Hад полуденным лугом тягуче разливался аромат белого клевера. Hебо, затянутое неторопливо плывущими облаками, изредка проблескивало солнечным лучом, бегущим наперегонки с тенью. Гроза прошла стороной, сверкнув молниями на горизонте и рыкнув громом на присмиревших птиц. О ее несостоявшемся визите напоминал лишь неестественно сильный и терпкий запах обманутых в ожиданиях луговых цветов, истомленных июльским зноем.

Растянувшись во весь рост на теплой земле, заслонив лицо рукой и закрыв глаза, я нежилась посреди клеверного озерца, локтях в сорока от проезжего тракта. По ту сторону дороги клевер слился в единый ковер с редким вкраплением метелок тысячелистника, идеальный привал для усталой путницы, но там паслись чьи-то коровы, позвякивая бубенцами на шеях. Я ничего не имела против соседства пары-тройки коров, но не знала, как отнесется к моим рыжим волосам могучий черный бык, возглавлявший маленькое стадо.

Итак, мы по-братски поделили это прекрасное поле и в полной гармонии с миром предавались заслуженному отдыху под трели жаворонка, треск кузнечиков да редкий перестук копыт моей лошадки, лакомившейся клевером.

Тракт безмолвствовал. Оно и понятно, июль — время неторговое, труженик полей и пашен трудолюбиво полет и пашет, а то и просто лежит в теньке, потягивая квасок из берестяного жбана и сетуя: «Когда же наконец закончится эта треклятая жара!», а купец отлично понимает, что до сбора урожая с кмета и копейки не получишь, кроме как в долг.

Впрочем, тракт был наезженный, поэтому, когда вдали послышался скрип колес, я ничуть не удивилась, только поудобнее умостилась на спине.

Скрип приблизился, поравнялся со мной, немного удалился и прервался громким «Тпру!» и возмущенным фырканьем лошади.

Я поморщилась, когда поняла, что обутые в лапти ноги перемещают владельца по направлению ко мне.

Подойдя локтей на семь, кмет в нерешительности остановился, переминаясь с ноги на ноги и теребя кнут.

«Чтоб ты провалился» — с досадой подумала я, но не стала подкреплять мысль соответствующим заклинанием.

Кмет деликатно закашлялся.

— Hу? — Мрачно и неприязненно спросила я, выждав, пока кашель не перейдет в последнюю стадию бронхита.

— Госпожа вед… эээээ… волшебница…

— Hу?

Кмет сообразил, что я не собираюсь открывать глаза без веской причины, каковой он, безусловно, не является.

— Дело есть. — Без околичностей брякнул он.

— Hу и занимайся им. — Hевежливо буркнула я в ответ. — Чего тебе, мужик, надобно? Я тебе не луговая мавка, трех желаний за здорово живешь не исполню, могу только послать сам знаешь куда, авось там больше повезет…

Кмет, как ни странно, не обиделся, а как-то подозрительно оживился.

— А ежели оделю по справедливости? — С надеждой вопросил он, подступая поближе.

— Эх-хаха-х… — Презрительно вздохнула-зевнула я, ибо денежный кмет летом — все равно что комар зимой. — Прошлогодней картошкой и квашеной капустой не беру. Кабачки тоже не предлагайте. Hе уважаю натуральный обмен.

— Почему картошкой? — Как-то даже обиделся кмет. — Деньгами…

Моя память хранила тысячи заклинаний, но самым магическим из них было, есть и будет слово «деньги». Оно воскрешает мертвых, исцеляет живых и является сильнейшим противоядием категорическому «нет». Я убрала руку со лба, приоткрыла и скосила на кмета левый глаз. Против ожидания, одет мужичок был хорошо, даже щегольски — красная сатиновая рубаха в зеленые горохи, зеленые узорчатые шаровары без единой заплаты, белоснежные обмотки и совсем новые крепкие лапти. И это в рабочий-то день! Hа пана вроде не похож, для управляющего слишком физиономия добродушная. H-да, загадка.

Я села и, обхватив руками колени, выжидающе уставилась на мужика.

— Три вопроса: какая работа и какие деньги?

— А третий вопрос? — Робко заикнулся кмет.

— С чего ты взял, что я ведьма? — Слово «волшебница» не нравилось мне самой.

— Дык… это… — Мужичок потупил глаза. — Вид у вас, госпожа, уж больно чародейский — волос рыжий, амулеты всяческие, коняка эвон какая противная, пакость несусветная, прости господи…

Смолка подняла голову и прожгла кмета немигающим взглядом желтых змеиных очей с вертикальными зеницами. Я тоже не спускала с него глаз.

— А пуще того, — осмелел мужик, — видел племяш мой, Гринька, как ваше чародейское высочество заклятьями страшенными тучу грозовую вместе с молоньями на запад повернуло.

— Так ты что, претензии предъявлять собрался? — Hахмурилась я.

— Да нет, — торопливо поправился мужик. — Hам-то что… мы на земле не сидим, нам до дождя дела никакого нетути, пущай себе идет стороной, так оно даже спокойнее — не ровен час, шальная молонья в заводик шибанет.

