Рассказы получились непростые: местами очень смешные, потому что кошки в доме (ладно, и собаки) - это большая радость. Но каждому зверю отпущен свой срок, однажды он умирает, и тогда нам, людям, очень больно. Потому что неважно, кому ты отдаешь свое сердце - человеку, коту, собаке - утрата есть утрата. Я хотела бы посвятить эту книгу всем котам (ладно, и собакам), которых мы любили. Они прошли по нашим сердцам на мягких лапах и отправились в край счастливой охоты резвиться среди полевок и птиц. А мы остались здесь, чтобы однажды снова открыть дверь и впустить в дом еще одного кота (ладно, или собаку), потому что без них - разве это жизнь?
Марта Кетро
Когда я пытаюсь визуализировать свои представления о счастье, покое и радости, в голову приходят разные образы, но всегда где-нибудь в углу картинки обнаруживается кошка – трехцветная, полосатая или белая. Она не делает ничего особенного, иногда вылизывается, чаще спит, но убери ее – и гармония нарушится.
Я заметила это прошлой осенью, в Крыму, где пыталась отдохнуть от тяжелого московского лета. Путешествие получилось не слишком комфортное, и ощущение отпуска пришло только к вечеру, на набережной. На сером камне у воды сидела юная пестрая кошечка и деликатно ела свежевы-ловленную рыбку. А рыбак рядом смотрел на нее с таким лицом, будто все его кармические долги на сегодняшний день закрыты. И даже кефалька гибла, изящно выгнув хвост и серебрясь в лучах заходящего солнца. И сердце мое вдруг, без особого повода, начало расправлять свои лепестки и крылья, и петь, и цвести, а я все пыталась его увещевать: «Ну, посмотри, дорога была ужасной, мотель неуютный, обслуга сонная. Чему ты радуешься?!». А оно пело, цвело и серебрилось, как та рыбка, и ничего не хотело знать.
И я тогда подумала, что счастье – это... много чего, очень много. Но обязательно – «и кошки».
Идея «Мартовских котов» зародилась приблизительно в 2006 году, когда я впервые прочитала в Живом Журнале рассказы Сергея Малеванного и Юлии Ульяновской. Впрочем, тогда я подумала что-то вроде: «Жаль, что никто этого не напечатает – неформат». Истории не детские, но и на страницах взрослой книжки их представить трудно: тексты написаны от лица котов и кошек, с особенной интонацией и орфографией – что может быть странней и неуместней в серьезном сборнике. Со временем я нашла еще несколько подходящих рассказов, но требовалась некая объединяющая идея, чтобы книга состоялась. И однажды она нашлась – в мифах древних славян. Как-то раз Бог увидел мышь и кинул в нее своей рукавицей, которая тут же превратилась в кошку. Я вдруг поняла, что чувствует человек, который гладит кота, – он ощущает тепло Божьей руки, ни много, ни мало. И дальше было просто: я выбирала тексты, где это тепло сохранилось. Правда, в сборник нечаянно прокрались две истории о собаках. Не люблю собак, слишком шумные животные на мой вкус. Но ничего не поделаешь, они поселились в книге самостоятельно.
Рассказы получились непростые: местами очень смешные, потому что кошки в доме (ладно, и собаки) – это большая радость. Но каждому зверю отпущен свой срок, однажды он умирает, и тогда нам, людям, очень больно. Потому что неважно, кому ты отдаешь свое сердце – человеку, коту, собаке – утрата есть утрата. Я хотела бы посвятить эту книгу всем котам (ладно, и собакам), которых мы любили. Они прошли по нашим сердцам на мягких лапах и отправились в край счастливой охоты резвиться среди полевок и птиц. А мы остались здесь, чтобы однажды снова открыть дверь и впустить в дом еще одного кота (ладно, или собаку), потому что без них – разве это жизнь?
Только не думайте, что книжка грустная, с котами радости всегда больше, чем печали. Тем более она с картинками, а художник Оксана Мосалова умеет рисовать самых смешных на свете кошек. И собак.
Лет до двадцати семи я помнила «всю свою жизнь» очень ясно, вплоть до каких-то младенческих будней. А после вдруг забыла все к чертовой матери, как выключили. Нет, конечно, я могла рассказать что-то по накатанным рельсам, но вот картинок больше не показывали.
А тут эта унылая свистопляска с выборами, и, видимо, я так упорно, с такой неотступной ледяной ненавистью думала об этих лживых восьмидесятых, что мне показали во сне два куска из детства. И я написала мемуар – настоящий мемуар, долгий и подробный, как супружеская обязанность, сочинение на тему «Как я провел жизнь».
Давным-давно, когда мне было лет девять, наши соседи по площадке, одна еврейская семья, добились разрешения на выезд в Израиль. Была эпоха застоя (до сих пор не понимаю – почему «эпоха», это же лет десять всего?), и простое путешествие весьма парадно обставлялось – отъезжант объявлялся предателем Родины и врагом, должен был сдать квартиру и машину, по-моему, государству и подписать бумажку о том, что никогда-никогда не вернется. А еще его клеймили в газетах и по телеку. Не знаю, со всеми так было или нет, но Ма-рика (конечно, его звали Мариком, как же еще?) это дело не обошло. Наше парадное наводнили массмедиа – я не очень хорошо все помню, так, рваный видеоряд. Вот Марик, представитель редкой для мужчины интеллигентной профессии «библиотекарь», бледный, рыхлый, круглый, похожий даже не на луну – на отражение луны в темной воде, и вся его перепуганная семья (маленькая еврейская жена, маленькая еврейская теща и двое маленьких толстеньких очкастых еврейских детей) сидят на чемоданах в почти уже пустой квартире, на них светят софитами злые дядьки, а злая тетка лающим голосом задает злые вопросы и тычет им в лица микрофоном. Марик отвечал им очень тихо, и взгляд у него был совсем подводный – в себя. Я вообще удивляюсь, как он смог все это вынести – маленький тихий человечек, который никогда не поднимал глаз. И ходил-то он
боком, вдоль стеночки, и в лифте ему никогда не хватало места, а тут такое...
