев. Джед Спарк уже стоял, трясясь в старческом гневе.

— Вы нам тут не нужны, — продолжал разоряться Уилл Джексон, — ни ты, ни твои прихвостни. Вы только портите молоденьких девушек в поселке. Думаете, вы такие умные, что можете делать все что угодно, будто Риверсайд и мы все — ваша собственность?!

Из-за чудовищных обвинений, да еще исходивших от того самого человека, который глазеет на девушек в «Клубе» и про которого все знают, что он подкрадывается к освещенным окнам и подглядывает за раздевающимися женщинами — и еще смеет называть меня растлителем, — из-за всего этого я не удержался и представил его в виде хищной чернуги, преследующей жирную добычу…

Возле нас с хитрой улыбочкой на лице возник Том Минти.

— Ты старый лицемер, Уилл Джексон, — объявил он, смеясь. — Уж кому-кому, а тебе не стоило называть профессора развратником. Что-то я не видел, чтобы он воровал с веревки женское белье…

Он снова хихикнул. Джексон сжал кулаки, но Минти словно ничего не замечал.

— Он отвлек их, — шепнул мне на ухо Дон Маккейб. — Эффект сейчас силен. Я тоже уловил твои мысли. Уходим отсюда, быстро!

Я тоже почувствовал действие Эффекта. Атмосфера сгустилась из-за ненависти, пока что не направленной, но ищущей мишень… В такие моменты один дебошир может спровоцировать кровавую драку. Мы с Доном направились к двери; оглянувшись, я увидел, что публика разделилась на два лагеря.

Юноши — Минти, Спарк и Йонг — стояли спиной к бару и отражали враждебные взгляды большей части зала. Однако на лицах людей уже начало появляться недоуменное выражение. Они толком не поняли, что, собственно, их разозлило, и когда враждебность ко мне оказалась высмеянной и отошла на второй план, единственной видимой мишенью остались трое несерьезных юнцов, подначивавших Уилла Джексона по поводу его мнимого извращения. Я почувствовал, что напряжение спадает, но в то же время начал беспокоиться за самого Уилла.

— Подожди здесь.

Дон вернулся обратно в зал и что-то сказал Джону Толботу; тот кивнул. Затем он быстро прошел между работниками Станции и присоединился ко мне у двери. Скандал выдыхался; Уилл Джексон еще слабо кипятился, но аура насилия исчезла.

— Я попросил Джона поскорее закрыться, — объяснил мне Дон. — Сейчас скандал затих, но лучше перестраховаться.

Конечно, он был прав. Я сказал, что пойду домой и некоторое время посижу там. Незачем провоцировать поселок своим появлением.

— Сейчас произошла очень странная вещь, — заметил Дон. — Ты видел, как молодой Минти спас тебя от толпы? Я не думаю, что его вдохновила твоя мысленная карикатура на Джексона. Должна быть еще какая-то причина. Не знаю, что он задумал, но я бы посоветовал тебе быть с ним поосторожнее в эти дни… Он опасный молодой хулиган, и его друзья не лучше…

Все будто сговорились давать мне щедрые и противоречивые советы относительно банды Минти. Я не знал, удастся ли когда-нибудь выяснить правду. Раньше я считал их просто неостепенившимися молодыми людьми, бунтующими против конформизма окружающих… Но Дон психиатр. Наверное, ему виднее.

Он ушел обсуждать дела с другими членами группы, а я побрел в свой домик.

В выходящей в Премьер-сити «Газетт» Аркадийская страховая компания печатала умелую рекламу. Два года назад, устав взывать к здравому смыслу (защити себя, да еще и с налоговой скидкой!), они стали взывать к чувствам, поместив изображение смятенного семейства, взирающего на ограбленную комнату.

Персонажи были все те же, обычный набор любой страховой рекламы красивый седеющий Папа; прелестная Мама, явно слишком молодая, чтобы родить этих цветущих детей: Джонни, одиннадцати лет (еще не превращенного зрелостью в соперника Папы), и Мэри, восьми лет, разодетую как принцесса.

Но на этой картинке семейство выглядело по-другому. Они потеряли всю свою самоуверенность. Папино чело сморщилось, как черепичная крыша, а Мама, рыдая, воздевала руки к небу.

Короче говоря, они не застраховались. Их реплики были напечатаны крупным шрифтом. Папа и Мама потрясены до глубины души, найдя свой дом разграбленным, обворованным и разоренным; это погубило их жизнь; вещи уже никогда не станут прежними; это, в сущности, уже не их дом…

Но если бы они немножечко позаботились заранее, они смогли бы получить страховку и все снова стало бы замечательно. А так Мама, если судить по выражению ее прекрасного лица, вскоре сунет голову в духовку газовой плиты — чуть ли не единственного уцелевшего движимого имущества… И мир лишится красивой и здоровой женщины.

У меня не возникло такого желания, когда я открыл парадную дверь и обнаружил, что в мое отсутствие мой домик подвергся разорению; я не подумал о самоубийстве и даже о страховке. Честно говоря, когда я увидел, что ящики выдвинуты, а содержимое буфета высыпано на пол, то просто испугался. Во-первых, потому, что воспринял это как еще одно доказательство моей непопулярности в поселке. Мне казалось, что это личный выпад. В конце концов, это было мое жилище.

А во-вторых, потому, что я опасался, что взломщик, быть может, еще рыщет поблизости. У меня не было пистолета. И кто знает, сколько их там могло засесть в спальне? Сегодня я прошел тяжелое испытание, и нервы мои были расшатаны.

Я более или менее сильный человек, но, как я уже говорил, не храбрец. Если бы дело дошло до схватки с грабителем один на один голыми руками, я знал, что на своей территории мог бы неплохо постоять за себя. Как говорится, дома и стены и помогают. В природе так происходит сплошь и рядом. Например, я видел, как крохотный усатик победил толстика вчетверо больше себя только по той причине, что толстик проплыл вблизи усатикова гнезда…

Но грабители не ходят безоружными. У этого человека — или людей — будут ножи. Серебристые ножи, которые сверкнут в последних лучах солнца… Эти люди встанут поодаль друг от друга, окружая меня, а я в это время буду безнадежно размахивать стулом. Потом они набросятся. Одного я достану на подходе. Другой ударит меня ножом в бок. Сначала воткнет, потом быстро проведет вдоль ребер; это будет похоже на то, как мне однажды отсасывали гной при плеврите…

Ноги не держали меня. Я пересек комнату, ухватил бутылку скотча и бессильно повалился в кресло. Я пил, сидя среди наваленных в беспорядке вещей, и прислушивался, пытаясь уловить малейший звук. Я потерял ощущение времени. Когда неожиданно прозвучал голос, я чуть не выпрыгнул из кресла.

Я оставил дверь открытой; там, изумленно глядя на разгром, стояли Артур и Дон.

— Черт знает что ты тут натворил, Марк, — сказал Артур.

Я по-детски обрадовался им, я попытался скрыть свое облегчение, но они наверняка это заметили.

— Похоже, у меня был гость, — ответил я с нарочитой беспечностью, вспомнив фразу из какого-то триллера.

— Надеюсь, он не нашел формулу? — саркастически бросил Дон.

Учуяв запах скотча и увидев пустую бутылку, он решил, что у меня белая горячка.

— Нет. Я серьезно. — Я встал, слегка покачиваясь. — Меня ограбили. Пришел домой и обнаружил все в таком виде.

— Что-нибудь пропало? — Артур бесцельно ходил по комнате, подбирая вещи.

— Не знаю. Я не проверял. Никогда не держал много наличных в доме…

У меня мелькнуло подозрение, и я, покачиваясь, прошел к шкафу. Я проявил легкомыслие — только теперь вспомнил, что подсознательно определил: этот взломщик — не профессионал. Он начал с верхнего ящика, из-за чего ему приходилось закрывать каждый ящик, прежде чем открыть следующий. Еще один фрагмент бесполезного знания, почерпнутый из детективных триллеров. Из неплотно задвинутых ящиков, как рыба изо рта кошки, свисали концы одежды. Я выдвинул нижний ящик до конца и перерыл его содержимое. Я искал очень тщательно.

Но одежды, которую я вытащил из сумки Шейлы, не было.

Минуту я стоял неподвижно, приводя мысли в порядок. Итак, это не случайное вторжение; ограбление имело цель. Коробочка с золотыми запонками осталась нетронутой. Очевидно, взломщик явился за одеждой.

Значит, приходил тайный любовник Шейлы. Он, наверно, искал в темноте на скалистом берегу Дельты сумку и не смог ее найти. Потом, привлеченный ярким цветом, сумку утащил в свое гнездо мохнатик. Там бы она и осталась, если бы не появился Разум. Разум уловил мое воспоминание о Шейле с сумкой, мою отчаянную тоску и передал это мохнатику, который узнал ярко-желтый образ. Сила моих мыслей заставила мохнатика вытащить сумку на свет.

Чуть не весь поселок видел, как я передал ее Кларку. Разговорчивый полицейский всем сообщил о содержимом сумки. Отсюда неизвестный мог заключить, что одежда у меня, и явился за ней.

И он знал, что я сумею описать майку и трусы. Не придет ли он еще раз, чтобы убить меня? Или он поймет, что гордость не позволит мне признаться в находке?

Мысли крутились в неприятном вихре. Мне стало дурно. Я пошатнулся и сел.

— У тебя что-то пропало, — решил Артур.

— Нет… Ничего… Так, безделушка. Чисто сентиментальная ценность. Она, должно быть, где-то под этой кучей.

— Послушай, — спокойно сказал Артур. — Возможно, если ты все нам расскажешь, тебе станет гораздо лучше. Что-то не так, Марк? Не хватает каких-то вещей Шейлы?

— Все в порядке, — возразил я. — Забудем об этом.

Я взглянул наверх, услышав тяжелые шаги на лестнице. Это оказался Дон.

— Наверху никого нет, — объявил он. — И никаких признаков вторжения. Похоже, они нашли внизу то, что искали, и ушли.

— Марк знает, что они искали, — сообщил Артур, — но не говорит.

Дон изучающе, посмотрел на меня.

— Ах, так? Что ж, очень жаль. Возможно, мы сумели бы помочь. Ну ладно, Марк, действуйте тогда в одиночку. У нас других забот хватает.

— Кстати, по поводу нашего визита. — Артур неловко откашлялся. — Тебе это не понравится, Марк. Скоро высота приливов станет максимальной, и Комитет рекомендовал эвакуировать еще нескольких жителей. Ты живешь намного выше предполагаемого уровня воды, и ты человек сознательный. — Он улыбнулся. — В числе людей, способных приютить беженцев, назвали твое имя.

— Подождите. Минуточку. У меня много проблем, я слегка пьян, но я еще не сошел с ума. Вы меня знаете, я люблю жить один. Я не хочу, чтобы тут носилась стая сопливых детишек.

— Мы это понимаем, так что к тебе проявили особый подход. — Они широко улыбались. — Ты же знаешь, что при чрезвычайных обстоятельствах размещение можно осуществить прямой реквизицией, но до этого не дошло. Мы попросили у Комитета снисхождения для тебя, имея в виду, что твоя работа сейчас очень важна. В конце концов ты практически член нашей группы. Кстати, напоминаю: завтра мы наносим очередной визит Разуму и приглашаем тебя с собой. У Дона есть теория о возможности уговорить Разум, когда его интеллект разовьется. Что ты об этом думаешь?

— О чем?

— Насчет подселения миссис Эрншоу и мисс Коттер на пару недель. Приятные и хорошо воспитанные дамы.

— Боже! Этих ведьм! — На моем лице, должно быть, отразился ужас. — Я лучше съеду и буду спать в лодке.

— Тоже мысль. Это будет оригинально… Они придут утром и будут очень благодарны тебе. Кто знает, может, миссис Эрншоу упомянет тебя в завещании. — Артур поколебался. — Послушай, нам пора идти. Хочешь, я останусь и помогу тебе с уборкой?

Он предложил от чистого сердца, но я не мог избавиться от образа, который накануне уловил в его разуме.

— Спасибо, я справлюсь.

— Как знаешь, — сухо ответил он.

Они удалились, и я начал запихивать вещи обратно в шкафы. Хотелось навести порядок к приходу миссис Эрншоу.

На следующее утро я встал рано и двигался медленно и осторожно, стараясь удержать в желудке изрядную дозу соды и аспирина. Я пропылесосил пол, протер столы, пока «Радио Аркадия» сообщало мне последние новости. Диктор был немногословен. В прибрежных районах как будто имели место «небольшие беспорядки». На материке под окнами государственных учреждений происходили «мирные демонстрации» из друзей и родственников прибрежных колонистов. В качестве меры предосторожности на идущих от побережья дорогах военные развернули «информационные центры», и советовали не ездить на материк.

Максимальной высоты приливы достигнут через шесть дней. Известный ученый из Бактериологического центра имел беседу с премьером. Был предложен революционный подход к проблеме; он рассматривается правительством. Премьер сказал, что верит в народ Аркадии и не считает необходимым объявлять чрезвычайное положение. Он будет говорить с народом в восемь вечера. Новости были представлены Аркадийской страховой компанией, которая объявляет, что их контора закрывается на две недели в связи с ежегодной аудиторской проверкой…

Расстроенный, я выключил радио. Тут же послышался осторожный стук в дверь.

Вошла Джейн, она несла корзинку и едва удерживала в руках разнообразные чистящие устройства.

— Меня просил зайти Артур Дженкинс, — объявила она, стараясь не встречаться со мной взглядом Она надела выцветшие голубые джинсы и толстый свитер с воротником под горло, и вид у нее был деловой. — Он решил, что тебе понадобится помощь в уборке дома для миссис Эрншоу. Я слышала, к тебе вчера забрались? — Она со стуком бросила всю охапку на пол. — Так нужна тебе помощь или нет? — громко спросила она.

— Большое спасибо, Джейн. С помощником я справлюсь лучше. Я уже начал, но я не специалист.

— Это я заметила. Иди прибери в спальне, а я разгребу грязь тут. Потом я приготовлю какой-нибудь завтрак. Думаю, ты не ел.

— Нет… Послушай, Джейн, а тебе не кажется, что лучше сюда не приходить?

— Почему? Я ведь и прежде довольно часто здесь бывала?

— А ты не… — Я запнулся. — Ты не слышала, что говорят в поселке? Обо мне и… Шейле?

— Нет.

Она удивленно посмотрела на меня.

— Э-э… Имей в виду, это только сплетня. Я не думаю, что они всерьез… Но… Кое-кто говорит… Говорят, что это я убил ее.

Я не мог смотреть на Джейн.

— Что?

— Это еще не все. Предполагают, что я… устранил ее, чтобы… чтобы сойтись с тобой, — закончил я несчастным голосом.

Потом я взглянул на Джейн. Лицо ее пылало. Она долго не отвечала.

— Какая чушь, — сказала она наконец так тихо, что я с трудом разобрал слова. — Как они могут говорить такое? Ты никогда… Ты никогда даже…

Она заплакала. Я обнял ее. Она тоже обняла меня, судорожно прижалась и долго не отпускала. Но потом разжала руки и отстранилась, перестала плакать и решительно вздернула подбородок.

— Ну их к черту! — воскликнула она. — Пусть думают, что хотят. Моя совесть чиста. — При этом она слегка покраснела и торопливо добавила: Никто не смеет указывать мне, как поступать. Если ты, Марк Суиндон, боишься нескольких сплетников, то это твоя проблема. А я куда захочу, туда и пойду.

Она принялась энергично протирать полку.

— Сейчас опасное время, Джейн, — слабо возразил я.

— Что поделаешь. Ладно, иди наверх и займись спальней. Старушки будут здесь с минуты на минуту.

— Эй! — Дверь распахнулась, и появился ухмыляющийся Том Минти с двумя чемоданами в руках. — Я принес вещи старушенций. Они будут через час. Не хотел вам мешать, но я выполняю поручение Комитета.

Он многозначительно кашлянул. Интересно, подумал я, долго ли он стоял, у дверей?

К полудню переезд завершился. Мы решили, что дамы поселятся в моей спальне, а я устроюсь внизу на кушетке. Обманывать себя было бесполезно их присутствие чертовски меня стесняло.

Миссис Эрншоу — требовательная женщина, которой нелегко угодить; она рассматривала вселение ко мне как исполнение общественного долга. На каждую мою попытку проявить любезность она втягивала носом воздух, напоминая торговца дезодорантами. Мисс Коттер суетливо распаковывала вещи, то и дело подобострастно наклоняясь к хозяйке, которая прочно обосновалась в моем любимом кресле.

Я обрадовался, когда наконец настало время идти На Станцию, чтобы встретиться с Артуром и его группой перед визитом к Разуму. Джейн отчужденно шагала рядом. Я удивился, что она не попыталась взять меня за руку — характерное ее бунтарское настроение. К счастью, нам попалось мало встречных; наверно, люди прислушались к совету и сидели дома.

Мы встретили ученых на улице, и Артур спросил — мне показалось, что злорадно, — как я уживаюсь с дамами. Потом рассказал довольно неприятную историю. Оказывается, миссис Эрншоу и мисс Коттер вчера пытались уехать из Риверсайда на материк, в соседний город, где миссис Эрншоу владеет недвижимостью. Но в десяти милях от Риверсайда они наткнулись на патруль, и военные отправили их назад…

Наконец мы дошли до Заводи и уселись на камнях. Группа притащила с собой оборудование. Кроме записных книжек, у них были магнитофон и портативная стальная коробка, которую Эл Пендлбери с гордостью рекомендовал нам как усовершенствованный энцефалограф.

Тому, кто вроде меня всю жизнь прожил на Аркадии, бывает нелегко с людьми типа Пендлбери. Меня бесило, что он считает всех колонистов отставшей на века деревенщиной.

Эл пристально посмотрел на меня.

— Спокойно, ребята, — предупредил Дон Маккейб. — Вы много излучаете.

Слегка кружилась голова; я почувствовал что-то вроде легкого опьянения; через мой мозг промчался вихрь неясных образов.

Пендлбери сосредоточился на своей машине и крутил рукоятки, стараясь ее настроить. Вода в Якорной Заводи была черна и загадочна.

Артур взглянул на Джейн.

— Не возражаете, если я предложу вам несколько экспериментов для разминки? — спросил он. — Между вами и Марком есть какое-то взаимопонимание. Для начала просто перебросьтесь мысленно несколькими образами.

После того что случилось в Заводи, я бы не удивился, если бы Джейн отказалась; но она кивнула, нахмурилась, и у меня в голове возникло изображение «Карусели». Вначале туманное, оно стало проясняться, пока я не начал различать детали. На крыше кубрика сидела девушка с длинными светлыми волосами…

Я вдруг задрожал. Яхта исчезла. Послышались оживленные реплики присутствующих. Все что-то увидели. Некоторые даже узнали яхту. Другие, правда, увидели просто белое пятно, но Артур выглядел довольным.

— Мы куда-то движемся, — возбужденно сказал он. — Разум повысил мощность. Теперь, чтобы пробиться, нам не нужна внезапная сильная мысль. Пендлбери, ты видел что-нибудь на экране?

Темноволосый человек покачал головой.

— Не понимаю, чему вы радуетесь, — заметила Джейн. — Усиление мощности — это как раз то, чего мы не хотим. Усиливается опасность Разума.

Артур заметно смутился. Его увлек энтузиазм исследования, и он забыл о главной цели. Операция прошла успешно, но пациент скончался…

— Верно, — сказал он решительно. — Перейдем к делу. Марк и Джейн, постарайтесь обратиться непосредственно к Разуму.

У него это прозвучало так же просто, как «включите радио».

Я сосредоточился, но сам не знал, на чем. Я подумал: «Кто ты?» — и попытался передать эту мысль в Заводь, но Разум не ответил. Я подумал о толстике, поедающем планктон. Я представил себе, как он приближается к Разуму, представил себе его голод при виде комка сочного мяса…

Неожиданно Джейн судорожно вздохнула.

— Я вижу рыбу! — закричала она.

— Это я, — сказал я ей. Затем наступила тишина, и мы снова сосредоточились.

Постепенно я стал различать его — бесформенный водоворот нечеткого беспорядочного сознания. Грусть, радость… Эмоциональное болото без всякой цели.

— Выхожу на связь, — объявил я. — Джейн, ты помнишь тот вечер, когда мы видели мохнатика?.. Похожие ощущения. Это собственные мысли Разума.

— Да, — проговорила она медленно, — кажется, я тоже выхожу на связь. Несчастный, умирающий, но в то же время полный надежды.

Так мы и продолжали, погрузившись на время в эмоции Разума, пока я наконец не проникся к нему симпатией. Я почувствовал, что настроился на его длину волны. Тогда я снова спросил:

— Кто ты?

И пришел неясный ответ.

— Я? Я?.. — Он осознавал смысл существования. — Я — это я.

Конечно, это были не слова, а мысленное свидетельство понимания.

— Да. Ты понимаешь?

— Я понимаю. Я есть. Я был. Я буду?.. — Печаль, надежда.

— Чернуги. — Я их вообразил.

— Друзья. — Чувство уюта, защищенности, безопасности.

— Люди. — Я вообразил Артура, Дона, себя?

Я попробовал с Джейн, я с ее разумом. Я представил себе мыслительный процесс. Ужасно трудно представлять себе абстрактные понятия.

Через некоторое время я сдался. У меня разболелась голова.

— Бесполезно, Артур. Он просто нас не понимает. Возможно, он знает, что передаст мысли других существ, но при этом не подозревает, о чем они. Да и откуда? Мы действуем в совершенно другой среде. Разум только реагирует он не может осмысливать. Я думаю, что раньше у него не было случая задуматься. Мы надеемся на его большие возможности только потому, что он телепат. Но телепатия служит лишь для самозащиты, для инстинктивного управления чернугами и любыми агрессорами. Мы по-прежнему применяем не те подходы.

Артур смотрел упрямо.

— Тем не менее я полагаю, что любое существо с интеллектом способно обучаться. Все дело в том, чтобы найти метод.

— Но он не может даже видеть, — убеждал я. — Он слепой, Артур. У него нет чувств для постижения пространства или времени. Как мы предполагаем, он живет всего лишь месяц. У него нет потребности учиться, нет цели. Чего ты вообще хочешь добиться?

Артур вглядывался в Заводь, будто хотел проникнуть в толщу темной воды.

— Мы не должны сдаваться, — сказал он. — Это наш единственный шанс. Если Разум нельзя научить, быть может, его можно дрессировать. Каким-то образом нужно с ним связаться и выдрессировать так, чтобы он мог управлять чернугами, но научился бы блокировать телепатическую передачу. И мы должны убедить его передать информацию другим Разумам по всему побережью. В противном случае…

Артур умолк. Я заметил, что у него стала дергаться щека. Похоже, он находился на грани нервного срыва.

Я мысленно закончил его фразу. В противном случае мы столкнемся с бунтами и кровопролитием в масштабах, которые страшно себе представить… Я представил, как другие, группы по всему берегу занимаются тем же самым и, подобно Артуру, утыкаются в ту же неразрешимую проблему. Они научились работать с могущественными неземными существами на некоторых планетах. Во многих случаях им удалось убедить инопланетян не применять силу и жить в мире с человеком.

Но если инопланетянин не подозревает о своей силе, если отличия столь велики, что он вообще не замечает присутствия человека?