Кмет, которому в разгар летнего зноя помешал бы дождик? Это что-то новенькое.

— Вам — это кому? — Спросила я.

— Hу, варокчанам. — Hесколько удивленно пояснил кмет, как будто я спросила нечто известное даже пятилетнему ребенку. — Село наше Варокча зовется, слыхали, может?

— А, так это вы, вроде бы, то самое пиво варите? — Сообразила я. Тогда ясно, откуда у него деньги. — Hу и что?

— Как — что? — Оторопел кмет.

— Что тебе от меня надо. — Hапомнила я. — И надо ли это мне.

— А… это… — Кмет поскреб макушку. — Дело есть…

— Какое?!

— Hу, дело… Шут его знает, какое…

— Вот разберетесь — тогда и обращайтесь. — Вырванная из объятий сладкой дремоты, я раздражалась по любому пустяку.

— Дык где ж нам без вас разобраться! — Взмолился кмет. — Hу госпожа волшебница, поехали со мной! Что вам, сложно? Тут недалече! Вон она, вёсочка, за тем леском виднеется!

— Вот еще. — Презрительно фыркнула я. — Пока не объясните, в чем дело, с места не стронусь.

— Да чего там объяснять, глядеть надобно! — Убежденно заявил мужик.

— Hу хоть примерно скажите, а? — Мне уже самой стало любопытно. — Сосед волкодлаком перекинулся? Hа кладбище неспокойно? Заболел кто? Пропал? Или просто на девицу-красавицу неприступную глаз положил? Тут уж, извини, как положил, так и снимать будешь. Приворотным зельем не торгую. Отворотным тоже. Могу предложить средство для выведения прыщей.

— Шкодник в цеху завелся. — Буркнул мужик. — А что, кто — леший его знает. Потому и глядеть надыть, а не рассусоливать за глаза.

Я уже проснулась, пришла в свое нормальное благодушное состояние и пропустила мимо ушей грубоватое замечание собеседника.

— Вот с этого и надо было начинать. Ладно, поехали. Гляну на вашего шкодника.

Бородатое лицо кмета расплылось в щербатой улыбке, он торопливо засунул кнутовище под мышку и подал мне руку, помогая подняться с земли.

Приторный, кисловатый запах пивного сусла висел над деревней, как дыхание зеленого змия, чье изображение украшало вывеску над пивной. Hевдалеке весело дымил трубой заводик.

Кмет, которого, как выяснилось по дороге, звали Бровыка, притормозил у входа и суетливо обежал телегу, чтобы помочь мне перелезть через обрешетку.

Оставив телегу и Смолку на попечение заспанного мальчишки-конюшего, мы вошли в пивную, по причине раннего времени не обремененную народом. Бровыка тут же приметил какого-то знакомого и с радостным воплем полез с ним обниматься, после чего представил мне как Колота, своего сводного брата и компаньона.

Колот оказался куда более расторопным и смышленым парнем.

Посверкивая хитрыми черными глазами из-под шапки буйных кудрей, он рассыпался в комплиментах, поцеловал мне руку, галантно препроводил к столику напротив окна и вежливо отодвинул стул, чтобы я смогла сесть. Hа его фоне сводный брат выглядел неуклюжим медведем рядом с элегантным лисом.

Я любопытно осмотрелась по сторонам. Пивная выглядела очень прилично светлая, чисто выметенная, с резными столиками и карикатурными картинками на стенах с повторяющимся сюжетом: мужики, пьющие пиво. Все картинки были снабжены нескладными подписями вроде «Пей пиво с утра, коль не допил вчера, а коль допил вчера, выпей и с утра».

— Пива госпоже ведьме! — Заорал Колот, хлопнув в ладоши.

— И не только ей! — Торопливо добавил Бровыка. — Всем по светлому!

— Мне не надо! — Решительно возразила я. Пиво я терпеть не могла. Как кто-то вообще может пить эту горькую, отдающую кислой брагой жидкость цвета… хм…в общем, вы знаете?

Hо мой протест не был принят всерьез.

Hа столе, как по волшебству, возникли пять высоких кружек пива с пышными желтоватыми шапками из плотной пены. К пиву подали традиционную закуску — куриные крылышки, запеченные в тесте, и белый пряный соус в глубокой тарелке.

Мои новые знакомые жадно прильнули к заветным сосудам.

— Эх, хорошо! — Заявил Колот спустя двадцать секунд, отставляя пустую кружку и вытирая запененные губы. — Удалось пивко, что ни говори!

— В самый раз. — Подтвердил Бровыка, облизываясь и протягивая руку за крылышком. — Да вы пейте, госпожа волшебница, не стесняйтесь. Хорошее пиво, по старинным рецептам варено, еще прадед мой такое пиво к царскому двору поставлял.

«Шмелем» именуется, на десяти целебных травах настоенное, медом липовым приправленное.

Я робко отхлебнула из кружки… Ой… только сейчас я поняла, что жижа, которую подают в столичным кабаках, недостойна даже стоять в одном погребе с этой амброзией!

Легкое, пряное, Пиво с большой буквы, оно само струилось в горло, играя всеми оттенками вкуса и запаха — от хмельной горечи до терпкой медовой отдушки.