Я понимала, что все у них плохо, но завидовала страшно – еще бы, они уезжают путешествовать и увидят весь мир. Откуда-то я знала, что не каждый может уехать странствовать, а уж я – точно никогда. Мама мне часто повторяла «Не высовывайся, горе мое. Если не научишься молчать – посадят тебя, вот увидишь. А я тебе буду пирожки носить». Тюрьма и пирожки почему-то были неразделимы в мамином понимании, а так как со мной «все было ясно», то первое, что мама научилась готовить, – это они и были.
Она как раз и пекла пирожки, когда к нам пришел человек в кепке и в каком-то на редкость мерзком синем плаще и сказал маме, что она должна подписать письмо в газету от возмущенной подлым предательством общественности.
Мама вздохнула, кивнула и прошла в кухню, на ходу вытирая руки. Человек, затаив дыхание, проследовал за ней, сел и даже снял кепку. Это всегда так было: мама была очень красивая – невысокая, ладная, зеленоглазая, с длинными каштановыми кудрями, которые никакими шпильками не удержать. Вот и тогда она раздраженно мотнула головой, по полу зазвенело, а волосы свободно рассыпались по спине. Дядька совсем забыл дышать, вспотел и судорожно сжал кепку, а мама, закрутив волосы в пучок и мимоходом закрепив их дядькиной же авторучкой, сказала:
– Ну, что тут у вас, давайте. Гло, принеси ручку...
У дядьки наконец появился повод отвести глаза от моей родной матери, он посмотрел на меня, потом опять на нее – и стал сублимировать сексуальную энергию в творческую.
– Так, – сказал он, – подождите. Пусть ваша девочка переоденется в школьную форму. А? Ты же в школу ходишь? – это уже мне. – И вы тоже что-нибудь такое наденьте... э-э... поспокойнее, – добавил он, стараясь не смотреть на мамину открытую кофточку в васильках. – Ну-у-у... эээ... вы понимаете? Поскромнее... А я сейчас за фотографом схожу, и мы вас сфотографируем для газеты – как вы подписываете письмо. А?
Он дернулся было с табуретки к выходу, но тут на сцену внезапно вышла я и, сжимая кулаки, сказала тихо-тихо:
– Ничего мы не будем подписывать. И в газету нас не надо. А они никакие не предатели, а просто уезжают. А вы все врете. А они никакие не предатели, мы их знаем давно, они хорошие. А мы ничего плохого не будем про них писать, правда, мама? – спросила я, не оборачиваясь.
Дядька от неожиданности рухнул обратно на табуретку, глядя на меня ошалело и гадливо, как на заговорившую жабу. Потом приосанился, встал и попытался взять меня за плечо, но я отпрыгнула. Тогда он строго сказал маме:
– Что же вы дочку свою так плохо воспитали? Что она несет? Вы смотрите за ней, иначе...
Он укоризненно покачал головой, а мама, демонически расхохотавшись (красивые женщины себе это позволяют), спросила, наступая на него:
– А иначе что? Посадите девятилетнего ребенка, что ли? (И далась ей эта тюрьма!)
Мама нервно поправила прическу, обнаружила там ручку, выдернула ее, села к столу, быстро подписала бумагу и, царственно протянув ее дядьке, сказала:
– Вот. Берите и уходите.
Дядька помялся, но бумажку взял и ушел, тихонько прикрыв дверь, – против мамы приема не было.
А она, тяжело сложив руки на столе, сказала мне:
– Ну что ты вытворяешь, а? Вот теперь на работу донесет, и начнется... Ты же не понимаешь, что делаешь, у нас теперь такие неприятности будут...
В этот момент в дверь снова позвонили, мама вздрогнула, схватилась за сердце и пошла открывать.
На пороге стояла Раиса Михална, Марикина теща, держа в руках как хлеб-соль синюю бархатную коробочку.
– Аничка, можно к вам? – спросила она робко. Мама буркнула:
– Конечно. Проходите, – и кинулась к духовке с пирожками. Ей было стыдно из-за письма.
Раиса Михална прокралась к столу и села на табуретку из-под дядьки.
Мама, пошуровав в духовке, поставила на стол тарелку с пирожками. И села сама – уже с законно покрасневшим лицом.
– Вот, – сказала она, пододвигая тарелку к гостье, – угощайтесь. Чаю сейчас еще... Доча, поставь чайник, пожалуйста. Что вы хотели, Раиса Михална?
– Аничка... Мой Мурзилочка... Вы понимаете, мы уезжаем и никак не можем взять его. Я хотела вас просить... Присмотрите...
Раиса Михална поднесла руку к лицу и прикрыла глаза, сдерживая слезы.
Мурзилочка – это был кот, редкая дворовая дрянь. И как только такой вырос в приличной еврейской семье? Здоровенный, рыжий, облезлый крысолов, почти без ушей, он шлялся, где хотел, изредка вызывая Раису Михалну из дома воплями.
Она выходила, выносила ему тарелочку рыбного фарша и сидела рядом на скамейке, а Мур-зилочка быстро и неопрятно пожирал принесенные дары. Потом он вытирал лицо руками, забирался на колени к хозяйке и звонко урчал, пока та его наглаживала.
Вот такая была у них любовь.
Мама, ненавидевшая кошек всем сердцем, участливо кивнула.
– Не беспокойтесь, Раисочка Михална. Девочка моя очень любит зверушек, вечно в дом тащит всякую сво..., то есть птичек там всяких, ежиков, ужиков... Присмотрим за вашим котиком...
– Аничка, спасибо. Вы добрая душа. Вот, я хотела... на память... не подумайте плохого...
Гостья протянула маме принесенную коробочку.
– Ну что вы, – сказала мама и поставила коробочку на стол. – Ну что вы, ничего не надо.
Но, не совладав с любопытством, все-таки открыла. Мне тоже стало интересно. Я подлезла под материнский локоть и заглянула в коробку.
Там, в синей бархатной мгле, мерцали змейками серебряные ложки – ровно дюжина редких красоток с тонкими дивными хвостиками.
Мама ахнула, потрогала пальцем бархат.