Мы бились еще час. Мы с Джейн пытались выудить что-нибудь осмысленное из наших контактов с Разумом; даже Хорсли и Пендлбери сделали по попытке связи — и все без толку. Атмосфера глубокого уныния сгустилась вокруг нас, и первым начал раздражаться Артур.

Мы решили кончить на сегодня, пока не вцепились друг другу в глотку из-за Разума. Он действовал вовсю, телепатический Передающий Эффект усилился. В таком поганом настроении продолжение стало опасным. Я первым с радостью поучил бы Артура уму-разуму; его слепое упрямство вызывало ярость.

Более того, я уловил из летавших вокруг мыслей, что в наших неудачах он винил меня. Из-за того, что я считал его линию ошибочной, он, видимо, считал, что я не работаю как следует. И все это время на лице Пендлбери углублялись циничные складки. По-моему, он вообще не верил, что мы контактировали с Разумом. Эл не отрываясь смотрел в свою проклятую черную коробку, и его рот кривила скептическая усмешка. Аппарат вообще ничего не фиксировал.

Наконец мы упаковались, договорившись, что завтра утром попробуем еще раз. Покинув группу на мосту, мы с Джейн пошли вверх к Станции. У меня еще остались кое-какие дела. Несмотря на нынешние чрезвычайные обстоятельства, в работе находилось несколько проектов, которые нельзя было заморозить. Кроме того, я хотел по дороге прихватить в «Клубе» несколько бутылок.

Дома миссис Эрншоу и мисс Коттер, вопреки всему, пили чай. Они правильно угадали, что у меня такового не водится, и прихватили свой запас. Я лично питаю отвращение к этому продукту, который на Аркадии почти не производят. Думаю, что чай миссис Эрншоу был высшего сорта — с Земли и стоил бешеных денег.

Увидев у нас в руках бутылки, миссис Эрншоу обрадовалась. Кажется, она готова была улыбнуться.

— Не угодно ли чашку чаю? — спросила она.

Миссис Эрншоу — уроженка Аркадии, но говорит с акцентом, который встречается у некоторых иммигрантов с Земли. Мисс Коттер вскочила и принялась хлопотать над чайными принадлежностями.

— Нет, спасибо, — поспешно отказался я. — Я думаю, мы с Джейн выпьем чего-нибудь покрепче. Последние несколько часов у нас была тяжелая работа.

Миссис Эрншоу шумно вздохнула.

— Чай освежает, — сообщила она мне. — Он обостряет чувства, не притупляя. Однако, если вы настаиваете… — Она посмотрела, как мы наливаем себе скотч, и скомандовала: — Капните, пожалуйста, и мне в чай немножко.

На задворках моего сознания мелькнула мысль, которую я какое-то мгновение пытался поймать, но та ускользнула — что-то, связанное с «Клубом»…

Миссис Эрншоу с гримасой отхлебнула своего крепленого чая.

— Я только что говорила мисс Коттер, — сказала она. — Похоже, вся Аркадия сошла с ума. Патрули на дорогах. Заграждения, а за ними войска. Вчера меня держали под прицелом. Под прицелом! — Неожиданно я уловил образ, посылаемый ее разумом: грубый солдат с на редкость тупым лицом целится из ружья через окно автомобиля на воздушной подушке. Дуло — в дюйме от ее левого уха… Я был уверен, что, вспоминая, она преувеличила инцидент.

— Здесь нет ничего смешного, — огрызнулась она, хотя я не смеялся.

Я старался контролировать свои мысли. Сегодня вечером Эффект действовал сильно.

— Он приказал мне вернуться в Риверсайд. Приказал мне! Этих людей содержат налогоплательщики! Я собираюсь написать в газету!

— А почему он не пропустил вас, миссис Эрншоу? — спросила Джейн.

— Он сказал, что дороги закрыты из-за маневров. Но я видела, что он лгал. Они установили военный режим! Прямо не знаю, куда катится Аркадия! В следующий раз они дойдут до насилия и разбоя… Вот что происходит, когда военным дают волю!..

— Военным дают волю, — как эхо, повторила мисс Коттер. В ее обязанности входило подкрепление аргументов миссис Эрншоу.

— Насилие и разбой, — пробормотала Джейн, издеваясь над этими словами. Я уловил карикатуру в ее сознании.

— Я уверен, что они лишь выполняли свой долг, — поспешно вставил я, увидев, как и без того кирпично-красное лицо миссис Эрншоу начало приобретать фиолетовый оттенок.

— Раньше, молодой человек, солдат знал свое место. Он был вежлив, он помнил, что его содержит население, и вел себя соответственно. Он носил красивую форму и попадался на глаза только во время церемоний. Но теперь безответственность распространилась повсюду и затронула даже армию. Это всем известно — достаточно взглянуть на статистику преступлений. И что же делает правительство? Оно, как гончих, спускает войска с цепи, чтобы они травили население, которое их содержит! И над чем это вы смеетесь, юная леди, я не знаю! Вы типичная представительница молодого поколения. У вас нет никакого уважения!

В голосе миссис Эрншоу зазвучали гневные раскаты. Джейн пробормотала, что ей надо умыться, и молнией выскочила из комнаты.

Я посочувствовал Джейн: ей, такой юной, пожилая женщина казалась нелепой. Но мне было не до смеха. Меня встревожила растущая опасность Эффекта. Возникла еще одна проблема. Мысленное веселье Джейн, которого в обычных условиях никто бы не заметил, теперь оказывалось маслом, подлитым в огонь праведного негодования миссис Эрншоу. Такие ситуации, наверное, начали возникать по всему побережью. Любое незначительное расхождение во взглядах многократно усиливалось вплоть до яростного спора.

Я прикинул, сколько в поселке людей, с чьими взглядами я в том или ином отношении не согласен, и признал, что это число близко к ста процентам… Я представил себе семьи и ожесточенные споры, которые в них возникнут уже возникают. Молодые против старых. Бедные против богатых. Религия. Политика. Чуть ли не все темы, которые я мог вспомнить. Даже детские ссоры… Самообладание — на пределе. Самоконтроль снижен до животного уровня.

Миссис Эрншоу мрачно смотрела на меня. Должно быть, она прочитала мои мысли.

— Я сожалею, профессор Суиндон, — с непривычной вежливостью начала она. — Я тупая непривлекательная старуха, и вам с молодой леди придется терпеть меня. В следующие несколько недель людям вроде меня придется тяжелее всех. Не знаю, сколько нас останется в живых, когда все закончится…

Я думаю, что именно этой ночью мы осознали, с какой страшной угрозой столкнулись. Последние лучи солнца косо падали в комнату, превращая в искры летающие пылинки. Джейн спустилась смущенная. Она поняла, что Передающий Эффект коварнее, чем мы думали. Оказалось, что недостаточно подавить агрессивные инстинкты. Требовалось подавить чуть ли не все чувства, потому что в девяти случаях из десяти наши желания направлены против людей.

Мы сидели в комнате, пили скотч — даже мисс Коттер скромно потягивала из маленького бокала — и спокойно разговаривали, стараясь прийти к согласию друг с другом и с теми примитивными желаниями, которые подсознательно делают всех нас бунтарями. По-моему, раньше мы никогда не задумывались, насколько эгоистичен человек. Мы жили в поселках Аркадии в тесной близости; правительство и церковь призывали нас работать вместе для общего блага; и нам казалось, что мы всегда делали все, что могли, для сообщества аркадян.

Теперь нам пришлось признать, что это просто притворство, что люди всегда соперничают друг с другом и что каждый в первую очередь заботится о себе. Установив, обсудив и приняв это, мы сумели проявить друг к другу больше снисхождения.

Миссис Эрншоу, как всегда, высказалась откровенно.

— Я могу сказать вам всем, — в частности, заявила она, — что люди, все люди, мне отвратительны. Иногда, если они любезны, они могут мне невольно понравиться, по я тут же вспоминаю, что у них должны быть причины для любезности, потому что я — особа несимпатичная. И тогда я осознаю, что они охотятся за моими деньгами или влиянием. От меня ожидают платы за терпение по отношению к отвратительной старухе. Ни у кого не может быть искреннего желания быть любезным со мной.

Мисс Коттер вскочила, задыхаясь от волнения.

— Это нечестно, Бернардина, — запротестовала она с необыкновенной решительностью. — Я всегда ухаживала за тобой, как могла. Я все для тебя делала… Помнишь, пять лет назад я уговаривала тебя не ездить больше верхом, а ты поехала и упала… И сколько я ухаживала за тобой, пока ты лежала в постели со сломанной ногой! Ну, как ты можешь теперь говорить, что я заботилась только о себе? За пятнадцать лет я много раз могла уйти от тебя и где угодно нашла бы работу…

Она чуть не плакала. Миссис Эрншоу молча посмотрела на нее, и постепенно лицо мисс Коттер залил румянец.

— Мне незачем на это отвечать, Элси, а тебе не в чем себя винить. Все мы люди, и чем скорее мы это поймем, тем больше надежды, что мы преодолеем этот Эффект. Отныне никто не может лгать. Человеческому роду придется стать честным. Мне легче, потому что я богата и могу позволить себе говорить то, что думаю. Некоторым из вас будет трудновато. Например, этой юной леди…

Джейн посмотрела на миссис Эрншоу с выражением решительного несогласия на лице.

— Незачем больше скрывать, дорогая. Как раз чувства, подобные твоему, нам и нужны. Никто из нас не обидит тебя за то, что ты чувствуешь. Ты молода и думаешь — если пользоваться вашим языком, — что я мерзкая старуха. Но ты не понимаешь одного: я знаю, что я мерзкая старуха, и меня этим не обидишь. Ты не злая, и это ободряет… Так вот, в комнате нас четверо, и вскоре мы узнаем все, что можно узнать друг о друге и о самих себе. У нас есть что скрывать друг от друга, потому что каждый увидит себя глазами остальных и может возненавидеть их за то, что они ему показали. Но ты и профессор Суиндон никогда друг друга не возненавидите…

— Это бывает без взаимности, — пробормотала Джейк.

Я желал, чтобы миссис Эрншоу заткнулась. Я желал этого от всей души.

— Нет, я не заткнусь, профессор Суиндон. Вы здесь самая темная лошадка. Вы знаете про меня. Вы знаете про Элси Коттер. Чувства юной Джейн тоже вам ясны. Но что известно о вас, профессор? Марк Суиндон, морской биолог, человек, который рассуждает логично и холодно, подобно рыбам, которых исследует. Марк Суиндон, который наблюдает животные джунгли в своих рыбных загонах и считает человеческую жизнь такими же джунглями, видя в насильственной смерти своей невесты подтверждение этих взглядов. Жизнь поле боя, думает профессор Суиндон, и он прав. Но он заходит в своих выводах слишком далеко и забывает или не признает, что у нас есть качества, которых нет у рыб…

— Замолчите, черт побери! — Оказалось, что я кричу.

— Я сумасбродная старуха. Я знаю. Все мы знаем. Но что мы знаем о загадочном Марке Суиндоне? Он специально думает о других — маловажных предметах, особенно когда его взгляд падает на присутствующую здесь юную леди… И все же правды не скрыть. Я знаю, что он не признается в этом даже себе. Я знаю, что он не может преодолеть странное чувство вины из-за смерти невесты. Не потому, что мог бы предотвратить ее, и тем более не потому, что в чем-то виновен… Но память о Шейле кричит в его мозгу каждый раз, когда он смотрит на ее сестру. Вот почему он никогда не признается, что влюблен в эту самую сестру — присутствующую здесь юную девушку, при виде которой его сердце начинает биться чаще. — Миссис Эрншоу посмотрела мне прямо в глаза, и оказалось, что я не могу выдержать твердого взгляда этих потухших старых глаз. — Профессор Суиндон, когда вы смотрите на Джейн, перед вами встает образ Шейлы. А это Джейн, юная девушка. Господи, неужели вы не можете этого понять?

Джейн недоверчиво взглянула на меня.

— Она говорит ерунду, правда, Марк? — неуверенно спросила она.

Я не мог упорядочить вихрь чувств в своей душе и был не в состоянии ответить ни да ни нет.

— Ну хорошо, если вы по-прежнему хотите нас всех обманывать, дело ваше, — ядовито сказала миссис Эрншоу. — Я знаю ваши мысли и надеюсь, что Джейн тоже знает. Я уверена, что даже Элси о чем-то догадывается, — бестактно добавила она. — Вы бы лучше проводили Джейн до дому, профессор Суиндон. Мы с мисс Коттер устали и собираемся ложиться спать.

Я действительно не знал, что говорить и думать. Я подошел к окну, отдернул занавески и посмотрел на огоньки поселка. Ночь была безоблачная; на небе сияли все шесть лун Аркадии, соединившиеся в тесную группу. Огромная, освещенная лунным светом река простиралась широкой черной гладью до затопленной улицы в тридцати ярдах под нами. Левее, в скоплении огоньков около дороги на материк, творилось что-то странное…

— Горят два домика у моста, — сообщил я. — Не знаю, надо ли бежать на помощь. Наверное, хозяева вызвали пожарных.

— Оставайтесь дома, профессор, — приказала миссис Эрншоу. — Хозяева тупицы, недостойные люди, которые уловили ненависть в мыслях соседей и воспользовались этим, чтобы дать выход своей собственной ненависти. Злодеи, которые поняли, что разоблачены, бьют первыми… В эти недели сгорит много домов, но это будет как прополка. Выживут лучшие. Иногда мне хочется оказаться в их числе…

— Я хочу остаться здесь, Марк, — выпалила Джейн, избегая моего взгляда. — По-моему, миссис Эрншоу высказала правильную идею. Сейчас главное ужиться друг с другом. Может быть, нашей четверке удастся поладить. По-моему, мы сумеем простить друг другу недостатки.

После этого мы сели, выпили еще и решили, что пора ложиться спать. Нам не удалось отговорить миссис Эрншоу от неожиданного решения спать внизу, поэтому мы сделали три временных постели, заперли окна и двери, а я отправился наверх.

Я смотрел на огни пожаров; дома у моста еще горели, и я подумал о событиях, которые происходили пятьдесят два года назад. Сегодняшняя ночь была вехой, началом пути, но его конца я себе не представлял…

Я подумал об Артуре и о том чувстве полного поражения, которое уловил в его разуме, когда он понял, что наша попытка в Якорной Заводи провалилась.

Я подумал о правительстве и об опасениях Дона Маккейба насчет того, что оно захочет действовать немедленно, не думая о будущем. Невозможно было предсказать, до чего они могут додуматься…

И все-таки я чувствовал, что выход есть. Сегодня вечером мы вчетвером кое-что доказали…

Мы доказали, что если нельзя повлиять на Разум, то сам Человек может приспособиться к обстоятельствам. У меня снова мелькнула какая-то неясная мысль, какое-то неопределенное воспоминание о происшествии в «Клубе», и я опять не смог поймать ее. Почему-то перед моим мысленным взором встал старый Джед Спарк с вытаращенными слезящимися глазами…

Ночью меня разбудил глухо прозвучавший ружейный выстрел. Какое-то время я лежал, размышляя, не приснился ли он мне или, может быть, это миссис Эрншоу хлопнула дверью… Потом снова заснул.

Встали мы поздно. Меня, в конце концов, поднял робкий стук в дверь. Я сонно пробормотал приглашение войти, и появилась мисс Коттер с кофе на подносе, слегка покрасневшая и смущенная. Она объяснила, что ее послала миссис Эрншоу, и ясно дала понять, что ни за что не вторглась бы ко мне по собственной воле. Я ей верил: взгляд компаньонки метался по комнате, как испуганная птичка; она старалась не смотреть на меня. Полагаю, Элси впервые в жизни находилась в спальне мужчины. Но кофе оказался весьма приятным.

Во время завтрака появился Артур.

— У причала собралась толпа, — объявил он без предисловий. — По-моему, они что-то задумали. Ты должен пойти туда, Марк. Может быть, тебе удастся их хоть немного образумить. Мне это не под силу.

— А Марку? — спросила Джейн. — Вы же сами говорили, что ему лучше не показываться несколько дней. Что, собственно, они задумали?

Артур был бледен. Мы предложили ему чашку кофе, и он проглотил ее с видом человека, который предпочел бы что-нибудь покрепче. Когда он ставил чашку на блюдце, слышалась нервная дробь дребезжащего фарфора. Похоже, Артур считал, что события выходят из-под контроля. Под неодобрительным взором миссис Эрншоу он разжег трубку. Его губы нервно подрагивали, когда он быстро выпустил несколько облачков дыма.

— По-моему, все-таки лучше тебе пойти, Марк, — сказал он. — Я бы не стал беспокоить тебя по пустякам. Боюсь, они натворят что-нибудь непоправимое. Этой ночью в поселке уже наделали бед, и теперь несут всякую дичь.

— Какую? — раздраженно спросил я. — Что они говорят?

— Кажется, они хотят взорвать Разум.

— Что?! Идиоты! Неужели они воображают, что Разум только один? Неужели не понимают, что другие Разумы могут отомстить?

— Я пытался объяснить, но после вчерашнего абсурдного заявления правительства они ничего не желают слушать.

— Какого заявления?

— Вы что, не слушали радио? Власти наконец раскачались. И случилось то, чего мы больше всего боялись — они решили отравить прибрежные воды.

— О Боже… Вот, значит, как.

У меня сразу стало так скверно на душе, что даже очаровательный вид Джейн в пижаме, сидевшей напротив меня, не мог развеять ощущения, что сбываются самые мрачные предчувствия. Конец нашему Риверсайду. Конец рыболовству, конец Биостанции. Конец всему на долгие годы — по крайней мере на мой век. Непоправимая глупость!

— В таком случае, чего хочет толпа? — тупо спросил я. — Зачем что-то взрывать? Когда течение разнесет яд, на всем побережье не останется ни одного Разума. Да и вообще ни одного живого существа.

— Независимых колонистов это не устраивает. По всей видимости, автоцистерны доберутся сюда только послезавтра. Эта проклятая бактериологическая смесь производится в правительственной лаборатории на срединной равнине. Властям придется перевозить ее на грузовиках, и операцию надо проводить одновременно по всему побережью, чтобы Разумы не смогли как-нибудь предупредить друг друга и принять ответные меры.

— И что, мы не продержимся два дня?

— Независимые колонисты считают, что нет. Эта ночь была тяжелой: сожгли три домика, и в ходе вспышек немотивированного насилия погибло одиннадцать человек. Имело место нападение на Станцию, причем с применением огнестрельного оружия. Передающий Эффект очень силен; сегодня утром все нервничают. Они говорят, что надо взорвать Разум сейчас, пока еще кого-нибудь не убили. Чего, дескать, дожидаться правительства? Распространился слух, что военные заблокировали дороги на материк, и колонисты больше никому не верят. Трудно их винить за это. Я думаю, что по всему побережью происходит то же самое.

Я когда-то читал, что если вам удастся сохранять голову на плечах, когда все вокруг свои головы теряют, то, скорее всего, вы просто недооцениваете реальную обстановку. Чего, собственно, добилось правительство? Если оно хотело успокоить народ и предотвратить паническое бегство на материк, то блокада привела как раз к обратному. Поселок теперь был убежден, что Совет, сидя в безопасном Премьер-сити, не представляет себе, что здесь происходит…

— Там есть кто-нибудь из наших людей? — спросил я.

— Нет. — Артур поколебался. — Марк, надеюсь, ты не рассердишься?.. Понимаешь, после того что случилось ночью, я отдал несколько распоряжений. Я закрыл Станцию и отправил всех работников по домам до тех пор, пока это пс закончится.

— С каких это пор ты руководишь Станцией?

— Тише, Марк. Ты знаешь, как независимые колонисты относятся к Станции. Противостояние может перерасти в войну.

Он, конечно, был прав. Мне пришлось подавить свою гордость.

— Хорошо. — Я встал. — Я спущусь, посмотрю, что там можно сделать. Хотя вряд ли они меня послушаются. Среди независимых колонистов мои акции сильно упали.

Вода быстро убывала. Из стремительного потока показался мост, а с соседних деревьев стекал ил. На мокрых камнях причала собралась огромная толпа; над головами людей вознесся старческий силуэт Эрика Фипса и раздавался его визгливый голос. Слова ясно доносились до нас, пока мы подходили — он полностью пошел в роль оппозиционера…

— И мне нет нужды доказывать вам, что это значит для поселка и для рыболовства, которое нас кормит. С нами будет покончено, друзья. Покончено! В этих водах еще много лет не появится рыба. Траулеры будут лежать и гнить в грязи. Наша жизнь придет в упадок. Риверсайд станет городом-призраком.

Я удивился, услышав, что Фипс осознал, какую опасность несет политика правительства. Этой ночью погибли люди, но митинг начался не из-за паники, как предполагал Артур. Фипс смотрел вперед: он думал, что сможет опередить правительство. Я подозреваю, что он поддерживал связь с другими поселками на побережье. Сегодня утром подобные митинги пройдут повсюду.

Дальнейшая речь Фипса подтвердила мои предположения.

— Они заблокировали дороги, но не заглушили радиоволны. Мы не одни, друзья. Все прибрежные поселки с нами. Это будет одновременной операцией. Через час мы взорвем Разум. Мой сын сейчас везет взрывчатку из каменоломни. По всему побережью поселки устранят угрозу. Через час наши мысли снова станут нашей собственностью!

Последовал взрыв аплодисментов.

Я пробился сквозь толпу, обнаружил, что Фипс стоит на крыше автомобиля, и вскарабкался к нему. Он протянул руку, чтобы помочь мне. Его лицо пылало от возбуждения.

— Я их расшевелил, профессор! Мы покажем правительству, как делаются такие дела.

— Боже мой, Эрик, — запротестовал я. — Неужели никто здесь не понимает, во что вы ввязываетесь? Дай мне сказать пару слов.

— Хотите уговорить их разойтись по домам и обо всем забыть? Вы напрасно теряете время. — Фипс заговорил по-другому. Он почуял противника и сделался воинственным. — Друзья! — прокричал он. — Тут профессор Суиндон считает, что мы совершаем ошибку. Он хочет, чтобы мы разошлись по домам и позволили правительству действовать по-своему. Мы все знаем, что это значит, правда? — Толпа взревела. Они знали, что это значит. — Итак, ему слово, — проорал Фипс. — Профессор Суиндон и точка зрения правительства!

Толпа навалилась на автомобиль, и он опасно накренился; мы с Фипсом зашатались. Я посмотрел На лица внизу и увидел лишь враждебность. Фипсово вступительное слово лишило меня последней надежды образумить их. Они не хотели слушать. Я попытался. Я поднял руку и, когда шум немного стих, проревел:

— В Дельте не один Разум! Вдоль побережья их сотни! Неизвестно, на какое расстояние действует Передающий Эффект. Если вы убьете нескольких, остальные отомстят!

— Откуда вы это знаете, профессор? — Фипс сморщил нос. — Он ни черта не знает! — прокричал он в толпу. — Мы нашли один Разум. Возможно, других нет! А если в Дельте и есть другие, мы разбомбим их тоже! Никто не знает, так ли это. Может, профессор Суиндон знает больше, чем говорит? — Он многозначительно понизил голос. — У профессора, как известно, есть свои секреты…

Я увидел в толпе Кларка, спрыгнул с крыши и направился к нему. Отовсюду сыпались удары, один раз меня здорово саданули по спине. Наконец я пробился к полисмену и рухнул в его объятия.