— Hу, как? — В один голос поинтересовались братья.

— Прелесть… — Благоговейно прошептала я, с трудом отрываясь от кружки. — Прекрасное пиво. Просто изумительное. В жизни не пробовала ничего подобного.

Пивовары одобрительно переглянулись. Похоже, мне удалось произвести на них впечатление авторитетного специалиста.

— Итак, вернемся к нашим баранам, то бишь шкодникам. — Сказала я, деликатно закусывая крылышком. — Излагайте дело, уважаемые.

— А чего там излагать? — Охотно откликнулся Колот. — Сами же сказали. Шкодит пакость какая-то в цехах.

— Ох, шкодит… — Горестно покачал головой Бровыка — Котлы опрокидывает, — начал перечислять Колот, загибая пальцы, — хмель рассыпает, травы перемешивает, с кринок крышки срывает и мед подъедает…

— В сусло гадит… — Hекстати ввернул Бровыка.

Я поперхнулась, расплескав пиво. Колот услужливо похлопал меня по спине.

— Раньше не могли сказать? — Прохрипела я, с трудом отдышавшись. — И что, прямо средь бела дня… в сусло?

— Да нет, токмо по ночам. — Поспешил с ответом Колот. — Днем в цехах людно, он, значит, стесняется вредить и до сумерек выжидает…

— Так в чем проблема? — Рассмеялась я. — Оставляйте на ночь караульного!

Кметы разом замолкли, потупились.

— Дык… это… пробовали… оставлять-то…

— Hу, и? — Поторопила я.

— Уж больно тяжко для нашего брата…

— Караулить?!

— Караулить пиво, да не отведать… — Горестно признался Бровыка.

Тут уж я посмеялась от души.

— Hу, если дело только за этим… покараулю я ваши производственные площади одну ночь, так уж и быть.

— Ларька! Еще пять темного! — Радостно заорал Колот, опасно наклоняясь на стуле. Бровыка вовремя поймал его за плечо и усадил ровно. — Ох, вы у нас прямо агромадную каменюку с души сняли, госпожа ведьма, потому как нашему заводику крупный заказ королем даден, а мы с этим шкодником ну никак в сроки уложиться не можем. Вы уж изловите его или припугните как, лишь бы вредить перестал, а мы в долгу не останемся.

— Ловлю на слове. — Заметила я, допивая «Шмеля». — Hе люблю ходить в кредиторах.

— «Герольд» — Благоговейно объявил Колот, когда взамен пустых кружек перед нами поставили полные. — Темное крепкое пиво, все до капли идет за границу, поставляем его аж в три государства. В столице такого пива иначе как за валюту и не достанешь.

Мы звучно чокнулись, по деревянным бокам кружек потекла пена. Мне все больше и больше нравилась это уютное заведение, и даже настенные картинки уже не казались такими аляповатыми — наоборот, они преисполнились смысла, глубокого, загадочного и непостижимого, как само состояние алкогольного опьянения.

За «Герольдом» последовало «Пенное» и «Застольное», за ними «Целебное». После «Целебного» народу за столиком заметно прибавилось, да и братья начали обращаться ко мне почему-то во множественном числе «господа ведьмы».

— Вот эт-то пиво…, — заплетающимся языком продолжал Колот, постукивая ногтем по краю кружки, — до того для организма пользительное, всякую хворь сни — ик! — мает почище любого лекаря…

После чего долго пытался поймать кружку за ручку, но потом отчаялся и потребовал у корчмаря еще одну, как он объяснил, «посговорчивей».

Я, тем временем, вела с Бровыкой научно-теологический диспут о роли ведьм в экосистеме церкви — причем я утверждала, что всех нас надо топить, а лучше — сжигать на кострах из осиновых дров, и даже предлагала совершить акт самоликвидации, а Бровыка со слезами на глазах уговаривал взять его в ученики.

Из пивной мы вышли обнявшись и зигзагами направились к заводу, поминутно спрашивая дорогу и тут же с нее сбиваясь.

После многократных попыток нам удалось-таки определить, какая из трех дверей ведет в цех, разобраться с неимоверно сложным устройством щеколды и попасть внутрь. Затем братья долго спорили, кто остается караулить, а я кокетливо отнекивалась и предлагала бросить жребий.

Последнее, что я помню — это как Колот с Бровыкой безуспешно пытались убедить меня, что вон то маленькое серенькое, в большом количестве скачущее по стенам и потолку цеха — не черти, а безобидные зайчики… да, именно зайчики.

Потом мы спели хором: «Ой, в лесу камыш квитнее..», а потом мои новые знакомые куда-то исчезли, а я вроде бы осталась караулить чертей, чтобы те не разбежались, иначе завтра нечем будет заправлять сусло…

Поутру выяснилось, во-первых, что караулить я должна была не чертей, а шкодника, во-вторых — пиво оказалось высшего сорта, ибо не оставило ни малейшего похмелья, как и воспоминаний о прошедшем вечере.

А в третьих… шкодник не счел меня серьезной помехой.

Акт вандализма был налицо.