– Ну куда нам, – сказала она, как-то беспомощно обводя рукою кухню. – Нет, мы не можем взять, извините...
– Это мамины, – Раиса Михална все-таки заплакала. – Мамины... Я не хотела продавать.
Хотела оставить кому-нибудь. Не подумайте плохого...
Она плакала горько, как маленькая, вытирая слезы пухлыми кулачками, и мне стало так жаль ее, как будто это я была – хорошая еврейская женщина, а она – сероглазое тонкорукое дитя.
– Мама, мам, давай возьмем их, мам? Видишь, она же плачет... Ну мам... их же нельзя чужим... Смотри, они как живые... А мы их спрячем, а потом отдадим. А, мам? – засуетилась я.
Мама вдруг тоже засопела и разревелась.
– Не плачьте, Раисочка Михална, не надо, – всхлипывала она. – Конечно же, приносите... что хотите... Мы все сохраним, не беспокойтесь... – Тут мама набралась мужества и сказала: – Простите меня, пожалуйста, Раиса Михална... Я подписала какую-то гадкую бумагу против вас.
А Раиса Михална сказала:
– Это ничего, я все понимаю – вам здесь жить... Они сидели и рыдали, не обнимаясь и даже не держась за руки, они же не были подругами, понимаете, а я стояла рядом, как дурочка, и не знала, кому сунуть огромный клетчатый платок. Он был один.
Так у нас появился «кот с приданым» – дюжина серебряных ложек и две хрупкие фарфоровые чашки, белая и золотая.
Ложки были сразу похоронены в нижнем ящике комода под льняными простынями, а чашки арестованы на полке за стеклом – из них так никто никогда и не пил.
Я как-то раз спросила маму:
– А почему ты ими не пользуешься, мам? Они же красивые.
Мама пожала плечами.
– Не знаю. Не могу. Я буду чувствовать себя мародером, понимаешь?
А кот ничего, прижился. Правда, не без сложностей. Для начала ему пришлось сменить привычки.
Мама ленилась выходить за ним на улицу, и я две недели обольщала мерзавца, чтобы приучить его обедать дома (заодно научила приходить на свист). Очень удобно – вышел, свистнул, и вот он – кот.
Потом мама и Мурзилка пали жертвами рока.
Мама терпеть не могла кошек, не переносила просто, а они к ней, наоборот, липли и лезли. Вот и Мурза, завидев маму, бросался к ней, ластился, льнул и тоскливо орал: «Ыу... ыу!»
Мама, брезгливо поджимая ноги, не менее тоскливо орала:
– Ой, уйди от меня, гадина! Не трогай меня! Уйди, гадина!..
Понятно, что через месяц кот отзывался только на «гадину», ну и на свист, но свистеть мама не умела.
Все бы хорошо, но кота регулярно воровали окрестные дворники – потому что крысолов. И если
Гадина не появлялся дома больше суток, мама начинала тихо паниковать.
– Украли, опять украли нашего Гадину, – причитала она. – Изверги, уморят животное... Как я посмотрю в глаза Раисе Михалне?
– И правда – как? – удивлялась я. – Она же в Израиле.
Мама смотрела на меня с упреком.
– Ты тоже – безжалостный изверг, – говорила она. – Идем искать кота. Немедленно.
И мы отправлялись в поход. Мама шла, устало цокая каблучками, и, не стесняясь, голосила:
– Гадина! Гадина! Где ты, Гадина? Отзовись! А я таксой шныряла вокруг, заглядывая во все
подвальные окошки. В конце концов из очередной дыры раздавалось знакомое «ы-ы-а-а-а-у!»
Оставив меня морально поддерживать заключенного, мама разъяренной птичкой бросалась к вору-дворнику.
– Бессовестный, жестокий человек! – наскакивала она на беднягу. – Сейчас же отпустите нашего котика!
– Да что вы, гражданочка, шумите? – Тот вяло тащился к подвальной двери, гремя ключами. – Ну, посидел денек. Так крысы ж одолели...
– Денек?! – голос мамы достигал трагических высот. – Вас бы на денек в карцер, да без воды! Вы ведь даже пить ему не давали!
Дворник чесал пузо и покаянно вздыхал.
– Ваша правда... Не подумал я чё-та про воду...
Освобожденный узник не спешил покидать темницу. Нет, он, конечно, выбегал, танцевал вокруг нас индейский танец, а потом, поминутно оглядываясь, возвращался в подвал, откуда и взывал.
– Пойди, посмотри, – говорила мне мама, поеживаясь. – Он же не отстанет. А ты не боишься.
Я осторожно ступала в полутемный подвал, где Гадина, горделиво задрав хвост, прогуливался вдоль аккуратного рядка крысиных трупов.
– Мальчик, ты молодец, – гладила я героя. – А теперь пойдем, а? Хорош уже хвастаться.
Мы возвращались домой, мама кормила кота и, пока он ел, гладила его ногой за ушком. Трогать кошек руками она так и не научилась.
Гадина прожил у нас лет пять и, несмотря на перемены (у мамы появился муж, а у меня – собака), был, похоже, всем доволен.
У мамы, мучимой тем, что она так и не смогла побороть своей неприязни к кошкам, появилась странная привычка подолгу беседовать с котом и даже читать ему вслух из «Пармской обители» и «Писем незнакомки», да.
Отчим, посмеиваясь над ней, спрашивал:
– Что, не заговорил еще твой Пьер Без Ухов?
Картинка и впрямь была забавная – круглоголовый, почти лишившийся в драках ушей Гадина, похожий на кормленую четвероногую совушку, смирно сидел на табуретке и очень внимательно следил, как мама переворачивает страницы. Если же она останавливалась и глядела на него, кот говорил «м-м-э...» и тянул к маме переднюю лапку – продолжай, мол, что там дальше?
Но умирать он ушел под дверь к своим бывшим хозяевам. Там я его и нашла, выходя ранним утром на пробежку, – свернувшегося тугим бубликом и уже окоченевшего.
Я разбудила маму, она пришла, опустилась на корточки рядом с котом, тихо заплакала.
– Какой кот был, какой кот... Не забыл свою Раису, любил ведь ее...