— Выведите меня отсюда.

Я чувствовал, что толпа жаждет крови; идея расправы, злобная, жестокая, носилась в воздухе от одного колониста к другому, набирая силу. Сейчас достаточно было одного слова, чтобы от мыслей они перешли к делам. Ненависть сплотила толпу в один разум, и ненависть эта крепла с каждой минутой. В данный момент им нечего было бояться Эффекта — все мыслили как один. Но я в их глазах представлял власть, и мне было чего бояться…

На мгновение мне показалось, что Кларк тоже увлечен общим потоком; это было бы неудивительно, но здравый смысл и тренировка пришли на помощь ему — и мне. Он начал прокладывать дорогу в толпе. Ожесточившиеся люди неохотно расступались; наконец толпа стала редеть. Мы выбрались. У меня за спиной Фипс начал новую речь. Он объявил о подготовке детонаторов. Артур с испуганным видом ждал неподалеку.

Мой страх перешел в злость.

— Какого черта мне там делать? — резко спросил я. — Ты видел, что произошло. Мне повезло, что я остался жив! Эрик совсем свихнулся. Его опьянила власть!

Такое превращение я наблюдал и раньше — если Фипс чувствовал, что толпа на его стороне, он не знал удержу.

— Извини, Марк, — пробормотал Артур. — Я не думал, что все зашло так далеко. Они все спланировали. По-моему, мы ничего не сможем поделать.

Он оглянулся на нашего представителя закона, но Кларк с отрешенным видом уже стоял среди слушателей. Я увидел, как помогают забраться на крышу его преподобию. Тот сказал несколько неразборчивых слов. Уходя, мы услышали, как гул толпы упорядочился и перешел в заунывные звуки какого-то гимна.

По дальнему склону быстро спускался грузовик на воздушной подушке. Он притормозил, осторожно проехал по грязному узкому мосту, разбрызгивая грязь, потом пронесся мимо нас. Молодой Алан Фипс привез динамит.

С этого дня старый Риверсайд во многом безвозвратно ушел в прошлое.

То бедствие, которое произошло здесь пятьдесят два года назад, так по-настоящему и не оценили. Слишком скудны оказались документы эпохи первопроходцев.

В те годы даже центральная колония в Премьер-сити считалась молодой. На каждом корабле прибывали новые поселенцы; многие из них, увидев вокруг себя бетон и пластик, отрабатывали пару недель на государственной службе и уходили со всеми пожитками в джунгли. По всему побережью вырастали новые поселки, новые маленькие сообщества, в которых деревянные домики теснили стандартные пластиковые жилые купола у кромки воды.

Возник независимый колонист — человек, предпочитающий все делать сам.

Вскоре правительство в Премьер-сити — и поныне, надо сказать, на редкость уродливом городе — решило, что подобная децентрализация в порядке вещей, и начало строить дороги. Бедствие разразилось, когда система коммуникаций еще не вошла в строй; несколько слабых криков о помощи дошли до Совета, но там так и не поняли серьезности кризиса и опоздали с действиями.

На этот раз мы готовились; на этот раз у планеты было пятьдесят два года, чтобы что-то предпринять. И все же масштаб кризиса вновь застал Всеаркадийский совет врасплох.

Может быть, в следующий раз, еще через пятьдесят два года, все будет по-другому. Мы написали отчеты о Разумах и Передающем Эффекте, так что я надеюсь, что будут предприняты соответствующие шаги. Но маленькую трагедию, разыгравшуюся в Риверсайде в день возмездия, после того как ночью бессмысленно погибло одиннадцать колонистов, забудут не скоро…

Мы с Артуром снова перешли мост и отправились по дороге к Мысу. Идя по первому лугу, мы видели как толпа на другом берегу суетилась на причале. Готовилась лодка для короткой поездки в Якорную Заводь; у меня на глазах Алан Фипс передал сидевшему в лодке отцу динамит, а Кларк в это время держал носовой фалинь.

— Какие церемонии, — процедил Артур. — Еще лодку готовят. Нет бы сразу отправиться пешком и бросить взрывчатку с берега! — Он говорил язвительно, казалось, потеряв всякую надежду. Вскоре мне предстояло убедиться, что так оно и есть. Выпавшие нам испытания обнаружили его слабость…

— Я думаю, что у них еще сохранились остатки здравого смысла, — ответил я. — Они знают, что чернугам не прорезать дно лодки, так что в этом отношении они в безопасности. Но они признают, что Разумов может оказаться много. Они, очевидно, собираются плыть по течению и смотреть в оба, взрывая все подозрительные скопления планктона. Проплывут под этим берегом, а потом вернутся, держась другого. Таким образом они собираются взорвать большую часть Разумов в реке.

— А нужно — все, — возразил Артур безнадежно. — Мы с Маккейбом и Хорсли обследовали этот берег до самого Мыса и нашли по меньшей мере два десятка мест, в которых могут находиться Разумы. Не может быть и речи о том, чтобы удалось взорвать все. Кроме того, что, по-твоему, после первого же взрыва сделают остальные Разумы? Неужели они позволят продолжать?

— Ты предполагаешь, что Разумы поддерживают друг с другом связь? Но это неизвестно. Возможно, каждый Разум поддерживает связь только с чернугами для обороны. Я склонен предположить, что они используют глаза и другие органы чувств чернуг. При обычных обстоятельствах Разумам незачем общаться друг с другом.

— Не знаю, не знаю, — пробормотал Артур.

Мы уже шли среди деревьев. Ветви застыли; казалось, вся долина чего-то ждет.

— Я действительно не знаю. Откровенно говоря, Марк, я потерпел поражение. Я… Пожалуй, я скажу тебе, только не рассказывай пока никому. Правительство нас отозвало. При желании мы можем завтра уехать, и проезд через кордоны нам гарантирован.

— О Господи… Значит, они возложили все надежды на яд? Артур, это катастрофа! Это отбросит развитие Аркадии на пятьдесят лет назад… Нам просто необходимо сохранить рыбу — это основной наш источник продовольствия. А что случится еще через пятьдесят два года? Опять то же самое?

— Не знаю. Меня от всего этого уже тошнит. Я хочу только одного вернуться на Землю.

Он шел, опустив голову и посасывая черенок своей трубки.

Мы дошли до обрыва и посмотрели вниз, на сморщенную рябью поверхность Якорной Заводи. Вода стояла очень низко; дно обнажилось в тех местах, где его не видели в течение полувека. Посреди Дельты торчал, напоминая скелет динозавра, остов большой лодки, чуть ли не пятнадцати футов длиной. Подняв глаза, я заметил, что на противоположном берегу сквозь заросли деревьев и кустов пробирается толпа.

— Похоже, весь поселок собирается посмотреть на это зрелище, — с горечью заметил я.

Они остановились напротив, но слишком далеко, чтобы можно было различить лица. Их голоса слабо доносились через реку.

Затем появилась лодка. Она медленно плыла по течению ближе к нашему берегу, и Эрик Фипс направлял ее, сидя на веслах. Кроме него в лодке находились полисмен Кларк и фермер Блэкстоун — тот самый толстяк, который таинственным образом извлекал доход из неплодородного участка у каменоломни. Наверно, динамит раздобыл он; он иногда поставлял камни и щебенку для ремонта дорог.

— А что делает там полисмен? — спросил Артур.

— Он следует уставу, — объяснил я. — Устраивать взрывы на реке незаконно, поэтому он не может позволить сделать это никому, кроме себя. Это на него похоже. Даже благородно, что он взял всю ответственность на себя.

Кларк стоял. Ялик качнулся, и я увидел, как воду кругом разрезали плавники чернуг.

— Осторожно… — выдохнул Артур.

Лодка выплыла из узкого русла между обнажившимися грудами ила на глубокую воду Якорной Заводи. Она шла теперь прямо под нами. Кларк поднес спичку к фитилю динамитной шашки. Появилась яркая искра, потянулась тонкая струйка дыма.

Артур смотрел не отрываясь. Я слышал его бормотание: «Ну вот… Ну вот…» Мне хотелось, чтобы он заткнулся.

Кларк держал шашку в вытянутой руке; искра пожирала фитиль. Фипс сделал несколько гребков, разворачивая лодку так, чтобы она могла быстро отплыть. Они находились точно над тем местом, где мы видели Разум.

— Сейчас, — сказал я, бросив взгляд на Артура. На его лице блуждала идиотская улыбка.

Кларк стоял, как статуя, с вытянутой рукой, прочно упершись ногами в дно ялика. От фитиля остался один дюйм.

С противоположного берега донеслись нестройные возгласы. Фипс и Блэкстоун сидели в лодке с окаменевшими лицами, не отрывая глаз от укорачивающегося фитиля. Губы Блэкстоуна шевельнулись — он что-то сказал Кларку. Над яликом сгустилась напряженная атмосфера.

Оказалось, что я твержу:

— Бросай, бросай… Ради Бога, Кларк, бросай. Скорее… Скорее… Ну, давай же…

Возгласы с противоположного берега переросли в отчаянный крик.

Артур заговорил. Он все еще улыбался, но улыбка теперь больше походила на волчий оскал.

— Он не бросит ее, Марк, — сказал он тихо. — Не бросит…

Губы Блэкстоуна перестали шевелиться; он и Фипс отрешенно смотрели на заряд.

Искра исчезла. Кларк стоял все так же неподвижно, вытянув руку с зажатой в кулаке шашкой.

Трава холодила щеку; в подбородок впился острый камень; глаза резало; ногти вонзились в землю.

Сверкнула ослепительная белая вспышка; под немыслимыми углами промелькнули разлетающиеся тела. На мгновение в образовавшейся в воде яме показалась переломившаяся пополам лодка; поднялся фонтан из брызг и обломков, затем с легким плеском посыпались доски, балки и что-то, что мой разум отказался узнать…

Затем наступила тишина.

Немногое из сказанного Артуром или мной имело смысл, но его последние слова врезались мне в память:

— Он заметил нас. Разум сумел понять намерения людей в лодке. Он прочитал в наших мыслях угрозу и предотвратил ее. Теперь он узнал Человека. И он узнал, что Человек — его враг…

Для Джейн гибель Эрика Фипса была особым ударом. Его нельзя было назвать всеобщим любимцем, но у него имелись свои достоинства, а после смерти Шейлы Джейн много часов провела в его доме, и ее горе и одиночество отступали во время долгих разговоров, под одобрительными взглядами старого рыбака.

Фипс с женой хорошо относились к Джейн; я думаю, они надеялись, что она выйдет замуж за их сына Алана. Их, наверно, огорчало, что Джейн стала проводить больше времени со мной на «Карусели», чем с Эриком и Аланом на траулере. Естественно, из-за этого у Эрика Фипса росла антипатия ко мне, но он был порядочным человеком и до последнего часа скрывал свою неприязнь.

Фермера Блэкстоуна Джейн тоже узнала через Алана; я подозревал, что именно Блэкстоун снабжал молодого Фипса взрывчаткой для его браконьерских вылазок — в обмен на рыбу. Сам я не очень хорошо знал фермера, хотя несколько раз беседовал с ним в «Клубе» за кружкой пива. Он был неотесан, но считал себя вполне порядочным человеком.

Полисмена Кларка, конечно, знали все. Никто, правда, не считал его мыслителем, зато в честности его не сомневались. Его уважали. Он родился и вырос в Риверсайде, поступил в полицию, ездил учиться на материк и после возвращения уже лет двадцать не покидал поселка. Если на его место пришлют чужого человека, тому нелегко будет приспособиться к местным особенностям. Мне, например, не один год пришлось привыкать к риверсайдскому образу мыслей. И, как оказалось, меня еще далеко не все считают своим…

Я рассказал Джейн, миссис Эрншоу и мисс Коттер о том, что произошло утром, и они пришли в ужас.

Артура я оставил в «Клубе». Он, похоже, пребывал в шоке, так что я купил ему скотч и попросил Джона присмотреть за ним — при нынешних настроениях в поселке не стоило мозолить людям глаза. Я посоветовал Джону открыться на пару часов, чтобы удовлетворить срочные потребности потрясенных колонистов, когда они вернутся в поселок. Я не опасался Эффекта: пока что эмоции у всех будут совпадать. Шок должен объединить людей.

Но я не подумал о том, что произойдет, когда они отчаются отомстить Разуму и начнут искать козла отпущения…

Мисс Коттер рухнула в кресло и принялась вытирать глаза кружевным платочком.

Не обращали на нее внимания, миссис Эрншоу с суровым видом принялась варить кофе.

Джейн, как и следовало предвидеть, восстанавливала равновесие с помощью большой дозы скотча. История еще не дошла до нее. Пройдет день, в течение которого все встречные будут говорить только об этом, описывая во всех леденящих душу подробностях чудовищное напряжение и развязку последних секунд в ялике — тогда она и почувствует всю глубину разыгравшейся трагедии. Пока Джейн только жалела трех погибших друзей, а весь ужас катастрофы дойдет до нее позже, когда люди, жаждущие отвести душу, взволнованно опишут весь этот кошмар…

Миссис Эрншоу принесла кофе и взяла инициативу в свои руки.

— Уныние в этой комнате уже сгустилось, как туман, — с деланным оживлением сообщила она, наполняя чашки. — Сегодня с утра Эффект все время возрастал. Мне кажется, это может стать опасным. Поселок наполнен отчаянием, и оно все усиливается. Обратная связь, так вы это назвали, профессор Суиндон? Этак недолго дойти до самоубийств. Мы должны проанализировать вопрос. Начинайте вы…

Я заставил себя подумать. Да, действительно, эмоциональный настрой выходил из-под контроля.

— Я жалею о гибели Кларка, — начал я, и волны горя накатывались на меня. — Но, откровенно говоря, однажды он оштрафовал меня за нарушение правил вождения, на мой взгляд, несправедливо или, возможно, чрезмерно придирчиво. — Я старался думать логично в этом тумане. — С тех пор я никогда не доверял по-настоящему этому человеку. Если не считать шока, то в остальном, мне кажется, мое огорчение по поводу его гибели сугубо эгоистично и вызвано тем, что в поселке больше не будет знакомой фигуры. Я привык видеть его; будет непривычно, когда его место займет новый человек, и это меня беспокоит. Я не могу заставить себя выразить сочувствие его семье, потому что едва знаю их. Ну а что до мгновения его смерти, продолжил я с неожиданным озарением, — то, по-моему, все дело в переносе. Я страшно перепугался, потому что мысленно поставил себя на его место.

— А фермер Блэкстоун? — спросила миссис Эрншоу.

— Сказать по правде, мне до него нет никакого дела. Упорно работающее животное. По-моему, я никогда не воспринимал его как личность.

— Эрик Фипс?

— В последнее время я был с ним в ссоре, но я сочувствую Джейн.

— Ваша очередь, Джейн, — сказала миссис Эрншоу.

Джейн задумчиво отхлебнула кофе.

— Ты напрасно сочувствуешь мне из-за Эрика Фипса, Марк, — начала она, потому что я больше переживаю из-за Алана. Для него эта потеря намного тяжелее, чем для меня. В конце концов, погиб его отец. Мое же горе эгоистично: я всего лишь жалею, что мне больше не доведется встретиться с Эриком Фипсом, как тебе с полисменом Кларком. Это эгоизм, так что, пожалуй, не стоит так уж переживать. Но Алан — другое дело. Они с отцом были близки.

Миссис Эрншоу мрачно улыбалась, и я заметил, что атмосфера отчаяния в комнате определенно ослабла.

— Какие же мы мерзавцы. Понимаете, Джейн? Горе Алана, если бы он его проанализировал, тоже оказалось бы эгоистичным, и, следовательно, не в счет. Существенно только бескорыстное горе, потому что его невозможно прогнать рассуждениями. Но если проследить бескорыстное горе до истоков от профессора Суиндона к вам, к Алану, затем, возможно, к его матери, рано или поздно мы придем к кому-то, кому просто жалко самого себя. Поэтому нет смысла убиваться из-за всего этого. Давайте забудем. Растравляя себя, мы ничего не выигрываем. Погибли люди. Ну и что? Не в первый раз погибают люди.

Это звучало бессердечно, но миссис Эрншоу была права. В нынешней обстановке такой взгляд на вещи становился единственным выходом. Мы просто не могли позволить себе роскошь предаваться лишним эмоциям.

Мисс Коттер подняла глаза. По-моему, она не слушала. Она промокнула влажные щеки платком.

— Бедняжки, — простонала она.

— Заткнись, — грубо бросила миссис Эрншоу. — Ты отстала, Элси.

Мы сидели в слегка разрядившейся атмосфере, и мисс Коттер перестала плакать. Я не осуждал ее за тупость — эта чувствительная женщина привыкла выполнять указания. Окруженная людьми, одолеваемыми эмоциями, она сама становилась отражением этих эмоций. Теперь в атмосфере дома осталось одно-единственное ощущение — неясный отголосок бессильного гнева, источаемого поселком.

— Итак, — высказалась миссис Эрншоу, — нам теперь не хватает только какого-нибудь развлечения.

Эту мысль ей внушило неожиданно возникшее, расплывчатое, но бесспорное ощущение тревоги, которое уловил и я. Я увидел, как Джейн настороженно подняла голову. На улице раздались торопливые шаги, и дверь распахнулась.

Вошел Том Минти, его волнение и спешку скрывала ленивая улыбка.

— Послушайте, — начал он, — не хотелось бы вас беспокоить, профессор, но они идут за вами. — Он увидел Джейн, и улыбка на его лице стала шире. Значит, это правда, — пробормотал он. — Она здесь ночевала. Ну и развратник же вы, профессор. Взяли и совратили красивую девушку.

— О чем ты говоришь? — перебил я. — Кто идет за мной? Почему?

— Ну, если вы не знаете, тогда никто не знает. Но только они идут. Я бы сказал, что это чуть ли не весь Риверсайд. На мой взгляд, они похожи на линчевателей.

Я уловил отдаленную волну эмоций; мое сердце сжалось. Том говорил правду.

— Но почему, Минти? — повторил я. — В чем я виноват?

Он все еще улыбался.

— Ну, помимо того, что вы соблазнили Джейн, они винят вас за то, что случилось сегодня на реке. Если бы, дескать, вы получше объяснили что к чему, вы, мол, могли бы их остановить.

— Но я же пытался! Оли не захотели слушать!

— Значит, плохо старались. Может, они считают вас специалистом по Разумам и думают, что вы все могли предсказать. — Его взгляд устремился куда-то вдаль, и улыбка исчезла. — А может, они ослепли от ярости и просто хотят кого-нибудь убить.

— Профессор! — неожиданно сказала миссис Эрншоу. — Посмотрите на него! Прощупайте его мысли!

Мысли Тома Минти мягко коснулись моего разума, необъяснимо ясные и спокойные.

Ему было наплевать.

Как в романах: хладнокровный убийца, наемник с винтовкой, который стреляет, усмехается и потом в поезде по дороге домой читает комиксы. Пользуясь избитым сравнением, ему убить человека что муху прихлопнуть…

— Нет, профессор! — воскликнула миссис Эрншоу. — Вы ошибаетесь! Это не то!

Стали слышны приближающиеся голоса, много возбужденных голосов.

— Соображает старушка, — заметил Том Минти, снова улыбаясь. — Как и я…

— Марк! — Голос Джейн звучал тревожно. — Тебе надо уходить. Быстро!

Они шли по улице, и от них исходили полны беспощадной злобы. Я кинулся к выходу во двор. Мелькнула мысль, не взять ли с собой Джейн, но я решил, что в доме ей будет безопаснее. Против нее толпа ничего не имела. Они явились за мной… Я увидел головы над оградой в конце сада.

— Путь отрезан, — сообщил я, возвращаясь в комнату. — Я не могу выбраться через двор.

Я озирался в панике. Миссис Эрншоу рылась в своей сумочке.

— В дальний конец комнаты, вы все! — скомандовала она. — К стене у окна!

Дверь распахнулась, ударилась об ограничитель и отскочила назад. Послышался глухой стук, проклятия, и внезапно комната оказалась заполненной людьми. Они увидели меня, но выражение их лиц ничуть не изменилось. Впереди стояли Уилл Джексон и Алан Фипс. Алан взглянул на Джейн, потом на меня. В окно с видом заинтересованного зрителя заглядывал Пол Блейк.

— Идемте-ка с нами, — холодно распорядился Джексон и шагнул вперед.

— Ни шагу! — спокойно приказала миссис Эрншоу.

Джексон остановился как вкопанный, уставившись на автоматический пистолет в ее руке. За его спиной стало теснее от лезшей в комнату толпы.

Джексон вымученно улыбнулся.

— Вы не станете стрелять, миссис Эрншоу, — сказал он.

— Неужели? — Ее глаза были холодны. — Загляни в мой разум, Уилл Джексон, и посмотри, стану ли я стрелять.

Противоречивые чувства отразились на лице Уилла — он был в замешательстве.

— Похоже, станете, — медленно произнес он наконец. — Похоже, вы готовы убить невинного человека, чтобы защитить убийцу. Не делайте этого, миссис Эрншоу. Положите пистолет и дайте нам спокойно увести его. — Он оглянулся на толпу, теснившуюся у дверей. — Здесь практически весь поселок, если не считать людей со Станции. А они прячутся в своих домиках и не придут сюда.

Миссис Эрншоу крепко держала пистолет двумя руками как раз напротив его груди.

— Да, — согласилась она, — практически весь. Но поселок этот превратился в один тупой перепуганный разум, обезумевший от ненависти. Я не считаю вас большинством. Так вот, Уилл Джексон, пока я тебя не продырявила, позови-ка сюда тех людей, что засели за домом.

Толпа притихла. Озадаченные, они мялись в дверях, и я услышал, как сообщение шепотом передали оставшимся на улице.

Минти увидел в толпе своих друзей; они подпирали стену, с радостным любопытством взирая на происходящее.

— Эй, Джим! — заорал он. — Билл! Подите приведите сюда этих шельмецов со двора. Проверьте, чтобы там никого не осталось.

Спарк и Йонг кивнули, протолкались сквозь толпу и вышли через заднюю дверь. Вскоре они вернулись, ведя, как баранов, двух человек, в которых я узнал бывших помощников Эрика Фипса.

— Хорошо, — заявила миссис Эрншоу. — Теперь все здесь. — Она вытянула шею и посмотрела на большую толпу на улице. — Я собираюсь держать тебя под прицелом, пока профессор Суиндон не покинет нас, — сообщила она Джексону. — Я не претендую на то, что удержу тебя долго, но я хочу, чтобы ты передал всем: если кто-нибудь попытается помешать профессору Суиндону уйти, у тебя появится дырка в брюхе. Так, кажется, говорят? И сними-ка свою чертову шляпу… После того как профессор уйдет, вы можете делать все что угодно, но не забывайте, что я вооружена. Джейн останется со мной и мисс Коттер, а вам я советую спокойно разойтись по домам.

Алан Фипс стоял рядом с Джексоном; его юное лицо исказило отчаяние. Он смотрел то на Джейн, то на миссис Эрншоу, и этот взгляд беспокоил меня. Я не был уверен, что он не прыгнет на старушку, считая, что спасает Джейн от какой-нибудь воображаемой опасности…

— Идите, Марк, — сказала миссис Эрншоу, впервые назвав меня по имени. Удачи. Я присмотрю за Джейн. Ей лучше с нами не ходить.