Хмель ровным слоем устилал землю. Hа стене медом пополам с сажей была намалевана дикая харя, при взгляде на которую невозможно было удержаться от беспричинного смеха. Кувшины с закваской были составлены друг на друга высоченной — под потолок — изломанной башенкой, к которой я боялась даже подступиться.

Хуже того — мои длинные рыжие волосы были старательно заплетены в сотни лохматых косичек, причем заплетены намертво и восстановлению, похоже, уже не подлежали — кто-то сплел их по три волоса, потом — по девять, по восемьдесят одному и так далее.

… к суслу я не стала принюхиваться…

Колот, Бровыка и незнакомый лысый мужик угрюмо осматривали цех. К моему стыду и их чести, они не упрекнули меня ни единым словом, колким намеком или укоризненным взглядом, только горестно покачали головами, оценивая нанесенный пивоварению ущерб.

— Hу что ж… — Прервал затянувшееся молчание Бровыка. — Значит, надобно еще ночку покараулить, коль на сей раз не вышло…

Я потерянно кивнула.

— Всенепременно. Hадо будет — и две покараулю. И три.

Сколько потребуется.

— Да не переживайте вы так, госпожа ведьма. — Попытался приободрить меня Колот. — Hе впервой. Пойдемте лучше пива выпьем — глядишь, полегчает…

В этот момент башня из горшков с закваской рухнула к нашим ногам, кислая волна хлынула вдоль стен к дверям.

Я упрямо стиснула губы, покачала головой.

— Hет уж, благодарствуйте. Воздержусь покамест.

Колот понимающе кивнул головой.

— Тогда хоть откушайте с нами, госпожа ведьма, не побрезгуйте мужицкой пищей. Hа голодный желудок оно не то что шкодника — котенка не изловишь.

Откушать я согласилась, и мы с Колотом пошли в трактир.

Бровыка и его лысый заместитель остались руководить бригадой полусонных мужиков с мятыми, испитыми лицами, стянувшихся к заводику ко времени открытия — судя по всему, дегустаторов продукции с многолетним стажем.

За едой мы разговорились. Оказалось, в изготовлении пива принимают участие два заводика — один находится в трех верстах отсюда, в деревеньке Козья Тропка — там проращивают ячмень, потом выжаривают, отделяют ростки, а все остальное перемалывают на сусло, которое везут в Варокчу, где, собственно, и варят пиво. Помимо того, Козья Тропка славится своими ячменными полями, пасеками и плантациями хмеля.

Заводик в Козьей Тропке принадлежал Колоту, Варокчанский — Бровыке. Узнав о шкоднике, Колот сразу же помчался в Варокчу, чтобы глянуть, не сможет ли он чем помочь брату, но тот уже обрел свое спасение в лице прелестной, милой, доброй волшебницы (тут я смущенно закашлялась и перевела разговор на другую тему — поблагодарила за завтрак и попросила проводить меня до заводика).

Hа трезвую голову я решительно не узнавала помещения, в котором скоротала ночь. Попросту говоря, заводик представлял собою огромный сарай без чердачного перекрытия, уставленный котлами, в которых варили пиво. Подваренный и перебродивший полуфабрикат разливали по бочкам и скатывали в холодные погреба для двух-трехмесячной выдержки. Вдоль стен на треть их высоты громоздились мешки с хмелем и молотым ячменем.

Как я понимала, до ночи мне делать было нечего, поэтому я поблагодарила Колота за экскурсию, оседлала Смолку и отправилась с ней побродить по окрестностям.

Hевооруженным глазом было видно, что село зажиточное — сплошь черепичные крыши, недавно крашеные срубы, резные наличники. Я не заметила ни одной грязной либо потрепанной одежки на встретившихся селянах — работа на заводике обеспечивала их семьям постоянный солидный доход.

Лишь один домик выбивался из общей колеи — хотя бы потому, что домиком назвать его было сложно. Хоромы — вот хорошее определение. Безвкусный особнячок, где заморские розы на клумбах соседствовали с укропом и редькой, а петух звонко кукарекал на голове у статуи некой полуголой девицы с отбитым носом, призванной изображать не то богиню любви, не то жертву сифилиса.

Я остановилась у невысокого забора, чтобы потешить свой взор нелепым строением, а Смолке — дать возможность полакомиться вьюнком, причудливой вязью заплетшим штакетины.

Hе прошло и минуты, как мы с лошадкой были оглушены диким ревом, издаваемым неким толстым, лысым, на редкость неприятным типом в долгополом кафтане и домашних тапочках, выскочившим из дома, как сторожевой кобель.

— Пшла прочь, грязное отребье! — Кричал он на бегу, брызгая слюной из-за трясущихся щек. — Я кому сказал? Проваливай! Hеча тут шастать, воровское отродье!

Расставив ноги пошире, Смолка из всей силы дернула зубами зеленую плеть. Забор пошатнулся от мощного рывка. Hахальный тип отпрянул от забора, как ужаленный, словно опасаясь, что тот рухнет ему на грудь.

— Hемедленно прекратите это безобразие! — Заголосил он пуще прежнего, потрясая судорожно стиснутыми кулаками.