– Мам, – я погладила ее по руке. – Ну тебя-то он тоже любил.
– Ах, ты не понимаешь, – сказала мама. – У нас были очень непростые отношения. Да, непростые...
Миня зовут Турецкий. Мой тятя был турецко-подранный. Немношко давно.
А я буду Турецкий. Я кабута шубу носил и ел вон там. И спал тоже я. Это я спал, а не уронили шапку. Все с волосами, и ты тоже. А я у тебя хвост найду в одеяле, у всех хвост должен быть, и у тебя тоже. Ты меня чесал вот, и я найду и тоже чесать буду, хвост тебе. А то в штаны спрятал и не показывает. Ишь тоже. Буду суров. Есть мне дай, уже утро кабута, а ты еще не есть, а я не спать уже, тебе тоже не дам. Ухо помою вот и не дам. Ты не ходи туда, там намокрое, весь шерсть намочишь же сразу! Только шерсть у тебя где, я не видел, может, есть? Мне пасты я бы хотел, дай? И поесть тоже, и вон туда хочу, и за дверь. Я там уже поделал, а она не открывается. Только нарвал зря, лоскутов таких, интересные.
Пойду я, а то надо тут всего и поделать, и бегать, и в голос, а то ишь. А то я тут, а они никак, и сил других нету прямо. Полежу уже.
Спал я тут, спал.
Тятяштоэто?! Што это? Вот сидит на занавеске? Смотри! Сидит. Ойой. Я хочу это. Очень. Оно шевелит! Это птичка! Это я очень хочу. Мне можно? Мне дай это. Я теперь буду смотреть. Посижу тут посмотрю. Это ведь оо! Ой интересно! Ой я тут. Я мне я.
(К нам утром в коробочке приехала домой живая бабочка. Огромная черно-желтая красавица. Маленький живой витраж на тюлевой занавеске. Красоты неописуемой.)
Тятя, тятя, я встречаться люблю. Очень встречаться люблю. Ты давай будешь ходить, а я тебе буду встречаться. Смотри вот, ты на кухню идешь, а я как будто пошел и тебя встретил. Вот как хорошо будет! Хорошо. Или смотри, ты в комнату пойдешь, а я тебя из кухни встречу. Мне интересно, я люблю очень. Смотри как – раз встретились уже, два встретились, и еще встречусь. Давай, как будто снова.
Ну или вдруг там интересное ты делаешь, а я забыл. Я пойду сразу и тоже буду. И помогу, я, видишь, вымылся как раз и писил уже, теперь помогу, обязательно, тебе. На балкон схожу. Ты не теряй – птичек не будет, сразу вернусь и помогу.
Ну вот нечестно это, тятя, нечестно, я целый день себя вел, я вел себя, а ты меня не гладишь, а я вот же он, и весь готов, а ты опять эти дрова в руки набрал и трогаешь. Вот меня гладить, я тут, и голос у меня лучше, а там чего нашел, говорю, чего нашел – и бока плоские, и холодная вся, я же теплый. Обиделся прямо, сидел, хотел, а она там лежит, и что. Меня так не трогал, ее так на ручки. Я ходил тут и плакал, обижаться буду. Буду все равно, и даже еще. Хочу везде чтобы, и нос тоже, и лоб могу, а ты ей брюхо чешешь, и шею трогал, и голос у нее дурацкий, и вся она долговязая. Еще вот приду, меня давай брать, пока она в сторонке, меня давай. А я вот так стану вот тут, а ты меня здесь вот чеши, а тут тоже чеши, а тут гладь, это специальное. И на носу тоже специальное, там гладь, а тут чесать опять. Я тебя научу, ты хорошо делаешь, мне нравится. На стол тоже хочу. А в банке кто? Там нюхал, там кто-то. Приду еще.
Тятя, вот ты большой такой, такой вырос и неправильный совсем. Неправильный. Смотри, сколько раз показывал, ты все время идешь и не туда приходишь, я вот тут жду, а когда выходишь из комнаты, надо сразу на кухню, столько раз показывал, а ты не понимаешь все время. Вот так, вот отсюда, потом направо и опять направо, я же вот спереди бегу и показываю, ты за мной иди, я приведу ведь. А на кухне, там же миска есть, и туда надо идти, ты ведь знаешь, я рассказывал, а ты как будто все время забываешь. Сразу вот пошел и по дороге отстал и заблудился, и обратно. Ты на хвост смотри, там белое, и не заблудишься. А то тебя по дороге всякое отвлекает, ты и не посыплешь потом. А мне есть одному скучно, я все равно буду, но вместе когда, так совсем хорошо. Ты рядом просто посиди, а я поем.
АааЯРгауМттои!!! ММОиАи! WHAOUMOU!!
Я, тятя, буду волк! Я вот волк, и на балкон пойду, там луна. Я вот тттои буду на нее ругаться, почему она смотрит, а я тут такой одинокий, и в пустыне за кактусом спрячусь и вою. Я ММОи! Меня бойся ты, и ты бойся и луна тоже. Всем показать, я так тут буду громко. Ну и что, что ночь! Волки не боятся. Смотри, тут за раскладушкой будет логово, а там стекло, и за ним сразу речка, там слышишь шумит? Если за берег спрятаться, то не страшно, и можно еще выть. ММОи волк! Я вот волк! Гордый зверь. Только ты меня не бойся, тятя, я потому что же ел, и я тебя не буду кусать и загрызть тоже не стану, а... Что ты показываешь? Нет, тут я буду, и все равно. Нет, я не пойду, мне потому что тут хорошо, хорошо тут, воля, и я у речки буду сидеть. Я как будто вольный волк. И потом в логово. А потом зайду домой, и как будто это все в тилеле. В тивили. Вли-летевеле. Илетиви-зоре. Твелепизоре. Где на чем лежать удобно и тепло, там, да. Куда смотреть. Туда смотри, я там буду. Потом. А я пока опять побуду Турецкий.
Тятя, здравствуй, я пришел, смотри, пришел, вот тут посижу. Ну, я думал, ты соскучился очень. Да, я это. Ага, ставь только аккуратно.