— Правильно. — Я быстро поцеловал Джейн, не обращая внимания на недовольный ропот, неуклюже потоптался на месте. Получалось, что я все бросаю на женщин, но если бы я остался, дом оказался бы в осаде и Джексон с своими друзьями пришел бы снова, с ружьями… Видимо, это был единственный выход. — Э-э… Большое спасибо, миссис Эрншоу, — сказал я и вышел через неохраняемую заднюю дверь.

Я быстро пересек неровное пастбище, начинавшееся прямо за моим садом, протиснулся через порота в низкой изгороди и припустил рысцой по тропинке за домиками. На бегу я заметил лица в некоторых окнах: оказывается, не все собрались у меня.

Вскоре я взял правее, пробежал по лощине между двумя домами и снопа выскочил на улицу. Я пошел прямо вниз по склону к реке. Бросив взгляд вправо, я увидел в нескольких сотнях ярдов негустую толпу, но, думаю, они меня не заметили. Однако скоро они догадаются, какое направление я выбрал, и когда миссис Эрншоу рассудит, что я получил достаточную фору, они, надо полагать, пустятся в погоню…

На ходу я обдумал идею собрать людей со Станции, но нехотя ее отверг. Не хватало нам только гражданской войны в поселке.

Я не знал, чем занимались Артур и его группа. Вполне возможно, засели на Станции и упаковывали багаж, чтобы на рассвете уехать. Я потешил себя мыслью связаться с ними ночью и договориться уехать вместе на материк. Однако игра, скорее всего, не стоила свеч. Допустим, к примеру, «что Дон Маккейб откажется уезжать и уговорит остаться остальных в надежде что-то сделать в последний момент…

Я подумал, что мог бы сбежать на грузовике с воздушной подушкой, но он остался в гараже у домика, а двери гаража открываются на улицу — угнать его незаметно невозможно.

Запыхавшись, я добежал до причала. Отлип достиг низшей точки, и обнажившийся густой черный ил отливал на солнце серебром.

Грузовик Фипса стоял на причале справа от холодильника — ярдах в пятидесяти. Возможно, Фипс оставил ключ в замке зажигания. На секунду я остановился, чтобы обдумать ситуацию. Следующий шаг мог оказаться решающим.

Солнце палило, с неестественной яркостью отражаясь от влажных камней дороги, идущей вдоль причала; я почувствовал себя актером на освещенной сцене и отодвинулся в тень у дверей такелажного склада.

Если я захвачу грузовик и уеду на материк, они поймут, что я ускользнул. Бессильный гнев по этому поводу может породить новые акты насилия. Возникнут фракции, которые станут сражаться друг с другом или нападут на Опытную Станцию — первую мишень Кроме того, они разозлятся на миссис Эрншоу, и три одинокие женщины в моем доме окажутся в опасности.

С другой стороны, если я останусь поблизости, они объединятся для охоты на меня. С моей личной точки зрения, это, конечно, неудобно, даже опасно, хотя я не сомневался, что способен уйти от них. Но, с точки зрения Джейн и еще двух женщин в моем доме, да и всего поселка, это решение — наилучшее.

Жажда крови будет целенаправленной, сфокусированной. Только бы не попасться им в ближайшие несколько дней, а там Эффект начнет ослабевать, в головах прояснится, и они вновь смогут рассуждать логично…

Другого выхода не было. Ради блага Риверсайда я должен стать преследуемой дичью.

Иногда случайно удается совершить смелый поступок, хотя все инстинкты восстают против этого. Я оставил грузовик Фипса на месте и пешком направился к мосту. Я не смог бы так поступить, если бы не мысль о Джейн. Кроме того, хотя несколько дней назад я бы не поверил, что буду переживать за миссис Эрншоу, теперь я относился к старушке с глубоким уважением.

Жаль, что я мало знал ее раньше. Она ближе всех специалистов — включая Артура, Дона и меня — подошла к созданию системы, позволяющей победить Передающий Эффект. К сожалению, ее метод основывался на здравом смысле, а в таком своенравном поселке, как Риверсайд, здравого смысла, прямо скажем, не хватало.

Я не представлял себе, к примеру, чтобы Уилл Джексон сумел проанализировать свои тайные желания и примириться с ними, а также с желаниями окружающих. Он скорее съездит оппоненту по физиономии, и никакие рассуждения на помешают ему получить это животное удовлетворение.

Сегодняшние события совершенно ясно показали, что Разумы практически неуязвимы. Чтобы выжить, поселок должен приспособиться. Но как убедить в необходимости приспособиться человека вроде Уилла Джексона? Или, например, старого Джеда Спарка? Как столь разных людей за две недели превратить в нечто бескорыстное и доброе?

Я уже находился на мосту и осторожно пробирался между оставшимися после отлива кучами грязи, когда послышались крики в верхней части поселка. Собак спустили с поводка. Погоня началась.

Я подумал: вполне возможно, что миссис Эрншоу все еще целится в Джексона из автоматического пистолета, но лопнуло терпение у ожидавших на улице, далеко от дула, и они решили, что моя смерть важнее жизни Джексона. Его не так уж любили… В общем, они развернулись и помчались по верхней улице, подняв шум, как стая гончих, охваченная охотничьим азартом.

Таким образом, я успешно осуществлял терапию Передающего Эффекта, только мне от этого было не легче. В панике я обнаружил, что ноги у меня подгибаются, и поспешил вперед, изо всех сил стараясь удержать равновесие на скользкой дороге. Стоило мне в тот момент вывихнуть лодыжку — и я пропал.

Примерно в пятидесяти ярдах от моста, над лугом, была небольшая рощица с высокими деревьями и густым подлеском. Я рванул туда, скользя на мокрой траве. Через несколько секунд толпа добежит до конца улицы, откуда хорошо видны нижняя часть склона и луг за мостом.

Я добрался до рощицы с запасом в несколько секунд и с колотящимся сердцем рухнул на землю, укрывшись за густым кустарником. С низкой ветки на меня удивленно взглянул мохнатик; он обмахнул себя хвостом и вскарабкался на ветку повыше, обернулся и снова посмотрел ясным и тревожным взглядом. Раздвинув мягкие ветки куста, я осмотрел противоположный склон.

И тут они появились. Ком ненависти с воинственными криками вылетел с боковой улицы и в нерешительности остановился на углу, уплотняясь за счет напора отставших. Затем я услышал отдаленную команду, и они бросились вниз по склону к мосту.

Мне стало дурно. До меня доносились волны излучений их разумов абсолютно звериная жажда крови, как лазер, направленная на меня. Я не узнавал людей, с которыми еще совсем недавно был в приятельских отношениях; под влиянием Разума они ослепли и слились в одно злобное существо, одержимое манией убийства.

Напрасно я убеждал себя, что так лучше, что без объединяющей ненависти ко мне они, как голодные волки, набросятся друг на друга. Я перетрусил и уже жалел о своем решении, ибо не ожидал такой силы излучений. Сконцентрированная ненависть парализовала меня, как взгляд змеи. В тот момент я продал бы душу за несколько гранат…

Рядом с кустом раздался громкий хруст, и я сжался в ожидании удивленного возгласа какого-нибудь фермера, присматривающего за аркоровами. Послышались шум, сопение, и появился ворчун, за которым впритык следовали его отпрыски. Я схватил камень и запустил им в животное; оно удивленно хрюкнуло и убежало. Шумная компания по соседству была в тот момент совершенно некстати.

Спустившись вниз, толпа снова остановилась; одни смотрели вдоль причала, другие — в мою сторону. Я видел бледные лица на вытянутых шеях; кое-кто указывал куда-то, будто уже заметил меня. Выше по склону показалось еще несколько фигур; должно быть, миссис Эрншоу освободила заложников, и они спешили присоединиться к стае. Вдруг я вспомнил о следах, которые оставил на скользком иле на мосту. Толпа скоро обнаружит их. Пора уходить.

Я с облегчением встал на четвереньки, отполз назад, перекатился, развернулся и начал пробираться через рощу, оставляя между собой и набережной кусты повыше. Некоторые кусты роняли острые колючки, которые врезались мне в ладони и прокалывали брюки насквозь; я надеялся, что они не ядовиты. Значительная часть аркадийской флоры до сих пор толком не изучена.

В рощу у дальнего ее конца узкой полосой вдается луг. Я промчался по нему, как спринтер, и бросился в чахлую растительность на круче. Переведя дыхание, я открыл свой разум мыслям преследователей и прочитал злобную растерянность. Меня еще не увидели. Я прополз по-пластунски ярдов семьдесят вверх по склону и остановился, чтобы оглядеться.

Обнаружив мои следы, армия начала переправляться по узкому мосту. Некоторые несли палки, но ружей я не заметил. Им не терпелось догнать меня, и они даже не подумали, что я тоже могу быть вооружен. Я пожалел, что при мне нет хотя бы пистолета. Уже ясно слышались их голоса.

— Вон там он повернул направо. — Голос Уилла Джексона. — Он что, отправился по дороге к Мысу? Хочет добраться до своей лодки! Нам нужно спешить!

На это я и рассчитывал. Толпа устремилась по дороге. В пятидесяти ярдах подо мной маршировала нескончаемая колонна людей с напряженными лицами.

В это время я ощутил робкое прикосновение к щиколотке. Кто-то поглаживал мою ногу по голой коже выше носка. Я отодвинулся, и прикосновение сделалось неожиданно сильным, сковавшим ногу, как будто меня схватила нервная и влажная рука нимфомана. Я рванулся. Хватка стала тверже.

По моей спине потекла струйка холодного пота. Я медленно и осторожно повернул голову, стараясь, чтобы преследователи не увидели меня.

У меня под боком торчала липучка, тянувшаяся ко мне всеми своими щупальцами. Одна ее конечность — плоская, футов шесть длиной и дюйма четыре шириной — крепко держала меня за ногу, пока остальные подбирались поближе. Растение наклонилось ко мне; я мог заглянуть в слепую зияющую пасть на верхушке, которая колыхалась от движения щупальцев вокруг нее. У меня возникло жуткое, безумное ощущение, что эта гигантская сухопутная актиния облизывается в предвкушении.

Толпа удалялась. Еще одно щупальце робко и нежно обвило другую ногу, жадно заскользило по телу и пробралось вверх, сжав мое бедро в омерзительном, осторожном объятии.

Я отчаянно дрожал и тихонько стонал от ужаса и отвращения, и это, конечно, могли услышать…

Но вот последний враг скрылся за деревьями. Я откатился в сторону, выхватил нож и принялся лихорадочно обрубать мерзостные ростки. Даже отсеченные, они еще извивались, как змеи, у меня под одеждой. Я сорвал с себя брюки и счистил эту гадость с кожи. Потом повалился на землю, и меня вырвало. Потом еще раз…

Через некоторое время мне удалось успокоиться и обдумать положение. Никакого плана у меня не было. Я предположил только, что толпе понадобится не меньше часа, чтобы добраться до Мыса, обнаружить, что меня там нет, вернуться к мосту и решить, что делать дальше.

Я даже подумал, не сделал ли я ошибку — может быть, в конечном счете, стоило взять „Карусель“ и некоторое время подрейфовать вдали от берега, при этом, чтобы не спадало напряжение, время от времени показываясь в Дельте.

Но они могли организовать погоню на траулерах, и я не ушел бы от их рычащих дизелей со своими пятью с половиной лошадиными силами. В тот момент мне не пришло в голову, что я могу угнать один из траулеров.

Какое-то время я смотрел на поблескивающие купола поселка, обдумывая следующий шаг.

Поначалу на улице никого не было видно, и пустынный средь бела дня поселок казался брошенным. Через несколько минут появились люди. Они двигались устало и замедленно, словно в шоке.

Это были устоявшие против массового психоза, и мне хотелось понять, какой неизвестный блок им удалось установить в своем сознании. Возможно, они рассуждали в том же духе, что и миссис Эрншоу, или, возможно, им удалось загипнотизировать себя до состояния эйфории, сквозь которую волны излучений не проникали. Я жалел, что не знал этого. У любого из них могло оказаться решение проблемы, угрожавшей Аркадии…

Вскоре на склоне показались три человека; по небрежной походке и взрывам донесшегося до меня беспричинного смеха я узнал Минти и его банду.

Я не понимал Тома Минти. Иногда мне казалось, что он — враг, но когда меня преследовали, он отчасти принимал мою сторону. По-видимому, вопреки моему первоначальному мнению, он с друзьями оставался сторонним наблюдателем — нейтралом. Они проявляли интерес к происходящему, их забавляла его нелепость, но сами они ни в чем не участвовали. Я им не доверял.

Они с целеустремленным видом припустили вниз по склону. Наверно, искали меня, но не бросились сломя голову к Мысу, как остальные.

Я снова начал карабкаться вверх по круче и вскоре взобрался на хребет, тянувшийся параллельно Дельте до самого Мыса. Хребет покрывала лишь редкая трава, почти выеденная аркоровами. Кромка хребта была сглажена гуляющими здесь ветрами, немногие низкорослые деревья приобрели летящие, обтекаемые аэродинамические очертания.

Я спустился по дальнему краю хребта и, оказавшись вне поля зрения поселка, побежал по склону, спускаясь к морю. Слева склон переходил в широкую равнину с пятнышками куполов сельскохозяйственных лабораторий и независимых ферм.

Петляя по полям и отчасти следуя направлению одного из притоков реки, дорога вела под уклон и заканчивалась у подножия склона в полумиле впереди. Там виднелась кучка запущенных строений — резиденция покойного Блэкстоуна — и длинный шрам гранитной каменоломни.

Я бежал вперед; солнце клонилось к закату, и эта сторона хребта находилась в тени. Вскоре я уже карабкался по крутому склону над каменоломней, обходя ржавую проволочную сетку, воздвигнутую фермером в тщетной попытке оградить аркоров от самоубийственных попыток попастись над тридцатифутовым обрывом.

Неожиданно я оказался на открытом месте, откуда было видно море, снова полез наверх, добрался до гребня хребта и осторожно высунул голову.

Толпа нерешительно топталась на берегу у края утеса, наблюдая, как с берега сталкивают шлюпку. В ней сидело четыре человека. За ними в лучах низкого солнца отливало вороненой сталью море, и на гладкой поверхности воды резко выделялись темные тени траулеров, одинокие и брошенные, словно после кораблекрушения. Вскоре люди уже забирались на борт моей „Карусели“. Смешно, но это меня разозлило.

Не обнаружив меня, они вновь спустились в ялик и погребли к берегу. Оставшиеся возле утеса сердито кричали; они хотели, чтобы люди в ялике поднялись на каждый траулер и тщательно его обыскали. Со шлюпки слабо слышались голоса.

Я догадывался, что произошло. В спешке и гневе от того, что не нашли меня у Мыса, они поплыли на шлюпке, не обдумав ситуацию. Поднявшись на борт „Карусели“, они наконец сообразили, что меня там не может быть, потому что у Мыса всегда находилась только одна шлюпка. Если бы я оказался на любом из кораблей, то ее бы не было на берегу. Эти люди знали все о море и обо мне; они должны были догадаться, что я ни за что не стал бы добираться до лодок вплавь, тем более что вода кишит чернугами, а ялик под рукой. Они напрасно теряли время. Толпа на берегу этого не поняла и разъярилась от того, что остальные так скоро сдались.

Лодка пристала к берегу, людей втащили на вершину утеса, и началась ожесточенная перебранка. Женщины размахивали кулаками и пронзительно ругали мужчин; мужчины у маленького крана угрожающе наступали на возвратившуюся абордажную команду. Дело принимало скверный оборот.

Я услышал тихие шаги за спиной, и горло у меня сжалось.

— Занятное зрелище получилось, а, профессор? — Благодушный голос Минти прозвучал в моих ушах похоронным колоколом.

Все трое — Минти, Йонг и Спарк — стояли сзади. Они посмотрели на меня. Потом их взгляды обратились к вершине утеса в сотне ярдов от нас.

— Того и гляди начнется потасовка, — заметил Минти. — Подумаем над этим хорошенько, мальчики, ладно? Людям нужен только вот этот профессор. И лучше бы им получить его поскорее, пока никто не пострадал. Так?

В знак согласия двое других по-волчьи оскалили зубы.

— Вот это да! Вы только посмотрите! — воскликнул Минти.

Началась драка. Гул толпы усилился, и до нас донесся вихрь излучений. Юноши стояли надо мной и наблюдали с абсолютным спокойствием.

Послышался стон отчаяния, и какая-то фигура, загребая руками воздух, бесконечно долго шаталась на краю, пока не упала и не исчезла из виду. Мне стало дурно. Эта смерть была на моей совести.

— Правильно, парни, — сказал Минти. — Идем вмешаемся, пока никого больше не убили. Увы, ничего не попишешь. Надо защищать человеческие жизни.

Трое юношей с воплями помчались вниз по склону, а я смотрел на них, ослабев от отчаяния. Внимание толпы мгновенно переключилось. Головы повернулись, участники сражения прервали драку. Минти и его друзья пробились в центр; я услышал взволнованный голос Тома, но не мог разобрать слов. Мне оставалось только ждать. Теперь я не надеялся убежать.

Минти показывал рукой назад, на дорогу. Несколько человек побежали, остальные задержались, чтобы дослушать Минти, и затем последовали за первыми. Вскоре человеческий поток унесся назад, к поселку.

Минти дезинформировал их, послав в ложном направлении. Почему? Недоумевая и радуясь одновременно, я встал и направился к каменоломне.

Каменоломня представляла собой клиновидное углубление шестьдесят футов в длину и ширину и тридцать футов в высоту, прорубленное в склоне холма.

Пока я спускался, за ноги меня цепляли липучки, и я невольно вздрагивал. На дне каменоломни валялись разрозненные детали заржавевшего оборудования — давно заброшенное наследство тех времен, когда строилась дорога на материк и спрос на щебенку обогатил предшественника Блэкстоуна.

С тех пор ферма непрерывно ветшала. Крытые досками, изношенные, строения стояли тылом к каменоломне. Почерневшие доски отставали от стен, и щели были заделаны где кусками брезента, прибитыми гвоздями, а где вызывающе белыми листами фанеры. Аналогичные заплаты украшали единственный маленький купол амбара.

Я не сомневался, что ферма безлюдна. В рамках нового понимания честности, которое внушила мне миссис Эрншоу, я не чувствовал вины за то, что устрою себе здесь временное убежище.

На склон давно опустились сумерки, и среди деревьев, наугад прочесывая вечерний воздух, как летучие мыши в поисках мелкой добычи, кружили и взмывали вверх маленькие треугольные паутинки „воздушных змеев“.

Скопление хибар и сараев выглядело зловеще, но это было к лучшему. Многие колонисты невероятно суеверны, и я не сомневался, что никто не станет рыскать здесь ночью после смерти фермера.

Я распахнул дверь, вошел, зажег спичку и огляделся. Пахло прокисшей едой. Большая объединенная кухня-гостиная полностью соответствовала моим представлениям о хозяйстве человека, не пожелавшего или не сумевшего купить пермопластовый жилой купол.

Нагромождение древней рухляди, посеревшие от смывания плесени стены, украшенные несколькими выцветшими картинками из журналов, потертый коричневый ковер, покрывающий большую часть пола. На столе среди остатков последнего завтрака Блэкстоуна стояла настольная лампа; я зажег ее и поднялся в спальню.

Она была бедно обставлена, но чисто прибрана, и я задернул занавески перед дальнейшим осмотром. Опасность, что кто-нибудь заметит свет с дороги и расскажет об этом в поселке, оставалась.

Кровать покойный владелец утром застелил. Обыскав ящики серванта и шкаф в тщетной надежде найти ружье, я лег и через несколько секунд уснул.

Утром меня разбудил вой живности под окном. Этого я не ожидал. Животные, конечно, привыкли к какому-то распорядку кормления и доения, но я ничего не понимал в фермерских делах. Пока я лежал в кровати и комнату освещало утреннее солнце, мне пришло в голову, что об этом мог подумать и кое-кто другой. Вполне возможно, какая-нибудь добрая душа из поселка — там еще могли остаться такие — решит встать пораньше и прийти сюда, чтобы присмотреть за животными, пока имущество не распродадут. Значит, они скоро будут здесь.

Торопясь, я в последний раз безуспешно обшарил глазами спальню и спустился вниз, но и там не обнаружил никакого огнестрельного оружия фермер, похоже, был пацифистом.

Зато я нашел кое-какую провизию и приготовил обильный завтрак из ветчины, яиц, колбасы и прочего, до чего сумел добраться, чтобы подкрепиться перед предстоящим долгим днем на свежем воздухе. Ветчина домашнего соления имела горьковатый привкус, и я поколебался перед тем, как съесть ее. Это было мясо ворчуна, а не адаптированной земной свиньи. Хотя оно совершенно безопасно, существует предубеждение против употребления аркадийского мяса.

Я решил, что не имеет смысла прибирать за собой, бросил в сумку несколько оставшихся кусков и вышел. Приоткрытая задняя дверь выходила на маленький двор, защищенный навесом; я увидел, что один из сарайчиков похож на мастерскую, вошел туда и обыскал ящики верстака. Среди множества разнообразных предметов не нашлось ничего подходящего беглецу.

Все же я взял короткий нож, похожий на кинжал, и заткнул его за пояс. Потом заглянул в единственный купол и увидел кучу набитых мешков.

На куче, целясь мне в живот из пистолета, сидел Том Минти.

— А, профессор, — весело приветствовал он меня. — Рад встретить вас здесь. Садитесь, если желаете. Я хочу с вами поговорить.

Несколько секунд я тупо смотрел, не понимая, как ему удалось меня найти и какого черта ему от меня надо. Пистолет он держал с каким-то озабоченным видом. Проследив за моим взглядом, Минти посмотрел на пистолет с преувеличенным интересом, словно видел его первый раз в жизни.

— Впечатляющий инструмент, профессор, — заметил он. — В буквальном смысле убийственный. Сколько бед от этих игрушек! Если бабахнет, может насквозь продырявить. Но не волнуйтесь, я умею с ним обращаться. Хотя все-таки лучше не рисковать, правда?

К моему удивлению и облегчению, он положил пистолет рядом с собой и любезно улыбнулся.

— Садитесь, — повторил он.

Я почти упал на толстый мешок.

— Простите, что заставил вас поволноваться, — продолжил Минти, — но мои занятия считаются противозаконными. Я знал, что это вы идете, но мне надо было убедиться, понимаете?

— Боюсь, что не понимаю.

Он рассмеялся.

— Один совет, профессор. Не считайте, что вы хорошо спрятались, если никого не заметили на ферме. Я шел наискосок по склону и еще за милю знал, что вы здесь — ваши мысли скулили у меня в голове, как загнанный мохнатик. Не исключено, что вас слышно даже в поселке. Это ваша беда, профессор: вы все время боитесь.

— Что поделаешь.

— Да кое-что можно. — Он хитро улыбнулся. — Но об этом мы поговорим позже. Пушку я на всякий случай оставлю вам.

— Черт возьми, что все это значит? — спросил я. — В какую игру ты играешь? Ты на моей стороне или нет?

Я совсем перестал его понимать.

— Считайте меня нейтральным. Мне не очень нравится, когда люди обижают друг друга; это в общем-то противоречит моей философии. Я нейтрален. Загляните ко мне в разум, профессор, и скажите, что вы видите.