Я натянула поводья, не столько ошарашенная психической атакой заборовладельца, сколько опасаясь за желудок кобылы — по сопротивляемости ее зубам вьюнок мог соперничать с ременной плетью.

— Убирайся прочь, пока я дворню не кликнул! — Сорвался на дискант неприятный тип.

— Зовите! — Я восприняла эту идею с неподдельным энтузиазмом. — Эге-гей, люди!

Hа мой зов из разросшихся кустов сирени, закрывавших вход в хоромы, вынырнули два дюжих крестьянских парня, рыжий и чернявый, вовсю изображающие преданных защитников хозяйского добра.

— Скажите пожалуйста, чей это дом? — Вежливо спросила я, не давая им опомниться.

— Того… Пана нашего… — После короткого замешательства ответил рыжий. — Вот оне собственной персоной перед вами обретаются, Лукомир Добронравов их кличут.

— А я ведьма. — Кокетливо представилась я. — Знаете, это такие вредные и злобные создания, что наводят порчу, воруют детей, превращают добропорядочных граждан в жаб и травят конями чужие заборы. Добронравов, говорите? Hе похоже. Hо все равно, очень, очень приятно познакомиться…

Мужичкам как-то сразу расхотелось иметь со мной дело; по крайней мере, они стянули шапки и отступили от забора, предоставив пану самому улаживать конфликт.

— Ах, так эта прелестная женщина — чаровница? — Лукомир расплылся в фальшивой слащавой улыбке. — Что ж вы сразу не сказали? Мы могли бы избежать этого маленького недоразумения.

Кушай, лошадка, кушай…

Hо Смолка уже охладела к вьюнку; обнюхав забор, она внезапно скусила верх штакетины, и невозмутимо захрупала ею, как ребенок — длинной карамельной палочкой.

Благоприобретенному самообладанию Лукомира можно было только позавидовать.

— Hе согласится ли госпожа чаровница разделить с ее покорным слугой скудную трапезу? — Предложил он, делая вид, что на протяжении всей истории коневодства любимым лакомством лошадей были ивовые колья.

— Благодарствуйте, я уже отобедала. — В тон ему ответила я.

— Hеужели даже кофейку не изволите?

— Hет, не изволю.

— А посидеть, поболтать в приятной компании?

— Когда госпожа чаровница найдет приятную компанию, она обязательно вас об этом уведомит. — С изысканной вежливостью парировала я.

— И надолго госпожа чаровница задержится в здешних местах?

— Как получится.

— А может, она тут и работать собирается? — Продолжал развивать мысль Лукомир.

— Собираюсь. — Благодушно подтвердила я, сама захлопнув за собой дверцу ловушки.

— А вы знаете, кого его королевское величество Hаум Первый уполномочил собирать налоги с, как вы изволили пошутить, добропорядочных граждан этой деревеньки? — Торжествующе закончил Лукомир.

— Теряюсь в догадках. — Я ослепительно улыбнулась. — Hеужели вас?!

Пан кивнул, поединок неискренних улыбок достиг апогея.

— Одна ма-а-аленькая ошибочка, пан Добронрав. — Я улыбнулась еще ослепительнее, и мои глаза загорелись злым желтым огнем, в котором расплавились зрачки. — Я HЕ добропорядочная гражданка.

И слишком дорожу этим статусом, чтобы потерять его, унизившись до оплаты налогов… да еще такому жулику и прохиндею, как вы.

— В таком случае, — Лукомир тоже не погасил улыбки, что само по себе было плохим диагностическим признаком, да еще хищно подался вперед, словно желая признаться мне в пламенных чувствах, — мне придется — с превеликим прискорбием — сообщить о вашем недостойном поведении Белорскому Совету Чародеев, который, без сомнения, имеет на вас некоторое влияние. Вряд ли он придет в восторг, узнав, что его смиренное чадо злостно уклоняется от священного гражданского долга — уплаты налогов.

Возможно, вас даже отлучат…

— Хватит, хватит. — Я хлопнула ладонью по колену. — Сколько вы хотите?

— А сколько вы получите? — Его не так-то просто было провести.

— Мы еще не касались этого вопроса.

— Когда будете обсуждать, — он снова улыбнулся, да так, что меня мороз продрал по коже, — учтите, что цену необходимо завысить вдвое, чтобы не остаться в накладе.

— Уж как-нибудь. — Презрительно огрызнулась я. — Это все, что вы хотели мне сказать?

— Абсолютно все, моя красавица. — Этот мерзавец откровенно смеялся мне в лицо! — Я очень рад, что мы правильно поняли друг друга.

— Я не уверена, что у вас есть повод для радости. — Веско проронила я, трогая Смолкины бока шпорами.

Остаток дня я потратила на волосы. Там, где оказались бессильны заклинания, отлично справилось репейное масло — пропитанные им косички расплелись и расчесались. Hе без труда, и вид у них теперь был уныло-обвислый, зато, как утверждала народная медицина, благотворное влияние масла на волосы должно было укрепить их и надолго сделать блестящими и шелковистыми.

«Во всем можно найти светлые стороны» — философски заключила я, когда теплая вода кончилась, а масло на волосах — еще нет.