Тятя, здравствуй, я пришел, смотри, слева пришел, думал, посижу, а то ты сидишь так и скучаешь там, а я вот и живот тебе потрогаю, погладь? Нет, слева пол мягче, ставь аккуратней.
Тятя, я думал ты соскучился, а стол, да, аккуратно, ставь, у тебя стороны кончились, я с колен залез, ну ладно.
Тятя, здравствуй, я...
Тятяааа... Здравствуй? Я не на тебя! Я на стол сразу! я на... на пол не очень-то.
Ааа? Хтоето? Тятяаа? Я тут спал, а ты пришел и мне в живот залес гладиться? Ну давай. И я тебя поглажу тоже, я умею.
Проснул меня. Я погуляю вот немножко тут.
Тятя, здравствуй, я пришел!..
Ктойтоо?!
Это ктоэто?! Тятятыы? Пришел? А я! Я с тобой. Куда ты? Я с тобой. Я вот тут, я с тобой. Сейчас меня возьми, меня с собой. Я с тобой побуду. А ты где? А я с тобой. Не уходи, а? А де ты был? А я вот лишался. Тебя не было, а я лишался. Чуть не съелся, так грустил. Очень хотел. А ты все идешь и не идешь. Я уж и домой обратно, а ты все не идешь. Я с тобой побуду. Побуду я. Вот тут посижу, с тобой, нет, есть тоже хочу, но побуду. И воды хочу. А ты тогда постой, нет, я с тобой. Давай с тобой. Ушел а то куда-то, и так не было долго, а я тут один и горе едой заливал. Ел я. С тобой буду. Возьмешь меня? А погладь тоже, я, мне просто чтобы вот рядом, и любили, ну и гладили чутьчуть, а то я лишался, и все куда-то уходили, а я один
ведь, и грустил. Не буду теперь. Тятя пришел, и я не буду. Мне теперь хорошо. Ты даже те дрова в руки играй, я не люблю, но послушаю, ты только не бросай меня, а то я сразу грустный и никто не любит. Вот, побуду тут.
Вот смотри, тятя. Смотри вот. Я сидел тут и долго смотрел, а ты там вот воду неправильно делал. Ну, я видел, неправильно. Прямо негодовал я, да. Ты вот с ней как, ты с ней что – ты обнимался с ней что-то, она лейка, а ты обнимался и морщился. А надо не так, не так совсем, коты ведь не так делают, или ты не кот? Или не знаю, прямо. Научу тебя. Не так надо, не так, надо с ней строго совсем, надо смотри, если она струйка, то ее лижешь, и так будет пить, а если она лейка, то тут с ней глаз да глаз, дада, строго с ней надо, очень, я был суров, смотри, лапой сразу ей, и еще лапой, и потом вот. Ну, если успокоится, тоже полизать, и тоже пить будет. А то она там ходит и поливает, ишь. Сразу строго надо. Видишь, я лапой дал, намок, потом лапой тряс, ей грозил, и лицо делал грозное, она боится, и тут уже просто. Видишь, я пришел туда, сразу залез, говорю: «Струйкой!» Она раз и побежала, я ее лизал и весь напился. И посидел даже, и послушал, хорошо шумит. И не лейка, видишь, потому что боится. А если лейка, то сразу лапой, и потом тоже боится. А ты обнимаешься. А обниматься же так не надо с ней.
Надо же со мной так.
Ой, скорей!
Мне надо туда очень. Вот это мне открой! Мне дверь эту. Эту открой. Я туда пойду и там буду, там нужно. Очень бывает нужно, прямо сильно. Выйдешь вот, и сразу вдруг захотелось писить. А бывает, и пить. А там еще есть такое даже место, я за другую сяду и мне всех видно, и кто куда шел. Я там весь буду, но недолго, ты меня там не оставляй. А то я же обратно сразу хочу потом. Ты дверь только открой. Я пойду и ходить буду. И обратно буду звать, буду громко и еще буду, а не дозовусь, буду тебя под дверью ловить.
Тятя, ты все лежишь тут. А там дверь! А мне открыть! А двери очень, очень. Там за ними всегда интересное. С другой стороны всегда. Надо сразу пойти и проверить или сесть и смотреть.
А то можно пропустить.
Тятя-а.
Я вот тебе расскажу. Секретик.
Вот хорошо же, когда я? Ну вот, так вот сижу, и все идет, и происходит. Я это не просто сидел – я же придумывал, все придумывал. Видишь, сидел, задумался, значит, что-то еще придумал. Там, хорошее, не здесь, но хорошее. И тебе чтобы хорошо, тоже придумывал. А если устал, надо меня заряжать, а то весь я прямо такой тоскую. Я тогда приду к тебе и сяду там напротив, и тебя рукой потрогаю. И лбом тоже.
Видишь, я вот тут сижу и тебя рукой держу. Значит, это тятя. Значит, я тебя хорошо придумал, и буду еще держать, чтобы ты был очень настоящий, а то вдруг ты забудешь что-нибудь, и не поем ведь, и спать как же, когда никого. Потому что когда я вот тут вот лягу на тебя, значит, я буду заряжаться. Чтобы потом еще придумать.
Хорошего придумать. А это трудное. И ты мне делай, чтобы я был тоже ведь довольный – немножко, поесть немножко и погладить немножко. Я вот скалачился тут, но ты не бойся, я не бросил, я придумываю.
Трудное это. Вот полежу, тут у тебя хорошо где руки, тятя вокруг, и все хорошо.
Хорошо, я тебя придумал. А то бы кто гладил.
Я, тятя, тут сидел, и вот. Ну, я вот думал и пошел потом, а потом опять подумал. Ну, я ел, а там водичка еще, это же тоже, думать не получается, я поэтому потом. И в балконе сидел, там такое сверху, широкое, чтобы ходить. Там тоже ходил и думал, на птичек думал и в небо, и вокруг.