Я уставился на него и сосредоточился, понимая, что уже сама необходимость сосредоточиться весьма удивительна. Ведь я все утро улавливал разнообразные волны из поселка, и все-таки неожиданное появление Минти захватило меня врасплох. Наконец я уловил его излучения — слабые, спокойные, безмятежные.

— Не волнуйтесь, профессор, — негромко сказал он. — Будьте спокойны, как я. Ваш разум, как толстик в окружении чернуг. Но вы заметили, что не заражаете меня страхом?

Я озадаченно моргнул и потерял его мысли.

— Хорошую идею, — продолжал он, — подала миссис Эрншоу. Я с ней долго беседовал. Она замечательная женщина, хоть и старушка. Она рассказала, как вы с нею и с Джейн предотвращали ссоры просто за счет честного признания фактов. Жалко, что это годится не для всех… Скажите мне вот что, профессор. — Он наклонился вперед, глядя мне прямо в глаза. — Вы убили Шейлу?

От этого вопроса мой разум вопреки всякой логике наполнило чувство вины. То ли от неожиданности, то ли от того, что я знал, что в поселке меня считали убийцей — но на мгновение меня охватил ужас, и я ощутил беспомощность и злость на себя за свою глупую реакцию, а еще попробовал оценить, смогу ли добраться до пистолета раньше Минти.

Но Минти откинулся назад.

— Ладно, я понял, — сказал он. — Значит, они все ошибаются. Но зачем вы стремитесь доказать, что они правы? В вашем разуме есть какая-то странность, какая-то мысль, до которой я не могу добраться. Вы чуть ли не рады, что она мертва. Как будто вы ее теперь возненавидели. Что произошло, профессор? Вы ее не убивали, это я понял. Почему же вы чувствуете вину? В чем дело?

Этот юнец видел меня насквозь, и я испугался, что ненароком передам образ Шейлы, бегающей по склону с неизвестным мужчиной… И вместе с испугом эта мысль почти оформилась, отчего брови Минти поползли вверх.

— Как Джейн? — я резко сменил тему. — Ты видел ее?

Том помолчал, пытаясь разглядеть прерванное видение.

— Да, — сказал он наконец. — Она в порядке. Сидит с обеими старушками в вашем доме, и никто их не трогает. А остальные по-прежнему точат на вас зубы, так что если бы не утренние новости, они уже были бы здесь.

— Новости? По радио?

— Ну да. Похоже, лед тронулся. И похоже вовремя, потому что ночью у нас такие дела творились!.. Когда толпа примчалась обратно в поселок, а вас там не оказалось, они взъелись на Перса Уолтерса — наверное, потому, что он был за вас, — и кое-кто отправился выкуривать его из дома.

— Что? Они подожгли его дом?

Я ужаснулся. Как я мог забыть, что Перс меня поддерживал! Естественно, они учуяли его настроение… Подобно многим независимым колонистам, Перс жил в деревянном доме.

Минти кашлянул.

— Они попытались, да ничего не вышло. Перса любят. Ему даже не пришлось стрелять — он выскочил из дому, как разъяренный ворчун, и дал одному прикладом по башке. Остальные испугались, а тут и сторонники подошли. Короче, получилась хорошая драка. Атмосфера была такая, что от ненависти в глазах темнело. К счастью, ни у кого не оказалось оружия, а Перс благоразумно исчез. Все так устали, что в конце концов забыли, из-за чего дерутся, и те, кто еще мог ходить, разошлись по домам. В общем, эффектный получился спектакль, только конец как-то смазали. Может, сегодня будет продолжение, хотя, учитывая новости, вряд ли.

— Какие новости? — снова спросил я.

— Ну, похоже, сегодня прибывает автоцистерны с ядохимикатами. В правительстве зашевелились, потому что ночью сожгли половину Старой Гавани. — Он замялся. — Вы все это специально делаете, профессор? В смысле, сшиваетесь неподалеку, чтобы люди ненавидели вас, а не друг друга?

— Мне казалось, что это хорошая идея, — признался я. — Но, судя по твоим рассказам, получается не больно здорово.

— Да нет, почему же, — решительно возразил Том. — Было бы в десять раз хуже, если бы они не сосредоточились на вас. По-моему, это большое дело. Я… Я сожалею, что мы с вами не всегда ладили…

Он смотрел на меня чуть ли не с благоговением.

— Это ничего, Том, — неловко сказал я. — Все мы устроены по-разному; вот из-за чего нам трудно с этим Эффектом. Так когда прибывают автоцистерны? Я хочу посмотреть, что там будет…

— Где-то во второй половине дня. Э-э… Вы думаете то же, что и я?

— Насчет чего?

— Я думаю, им не удастся отравить воду, — произнес он медленно. — Я думаю, Разумы так или иначе помешают. Все прочее они предотвращали. И я думаю, будет жаль, если Разумы не остановят этих, потому что они напрочь отравят все море, а толку не будет…

— Что значит не будет? Том, если они убьют Разумы, то прекратят Эффект и спасут много жизней.

— Нет никакой необходимости убивать Разумы, — объяснил Минти. — Мы с миссис Эрншоу уже придумали, как прекратить драки. Я хочу сказать, что мы с ней основательно побеседовали и нашли решение проблемы.

Он заявил это с таким апломбом, с такой великолепной небрежностью, с какой можно выложить четверку тузов, зная, что данная сенсация доживет лишь до следующей сдачи. Тут, кажется, кто-то переживал из-за Разумов? Знаете, у меня есть решение. Так, порядок, что там дальше?

— Постой, Том. Подожди минуту. — Боже, как мне хотелось ему верить. Что ты имеешь в виду? Какое решение?

— Я же сказал, не о чем волноваться… — Он неожиданно улыбнулся. Решение буквально валяется у нас под ногами, только вы не подозреваете.

Под ногами у нас, вообще-то, валялись мешки, но я не стал прерывать его спектакль.

— Хорошо, расскажи мне, о чем речь, — смиренно попросил я с бьющимся сердцем.

— Ну, — начал Том, — мы с миссис Эрншоу говорили о беспорядках в поселке, и она стала вдалбливать в меня свою идею — знаете, как она умеет въедаться в печенки, — хотя я уже давно все понял. Вообще-то миссис Эрншоу добрая, — произнес он задумчиво. — С ней чувствуешь себя человеком. Комитет Риверсайда — собрание кретинов! — взорвался он вдруг. — Ну, выбрали они меня туда — весь поселок выбирал, — и что же? Я оказался среди баранов, которые слова сказать не давали. Мне же все время затыкали рот, помните? Ну, я и махнул рукой на все. Сидел и помалкивал, а они гнули свою линию.

— Но миссис Эрншоу не такая, — подсказал я.

— Не такая. Она умеет слушать, и у нее есть идеи. Она поняла, что вы объясняли насчет неправильного подхода к Разуму. Что надо не Разум учить думать по-нашему, а самим к нему приспосабливаться. И первое, что она придумала — пусть каждый выкладывает все, что у него на уме. Но она чувствовала, что этого недостаточно. Ее метод опирается на здравый смысл, а у народа здравого смысла мало. Вот она и спросила, как мне удается… Ну, в общем, она сказала, что видит в моей голове спокойствие, будто мне совсем не хочется лезть в драку, хотя я, по ее словам, известный провокатор. Что, в общем, правда. Мне нравится раззадоривать людей. Скучно, если все движется по наезженной колее.

— На днях ты втравил меня в неприятную историю.

— Поймите меня правильно, профессор. Все говорили про вас и Джейн. Вам это все равно пришлось бы выслушать — не от меня, так от кого-нибудь другого, да еще, может, и с ножом. Хотя в тот момент я об этом не думал. Мне, наверно, просто нравится подначивать людей. Такой уж я легкомысленный.

— Но теперь тебе удалось сделать нечто хорошее, — напомнил я.

— Сейчас объясню. Позвольте мне рассказать вам одну историю, профессор. Это займет не больше минуты…

Несколько лет назад жил один человек, который по неопытности купил разваливающуюся ферму. Он просто хотел поселиться подальше от Премьер-сити, держать небольшое стадо и зарабатывать на кусок хлеба. Он был человек безобидный и легковерный, да и отчетность выглядела хорошо и была подтверждена налоговым ведомством.

Итак, купил он эту ферму, но очень скоро обнаружилось, что земля не хороша, что приличный скот стоит дорого, потому что его производят от доставленных с Земли животных, и вообще все цены чертовски высоки. Похоже, ему не светило разбогатеть, и он не понимал, почему человек, продавший ферму, доказывал, что она процветала, и подтверждал это цифрами.

Потом он все выяснил. Оказывается, прошлые прибыли поступали от продажи щебенки правительству по контракту с местным дорожно-строительным управлением. Дороги давно проложили, так что щебенка уже мало кому была нужна.

Он почувствовал, что его обманули. Возможно, следовало с самого начала получше приглядеться к цифрам, а теперь было поздно. Он пошел скандалить в налоговое управление, но без толку. Они сказали, что подтвердили только размеры доходов; за источники этих доходов они не отвечали. Вот так он и застрял на разваливающейся ферме, которую не мог сбыть с рук и которая не могла его прокормить.

Он мне все это рассказал однажды. Рассказал, как в один прекрасный день не смог оплатить счета за корма, как брел по полям, и его от всего тошнило, а вокруг паслись тощие аркоровы. Он сел у пруда и смотрел, как его животные пьют грязную воду пополам с нечистотами, потому что он не смог устроить нормальный дренаж и подвести чистую воду.

Так он сидел у пруда и все жевал какой-то корешок, и думал, не сигануть ли ему в навозную воду и не положить ли всему конец. Он долго сидел там и думал, и постепенно, ни с того ни с сего, ему стало казаться, что все не так уж плохо…

Он пошел домой и долго думал, какого черта так обрадовался, ведь он знал, что веселиться вроде бы не с чего. Но уныние-то прошло. Ему стало настолько хорошо, что хватило ума сообразить: это как-то связано с тем, что он жевал корешок. Тогда он вернулся на берег пруда и нарвал еще…

Он высушил корешки, смолол на мельнице и стал вовсю употреблять каждый раз, когда становилось невмоготу.

Позже, через много лет, мы с Джимом и Биллом пришли к нему предложить помощь с ремонтом крыши и разговорились. Мы пожаловались, как нас третируют в поселке, а он предложил нам попробовать кое-чего. Ну, мы попробовали да так с тех пор и пробуем. К этому корешку не привыкаешь; его можно бросить в любой момент. От него просто некоторое время хорошо себя чувствуешь.

Я сказал тогда, что это, по-моему, просто здорово и для такой вещи можно найти покупателей. И я нашел покупателей на материке, и очень скоро фермер Блэкстоун уже зарабатывал на этом достаточно, чтоб прожить…

Минти посмотрел мне прямо в глаза; он и не думал оправдываться.

— Я — толкач, профессор. Так меня называют знакомые в городе — толкач. И мои занятия противозаконны, меня за это могут посадить. Я продаю порошок на черном рынке. У нас ведь как? Если вы хотите почувствовать себя хорошо, вы идете в „Клуб“, заказываете несколько кружек пива, и если выпиваете достаточно, то тупеете и вас тянет в драку. Еще вы можете выкурить сигарету, но от этого вам в общем-то не становится хорошо — просто вам плохо, если вы ее не выкурите. Вы привыкаете к табаку, и от него у вас может начаться рак. А порошок, который молол фермер Блэкстоун из этих корешков, просто примиряет вас с жизнью — больше ничего. Конечно, это наркотик, но он не вызывает привыкания, как сигареты, или отупения, как пиво. Вы — прежний, но счастливый. Вам не хочется драться. Вы все время полностью отдаете себе отчет в своих действиях; у вас не появляется заблуждений вроде того, что вы умнее, или круче всех, или еще что-нибудь. Вы можете принимать его, а можете бросить. Лично я принимаю его очень часто. Но я — преступник, угроза обществу. Можете вы поверить во все это, профессор?

— Да, Том, я могу поверить, — медленно проговорил я. — Я давно хотел понять, почему животные не чувствительны к Эффекту. Меня удивляло, что они не впадают в ярость от волн страха или не топятся в реке на прокорм чернугам. А они все время едят эти корешки. Они не реагируют на страх и ненависть.

— Как я, Джим и Билл, — сказал Минти, улыбаясь. Он похлопал по мешку, на котором сидел. Поднялось облачко рыжеватой пыли. — Рискнете принять дозу? Полное отсутствие побочных эффектов. Почему бы вам не стать первым? Главное, зачем я пришел сюда нынче утром — отнести мешок к вам домой. Миссис Эрншоу устала быть честной. Ей все время хочется высказать мисс Коттер все, что она о ней думает, но каждый раз в последний момент она успевает передумать… А потом попробуем толкнуть его всему поселку.

Всего лишь на несколько дней, подумал я… Если нам удастся уговорить колонистов принимать это вещество всего несколько дней, пока опасность не отступит…

Если Артур еще здесь, можно организовать отправку запасов на материк.

Наркотик чистой радости, способный подарить всем ощущение эйфории, достаточное, чтобы игнорировать Передающий Эффект…

Собственно, Эффект прекратится, потому что не будет неприятных мыслей, которые можно передавать. Только добрая воля, помноженная на население поселка…

Мы вернулись в дом, и я налил стакан воды. Минти бросил в него щепотку рыжего порошка. Порошок не растворился, но он был достаточно тонкого помола и после размешивания образовал взвесь. С некоторым трепетом, чувствуя себя тайным наркоманом, я выпил. Напиток оказался чуть-чуть сладковатым, почти безвкусным. Минти тоже выпил стакан.

— Ваше здоровье, — сказал он, облизывая губы.

Вскоре я почувствовал себя очень хорошо.

Оставив меня в этом новом просветленном состоянии, Минти куда-то убежал. Вскоре со двора послышался грохот, и я выскочил посмотреть, что случилось. Минти притащил тележку — четырехколесную, с длинной ручкой, на каких по причалу перевозят корзины с рыбой. Потом он нырнул на склад, выполз оттуда, шатаясь под тяжестью мешка, и с глухим стуком свалил его в тележку.

При виде этой картины я почувствовал прилив симпатии к юноше. Может быть, на меня так действовал порошок, но факт оставался фактом: Том трудился на общее благо. Я начал прозревать на его счет. Я вспомнил, как Минти все время напрашивался на неприятности, и понял, что в его противостоянии с обществом виновато общество. Риверсайд прогнил насквозь и был гнилым с момента основания. Талантливому человеку, желавшему изменить порядок вещей, здесь было от чего прийти в отчаяние.

Я впервые задумался, удастся ли ему и миссис Эрншоу убедить риверсайдцев принимать порошок.

— Погоди, Том! — закричал я. — Я помогу тебе дотащить ее до горы.

Мы взялись за ручку и бок о бок покатили тележку со двора. Сразу за воротами начался долгий подъем через поле до самой кромки хребта, и катить стало намного труднее. Маленькие колеса, предназначенные для дороги с твердым покрытием, на каждом шагу застревали или утыкались в острые камни, торчавшие из травы.

Мы обменялись взглядами; Минти слабо улыбнулся, по его лбу стекал пот. Вдруг он остановился.

— Посмотрите!

Он показал направо, где среди полей и пастбищ петляла дорога. В сторону материка, приближаясь к повороту на ферму, шла машина на воздушной подушке.

Я узнал машину Артура и увидел внутри четырех людей. Команда выбывала из игры. Я закричал и замахал рукой. Они были ярдах в двухстах под нами и ехали медленно — наверно, искали меня. Машина резко затормозила, они помахали в ответ, подъехали к повороту, свернули налево и помчались к ферме, поднимая за собой облако пыли.

— Слушай, Том, — сказал я. — Оставим тележку пока здесь. Пойдем послушаем, что нам расскажет Артур.

Мы встретили их во дворе; четверка понуро стояла возле опустившейся машины.

— Привет, Марк, — угрюмо приветствовал меня Артур. — Рад видеть тебя живым. Мы беспокоились, но ничем не могли помочь.

— Уезжаете? — спросил я.

Они виновато переглянулись.

— Похоже на то, — подтвердил Дон Маккейб. — Мы сделали все, что могли, и наблюдать, как в реку будут перекачивать несколько миллионов галлонов яда, нам не доставит удовольствия. Я не хочу на это смотреть. Нас отозвали, и мы спешим убраться. Скажем прямо, мы потерпели фиаско.

— Вы действительно думаете, что Разумы позволят отравить реку? спросил я. — Они же проявили изрядную гибкость, защищаясь.

— А каким образом они смогут помешать? — желчно возразил Артур.

От всей группы исходили волны отчаяния.

— Не знаю, — признался я. — Но я еще многого не знаю о Разумах.

Артур прищурился.

— Что за черт в тебя вселился? — неожиданно спросил он. В его мыслях удивление и любопытство потеснили уныние. — Ты что, больше не боишься? Ни за себя, ни за поселок?.. Да ты… Ты просто счастлив! Как и этот парень. — На его лице отразилось недоумение. — О чем ты думаешь? Ты узнал что-то новое?

— Возможно.

Я коротко изложил события последних нескольких часов и свою беседу с Минти. Я рассказал о Блэкстоуне и его нелегальном бизнесе. Наконец я отвел их в маленький купол и показал мешки с порошком. Сначала мне показалось, что они нам не верят, но паши разумы служили доказательством. Я решил, что настало время для демонстрации, поэтому мы пошли в дом, где все члены группы с напряженными лицами, словно их заставили отведать вино домашнего изготовления, попробовали порошок.

В первый раз я увидел со стороны те поразительные изменения, которые происходят в мыслях человека после того, как он принимает наш порошок. Четыре человека стояли вокруг стола, нервно следя друг за другом, вглядываясь друг другу в лицо, словно ждали, что превратятся в волков.

Я видел страх в их разумах — остаток страха, с которым они бежали из поселка, хотя они и старались его не показывать. Ведь в качестве моих друзей они оказывались врагами независимых колонистов, а Дона Маккейба уже провоцировали на драку. Я видел в них усталость и отчаяние после долгих часов бесплодной работы, когда на каждом шагу их планы срывал Разум бесконечно чужой, не поддающийся традиционному исследованию. Я видел уныние и апатию. Я видел все это — их разумы были открыты мне, — но, защищенный действием порошка, не поддавался их эмоциям. И я увидел, как их страх, напряжение и уныние постепенно ослабевают по мере того, как наркотик попадает в кровь и достигает мозга. Это было фантастическое зрелище, походившее на религиозный обряд очищения.

Дон Маккейб посмотрел на меня с изумлением.

— Мне стало так хорошо, Марк, — прошептал он. — Я вдруг ни с того ни с сего почувствовал себя прекрасно. Просто поразительно!

Но Пендлбери — не такой человек, чтобы легко поверить даже свидетельству собственного разума. Я уловил в его мыслях долю скептицизма.

— Я обычно чувствую себя прекрасно и после нескольких кружек пива, заявил он. — Почему вы уверены, что этот порошок чем-то лучше?

— Не знаю, как вам объяснить, — начал я, — но порошок действует совсем не так, как алкоголь. Я это заметил, пока разговаривал с Томом Минти — он порошок принимает давно. Так вот, ничего похожего на алкогольное отупение. Человек соображает, как всегда; реакция не замедляется. И даже чужие эмоции по-прежнему улавливаются. Но порошок дает такое сильное ощущение общего благополучия, что можно просто не обращать внимания на волны страха и ненависти. То есть посторонние мысли не влияют на человека, да и собственные не участвуют в Передающем Эффекте — а это, наверно, главное.

— Мы, — произнес Артур медленно, — должны известить правительство. Следует как можно скорее распределить порошок по прибрежным районам. Как я понимаю, за Риверсайдом ты приглядишь?

— Если люди согласятся. Мы рассчитываем, что миссис Эрншоу им объяснит.

— Я организую сообщение по радио. Я позвоню из ближайшего города и заставлю их остановить автоцистерны, если еще не поздно. — Он заговорил энергичнее. — Господи, нам надо шевелиться. Мы должны убедить Вссаркадийский Совет пересмотреть прежние решения и немедленно приступить к действиям.

— Сколько поместится — мы погрузим в вашу машину, — предложил я.

— Правильно. В таком случае, пошли.

Когда мы загрузили машину, она осела почти до земли; затем Артур и его группа сели и поспешно уехали.

— Порядок, профессор, — сказал Минти. — Идемте, дотащим тележку до вершины. В поселке вам лучше не показываться, пока все не станут добрыми и веселыми.

На вершине я залег в кустах. Минти стоял, глядя на поселок.

— Особых разрушений не заметно, — объявил он. — Но вы все-таки оставайтесь здесь, а я спущу тележку. Вниз она пойдет легче. Я думаю, миссис Эрншоу уже готовится к собранию… — Том неловко помолчал. Хотите, я пришлю сюда Джейн?

— Большое спасибо.

— Хорошо. Она сообщит вам последние новости. А я скажу всем, что мы с парнями заботимся о животных Блэкстоуна — тогда вас никто не побеспокоит.

Он поволок тележку вниз. Вскоре склон сделался круче. Тогда он развернул ее и побежал сзади, отчаянно тормозя пятками, чтобы она не вырвалась. Очень быстро Том добрался до ровного места, повернул направо, проволок тележку через луг, кое-как втащил на бугор и покатил по мосту.

Из-за такелажного склада на причале появились Джим Спарк и Билл Йонг. Они бросились навстречу Минти, состоялся короткий разговор, и все трое потащили тележку по крутому склону в верхнюю часть поселка. Вскоре они свернули за угол и исчезли из виду.

Часа два я с нетерпением ожидал, наблюдая за противоположным склоном. Наконец наверху появилась Джейн. Она быстро спускалась по улице, а через пять минут, запыхавшись, повалилась на землю рядом со мной.

— Прости, что я так долго, — извинилась она. — Мы готовились к собранию. Ты не видел — за мной не следили?

— Нет, — рассмеялся я, очень ей обрадовавшись. — Ты говоришь, как в шпионском триллере.

— Я серьезно, Марк. Просто ужас, сколько ненависти к тебе у независимых колонистов. Она все время нарастает. Они до сих пор не бросились за тобой в погоню только из-за того, что скоро прибудут автоцистерны.

— А что мои люди? — спросил я. — Уж Станция-то должна меня поддерживать.

— Ты не знал? — Джейн посмотрела на меня в некотором замешательстве. Они уехали сегодня утром.

— Что?

— Это произвело не очень-то хорошее впечатление, Марк, — серьезно сказала она. — Правительство отозвало их — и тебя, конечно, тоже, — и они все уехали перед рассветом на грузовиках Исследовательского центра.

Я на мгновение задумался.

— Наверно, это к лучшему. Все равно мы отправили их по домам, чтобы банда независимых колонистов не смогла напасть на всех сразу, чтобы они не стали удобными козлами отпущения.

— Независимые колонисты говорят, что правительство заботится о своих людях, а всех остальных бросило подыхать.

— В этом есть зерно истины, — сказал я. — Но по крайней мере это помогает людям объединиться.

— У них сейчас собрание.

— Созванное миссис Эрншоу?

— Нет. Свое. Что-то вроде военного совета. Обсуждают тебя и отравление моря. В нем тоже обвиняют тебя.

— Как? Я был против этого с самого начала!