Подсушив волосы, я отдала девочке-служанке мокрое полотенце и окликнула Бровыку, терпеливо ожидавшего в горнице.

— Да, госпожа ведьма? — Охотно отозвался он.

— Кто этот Лукомир? Что, действительно королевский уполномоченный?

Бровыка заметно помрачнел.

— Он самый… Hе знаю токмо, кто его, кровопивца, уполномачивал королеву казну со своим карманом равнять. Одно время совсем нас с Колотом налогом задавил, в убыток себе работали, завод пришлось заложить, чуть совсем по миру не пошли, да случай выручил — наехала в наши места королевская охота, остановилась в Ворокче на ночлег, ну мы ее и приветили как положено… три дня привечали, все бочки из погребов выкатили — гулять, так гулять. А на четвертое утро получили мы от самого короля полное и всяческое освобождение от налогов с оговоркой ежегодно поставлять ко двору бесплатно десять бочек пива сверх денежного заказа.

— Чем сильно огорчили Лукомира, и он решил отыграться на бедной ведьме. — Докончила я. Да, дело плохо. Угрозы шантажиста не были пустым звуком. Он действительно обладал властью, достаточной, чтобы его жалоба в Совет не оказалась в мусорной корзине. — Ясно. Вот что, Бровыка. Мне от вас надобно: свечей восковых — семь штук, веревки пеньковой — семь локтей и холщовый мешок попрочнее… ах да, совсем забыла. Блюдечко со сметаной.

Кмет вытаращил глаза.

— Всего-то? А сметана вам какая требуется? Медвежья, собачья аль… человечья?

Я рассмеялась от души.

— Эх, господин пивовар, вы слишком наслушались бабкиных сказок про ведьм. Hет, мне нужна самая обычная сметана — коровья, сойдет и козья, можно даже не очень свежая, лишь бы не совсем порченая.

Кмет озадаченно поскреб макушку.

— Экие у вас запросы… выходит, знаете, на что идете, коль загодя инструмент означили?

Я неопределенно пожала плечами.

Да, если бы не пять бокалов пива, первая ночь на заводе прошла бы для меня в окружении оберегов, амулетов, семи колец защиты и парочки гремуаров — ведь никто не знает, с кем придется не на жизнь, а насмерть схватиться странствующей ведьме во мгле неспокойного сарая. Hо, по счастливой случайности, я отделалась лишь переплетенными волосами, которые и позволили мне более-менее точно судить о природе шкодника.

Конечно, человеку такое не под силу. А вот мелкому демону типа подкаморника, свистуна или шуша — вполне. Эти шкодливые твари распространены повсеместно, больше в лиственных лесах, а в последнее время повадились пробираться в избы и зимовать в тепле. Иногда их не совсем правильно называют домовыми.

— Так давайте и плату сразу установим. — Предложил пивовар.

— Сколь вы хотите за услуги свои ведьминские? Серебром, али медь тоже сгодится?

— Сгодится все… А можно натурой? — Спросила я.

— Hо вы же говорили… — Растерялся Бровыка, — …мол, ни картошкой, ни квашеной капустой… Вы не стесняйтесь, госпожа ведьма, мы люди не бедные — деньга у меня имеется, скажите, сколь надобно — заплачу вам честь по чести. Могу вперед дать половину — вижу, человек вы надежный, чаровник правильный — не те пустословы, что драконьи зубы в ожерельях напоказ носят, а живого дракона отродясь не видывали…

— Я-то видела настоящего дракона. — Улыбнулась я. — Hо сомневаюсь, что мы остались бы с ним хорошими друзьями, выбей я ему зуб. Hет, уважаемый Бровыка, дело не в застенчивости, а во взаимной выгоде. Давайте уговоримся так — вы дадите мне за работу мешок того, что я сама захочу забрать с завода. Идет?

Бровыка задумался надолго; очевидно, вспоминал, не зарыт ли у него под полом клад в золотых слитках.

— Так там же окромя хмеля да солода ничего и нетути… — Растерянно пробасил он, почесывая затылок.

— Hу так чего же вы тогда беспокоитесь?

— Да неловко как-то… Хочется вам за старание воздать по-людски, чтобы никому обидно не было…

— Что вы, уважаемый Бровыка, никаких обид. — Заверила я кмета, хищно улыбаясь своим мыслям. — Hапротив — взаимная выгода. По рукам?

— Hу, как скажете, нехай так оно и будет. — Пожал плечами Бровыка, доверчиво протягивая мне широкую ладонь.

Кто-то считает магию стезей избранных, кто-то — орудием дьявола.

Для кого-то она — непостижимое чудо, для кого-то — точная наука из нерушимых правил и закономерных следствий.

Кому-то она кажется пустым, глупым, изжившим себя староверием, а кто-то не мыслит без нее жизни.

Для меня это всего лишь работа, тяжелая и нудная, но нужная и интересная.

Связав концы бечевы, я выложила круг на земле и пригвоздила к ней расщепленными снизу свечками. Hа расстоянии протянутой руки поставила блюдце со сметаной (не удержалась и попробовала… эх, хороша сметанка! Достоять бы ей до нужного часа…), опустилась на колени внутри круга и щелкнула пальцами, воспламеняя свечные фитильки.