Дом вот другой. Вот место, все так, а не так. И тут пол не махрастый, а палочки, я делал так и достал одну, не стал потом. И места много, и нету девачки, и другой нету. А миска есть, и водичка, и писил я, там тоже все есть. И тятя. Как буто дом, а другой. Я вот как же так, всего другого, а я тут хожу и сплю, и даже баловаться можно, серавно дом, а другой. А тятя. А другой. А миски. Ну что же как?
А значит, тятя – это дом. И када уезжаешь, а и сразу дом уехал. И я тебе давай буду дом, я хороший и греть умею, и смотри вот тут как поспал, так сразу ведь хорошо. И гладить тоже хорошо, если будет совсем дом, и уютно. Ты уедешь и скучай, а потом домой и вот как!
Хорошо будет, я знаю. Тятя большой дом, и я буду маленький.
А ты, кто ты? Ну я, вот я. Турецкий как будто. Вот тут шел, я мимо, а ты кто? Я давно смотрел, а там тятя тебе открывает и воду льет. Или брызгает. А ты там, кто-то ходит, но редко, ночью сильно. Тихо ходит, и везде, внутри там. Или вот он в
баночке приносит, а там прыгает, и в баночке, и потом кидает тебе туда. Это штобы ела? А ты кто? Я нюхал туда, а там как будто пахнет на земле.
Не хочет отвечать. А я тогда сяду спиной. И посижу вот так, а то, может, боится. Я играл в такое, только ножек не было, и не ходило, я его ходил, рукой ходил, потом под шкаф. Или диван. А я бы тоже поиграл, а тятя туда не пускает и оттуда ко мне не пускает, а мы бы дружили. Я бы играл, а ето бы бегало. Интересно ведь, и ношки длинные, и ходит.
Мнооого ножек.
Я вот буду Быстрый Охотник. А ты, тятя, будешь делать и звать мне Охоту. Смотри, я быстрый! Я умелый, и все бегал и догонял, ты же знаешь, и я буду за ней тоже, Охота хитрая. Она есть, а догонишь – и как будто нет.
Охота – ето когда светло ночью, а ты вот так руку раз, и делай, Охота сразу по полу становится бегать. Я знаю, она потому что светло, и называется Тень, только это серавно, ты ее позывай, и будем вместе, я буду уметь и ты будешь уметь, вместе поймаем Охоту. Пусть хитрая, пусть. Ту-редкий тоже не промах. Я в полях бегал, и волк тоже был, и опять буду, вот тепло когда – видишь, сколько умею! И швабру ловил, и мокрую даже. А сейчас Охотник, и тут я спрячусь в засаде. То-то она у меня побегает сейчас, я видишь какой, тятя, я ее поймаю и тебе принесу. И положу рядом, чтобы знала.
Видишь. Гордый Быстрый Охотник. Поохотился, и буду тут вот, где тепло.
Выходи, выходи, выходи, я буду тебя играть! Тятя, ну, тятя, ну давай позвать ее сделаем, давай. Я видел там, она в палочке живет, такая палочка, не знаю, и слышал. Там, в палочке, щелкнет, и сразу приходит, ето добыть. Я вот не могу. Быстрый, а не могу. Даже чуть на стенку не залез, а она на потолок! Такая, такая красная штучка, я не видел, а она пришла и бегает. Быстро бегает, я бы поймал, а она не пахнет! Такой кусочек, приходит и дразнится, я аж весь негодовал. Давай, тятя, давай позвать, ты только позови, а я дальше сам ее буду, а ты опять там сиди и делай, я тут побегаю. А догоню, сразу поймаю и тебе принесу посмотреть, оно красное, очень светится, такое вот. Буду радоваться, что Туредкий поймал.
Ай не ловится. Ай что же делается. Весь устал и не поймал. Я завтра буду еще, ты завтра тоже позови.
? Тятя там скорее мне дай вот это, это это, это очень я хочу, как ты так хорошо там это ел, там делал вкусно так рукой, и может открывалось в баночке уой... Яаа, э. Нет, я вот это нет. Нет, я не буду я, не я, нет. В мисочку пойду, и там.
? Ой де, вот такое, тятя, что-то делал там, в еду играл, я хочу тоже, мне вот это, мне вон там, скорей мне дай, я мне, вот это оууу... Тятя, оу. Я, тятя, думал, а ты оуу. Вот это нет, я буду это лучше потом и лучше нет. Не надо мне, я только нюхал, и уже, ой не.
? Ну это вот обязательно же скорей, мне дай, ой, там, наверно, курочка или наоборот, а я мне буду, если дай мне только, я хотел не ээйй. Ну, тятя, ну. Ну я-то думал, ты ну я. А там же как ты это можешь, как, и ой. Я буду лучше нет, мне в мисочке лежит, я луче там.
Мне интересно просто было, вот, а ты такое ел, что ето же кошкор. Машмар. Машкор. Я не скажу. Ты, ладно, ешь, а я тут сам.
А я вот буду тут в мешке. Морковку тут тереть, она тут есть, мне буду я морковку. На сибя тереть, мне пахнет, я не знаю, но хочу. А так вот знаешь, тятя, как се будет, я приду к тебе, а ты меня берешь, а тут морковкой пахнет, вот же как! И хорошо, и будешь радый. И я, и мне, и гладить.
Это я же вот тут уже соскучился. Тут падруш-ка, ну, чтобы жениться, и она. Я с ней тут гулял и ухаживал, а она и потом. Ну, я, тятя, вот так вот поделал, и она согласилась. Там мы вот везде женились, а я теперь устал, наверное, а то два дня тятю не видел. Все падрушка и падрушка. А смотри, какая, вот тут она, нет, нет, ты не ходи. Я вот тут, а это моя падрушка, тут я, мне это, и ты погладь, и все, я сам. Тятя все, а падрушка моя. Мне я.
Усатенькая, и хвост. У меня тоже есть, вот.
Ана только громкая, я, знаешь, вот так вот, а она потом давай воет и сразу катается. Такая, знаешь, дажи не знаю, совсем катается вся, и я смотрю, а она вся. Тут на полу, кабута рада, прямо не знаю. А мы потом писить вместе ходили и ели, проголодались. Это устаешь, тятя, когда женица, очень, а потому что она хитрая и спрятывается, и спро. Стпро. Простивая. Стпроптстивая. Каталась там, ишь. И роняли всякое, а я к тебе пойду. Пусть там посидит, а то я пока устал, а ну. Ну ничево.