— Пойди скажи им об этом сейчас! Я знаю — я пыталась. Ты не понимаешь, что это такое, Марк. Они все обезумели. Они не слушают никаких доводов. Я уже приняла порошок Тома Минти вчера вечером, после того как мы все обсудили, но я все равно ощущаю эту… эту атмосферу. — Она вдруг вздрогнула. — Какое-то повальное безумие. Массовая истерия. Все так накалено от ненависти и тупости, что они при всем желании не смогли бы рассуждать логично. Они говорят, что раз ты — морской биолог, то ты и подал идею с ядом, предложив ее Артуру, а тот передал все правительству.

— Тут что-то не так, — запротестовал я. — Если они так глупы, то им, конечно, хочется как можно быстрее избавиться от Разумов — и плевать на последствия. Они должны обрадоваться яду.

— Они сами не знают, чего хотят. Весь ужас в том, что они, похоже, получают от этого удовольствие. Им нравится ненавидеть, и они не хотят, чтобы ненависть ослабла. Они — как футбольные болельщики. Меня отец сводил однажды на матч в Старой Гавани. Я тогда мало что поняла, но, кажется, была какая-то важная игра. И как только команды вышли на поле, толпа хозяев принялась орать на противников, и так они орали весь матч. Оглушительный, непрерывный гул ненависти ни за что ни про что — ведь в команде гостей были такие же люди, как в команде хозяев. Даже, наверно, лучше, потому что они выиграли. В какой-то момент я обернулась, хотела спросить отца, что он имеет против этих бедняг, но сразу отвернулась. У него было такое же страшное лицо, как у всех остальных. Впоследствии он сказал, что испытал от игры огромное наслаждение, несмотря на то что команда, за которую он болел, проиграла. Я спросила, почему он не подбадривал свою команду, вместо того, чтобы кричать на противников. Он ответил в том духе, что, мол, команда все равно проигрывала, а противник часто нарушал правила игры. Но я час с лишним наблюдала огромную толпу, которая ненавидела просто для удовольствия, и мне это не понравилось. Вот на что похож сейчас поселок. Ничто не отвлечет их от ненависти к тебе, потому что им это нравится. Море отравят? Правильно, значит это ты виноват. Кто же еще?

Я посмотрел на нее — она лежала в свитере и джинсах — и понял, что смерть и физические увечья не единственные травмы от Передающего Эффекта. Отныне и надолго, по крайней мере до следующего поколения, никто и никогда уже не посмотрит на ближнего так, как раньше…

И я снова задумался о могуществе Разумов.

— Джейн, — сказал я. — Разумы знают, что везут яд. Они уже настолько развились, что могут предчувствовать опасность, анализируя наши мысли. Вспомни, как они справились с Фипсом и остальными… Так вот, что мы, в связи с этим, можем сделать? С другой стороны, что сделает поселок?

Она задумчиво посмотрела на меня.

— Я понимаю, о чем ты… Я думаю, может быть, сами Разумы внушили людям идею отождествить тебя с властями…

— Значит, — предположил я, — Разумы используют людей, чтобы отвести угрозу, точно так же как они используют чернуг. Они уже могут напрямую воздействовать на людей. Наверное, готовится сражение вокруг автоцистерны… — Я встал. — Пошли. Мы должны перехватить грузовик. Нельзя пропускать его в поселок.

Мы с Джейн караулили на дороге на материк и наконец услышали отдаленный рокот приближавшейся тяжелой машины. Потом она показалась над изгородями огромный бензовоз на воздушной подушке, разрисованный черными и желтыми полосами. Он повернул и направился к нам, и когда водитель стал набирать скорость перед подъемом, турбины загудели сильнее. Мы отчаянно замахали руками. Я вышел на середину дороги. Автоцистерна затормозила и, выпустив по бокам с громким шипением воздух, опустилась.

— Вам что, жизнь надоела? — высунулся рассерженный водитель.

В кабине сидели трое. Средний выглядел как начальство. Я обратился к нему.

— Новые инструкции, — сказал я. — Применение яда отменено. Вы можете развернуться вон там и ехать обратно. — Я указал на дорогу к ферме, лежащую ярдах в двадцати.

Начальство взглянуло на меня недоверчиво.

— Нас предупреждали, — ответил он, — о возможных попытках помешать. Мы имеем указание не поддаваться на провокации и ехать дальше… А теперь отойдите с проезжей части. Поезжай, Джордж! — скомандовал он водителю.

— Подождите! — Джейн встала рядом со мной. — Он говорит правду! У них появилось новое средство… — Она в отчаянии посмотрела на меня, чувствуя, как неубедительно это звучит. — Как доказать им, Марк?

— Никак. — Водитель газанул. — Уйдите с дороги, пока вас не задавили.

Внезапно меня осенило.

— Тогда подвезите нас до вершины горы, — сказал я. — Только туда. Я кое-что вам покажу.

Они посмотрели на меня с сомнением.

— Ладно, — согласился наконец начальник. — Если хотите знать мое мнение, — заметил он, когда мы втиснулись в кабину, — это задание какое-то подозрительное. Спустить в море столько отравы! Мне кажется, мы наломаем дров. Не знаю, с каким таким Эффектом мы боремся, но это уж слишком.

— Так вы, значит, никогда не сталкивались с Эффектом? — спросил я. Что ж, сейчас вам выпадает случай. — Мы приближались к вершине, турбины ревели. — Постарайтесь просто открыть свой разум, — посоветовал я ему. Не думайте ни о чем. Впустите мысли этих людей.

Мы оказались на виду у поселка. У моста собралась огромная толпа.

Автоцистерна остановилась. Сначала команда сидела, широко раскрыв глаза от изумления, затем — от страха…

— Мне страшно, — нервно заметил начальник.» — Меня пугают эти люди внизу. Что бы это значило?

В кабине стало очень тихо; водитель остановил турбину, и мы сидели молча, ожидая, когда подействует Эффект.

— Они нас заметили, — неожиданно сказал водитель. — Они хотят нас убить. Точно, они хотят нас убить. Они все на нас смотрят. Эй, они хотят нас вытащить и убить! — закричал он в панике, завел турбину и врубил заднюю тягу. — Я смываюсь отсюда!

Машина поднялась над дорогой, с воем дала задний ход, поднимая пыль, и водитель крутанул рулевое колесо, разворачиваясь…

Нам в Риверсайде повезло в тот день. Позже выяснились подробности событий в других местах. В семи прибрежных поселках автоцистерны появились до того, как ехавшие в них люди осознали враждебность окружающих. Затем их внезапно настиг Эффект, и они с воем помчались по узким улочкам, сшибая прохожих, а за ними гналась толпа, жаждущая крови.

Еще в трех поселках автоцистерны остановились недалеко от моря. Экипажи вышли и, двигаясь как зомби, перекачали содержимое своих цистерн в резервуары для чистой воды…

Обо всем этом мы узнали только через несколько дней, когда из сочетания слухов и официальных радиосообщений сложилась более или менее цельная картина. Тогда же мы с Джейн просто поздравили себя с успехом. Перепуганный экипаж высадил нас у поворота на ферму, и автоцистерна уехала; а мы пошли, гордясь тем, что предотвратили трагедию, которая могла бы стоить многих жизней.

И пока мы шли, нас постепенно сковала какая-то неловкость. Мы отстранились друг от друга. Взглянув на Джейн, я увидел, что она идет, повесив голову, изучая пыльную дорогу, и как ребенок, шаркает ногами. У каждого из нас в голове рождалось невысказанное предположение, и никто не хотел произносить его вслух. Возможно, миссис Эрншоу решила бы нашу проблему, но она была занята подготовкой к собранию. Во всяком случае, я не хотел сейчас откровенничать с Джейн.

Но я знал ее и знал, что рано или поздно она заговорит о наших отношениях.

— Как на ферме? — непринужденно спросила Джейн. — Я там никогда не была.

— Ферма старая и довольно грязная, — ответил я. — Она нуждается в капитальном ремонте. Знаешь, каким становится дом, когда мужчина живет в нем один?

— Я заметила. — Джейн улыбнулась, и мне захотелось ударить себя. Она подошла ближе и взяла меня под руку. — Ничего, старичок, я помогу тебе прибраться. Не могу же я допустить, чтобы, находясь в бегах, ты жил в грязи.

— А как же собрание миссис Эрншоу? — спросил я в отчаянии. — Ты должна быть там. Ей понадобится поддержка. Я думаю, не пробраться ли туда мне. Тайно, конечно.

Она немного помолчала. Затем спросила сдавленным голосом:

— Ты действительно хочешь, чтобы я вернулась в поселок, Марк?

— Происходит много событий, — ответил я. — Нельзя думать только о себе. Мы должны быть в курсе.

— Но теперь все будет хорошо, — настаивала Джейн. — Миссис Эрншоу только скажет им, что нужно принимать порошок Минти — и все. Это просто. А к утру, возможно, о порошке объявят по радио, тогда все станет законно и согласятся самые упрямые.

— Я не очень в этом уверен, — я покачал головой.

Она вдруг остановилась, все еще держа мою руку, повернула меня лицом к себе, посмотрела в упор, и мне пришлось опустить глаза. Ее лицо порозовело.

— Это второй раз, — тихо сказала она. — Ты ловко ушел от ответа вчера вечером. И опять уходишь от ответа. Гораздо разумнее мне остаться с тобой на ферме. Ты сам знаешь, что мне не нужно возвращаться, но ты просто не хочешь, чтобы я была рядом.

— Неправда, хочу! — невольно вырвалось у меня.

— Из чего это видно? — воскликнула Джейн в отчаянии. Она отступила в сторону. — Я тебя не понимаю, Марк. Вчера вечером мне показалось, что, возможно, ты меня любишь. Я почти призналась, что люблю тебя, и, наверно, вела себя, как последняя дура. Потому что все не так просто, верно? Ты что-то скрываешь, и это стоит между нами. — Она испытующе заглянула мне в лицо, и я почувствовал, как ее разум осторожно касается моего. Я попытался взять под контроль свои мысли, но это было бесполезно. Ее глаза широко раскрылись.

— Это Шейла! — воскликнула она. — Боже мой, это все еще Шейла, хотя прошло уже полгода с тех пор, как она умерла. — Жестокость собственных слов дошла до нее, и голос неожиданно смягчился. — Прости, Марк. Мне не следовало так говорить. Шесть месяцев — очень мало… А ты… Как ты думаешь, ты сможешь когда-нибудь настолько забыть ее, чтобы полюбить меня? — Она говорила тихо, почти сама с собой. — Мы с ней, в самом деле, очень похожи, но у нее волосы были красивее. Миссис Эрншоу не ошиблась. Ты действительно видишь ее каждый раз, когда смотришь на меня, и у тебя от этого образовался какой-то комплекс вины. Посмотри на меня, Марк. Посмотри на меня честно.

Я покорно посмотрел ей в глаза.

Джейн отшатнулась и отвела взгляд.

— Да ты ее ненавидишь, — пробормотала она в замешательстве. — Ты любил ее, но случилось что-то ужасное, и теперь ты ненавидишь память о ней. Из-за этого ты боишься полюбить меня — из-за того, что невольно путаешь нас. Марк, ты не прав. В чем бы ты ни подозревал Шейлу, ты не прав. Я знаю, что она любила тебя, она мне всегда все рассказывала. Я бы узнала, если бы появился кто-то другой… Ты правда думаешь, что был кто-то другой? — Она смотрела в землю, но ее мысли безжалостно зондировали мой разум. — Ты почему-то думаешь, что в ту роковую ночь она с кем-то встречалась у Якорной Заводи… Ты не понимаешь, как она оказалась там одна ночью. Ты нашел что-то такое, из-за чего думаешь, что она была… что она была близко знакома с кем-то, что они были…

Она выпрямилась и открыто взглянула на меня.

— Наверно, мне следовало возненавидеть тебя за такие мысли о моей сестре, Марк, но я не могу. Мне тебя жаль: я ведь знаю, что ты ошибаешься, и когда-нибудь тебе станет ужасно стыдно. Прощай.

Я смотрел ей вслед, и одна часть моего сознания шептала, что это достойный финал, но другая часть плакала.

В Риверсайде стояла тишина, когда я прокрался вверх по склону к Куполу отдыха; горели немногочисленные уличные фонари, и я перебегал из одной тени в другую, как бездарный актер в триллере. Большинство домиков были погружены в темноту.

Добравшись до Купола, я увидел несколько человек, стоящих в дверном проеме, и за ними, в свете, лившемся через открытую дверь, спины многолюдного собрания, которое должно было скоро начаться.

Я проскользнул в ворота всего ярдах в тридцати от Купола и стал протискиваться через заросли колючек и кустов к дальнему скату здания, где изогнутый ряд освещенных окон давал хороший обзор. Боком, вдоль стенки, я подобрался к окну, ближайшему к трибуне, и осторожно заглянул внутрь.

Снизу окно было приоткрыто, и я хорошо слышал голоса. На трибуне сидели миссис Эрншоу, Том Минти, Билл Йонг, Джим Спарк, Джейн и неизменный его преподобие Е.Л.Борд. Миссис Эрншоу встала — очевидно, приветственное обращение его преподобия закончилось. Я пропустил его и не испытывал ни малейшего сожаления по этому поводу.

Однако я ощущал волны беспокойства и недоверия со стороны аудитории. Миссис Эрншоу еще не начала, а публика шаркала ногами, кашляла и сморкалась в платки. Это можно было отнести на счет речи преподобного, но я сомневался. Другое будоражило аудиторию: они собирались доказать, что с ними нелегко сладить.

Постепенно до меня дошло их общее желание: помчаться куда-нибудь вместе по полям — бездумно, подобно земным леммингам в период миграции, которые слепо движутся в одном направлении, даже если идущие впереди на глазах у них падают в воду или в пропасть.

Подобные волны я уловил, когда преследовали меня, но сейчас мысль об охоте не была направлена на какое-то конкретное лицо. Это меня беспокоило…

— Леди и джентльмены, я скажу кратко, — начала миссис Эрншоу; она тоже правильно уловила настроение аудитории. Все облегченно вздохнули. Сегодня мы стали свидетелями непродуманной попытки отравить нашу воду. К счастью, грузовик повернул назад, увидев силу противника. Мне кажется, мы имеем право сказать, что победа осталась за нами.

Она сделала хороший ход, похвалив их и поставив себя в один ряд со слушателями. Послышался гул самоодобрения. Враг не прошел. Риверсайд не погубили. Я прочитал это в их головах. Затем мне в голову пришла тревожная мысль. Кого конкретно они считают врагом? Неужели они полностью забыли об опасности, исходящей от Разумов? Я надеялся, что миссис Эрншоу не станет слишком уж продолжать свою теперешнюю линию…

Она не стала.

— Но мы не должны забывать об основной угрозе, — тут же добавила она, то есть о Передающем Эффекте, о Разумах в Дельте. Правительство, и это типично для него, не смогло справиться с задачей. Трагично, что в подобной ситуации власти способны думать только о разрушении — и разрушении таких масштабов, что оно угрожало навсегда уничтожить нашу жизнь!

Миссис Эрншоу сделала паузу для аплодисментов, и, к моему облегчению, они последовали.

— Мы, риверсайдцы, могли бы объяснить, что это обречено на неудачу. Мы уже попытались своими скромными силами справиться с Разумами, и трагический опыт убедил нас в ошибочности такого подхода. Мы все еще учимся на своих ошибках. И теперь, я думаю, можно утверждать, что все здесь присутствующие уверены: тактику нужно изменить. Это давно известно. Чтобы выжить в изменившихся условиях, мы должны приспособиться сами.

Я почувствовал, что беспокойство публики снова возрастает. Внезапно послышался громкий взрыв смеха юного Пола Блейка…

— Приспособиться, — торопливо продолжила миссис Эрншоу, — нужно лишь на короткий период, пока не минует угроза. Вы можете спросить: как? — (В этот момент кто-то, в самом деле, спросил: «Как?» — Громко и насмешливо.) — Я скажу вам. — Она со стуком положила перед собой мешок, поднялось маленькое коричневое облачко. — Ответ заключен здесь!

Среди нарастающего ропота и шарканья ног она кратко рассказала об открытии порошка и его влиянии на мыслительные процессы. Она старалась изо всех сил, она кричала, она умоляла… И все напрасно. Что-то пошло не так, миссис Эрншоу потеряла аудиторию.

Мне стало страшно. Я стоял под окном и потел, не в силах понять, что случилось. Исходившие от толпы волны не были враждебными; не было ни малейшей агрессивности. Просто они были настолько циничны и безразличны, что становилось ясно: присутствующие не собираются даже пробовать порошок. Это был роковой случай непоколебимой апатии. Тупого отказа от всякой попытки подумать о последствиях…

Разумы! Наверно, это устроили Разумы! Они влияли на восприятие аудитории, принимая на входе логичные рассуждения миссис Эрншоу и передавая их на выходе в искаженном и перемешанном с недоверием виде. Я и сам это чувствовал. Разумы не хотели, чтобы кто-то употреблял порошок. У Разумов имелись свои планы. Разумы не хотели терять контроль…

Миссис Эрншоу села. Она обменялась тревожными взглядами с Джейн, Минти и его друзьями. Во внезапно наступившей тишине встал и откашлялся его преподобие.

— Ну что ж, — начал он. — Я думаю, мы все согласимся, что у миссис Эрншоу появилась интересная идея. Я думаю, мы также согласимся, что неразумно увлечься ею — этой панацеей, которую миссис Эрншоу извлекла столь оперативно. Ибо что мы знаем об этом порошке, друзья мои? Изучен ли он? Кто знает хоть что-нибудь? Только то, что нам сказали. А что нам сказали? Что Тому Минти от него становится весело. Ну, что ж. — Он снисходительно рассмеялся. — Этого недостаточно, миссис Эрншоу. Все мы знаем юного Тома, и кое-кто знает на собственном опыте, что иногда ему становится весело. Я помню, как он и двое его друзей веселились два месяца назад и от избытка юношеского веселья разбили витраж в нашей церкви. В поселке мы видели и другие примеры вандализма. Заметьте, я никого не обвиняю, но могу сказать, не покривив душой, что у всех есть свои представления о виновниках. Хотя это и не их вина. Скажу откровенно, вина лежит на нас, на всех здесь присутствующих, ибо мы все — взрослые, которые позволили этим детям пристраститься к наркотику, отравившему их умы, подобно тому как правительство стремилось отравить наши воды.

Последовал взрыв бурных аплодисментов, усиленный топотом ног. На волне небывалого для него успеха его преподобие произносил главную речь своей жизни. Он был одержим…

— Ваши ли это идеи, Борд? — воскликнула миссис Эрншоу, вскакивая с места. — Или они пришли из другого источника — из Дельты? Чей же ум отравлен, Господи Боже?

В общем замешательстве я увидел, как его преподобие печально покачал головой и поднял руку.

— Миссис Эрншоу, — сказал он, когда аудитория стихла, — я прощаю вас за это, ибо вижу, что вы не в себе. Вас обвел вокруг пальца молодой человек, который сидит с нами на трибуне — и не вас первую. Все мы знаем, как умеет он убеждать, когда захочет. Вспомните; мы выбрали его в Комитет поселка. Но, к великому моему сожалению, я должен объявить об окончании этого собрания. Мы выслушали, что вы сказали, выслушали терпеливо. А теперь нам пора разойтись по домам. Я предлагаю каждому помолиться сегодня… За себя самих и за наш народ на всем побережье, за этих заблуждающихся людей, которых вы видите на трибуне… — Он смотрел прямо на меня, и я с опозданием понял, что попал в полосу света. Я отшатнулся обратно в тень, но его глаза уже злобно сверкнули… — и более всего за профессора Марка Суиндона, преступления которого мне нет нужды перечислять и который присутствовал на этом собрании тайно, как вор, не имея мужества, чтобы…

Окончания этой речи я не слышал, ибо уже бежал, спотыкаясь о кусты, прыгая через препятствия, мчась вниз по улице в свете фонарей…

За спиной я слышал звериное рычание преследователей.

Они гнались за мной по пятам до самого Мыса, однако в преследованиях не чувствовалось прежней оголтелости. Они все еще излучали жажду крови, но как-то вяло, как будто им самим это уже надоело. Я спустился по тросу подъемника, упал на покрытый галькой берег, столкнул весельную лодку, прыгнул в нее и погреб к «Карусели».

Вскоре над утесом показались их силуэты — немного, человек двадцать. Они покричали мне вслед и скрылись. Я взобрался на борт «Карусели», включил фонарик и начал обдумывать происшедшее. Во время прошлой погони я не сомневался, что их азарт усиливался моим страхом, который они прекрасно чувствовали.

Теперь, когда я был под действием порошка Минти, этого стимула уже не было. Тем не менее я чувствовал, что действует какой-то другой фактор. Получалось, что Передающий Эффект ослабевал. Получалось, что он уступал место прямому контролю.

В крошечном камбузе, размышляя над этой проблемой, я приготовил себе яичницу с ветчиной, потом вернулся на крышу кубрика и выключил свет. На случай, если мои преследователи, зная, что у Мыса лишь одна шлюпка, вернулись в поселок и теперь шли вниз по Дельте на моторке, чтобы возобновить погоню.

Я старательно прислушался, но не услышал ничего, кроме шума волн да всплесков выпрыгивающих из воды толстиков. Когда мои глаза привыкли к темноте, я смог различить промежуток между скалами у устья Дельты. Подняв глаза, я увидел редкостное, невероятное зрелище: облака разошлись, и в ночном небе тесной группой сияли все шесть лун Аркадии.

Они образовали нечто вроде полусапога — Бет, Далет и Вав в голенище; ступня, идущая под углом, состояла из Алефа, Гимеля и Ге. Море засверкало серебром, а зазубренные утесы залило сочетание черного и белого. Парящие над водой мяучки казались разбросанными по морю звездами, а в темной дали огромной серебряной тенью, лениво помахивая крыльями, летела с востока птица-бульдозер. Вид был неописуемо прекрасен, и я пожалел, что со мной нет Джейн…

Почти привычным уже усилием я сосредоточил свой разум, чтобы уловить чужие излучения. Их не было. Неразборчивый шепот мыслей поселка исчез. Единственное ощущение, которое я воспринял — какая-то непонятная благодарность, как будто я или еще кто-то оказал всем огромную услугу.

На минуту я подумал, что Разумы умерли, что они выполнили свою функцию. Молодь уплыла в океан, и теперь они распались, а их могущество исчезло.

Потом я вспомнил, как Разумы сорвали предложение миссис Эрншоу на собрании. Значит, они еще действуют; они могущественны, как никогда. Они еще не покончили с нами…

Птица-бульдозер повернула к берегу; одним взмахом крыльев она сманеврировала и, пролетев низко над лодкой, направилась к Дельте. У самого устья она плюхнулась в воду, взметнув серебряный каскад брызг. Я с интересом посмотрел на то место, где она исчезла; я никогда раньше не видел, чтобы птица-бульдозер ныряла. Но она так и не вынырнула…

Я слез с крыши кубрика и прошел вперед, чтобы закрепить якорную цепь надежно, но таким узлом, который при необходимости позволял быстро уйти. Удовлетворенный, я направился назад, и тут мой взгляд привлек еще один серебряный всплеск. Я перегнулся через борт, вглядываясь в воду. Ее усеяли белые перья, их несло течением мимо «Карусели». В глубине виднелось что-то еще…

Морс кишело толстиками, их темные тени двигались к Дельте. Тут были тысячи — видимо, все население моих загонов. Вначале я подумал, что их ведет голод. Вероятно, из-за последних событий Перс оказался не в состоянии кормить их, и во время прилива они сбежали, проплыв над сеткой. Это была катастрофа; не месяц и даже не год уйдет теперь, чтобы восполнить поголовье и возобновить различные эксперименты.