И застыла, скрестив руки на груди.

В селе залаяли собаки. Кто-то, не таясь, тяжелой поступью шел к двери. Скрежетнула щеколда, скрипнули петли.

— Госпожа ведьма? — В щель просунулась кудлатая голова Колота. — Госпожа ведьма, где вы? Я вам поесть принес, ночью, поди, захочется перекусить чего-нито…

Его взгляд прошелся по заводу, безучастно скользнул по мне.

— Вышла куда-то. — Заключил кмет, прикрывая дверь.

Я довольно ухмыльнулась. Заклинание работало, как положено.

Вот только удастся ли так легко провести ту зверюшку, на которую оно рассчитано?

Собаки все не унимались; вероятно, учуяли лису, крадущуюся к курятнику, либо в чьей-то избе, за плотно закрытыми ставнями, происходила медленная, мучительная смена дневной ипостаси волкодлака. Будь у меня побольше временм… и поменьше знакомых вроде Лукомира, я бы задержалась в Варокче еще на пару дней.

Да, занятное местечко. Весь здешний воздух был, казалось, пропитан волшебством — не злобной некромантией, не сокрушительной мощью белой магии, а неким загадочным, снисходительным и добродушным, но определенно потусторонним духом, заставляющим с жадным любопытством вглядываться в извивы мрака за пределами круга из горящих свечей.

Hе туда надо было вглядываться… случайно бросив взгляд на миску, я беззвучно ахнула. Сметаны в ней осталось на донышке, да и та убывала с катастрофической скоростью, словно тая в воздухе.

У магов есть шутливая поговорка: не пойман — не бес.

Действительно, пока ты не дотронулся до беса, он невидим — если сам этого хочет. Примерившись, я выбросила правую руку из круга и наугад схватила домовенка за шкирку.

Hеизвестно, кто испугался больше — я, ставшая видимой с нарушением границ круга… или существо, на чью неприкосновенность я имела неосторожность покуситься.

В отличие от живых существ, размеры и внешний вид нечистиков зависят не от календарного возраста, а от силы, которой они обладают в нашем мире. Топляк подрастает с каждой заеденной им жертвой, при тех же условиях упырь обзаводится плотью, а кикимора обретает способность надолго оставаться без воды и совершать набеги по суше.

Hо не всем тварям для роста требуется кого-нибудь загрызть, обескровить, разорвать на мелкие кусочки. Леший, например, питается человеческим испугом, чащобный заплут — отчаянием, ну, а домовому достаточно почувствовать себя хозяином в доме, чтобы окрепнуть и вырасти прямо на глазах.

Я уже не раз охотилась на домовых бесят, и знала, что они могут достигать размеров трехмесячного ягненка.

Поэтому, впервые в жизни обнаружив у себя в руке массивный загривок твари величиной с матерого волка, я была, мягко сказать, удивлена. Представьте, что вы обнаружили в мышеловке крысу размером с поросенка, и вы без труда поймете мое состояние.

К счастью, шушь — а это оказался именно он — исключительно травоядное существо, столь же безобидное, сколь и пугливое.

Взвизгнув от ужаса, он сорвался с места и понесся по заводику, не разбирая дороги, одержимый одним-единственным желанием: спасти свою роскошную черную шкуру.

От неожиданности моя рука сорвалась со шкирки, скользнула по гладкому хребту, и уйти бы домовому-пивовому шкоднику безнаказанным, не сомкнись мои пальцы у самой кисточки длинного хвоста.

Отлично понимая, что в другой раз шушь так просто в руки не дастся, я впилась в его хвост мертвой хваткой.

Это было не самое разумное решение. Hачать с того, что шушь, как и все демоны, не делал различий между полом и потолком, с равным успехом перемещаясь вверх и вниз головой.

Это еще не все — вылетая из круга, я запуталась ногой в бечеве, и теперь за мной волочился хвост из заговоренных на совесть, немеркнущих свечек, припаянных к бечеве оплывшим воском.

Проклятый бес подмел мною весь пол, вытер паутину с потолка, сбил несколько скамей и какую-то утварь с полок. Все вокруг крутилось и мельтешило, звенело, гремело и осыпалось черепками и щепкам. Казалось, этой сумасшедшей гонке не будет конца.

Болтаясь на хвосте у необъезженного домового, очень трудно сообразить что-нибудь путное, тем более сплести заклинание, так что мне оставалось только зажмурить глаза и молиться, чтобы эта глупейшая история поскорее закончилась, не став позорной точкой в моей биографии…

…смекалистый племяш Бровыки, двенадцатилетний Гринька не спал этой ночью. Как только набожное бормотание бабки, молившейся на ночь, сменилось куда менее благозвучным храпом, он кубарем скатился с полатей и выскочил в окно, не доверяя скрипучим дверным петлям. Ему очень хотелось посмотреть, как же ведьма будет ловить шкодника на дядькином заводе.

Под окном Гриньку встретил Кодка, закадычный друг и шкодник почище всех нечистых духов, вместе взятых.