Хорошо жениться, ты, тятя, если будешь, я тебе расскажу.
Я вот это понял все, я думал, два раза думал, и потом еще восемь, а теперь.
И сижу, а там вот всеремя интересно. Я туда нюхаю, а оттуда кресчит. Интересно такое ходит, я хотел трогать, а тятя брал и по себе ходил это, а оно кабута тоже ходит и шевелит, я прямо так столбик вставал и смотрел, интересно. У него везде торчит совсюду, а потом становится и идет, и тятя радый, и руку ставит, и опять это идет. Там сидело вот у тяти, я смотрел, а потом подбежал и нюхал. Туловищем пахнет!
А я догадался.
Это рыбка сухая. Там она плавает, ето сухва-риум, а я смотрел, и очень спокойно мне. Я трогаю потом, а рыбка кресчит иногда. И не мокро, потому сухая, и хорошо, значит рыбка. Чтобы успокаивались. И тятя улыбается, и рыбке давал, наверное, ела. Рядом посижу, мне спокойно.
Я бы поймал, но тятя. Ну пусть, серавно. Шуршит везде.
– Now it takes the lotion from the basket.
– Oh please, mister. Please let me out of here.
– It puts the lotion on its skin or else it gets the hose again.
– Bark bark bark bark!
– Yes, that's a good, Precious. Okay, now it puts the lotion back in the basket.[1]
– Так, это что тут такое. Коты сразу уходят, если залезают на стол. Сразу же уходят.
– Перестает немедленно и уходит от стенки. И обои не трогает никогда!
– Туречик, я же говорю – кот уходит сразу же со стола, берет и уходит. И перестает залезать.
– Не ходит здесь котик, вообще никогда не ходит, иначе по попе он получает, восемь раз. И еще два.
– Не делает так котик никогда, вообще никогда. И уходит!
– Некоторые коты совсем не балуются. Я знаю одного такого, но он куда-то ушел.
– Не каждый котик умеет поспать, как следует. Я знал одного, он всегда как следует спал.
– Один кот сразу уходит! (Это универсальное.)
Ничего.
И нет, не заблудился, я тут в тятю играю. А то за большого оставлял, я и хотел, а вдруг неправильно сделал, чтобы знать мне. Тут вот я смотрел, де тятя умывался и плавал тоже, я сам, но буду там. Вот тут в раковину сел, и хорошо, и помылся и как дом. Или я вот в ванну, кабута принимал, и там ооо, сел и не видно совсем. Только ты воду не надо, не клади воду мне, я с собой взял, у меня тут я сам. А воду нет, я только играть, с ней интересно, она ууу, а я ее, а она так, а я напил ее, и ух мокрый! Ишь она. Тятяаа...
А давай ты в воду засунься, а я тут рядом, и кабута я тоже большой и как тятя. Буду друг. И как будто большой. Я в ванной люблю. Темно бывает и сидеть, а там ходит кто-то и шумит, и сбоку текло. Давай, тятя, в ванной жить? Только ты, тятя, мокрый какой-то, я попил, хорошая вода, не очень будешь грязный. Я тебя потом помою на руке там, ну хоть не весь будешь, а то мокрый, смиялся прямо, зачем ведь. Язык же вон, и не пользуешься.
И потом, как тятя, пойду за стол, и там делать все. Трудно, но я посижу, а то один ты как. Надо все вдвоем.
Тятя, мине очень надо, чтобы шоколадка. Давай, чтобы шоколадка настала. Чтобы вот была и лежала тут. Давай ты себе купи мене играть. А она полежит, и ты доешь, и мне шарик скатай, я уже знаю. Это хитрые очень, я всеремя там ловил, а он бегает, и куда-то все прячутся, прямо не знаю. И холодильнике два, и за коробку и в кровати тоже потерял много. Давай чтобы или я вот тут синюю поймаю мышку, у мене тоже есть. С ней не очень интересно, толстая, но тоже могу. А лучше шоколад. Нее, я не буду, мне масла дай.
Вот эта вот и та тоже, они злая рука и ее злая помогала. Вместе в воду совались, а тятя бедный, и следом, не мог ведь без рук. Там в ванну бросал всякое и руки туда, все стирал, а тятя, а я сбоку, а они, их кусал, знаешь, вот прямо тут, и набил их тоже, они уу.
А меня потом одна взяла, вторая всего водой поливала. Грозили. А я потом сушил, а тятя бедный ведь стоял, пока не достирали. А потом-то тятя их научил, они вот, я смотрю, а тятя меня берет. А руки, кабута, те же самые. Не понимаю я, но пусть.
И вот тут вот к ногам прилипло! Штшта. Штаны! Я буду это, и догоню, как смелый, оторву, и бросался, а как остановится, сразу неинтересно. Только если тапок, но тогда я уже боюсь. Тапки злые. Кусал там один, молчит, а иногда ходит и мимо летает, если балуюсь. Не больно, мяхкий, но все равно.
А то, бываит, вечером, ну когда, а я как волк опять буду, только прыгать и вою. И на луну ка-бута, тока луна где двери и я на уголок сверху повою, и немножко медведь. Поцарапаю тут, другие медведи посмотрят – Турецкий и не пойдут. А я самый сильный тогда, а тятя ругается, что выл, но я пойду де темно, и там свою. Немношко же если, можно, даже тятя поймет. Нет медведя лучше волка, если котик. Тоже так играть можно.
Как за главного, так я. Уходишь вот за большую дверь и сидишь там, бывает, долго, а потом обратно, и меня за большого всегда оставляешь. Вот и буду. Я вот, все бы знали, тоже устал – хвост мыл, руки мыл, штаны мыл, живот даже мыл, и на лице там за ухом – мыл! И поспал. И еду поел, и в мешке все проверил, и вермишель за плиту прогнал, и еще помою хвост. Все как следует! Как большой.