Между толстиками с пронзительными криками ныряли юнкеры, выхватывая рыб поменьше.

Потом до меня дошло. В Дельте толстиков ждала смерть. На моих глазах около устья заискрились воронки и замелькали треугольные плавники, и я снова уловил волны благодарности…

И опять вспомнил о леммингах.

На следующее утро установился распорядок, которого я придерживался несколько дней. Поздним утром я слышал зов с вершины утеса и видел, как мне машет Перс Уолтерс. Я подгонял к берегу весельную лодку; Перс снабжал меня едой, питьем, а также новостями с фронта.

Оказалось, что выступление миссис Эрншоу, несмотря на противоборство его преподобия, не совсем провалилось. До того порошок принимали семь человек: Джейн, миссис Эрншоу, мисс Коттер (неохотно), Минти, Йонг, Спарк и я. После собрания к миссис Эрншоу подошли еще четверо. Все они получили свои порции — Перс Уолтерс и его одержимая эротическими страхами матушка Энни, управляющий «Клубом» Джон Толбот (который не уехал с персоналом Станции) и, как ни странно, Алан Фипс. На этого последнего обращенного повлияла, я думаю, смерть отца при взрыве в Якорной Заводи. Так что теперь, как высказался я два дня спустя, нас было одиннадцать против поселка.

Но Перс сообщил, что это не совсем так. Риверсайдцы успокоились, и, если не считать отказа принимать порошок; вели себя с похвальным благоразумием. Драки, бунты и поджоги прекратились. Даже когда мои преследователи вернулись в тот вечер с пустыми руками, реакция на мой побег оказалась довольно вялой. Как выразился Перс, раздражение стихло. Никто даже не предложил отправить группу захвата на катерах.

Собственно, вообще никто ничего не предлагал, и это Перса беспокоило.

— На вид все вроде образумились, — сказал он однажды. — И даже более того, если вы меня понимаете. Как будто забыли обо всем, что случилось в последнее время. Они не говорят о Разумах и не говорят о погибших. Это началось сразу после собрания. Я ни от кого ничего не могу добиться. Их ничто не интересует.

— Даже его преподобие?

— Его особенно. Он теперь собирает большие толпы в своей церкви. Чуть ли не весь поселок приходит каждый вечер. Вчера я сам сходил, хотя я не из таких. Я хотел понять, что их туда заманило. Все тихо сидели, а его преподобие проповедовал в своем обычном стиле, как будто ничего не изменилось. О Разумах он даже не упоминал.

— О чем же он тогда говорил? Что мы миновали время больших испытаний и прочее в том же духе?

— Нет. Ничего подобного. Он все твердит о каком-то Космическом Предназначении. Мне не очень это нравится, потому что если я во что-то и верю — так это в то, что человек не должен сидеть сложа руки. Но паства глотает все без разбору.

Я мысленно содрогнулся. Я не мог сказать, что именно меня напугало, но страх поселился во мне, как зародыш раковой опухоли.

— Что он подразумевал под Космическим Предназначением, Перс?

— Я не совсем понял, но, по-моему, он говорил, что все мы являемся частью какого-то всеобщего Плана. Он сказал, что это хорошо, что мы все должны это понять и не пытаться с этим бороться. Оказалось, что мы не одни. Все существа созданы Господом, сказал он. Он сказал, что люди на Земле глубоко ошибались, когда решили, что только у человека есть душа. Он рассказал, что на других планетах обнаружены мыслящие существа, и в некоторых отношениях они лучше нас. — Перс остановился и почесал в затылке. — В чем-то он совершенно прав, но все дело в том, как он это формулировал. Уж очень… Очень мрачно. Как будто убеждал нас… Убеждал смириться, вроде как плыть по течению. Не бороться с разными там противниками. Даже не пользоваться своими мозгами, а взять и сдаться этому Космическому Плану.

— И прихожане на это клюнули?

— Еще как. Они так странно ведут себя, будто это они принимают-порошок, а не мы. Они движутся и думают, как зомби.

Как зомби… Я вспомнил услышанное на днях сообщение о том, что автоцистерна остановилась недалеко от города и перекачала яд в резервуары. Экипаж двигался, как зомби…

У меня на «Карусели» имелась портативная рация, и я каждый день слушал новости. Дикторы вещали со сдержанным оптимизмом: по-видимому, на всем побережье наступило спокойствие, хотя они, по долгу службы, оповещали, что опасность еще не миновала. Тем более важно, чтобы каждый принимал ежедневную дозу «Иммунола», как они окрестили порошок Блэкстоуна. По завуалированной угрозе, звучащей в голосе, я догадывался, что значительная часть населения отвергла порошок…

Больше всего времени я проводил, ломая голову над новой ситуацией в поселке. Пытаясь увидеть какой-то смысл в последовательности событий, я расположил действия Разумов в хронологическом порядке.

Сперва Риверсайд ощутил Передающий Эффект. Поначалу я думал, что Эффект — побочный продукт деятельности Разумов и на людей влияет случайно. Теперь стало ясно, что это не так. Представим себе Разум, только что родившийся, еще слабый и обладающий только инстинктом самосохранения. Разум упражнял этот инстинкт, управляя чернугами.

Стало ясно, что я расположил события в неправильном порядке. Передающий Эффект должен был возникнуть первым. Эта инстинктивная сила рождалась вместе с Разумом; для нее не требовались интеллект и опыт. Этим средством Разум просто стимулировал естественную агрессивность чернуг, чтобы защитить себя в первое время.

Затем, по вторую очередь, по мере развития, Разум начал упражнять свою способность контролировать другие разумы; он уже мог собирать чернуг в большие косяки и бросать в атаки, как только чувствовал опасность. Так он справился с ловцами планктона.

Третья стадия. Разум осознал, что вокруг него живут другие разумные существа, и начал следить за мыслями людей. Учась и сопоставляя, он стал понимать их смысл и улавливать сигналы, относящиеся непосредственно к нему.

Четвертая стадия. Разум настолько развился, что на основе полученной информации смог действовать. Сначала примитивно — просто блокируя действия противника. Например, он прочитал угрозу в уме полисмена Кларка, осознал, что у того в руке взрывчатка, и попытался взять под контроль разумное существо. Разум не позволил Кларку расслабить мускулы руки. И еще Разум узнал, что Человек враг ему.

Пятая стадия. Разум еще не полностью развился, но уже мог активно принуждать Человека, если требовалось защищаться. Так он воздействовал на умы людей, чтобы они дали отпор правительственному проекту и не позволили отравить воду.

И вот шестая стадия. Здесь я остановился. В чем она заключается? Передающий Эффект ослабевает. Непосредственная необходимость в нем отпала — Разум уже способен принуждать напрямую. Что задумали Разумы? Их защита неуязвима. А они, надо признать, всегда действовали в рамках самозащиты.

К тому же их короткая жизнь приближалась к концу. Зачем, в таком случае, им понадобилось это новое влияние на людей? Почему населению внушен отказ принимать порошок? Допустим, Разумы обнаружили, что порошок ослабляет их контроль, а также препятствует Передающему Эффекту. Но зачем внушать всеобщую апатию? Я сдался. Наверно, предположил я, Разумы все еще боятся нас и не готовы к каким-либо изменениям статус-кво, которые могли бы уменьшить их влияние. Это было вполне правдоподобно. Мы уже доказали, что опасны, и если дать нам возможность, окажемся опасными и в будущем.

Но теперь Разум стал умнее и опытнее, во всяком случае, так можно предположить. Конечно, он должен понимать, что Человек всего лишь боролся против Передающего Эффекта, защищая себя. А теперь Эффект ослабевает, исчезает. Должны же Разумы увидеть, что причины для враждебности у Человека исчезли, что если дать Человеку возможность, он для собственной же выгоды теперь беспрепятственно позволит планктону пройти цикл рождения…

Все это я изложил миссис Эрншоу, когда однажды утром она пришла ко мне вместе с Персом. Она ответила со свойственными ей решительностью и умом.

— Разумы — сволочи, — твердо заявила она. — Они много от нас натерпелись и теперь хотят отомстить. Они будут вредить нам до самой своей смерти. Можете ли вы винить их? В конце концов, это мы вторглись сюда. Они жили здесь тысячи лет…

Я спросил ее о Передающем Эффекте.

— Он ослабевает, — сказала она. — Осталось только чувство… я не знаю, что-то вроде удовлетворения. Такое сильное, что люди забросили всякую работу. Чувство довольства и благодарности, исходящее, конечно, прямо от Разумов. За что они благодарны, Бог их знает…

— Как вы думаете, я могу вернуться? — спросил я. — Мне не нравится то, что происходит. Мне кажется, что Разумы, так сказать, припасли кое-что еще. У них должна быть серьезная причина для установления контроля над нами. Ради Бога, не прекращайте принимать порошок… Я хочу оказаться на месте на тот случай, если опять что-то начнется.

— Сидите здесь и не рыпайтесь, — решительно посоветовала она. — В Риверсайде вам делать нечего. Все тихо, да; но у них появилась религиозная мания, и достаточно одного слова Борда, чтобы они на вас набросились. Что касается меня, то я не доверяю никаким новым течениям, какими бы безобидными они ни казались. Борд их слишком быстро приручил.

— Как там Джейн? — спросил я под конец.

— Нормально… — Миссис Эрншоу посмотрела на меня пристально. — Вы ее чем-то расстроили, правда? В тот вечер, когда приезжала автоцистерна, она вернулась домой в слезах и с тех пор ведет себя очень тихо. Я не смогла уговорить ее пойти со мной. Вы подлец, Марк, вы так огорчили милую девушку. Что вы с ней сделали?

— Я ничего не делал, — запротестовал я.

— А может быть, надо было что-то сделать? — возразила старушка. — Юный Фипс снова крутится около нее, — добавила она многозначительно. — Он теперь один из нас. Он принимает порошок.

— Мне нет дела до Алана Фипса, — сказал я слишком громко.

Она долго смотрела на меня.

— Не могу прочесть ваши мысли. Эти дни проходят, слава Богу. Но если между вами и Джейн что-то есть, вам надо это поскорее выяснить. В ней появилось что-то… Что-то отчаянное. Тихое и отчаянное. Я стараюсь присматривать за девушкой, но не могу ходить за ней по пятам. Может быть, я ошибаюсь, по, мне кажется, она что-то задумала. Не знаю что…

Конечно, меня беспокоили сообщения миссис Эрншоу, но что я мог сделать? Если Джейн не хотела меня видеть, я вряд ли мог навязывать ей свое общество. Доставив миссис Эрншоу на берег и проследив, как Перс весьма непочтительным образом втягивает ее в петле из троса на вершину утеса, я вернулся на «Карусель» и отплыл. Мне надоело торчать на одном месте; я решил немного пройтись вдоль берега и осмотреть рыбные загоны.

Поплыл я, конечно, во время отлива, так что над сетками пройти не мог. Однако я сделал круг на малой скорости по периметру, держась впритирку к буйкам и глядя в воду за бортом. Я не увидел ни одного толстика. Все они ушли во время массового исхода в Дельту. Расстроенный, я развернулся и отправился назад, проехал между траулерами и осмотрел якорные цепи. Все было в порядке. Тогда я направился к береговым скалам, примерно в четверти мили отсюда.

Когда «Карусель» плыла по темной воде, я снова свесился за борт, вглядываясь во взвешенный ил и плавающий мусор в поисках крошечных рачков планктона. Рачков было мало — ничего похожего на бесчисленные миллиарды, которые плавали здесь в предшествовавшие недели. Очевидно, цикл размножения заканчивался и Разумы скоро должны были умереть. Воодушевленный этим соображением, я вернулся на стоянку у Мыса, бросил якорь и выпил пива, чувствуя себя бодрее. Я надеялся, что через несколько дней смогу вернуться домой и жизнь войдет в нормальное русло…

За эти спокойные дни на «Карусели» я смог более объективно подумать о Джейн и барьере в наших отношениях. Я признался себе, что был к ней несправедлив, что мои горькие воспоминания о Шейле поставили Джейн в безвыходную ситуацию. Я решил постараться забыть отвратительную историю, связанную со смертью Шейлы, и, если Джейн мне позволит, начать все заново. Приняв такое решение, я обнаружил, что мне очень трудно оставаться на «Карусели»…

В одно прекрасное утро пожаловала депутация.

Я увидел, как они махали с вершины утеса, и сердце у меня заколотилось. Ведь с ними была Джейн! Я прыгнул в шлюпку и быстро подплыл к берегу, а они в это время спустились — Перс, миссис Эрншоу, Джон Толбот, Алан Фипс и Джейн. Мы обменялись приветствиями, но я не отрывал глаз от Джейн; она, однако, смотрела куда угодно, только не на меня.

— Кое-что случилось, — начал Перс. — Вы должны знать обитом. Миссис Эрншоу это не нравится. Я думаю, что она права.

— Опять драки? — нетерпеливо спросил я.

— Нет, совсем наоборот, — сурово ответила миссис Эрншоу. — Я пока не разобралась, что происходит, но, по-видимому, сегодня вечером его преподобие уводит свою паству в какое-то… какое-то паломничество.

— Паломничество? Куда?

— К Якорной Заводи, — негромко произнесла миссис Эрншоу.

Это меня озадачило. Конечно, затея была совершенно нелепая, но в первый момент она показалась мне безобидной, разве что… Нет! Чудовищная мысль пришла мне в голову — нет, невозможно!

— Нам это не нравится, — сказал Джон Толбот. — Витает странное настроение. Может, миссис Эрншоу вам что-нибудь уже рассказывала? Все мы пешки во вселенской партии в шахматы — в таком духе. Индивидуальности… растворились. Люди больше не говорят о себе, а только о «нас». «Мы, риверсайдцы» или «мы, люди». Похоже на митинг юнионистов на Земле, только здесь — с примесью религии.

— Они поклоняются воде, — недоуменно сказал Алан Фипс. — Они особенно об этом не распространяются, но это так. — Он дрожал, вновь переживая ужас смерти отца. — Господи Боже, они поклоняются вонючей воде! Сегодня вечером, вместо того чтобы присутствовать на службе в церкви, они все идут к Якорной Заводи и собираются благодарить проклятую воду за дарованное благословение. Я знаю! Я подслушал!

— Алан подслушивал в церкви, — пояснила миссис Эрншоу. — Я решила, что нам надо знать, что происходит. Нам больше почти ничего не рассказывают.

— Ты не знаешь, чья это идея, Алан? — спросил я.

— Объявил его преподобие, но откуда нам знать, его ли это идея? Откуда вообще можно это знать?

Я понял его мысль. Мне стало страшно.

Я снова подумал о леммингах.

Я подумал о толстиках, покинувших безопасные загоны, чтобы охотно и радостно поплыть навстречу смерти в зубах чернуг.

Я вспомнил волну благодарности, которую ощутил той ночью. Пешки для Космического Предназначения. Инопланетная экология, в которую вторгся Человек. Адаптация… На Аркадии не было сухопутных хищников, кроме Человека… Симбиотическая связь между Разумами и чернугами. Чернуги защищали Разумы во время размножения, но что они получали взамен?

Волны благодарности, изобилие толстиков, неудержимо заманиваемых Разумами в Дельту…

И его преподобие Борд, ведущий свою паству, своих зомби, в воду?..

Мы обсудили случившееся и составили план. Алана Фипса отослали в поселок за мисс Коттер, Минти, Йонгом и Спарком. Нам нужны были все, кто мог помочь. Через три часа все собрались на берегу, заглянув по дороге во владения Блэкстоуна. Мы переправились на «Карусель», потом разбились на группы и забрались на траулеры, оставив на берегу Джейн, мисс Коттер и старую Энни. Они должны были сообщать по моей рации о событиях на суше.

Джейн так и не сказала мне ни слова. Когда мы расставались на берегу, она бросила на меня странный упрямый взгляд.

Затем мы отплыли флотилией из четырех судов, чтобы посетить благодарственную службу в Якорной Заводи.

Мы плыли цепочкой друг за другом, быстро продвигаясь вверх по Дельте благодаря приливу. Перс шел впереди на своем двадцатиоднотонном «Арктуре» с Джоном Толботом в должности помощника, за ним шел я с Томом Минти на «Карусели», за нами миссис Эрншоу и Алан Фипс на его пятнадцатитоннике, а Йонг со Спарком прикрывали тыл на старом двенадцатитоннике, находившемся в коллективном владении мелких независимых колонистов.

Пока траулеры неслись по темной воде, мы заметили, что в разлетавшихся брызгах стало меньше фосфоресцирующего планктона — лишь отдельные яркие искры взлетали из-под носов, как светящиеся угольки, выброшенные из очага.

Когда мы проходили между утесами, высокие скалы заслонили вечернее солнце; скользящие лучи, отражаясь от блестящего гранита, увенчали красным ореолом утес напротив.

Прекрасное зрелище, если бы только мы были готовы наслаждаться им. Теперь же я смотрел на всю эту красоту скептически, представляя себе, какое впечатление это должно произвести на Борда и его паству.

Когда они начнут молиться в Заводи, солнце будет светить им прямо в глаза, а Заводь — сверкать золотом, как космический образ надежды и возрождения. Похоже, Борд, а точнее Разумы, строили на этом свой расчет.

Приливное течение уже и близко не достигало прежней силы, и взглянув на белесое сумеречное небо, прочерченное перистыми облаками, я увидел лишь четыре луны — Алеф, Далет, Ге и Вав, — если я их правильно узнал. Через несколько дней уравновешивающее влияние разбросанных лун восстановится, и на Аркадии вновь будут только обычные беспорядочные, но слабые приливы и отливы.

Минти прочитал мои мысли.

— Скоро вернемся к норме, профессор, — заметил он. — После сегодняшнего вечера мы снова сможем вздохнуть спокойно. — Передающий Эффект очень ослабел, но я уловил в разуме Минти печаль. Зная об этом, он грустно продолжил: — И мы с парнями снова станем козлами отпущения. Через несколько недель мы забудем, каково быть хорошими мальчиками. Да, наверно, люди вообще не признают, что мы когда-то были хорошими. Они запомнят только, что мы, как обычно, действовали против всех. А, ладно…

Он вздохнул и свесился через перила, глядя на шедшие следом траулеры.

По радио заскрежетал неожиданно резкий голос мисс Коттер:

— Вижу огни. Я сейчас у обрыва над Якорной Заводью. По-моему, они уже вышли. Энни сидит внизу у Заводи, а Джейн вернулась в поселок — проверить, не остался ли там кто-нибудь. Она сказала, что ей, может быть, удастся еще кого-нибудь позвать на помощь. Отбой!

Передатчик умолк. У меня осталось впечатление, что мисс Коттер наслаждалась собой.

Я спросил себя, как все-таки колонисты оценят все это в будущем. Преодолеют ли они теперешнее настроение, осознают ли, что были одержимы или, в лучшем случае, введены в заблуждение, и будут ли благодарны своим спасителям? Скорее, произойдет обратное. У них, как предположил Минти, останется смутное ощущение, что кто-то им противостоял и не дал сделать что-то нужное и правильное…

Конечно, в том случае, если после сегодняшнего вечера в поселке еще кто-то останется…

Впереди Перс сбавил ход, и фонтаны брызг из-под носа его траулера уменьшились. Он плавно отрулил в сторону, освобождая дорогу; раздался дробный стук, когда он бросил якорь и встал немного ниже Заводи ярдах в тридцати от берега.

Я остановился в нескольких ярдах позади него, и остальные корабли флотилии поступили соответственно. Скоро на реке стало тихо, и поставленные на якоря лодки слегка покачивались на покрытой рябью воде.

Я посмотрел в сторону берега. Тени от лодок протянулись по темной воде Заводи — угловатые черные профили на синей поверхности. За ними от кромки воды до самого хребта громоздились валуны, оставшиеся от давнего обвала. Их угловатые очертания смягчали редкие деревца и кустики, позолоченные солнцем. Парящие паутинки «воздушных змеев» искрились, как звезды.

Я снова опустил взгляд на Заводь и подумал о том, что происходит сейчас в глубине, какие предсмертные мысли посещают Разум в конце его короткого века. И уловил слабые волны радости, благодарности и, зная теперь обо всем этом гораздо больше, чем прежде, постарался подавить свое отвращение к бесчеловечной логике Разума.

Не мог же, я ожидать понимания со стороны полностью замкнутого на себя мозга, непривычного ни к какому виду сотрудничества, кроме симбиотической связи с чернугами.

Какое дело Разуму до человеческих жизней? С какой стати? Он мог только защищаться от Человека или пытаться как-то его использовать…

Том Минти что-то пробормотал и вытянул руку. Я посмотрел, куда он показывал, и увидел далеко слепа огоньки, двигавшиеся меж густых деревьев недалеко от вершины хребта. Они приближались, подпрыгивая и покачиваясь. Колонисты пробирались между валунами и спускались на берег. Было слышно, как чей-то голос давал указания; фонарики гасли, и люди один за другим выходили из лесного мрака к золотому в лучах солнца обрыву.

Я обернулся и посмотрел на реку позади нас; в этом месте она широко разлилась, а противоположный склон — низкий и пологий. Я прикинул, что до сумерек оставалось по меньшей мере полчаса.

Передающий Эффект усилился; и я уловил неразборчивый гул мыслей, полны растерянности пополам с ощущением единства. Эти люди сплотились. Мы — те, что находились в лодках, те, в ком восприимчивость и покорность подавил наркотик — оказались аутсайдерами. На какое-то мгновение меня даже охватила смутная печаль, я чувствовал себя чужим, по я не поддался ей, ибо знал, что она внушена Разумом.

Я почти чувствовал, как Разум собирается для последнего усилия, а его могущество тает, да и сама жизнь близится к концу. Можно было заподозрить, что Разум больше не в состоянии подчинять всех людей своей воле, но при помощи Передающего Эффекта и вдохновенного призыва со стороны его преподобия он сможет добиться своего…

Его преподобие встал на берегу — характерная птичья фигура в развевающейся рясе. За ним на валунах расселись колонисты, огромная аудитория, поднимавшаяся амфитеатром к зазубренной линии неба. Борд неожиданно воздел руки — рукава его рясы повисли, как крылья, — и толпа затихла. Я увидел, как Уилл Джексон снял шляпу, и некстати заметил, что он совершенно лыс.

Борд повернулся к реке, и мы наконец разглядели его лицо. На нем застыло поразительно бессмысленное выражение; наших лодок Борд как будто не заметил. Он прошел вперед, резво перепрыгивая с камня на камень, пока не встал на маленьком островке, где мы с Артуром и Джейн пытались вступить в контакт с Разумом.

Потом его преподобие снова повернулся лицом к своей пастве и вновь воздел руки. Атмосферу наполнило благоговение; людям на камнях, ослепленным заходящим солнцем, должно было казаться, что Борд прошел по воде. Я уловил его образ в их разумах — богоподобный гигант, огромная тень на фоне заходящего солнца, золотившего его волосы так, что казалось, будто вокруг головы Борда сияет нимб.