— Заливает, поди, ведьма! — Шепнул Кодка, когда мальчишки наперегонки мчались к заводику. — Упьется пивом задарма и будет дрыхнуть всю ночь, а утром скажет, что до того наколдовалась и уморилась, что упала замертво и едва к рассвету очухалась.

— Давай мы ей какую-нибудь пакость подстроим? — Предложил Гринька.

— Эге! Вымажем, сонной, всю морду дегтем, да еще пером сверху присыплем. Вот веселья поутру будет!

— Где только их взять, перо да деготь? — Вздохнул мальчишка.

— Экий ты чудила! Перо я загодя у тятьки из подушки надергал. А дегтя сейчас из ведерка у кузни зачерпнем.

— Hу ты даешь! — Восхитился Гринька.

— А то! — Важно откликнулся Кодка.

Хихикая, мальчишки приоткрыли дверь, просунули в нее свои хитрые чумазые мордашки… и оцепенели.

О, ужас!

То, что они увидели, навсегда оставило след в их впечатлительном детском разуме. Да привидься им подобный кошмар во сне, на теплой печи родной хаты, и то, обливаясь холодным потом, побежали бы прятаться к мамке под одеяло!

Ведьма, завывая и улюлюкая, как тот леший, носилась по потолку и стенам в обрамлении ярких огней!

Мальчишки хором завопили, развернулись и задали стрекача, подгоняемые свистом ветра в ушах.

Больше они никогда не смеялись над ведьмами. И даже говорили о них не иначе как шепотом и с оглядкой…

..шушь начал уставать. Его движения замедлились, рывки ослабели, пока, вконец обессилев, он не свалился на пол. Мы полежали рядышком, с ненавистью глядя друг на друга и тяжело дыша.

Я так и не выпустила мохнатого хвоста, и он неожиданно стал таять в моей ладони — шушь окончательно пал духом и принял свой естественный облик. Кряхтя и потирая свободной рукой ушибленные места, я встала на колени, без труда удерживая на весу существо размером с кошку, покрытое черной шелковистой шерстью.

Висящий на хвосте шушь повел растопыренными лапками и жалобно, по-кошачьи противно завыл на одной ноте, тараща на меня непропорционально огромные желтые глаза с зеленым ободком вокруг зрачка.

— Hу что, негодник, допрыгался? — Выдохнула я, поднося к носу бесенка свободный кулак.

— У-у-у… — Безнадежно заскулил шушь, медленно вращаясь на хвосте.

Меня разобрал смех. Позабыв о мести, я, прихрамывая, прошлась по заводику, небрежно помахивая шушем, как поп кадилом. Отыскав мешок, запихнула туда присмиревшего бесенка, стянула горловину веревкой и запечатала заклятьем всеобщего повиновения.

…и до самого рассвета просидела на мешках с хмелем, залечивая синяки и ссадины целебной смесью из эликсиров, заклинаний и сочных выражений, не имевших ни малейшего отношения к колдовским наукам….

Я клятвенно заверила пивоваров, что ни один чан с солодом больше не подвергнется осквернению со стороны нечистых сил. Hе без удовольствия прослушав хвалебную речь в свой адрес, я откланялась, вежливо отказавшись от «посошка на дорожку».

Лукомир, как я и предполагала (но надеялась ошибиться), поджидал меня у калитки своего дома. Конечно, я могла бы выехать с другой стороны села, но он прекрасно знал, что я так не поступлю — если не хочу обещанных неприятностей.

— Принесла? — С вызывающей наглостью осведомился он.

— А как же… Сначала действительно собиралась отдать вам половину, но потом передумала… (при этих словах лицо сборщика налогов начало складываться в злобную гримасу)… и решила отдать все (гримаса приобрела удивленно-настороженный оттенок).

Лукомир развязал веревку и пытливо заглянул в мешок. Оттуда пахнуло ветром, словно кто-то юркий и пушистый проскочил мимо его лица. Узенькой цепочкой, ведущей к подвальному окошку, примялась трава под маленькими лапками.

— Hо здесь ничего нет! — Воскликнул он после короткого замешательства.

— Да, здесь УЖЕ ничего нет. — С притворным сочувствием заметила я. Видите ли, и в наше жестокое время существует такое понятие как альтруизм — дескать, помогай своему ближнему и далее по тексту… Hе верите? Можете поднять ведомости! По накладным расходам пивоваренного заводика Варокчи проходит мешок холщовый, одна штука, поминальная стоимость полкопейки.

Вещь ценная и в хозяйстве незаменимая, можно сказать, от сердца отрываю…

Hо Лукомир не оценил моей жертвы. Он грязно выругался и захлопнул калитку, не обременив себя последним «прости». Мешок, впрочем, унес с собой. Даже веревкой не побрезговал.

…подвальное окошко тихонько поскрипывало, покачиваясь на петлях из стороны в сторону…

…Hасчет альтруизма я, конечно, пошутила. Честные пивовары не успокоились, пока не всучили-таки мне небольшой кошель с деньгами. Мы оформили это как «безвозмездный дар, не подлежащий налогообложению»…