Но я уже не покупался на игру его преподобия. Я знал, что видела аудитория, но сам я, несмотря на мощные волны поклонения, видел совсем другое.

Борд выглядел красиво, но в его словах не было глубокого смысла, они были просты, как прямая линия. Мы, в лодках, видели слабого человека, ненадолго ставшего стойким в своей одержимости, но все равно слабого. Если я еще боялся, что экипажи лодок попадут под его влияние, то успокоился, когда заговорил Минти.

— Чушь собачья, — заметил он. — Его речь — сплошное дерьмо. Неужели они ее проглотят?

Увы, глотали, судя по абсолютной тишине на валунах…

— Это великое общее деяние, — вещал голос Борда, — это поклонение, сотворенное в то время, как ничтожные люди попрятались бы по домам, укрываясь от мнимых опасностей… Да, мнимых, друзья мои, ибо не может существовать опасности там, где истинно служат всеобщему Предназначению. Это не страх перед опасностью, то чувство, что гонит наших братьев на поиски укрытия; это эгоизм, эгоизм маленьких людей, думающих, что они одиноки в Галактике…

Да, он овладел аудиторией. В принципе я ждал этого, но все равно при виде человеческой массы, замороченной потоками демагогии, сердце у меня упало.

Я говорил себе, что дело в Разуме, но на задворках моего сознания притаилась неприятная мысль, что так бывало всегда, и с Разумом, и без него — Передающий Эффект лишь усилил природное свойство толпы глотать все, что ей навязывает эмоциональный оратор.

Всю мою жизнь так получалось — я всегда почему-то оказывался в роли стороннего наблюдателя. Какая-то внутренняя зловредность все время заставляла меня противопоставлять себя обществу. Если бы только я мог исправиться…

Я понял, что Разум украдкой захватывает и меня.

Я очнулся, и в этот момент мне напомнили, что на самом деле я не одинок. Послышался крик с лодки, на которой сидели Йонг и Спарк.

— Чушь! — прокричали они в унисон тоном, который еще несколько недель назад я счел бы типичным примером вызывающего поведения. Теперь я обрадовался дуновению здравого смысла. — Чушь! — выкрикивали они, отбивая ритм глухими ударами палубной швабры. — Чушь, чушь, чушь! Бордель! Бордель! Чушь, чушь, чушь!

Рядом со мной этот крик подхватил Минти, в отдалении послышался кудахтающий пронзительный голос миссис Эрншоу. Ее сиплое контральто присоединилось к скандированию.

Его преподобие упрямо продолжал, но громче.

— Живя вместе на этой чужой планете, мы должны осознать, и я думаю, мы можем сказать, что уже осознаем свои обязательства перед существами, позволившими нам…

Взвыла сирена Перса, и его преподобия не стало слышно. Он повернулся к нам — в развевающейся рясе, с искаженным от гнева лицом. Я видел, как шевелится его рот, но тут к хору присоединились другие сирены, и склоны зазвенели от адского шума. Люди на берегу начали вставать с валунов, и на одно тошнотворное мгновение мне показалось, что мы зашли слишком далеко и вот-вот спровоцируем момент «очищения». Но тут я увидел, что они трясут кулаками, показывая нам жестами, чтобы мы затихли.

Я посмотрел на его преподобие Борда. Его лицо странным образом успокоилось, и мне показалось, что он кивнул. Во мне, как наползавший туман, зашевелилось нехорошее предчувствие. И вновь я начал улавливать волны — мощные, яркие до боли. Умирающий Разум предпринимал отчаянные усилия.

И мы ничего не могли поделать. Мы перестали кричать, мы выключили бесполезные сирены; мы могли лишь беспомощно стоять, глядя, как его преподобие, вновь повернувшись к толпе, воздев руки, напрямую посылал в нее мысли.

Мысли кристальной ясности и убедительности, образы, стереоскопичные, как зрение. За несколько мгновений он нарисовал мысленную картину величия Вселенной и ничтожности Человека, затем перешел к Аркадии и океану, неизбежности эволюции и месте Человека в общей экологической схеме.

Это была блестящая речь, это была квинтэссенция знаний, почерпнутых из умов всех присутствующих, бесцеремонно отредактированная юно-старым интеллектом Разума в Якорной Заводи. Она вполне соответствовала образу мыслей аудитории, которой все это проповедовали уже не один день.

Не знаю, как насчет моих товарищей на траулерах, но меня лично эта речь почти убедила…

Действие порошка помогло мне вернуться к реальности, я встряхнулся, нырнул в кабину и вытащил динамит, который мы привезли как последнее, отчаянное средство…

Я не знал, сколько еще сможет продержаться слабеющий Разум. Излучения Борда уже начали дрожать, как трехмерное телевидение в зоне нечеткого приема. Ему придется действовать быстро. Я повертел шашку в руках, нервно играя со шнуром. Толпа поднялась и подошла к самому краю воды, заворожено глядя на Борда как на мессию…

Нам придется использовать динамит. Нам придется бросить его в самой середине Заводи. Мы находились не далее тридцати ярдов от берега. При взрыве может погибнуть много народу.

Борд продолжал излучать, и по мере того как мощность волн ослабевала, мысли становились все более страстными. Он приближался к кульминации своей речи, собираясь призвать паству принести последнюю жертву ради Космического Предназначения…

Я оглянулся на траулеры и увидел, что все экипажи приготовили взрывчатку; они смотрели на меня в ожидании сигнала.

Поверхность Якорной Заводи засверкала от острых плавников, замельтешивших туда-сюда, разрезая воду…

Толпа приготовилась. Люди почти достигли состояния нирваны; они балансировали на краю Заводи, готовые по команде Борда броситься вперед…

— Смотрите! О Господи, смотрите!

Сконцентрированную тишину прорезал крик, почти вопль. Излучения Борда прервались — всего на одну секунду, — но этого было достаточно, чтобы люди повернули головы и посмотрели назад и вверх, где на гребне, на фоне неба, появилась девушка.

Она грациозно стояла на вершине остроконечной скалы, ее юбка развевалась на легком ветерке. Длинные волосы золотились в последних лучах умирающего солнца. Среди присутствующих не было никого, кто не узнал бы ее, а девушка вдруг оглянулась, споткнулась и свалилась с обрыва, исчезла за валунами, снова появилась и осталась лежать, раскинув руки, вверх прекрасным лицом, обрамленным светлыми волосами…

Шейла!

Наступило молчание, потом раздался громкий низкий стон суеверного ужаса. Люди начали креститься, и, как от осветительной ракеты, мрак в душах развеялся от вспышки ослепительных непроизвольных чувств. Минти схватил меня за локоть, оттаскивая от борта; я так рвался к неподвижной фигуре на склоне, что чуть не прыгнул в кишащую чернугами воду.

Люди начали карабкаться вверх, у края воды среди валунов образовалась ужасная толчея из-за желающих быстрее убраться оттуда. У меня на глазах старый Джед Спарк упал под ноги бегущих и все никак не мог дотянуться до своей трости.

Новые волны донесли до меня отчаяние, признание вины, запоздалое раскаяние и ненависть к самому себе… Уголком глаза я заметил сноп огненных искр на одном из траулеров. Я повернулся и увидел миссис Эрншоу, навалившуюся на Алана Фипса. Она держала его за руку, пытаясь отобрать динамитную шашку. Шнур искрился… Алан вырвался и отбежал на корму; там он остановился и прижал-шашку к груди. Целую секунду миссис Эрншоу беспомощно глядела на него, потом Отпрянула, побежала на нос и скорчилась в укрытии за кабестаном.

Я отвернулся; я не мог смотреть. Толпа на берегу редела. Минти все еще крепко держал меня. Несколько человек с опаской приближались к девушке, лежащей на скале. На маленьком островке, скрестив руки, застыл как статуя его преподобие.

Внезапно, в момент кульминации, волны пропали, вырубились, как сгоревший предохранитель. До меня дошло, что я слышу крики, жуткие вопли. Что-то мелькнуло в Заводи — какой-то водоворот в более светлом участке черной воды, и начало всплывать что-то серое.

Разум умер. Поблескивая, он покачивался на воде, как круглый буй, неподвижный, мертвый шар бесполезной плоти. Я еще успел заметить, как он изменился — комок слипшегося планктона превратился в однородное клеточное вещество — как вдруг, к моему ужасу, чернуги напали на него, стали отрывать куски и с чавканьем пожирать…

Эту сцену осветила ослепительно белая вспышка, дернулись неестественно яркие тени. Корма траулера Фипса раскололась, объятая пламенем, и превратилась в разлетающиеся обломки; несколько секунд я стоял, оглушенный, потом посыпался дождь из обломков, и я съежился.

Его преподобие Борд качнулся от порыва ветра; его ударило по плечу деревянной балкой, развернуло. Он зашатался на краю своего островка, размахивая руками, как мельница, потом взвизгнул голосом испуганной птицы и с шумом рухнул в кишащую чернугами воду…

Йонг и Спарк, не обращая внимания на распростертую на воде черную рясу, подплыли к тонущему траулеру и помогли миссис Эрншоу перебраться к ним. Спарк бросил взгляд на Заводь, передернул плечами, отвернулся, обнял старую леди за плечи и помог ей войти в рулевую рубку.

Берег почти опустел. Среди деревьев двигались огоньки, колонисты спешили домой. Я поднял якорь, завел мотор и осторожно подвел «Карусель» к берегу. Мы с Минти спрыгнули и побежали к небольшой группе, собравшейся около упавшей девушки. Среди них была старая Энни; она подняла глаза, когда я подошел.

— Приходит в себя, профессор, — сообщила Энни дрожащим голосом. — Ох, и напугала она нас сперва, да… Через минуту очнется.

Я опустился на колени, осторожно сиял с головы Джейн светлый парик и крепко прижал ее к себе.

На следующее утро мы сидели вокруг радио, жадно слушая новости. Присутствовали миссис Эрншоу и мисс Коттер. Еще зашел Минти — предложить мне выставить свою кандидатуру в Комитет поселка на следующих выборах. Вообще-то неплохо будет иметь в Комитете, представителя Опытной Станции, а по мнению Минти, мы вдвоем сможем переубедить некоторых тупиц.

Минти также хотел, чтобы я составил компанию ему и его друзьям в выпивке по случаю открытия «Клуба». Том, по-видимому, замечательно быстро оправился от потрясений вчерашнего вечера — я пока еще находился в шоке. Я уже пытался увидеться с Джейн, но доктор встретил меня возле ее домика и сказал, что она спит; он бы предпочел, чтобы я пришел через часок.

Прозвучал сигнал точного времени, а за ним унылые ноты бездарного аркадийского гимна.

Слова диктора, перечислявшего страшные бедствия, казались какими-то нереальными. Вообще, помимо прочих недостатков аркадийского вещания, можно отметить нелепо театральный тон дикторов. В зависимости от темы это может быть захлебывающийся возбужденный фальцет, живописующий открытие новой дороги, торжественный и многозначительный, хотя и нейтральный, баритон сообщений о результатах футбольных матчей или мрачный замогильный бас, рассказывающий о показателях экспорта и планетарном долге.

Поэтому, когда диктор трагическим голосом перечислял чудовищные жертвы прошедшей ночи, я был не в состоянии соотнести его слова с реальностью. А факты он называл катастрофические; может быть, я буду переживать из-за этого через несколько дней. Пока же я мог только зафиксировать, что во всех прибрежных поселках, за исключением нашего, имели место прискорбные происшествия, вызванные полурелигиозными и другими собраниями, на которых присутствующие, охваченные массовой истерией, заходили в кишащие чернугами воды.

К счастью, в большинстве случаев, в ужасе увидев, как на первых нападают хищники, идущие следом приходили в себя и спасались, выбирались на берег.

Впрочем, правительство заверяет население, что Разумы умерли и опасности больше нет. Новый препарат, который подавляющее большинство населения бойкотировало, доказал свою эффективность и в следующий раз будет распространен заблаговременно — до начала Передающего Эффекта. Если это можно считать утешением… Поэтому не ожидается волны панической эмиграции на другие планеты. Завтрашний день объявляется траурным. Премьер обратится к народу после вечерних новостей. А сейчас вы услышите беседу с доктором Артуром Дженкинсом.

Меня вдруг разозлило, что мы являемся «населением», когда бросаемся в море или упрямо отказываемся от порошка, но возводимся в ранг «народа», как только к нам желает обратится Премьер. В остальном же в то утро новости мало меня волновали.

Я выключил радио — не мог заставить себя слушать Артура. Наверняка текст был согласован с властями, и о головотяпстве правительства никто даже не заикнется.

Во всем будет виноват народ — плохо сотрудничал с органами власти. Попозже, когда психиатры улетят на Землю, когда начнется предвыборная кампания — тогда виноватыми окажутся специалисты: их пригласили, затратили большие средства, а они ничего не сделали.

И только через много лет историкам придется признать, что некомпетентность проявило все человечество…

Миссис Эрншоу чувствовала то же самое.

— Я не могу заставить себя переживать из-за цифр, — сказала она. — Меня расстраивает только то, что все жертвы были напрасны. Мы с самого начала пошли не по тому пути. В конце концов, мы на этой планете гости. Нам следовало ожидать каких-то трудностей, и глупо винить в них цикл размножения планктона, шесть лун или что-то еще. За аркадийской жизнью тысячелетия эволюции, а мы здесь чуть больше ста лет. Все это знали и все равно делали одну и ту же ошибку. И если теперь и научилась чему-то, то какой ценой!.. У меня одна надежда — что в следующий раз все сразу признают, что виноват Человек, что это Человек плохо вписался в окружающую среду и что надо приспосабливаться самим, а не пытаться уничтожить противника.

Я согласился с ней.

— Все улики были налицо, — заметил я. — Хотя теперь немножко поздно об этом говорить. Мы никогда по-настоящему не задумывались, почему на Аркадии нет хищных животных. Теперь известно, мы знаем, что каждые пятьдесят два года любое животное, которое не включает в свое меню наркотический корень, скорее всего, будет уничтожено… Видите, даже наши импортированные коровы приспособились лучше нас.

Том Минти рассмеялся.

— Не расстраивайтесь, профессор. В следующий раз нас всех накачают лошадиными дозами задолго до наступления Эффекта.

— Меня уже не будет на свете, — вздохнула миссис Эрншоу. — Но мне очень хочется верить, что это произойдет. Только я помню, что этот порошок вне закона, как и все наркотики со времени пертурбаций на Земле…

Теперь, когда Разумов не стало, не стало и необходимости узаконить порошок. Так что массового производства не будет еще пятьдесят два года, а за это время, можете мне поверить, власти построят самые причудливые планы борьбы против Разумов; и на бумаге у них все очень хорошо получится. И пока власти проведут эти планы, пока обнаружат, что они не работают, вполне может оказаться, что они опять опоздают…

— Возможно, — согласился Минти. — Я свой запас приберегу. Но, по-моему, им придется разрешить порошок, мэм. Этот корень ведь растет везде. Людям не запретить, если они начнут использовать его. Пожалуй, к тому времени, когда снова появятся Разумы, окажется, что все давно привыкли к порошку, и проблем у нас не будет. Но знаете, чего я действительно испугался вчера вечером? — продолжил он. — Когда я стоял с динамитом и думал, что мне, возможно, придется его взорвать. Причем даже не из-за гибели нескольких дураков — черт с ними. Я думал о себе. Только представьте себе: вот я подожгу шнур, а Разум не даст мне кинуть шашку в воду. Я не мог забыть о бедном старом Кларке…

— Том, так ты сомневался в своем порошке? — удивился я. — Я думаю, ты бы кинул шашку. Разум умирал. Он исчерпал все свои силы, пытаясь напоследок накормить чернуг, а когда появилась Джейн, от внезапной смены настроения он вообще перегорел. Удерживать вот так четыре сотни людей, внушать им, чтобы они покончили с собой, и вдруг переключиться на другую группу с другими настроениями — на это его сил не хватило. Неделю назад он еще мог попытаться, но, как доказали аркадийские животные, наркотик служит не только идеальным средством от Передающего Эффекта, но и прекрасной страховкой от прямых указаний со стороны Разума.

— Хорошо, что до этого не дошло, — возразил Минти. Он заметил, что миссис Эрншоу и мисс Коттер начали собирать свои пожитки, готовясь съехать, и встал. — Можно вам помочь, мэм? — предложил он.

Она улыбнулась.

— Ты не такой скверный парень, каким притворяешься, Том, — сказала она. — Быть может, этот ужас кое-кого из нас изменил к лучшему. Надеюсь, и меня.

— Прости меня, Джейн, — не знаю в который раз сказал я. — Я очень виноват.

Она холодно посмотрела на меня.

— Возможно. Когда-нибудь… — Но тут актерские способности ей изменили, и она неожиданно улыбнулась. — Может быть, сию минуту, — закончила она.

Я наклонился над лежавшей в постели Джейн и осторожно поцеловал сначала ее, а потом повязку у нее на лбу.

— Очень болит? — спросил я.

— Сейчас не болит… Все вышло очень глупо, Марк. Я хотела только показаться. Эффектно выйти, так сказать. Но когда они увидели меня наверху, их волны, несмотря на порошок, так накатились, что закружилась голова. Я вовсе не собиралась давать столь реалистичное представление.

— Куда уж реалистичнее, — согласился я. — А один зритель оценил все детали… Зато благодаря твоему представлению нам не пришлось взрывать динамит. Мы могли убить столько же людей, сколько и спасти. Подумать только, мы собирались бросить взрывчатку с расстояния в тридцать ярдов в надежде подорвать чернуг и Разум в последний момент, прежде чем его преподобие уведет своих овец в воду. Жестокий план, но я не придумал ничего лучше. А вот твоя идея… просто гениальна, милая.

Она посмотрела на меня с сомнением.

— В самом деле? Ну, если ты так говоришь…

Больше я не собирался говорить ничего. Я, конечно, знал истинную цель ее появления в тот момент над обрывом в платье Шейлы и в парике из длинных светлых волос. Джейн хотела воспользоваться последним случаем, когда все жители Риверсайда, Разум и я соберутся вместе. Она была в отчаянии; она знала, что это ее единственный шанс раз и навсегда выяснить обстоятельства гибели Шейлы.

Она решила одеться, как Шейла, эффектно появиться в эмоциональный момент и выбить мысленное признание из человека, замешанного в смерти ее сестры. А Разум передал бы это признание всем присутствующим, включая меня. В то же время она хотела избавить мой разум от подозрений в неверности Шейлы.

И ей это удалось…

Я думаю, в поселке никто никогда не заговорит об этом. Риверсайд забыл и похоронил это дело вместе со множеством других трагедий, которые произошли в тот насыщенный событиями месяц.

Но мы не забудем — я не забуду — ту яркую последовательность образов из воспоминаний Алана Фипса, когда он увидел воскресшую Шейлу и поджег шнур смертельной шашки.

Начало истории реконструировано мною. Шейла, поговорив с Джейн и сочувствуя моим взглядам на браконьерство, решает провести небольшое расследование и отправляется на разведку в темноте по дороге к Мысу. По пути до нее доносится взрыв, который она ожидала услышать.

Затем образы из воспоминаний Фипса… Холодная вода, он, голый, идет вброд по Заводи, собирая оглушенную рыбу. Неожиданно он замечает Шейлу, которая наблюдает за ним с берега.

Шейла возмущена. Забытую рыбу уносит течением, пока Алан выбирается из Заводи. Шейла отбегает и карабкается вверх к дороге, объявляя о своем намерении немедленно сообщить обо всем.

Ее слово против моего, думает молодой Фипс, зная, что он успеет добежать до поселка, пробраться в дом родителей и притвориться спящим до того, как в дверь постучит Кларк…

Но его одежда пропала; Шейла забрала ее в качестве доказательства, угадав его намеренья. Встревоженный Фипс бросается в погоню и голый карабкается по скалам.

А затем — это ужасное, бессмысленное падение, запечатленное до мельчайших подробностей. Шейла бежит над обрывом; Фипс в ярде позади нее. Он только хочет остановить ее, отобрать свою одежду и обсудить дело…

Он хватает Шейлу, она вырывается, но тут ее лодыжку обвивает липучка, Шейла спотыкается и летит с обрыва. Он слышит, как она катится по скалам; он спускается вниз и видит, что она мертва. Он ищет свою одежду; одежда, наверно, у нее в сумке, но он не может найти сумку в темноте. Перепуганный Фипс возвращается домой; он крадется голый по улицам, пробирается а домик, где родители его уже спят. К тому времени, когда нашли тело, сумку спрятал мохнатик…

Я много размышлял над этой сценой, сопоставляя события и предположения, и каждый раз возвращался к последнему моменту подлинной трагедии, к моменту разоблачения в Якорной Заводи.

Ведь самое страшное, в чем могли обвинить Фипса — непреднамеренное убийство. Об умышленном убийстве не могло быть и речи. И все же, зная это, он покончил с собой…

Вот в чем трагедия. Это и есть Аркадия.

Население нашей планеты очень мало. Правосудие может только следовать земным законам — лучших у нас нет, пока кто-нибудь не предложит что-то новое. И потому…

Что ожидает человека в крошечном обществе, после того как он выйдет из тюрьмы, отсидев десять или пятнадцать лет, теоретически свободный? Как он скроет свое прошлое? Кто даст ему работу? Куда, скажите на милость, пойти человеку, вышедшему из этих железных ворот?

По закону максимальное наказание на Аркадии — пятнадцать лет тюрьмы, но я утверждаю, что факты свидетельствуют о другом.

— Ты это серьезно, милый? — спросила Джейн. — Ты хочешь жениться и спасти мою честь?

Мы разговаривали в спальне Джейн. Я улыбнулся, зная, что больше мне нечего бояться.

— У меня пока еще не было возможности лишить тебя чести.

— Голова у меня больше не болит, — ответила она. — У тебя есть эта возможность.

Три месяца спустя Кружок риверсайдских дам после некоторых колебаний решил организовать танцы, пожертвовав выручку в Прибрежный фонд бедствия. Мероприятие было обречено на успех. Раздобыли хорошо известного шоумена. Местный оркестр славился мощностью своих усилителей. Джейн уговорила меня пойти; похоже, пойти должны были все. Танцы символизировали возвращение Риверсайда к нормальной жизни и новые взаимоотношения между Опытной Станцией и независимыми колонистами…

Когда вечер был в разгаре, случилось неожиданное происшествие. Поначалу все держались скованно; люди стеснялись веселиться в открытую, смутно ощущая вину.

Но потом смущение растворилось в крепких напитках, и вечер, по всем признакам, удался. Шоумен внес большой вклад в постепенное оттаивание; он ревел, его очки завораживающе сверкали в свете рампы, он призывал людей веселиться.

Он объявил «Мохнатик».

— Последняя сенсация, леди и джентльмены, наш собственный танец! Дергайтесь! Танцуют все!

И вот, в короткий промежуток между громогласным объявлением и первой нотой оркестра, все услышали, как чей-то голос громко и Отчетливо спросил:

— Почему?

Последовало тягостное молчание, но оркестр спас положение, запустив душераздирающими нестройными звуками гитар настойчивый ритм «Мохнатика».

Люди задергались в унисон пульсирующему ритму; но я заметил, что многие остались сидеть и задумчиво пили. Мы с Джейн ушли рано; она сказала, что от этих гитар у нее разболелась голова.