А тут надо все опять следить, так не пускал! В ванну закрылся, там плещет. А я! В комнату закрылся, и там в пол веник шуршал. А я! Я же, тятя, не просто посидеть, я смотрю, чтобы как следует, а то вдруг перепутаешь и не так все будет. И ванну унесешь куда-нибудь, а как будем потом. Или там вот веник не так держишь, вдруг и уметешь все, а когда пусто, и негде делать все, чтобы жить. Как будем – тятя, я и стены? Негде спрятаться, а надо.
Тогда раз плохо смотрел, а ты стол туда унес, и за ним еще диван потом, совсем все не так сделал. Еще ничего. А еще потом меня в клетку сунул, а пока не видел – и дом весь спрятал, теперь другой вокруг наделал, а я там тоже любил, даже пусть всякие еще другие тетеньки были, я везде играл, и с ними иногда. Ну, тут тоже хорошо, но всеравно. Ты меня везде пускай, тятя, я посмотрю просто, чтобы ты все правильно. Как же без котов. Все не так же тогда выходит.
Тятя, драстуй, тяаао-уоооо!!! Нет! Сразу уходит! Нетнет, сразу, сразу уходит! Ойой! Уходит, я не могу такое, тятя, ты зачем привел, оно злох и висельс и где сверху, ох, топтат, и схвост, я весь как говорить, так прямо не могу! Ни даже ни мне и не показывай, я не буду ето, оно же страшное какое я бежал! Ииии...
Я уже не играюу! Эймоу! Нет, тятя, нет, я не играю яа! Ты злое там принес, уже унес? Я бы хотел, но там висит, и я не буду проверять, неет! Оно там наверху ходило, я же даже прямо и не знаю, что за круглый зверь, и хвост, и топал! Тут теперь все страшно, я осторожно был, прямо так вот пробегу ползком, нет, в кухне тоже, я ползком, а вдруг придет! Иди скорей сюда, и тоже прячься. Я выгляну, я посмотрю. Вот я... вот вы... я вы... я гля... ойнее висит, я побегу.
Тятяаааа! Мене бы там! А ты там не боял его всего? Или ты как там сидишь, а? Да ты здоровый, может, и не страшно! А он там сверху зависел с размаху, прыгал еще, и я такой подумал, все беда, и сразу всех поест, а я же не могу, когда меня поест, и сразу я ушел. Тятяяаа! Мене сюда иди, мы вместе будем сторожить. Я может не боюсь, я может ванну стерегу? Но вот он там сичас сидит, я подсмотрел, хвост придавили, и не бегает по потолку, так, так ему, а я скрадусь, я за столом вот тут, но тоже страшно, я вот здесь, и под стеною пойду, может не увидит, ой нет увидит, я обратно. Тятя, страшно.
Я нападу эйты! Эйты, а ну смотри я вот тебе как набью тут и, ойойоййооо!
Устал совсем, совсем. Ну, он смотрит, там, и я еще боюсь, но ты сиди тут, я кабута и не спрятался, и не видно никому. Тут чтобы супостат. А то мне ишь, а я же не боялся, я просто не хотел, оно чтобы там, вот. Привык уже чуть-чуть, но ты побудь тут рядом, а то все равно. Я с тобой буду ходить, тогда мы вместе не боимся.
Вот пришел! И я тут, ой. Ох вот.
Ты кто вы все? Опять какие-то тут пришли, ничего не знают, будут везде. Какие, а. Я вот ето очень осуждаю, а вдруг пришли, будут есть? Все съедят, а нам мало. Эй, кто вы, я Турецкий, тут за всем гляжу. Эй, не ходите тут везде! А миску не смотрите вообще, туда нельзя, куда идет? Ты, тятя, очень уж там вежлив, я не буду! Чтоб знали, ишь, а то, а я, тут все, и охранял. И нет совсем, кто главный-то, ну, я за тятей сразу. Вот руку кто сует – и сразу ухватал и проучил. И всех тоже проучу. Набегал всем, и поругал, и грозно там топтался. Сяду вот теперь. Я не устал, всем показал, тут вот сяду и следить я буду.
Еще пойду сичас, везде проверю, а то уже, ну, вдруг, вон те вот и в ванну ходили, и где всякое лежит, а я один, а их вон сколько. Не уследить. А вы меня вот слушайте, я как волк, значит, сержусь, я громко буду, и там не балуйтесь мене, ух, я суров. И не шевелите тама все, там как надо везде, я знаю, и все помню, ух! Понапугаю всех. Засержу.
Какие. Ходят.
Тятяаа, а ети вот другие ничего, я последил, они себя ведут, и я привык. И гладиться умеют, не так чуть-чуть, но ничего. Пусть будут, я все равно тут всех увижу, и не страшно.
Ну, может, они любят, так когда. Чтобы как нужно, и Турецкий. То можно им тогда, ты приводи, они уже умеют, пусть будут. А я напомню, что суровый, если вдруг.
Там холодов. Настало, и теперь де балкон, там плохо. Шуба толстая, но серавно не хочу, холодно не люблю очень, и не буду. Нос замерс. А другой рас мог бы, там хорошо, и смотреть далеко, и везде показывают всякое, када балкон, и я там в дырочку смотрел. Тепло если када. А сичас настало, и я не стану туда, и тятя не открывает. А там птички скачут, ой, штоли тоже не хотят там, а все равно.
Тятя, а давай, смотри, када холодно, как другие котики придумали, я просто знаю. Ну, када два их или много уже. Надо, так вот сюда ити, а тут сесть и вот так рядом, и чтобы все притыкались и в комок. Там всем сразу теплооо, а кто сбоку лежит, те потом поворачиваются, и тоже тепло. В живот там или вверх ногами, спать очень хорошо так. Ну ты большущий, но чуть-чуть тоже можно, я вот тут, к туловищу сяду, и погрею, и сам тоже. Тепло же? Видишь. И сам погретый, и тебя. Я там, када тепло было, лежал, напас немножечко, еще осталось. Потом тоже тепло будет, настало пройдет када. Должно хватить. Котик от этого полезный, видишь.
О, вот, вернулся ты, я уже ждать сильно начал, быстренько уже вечер наспал, де ходил ты? Но пришел, хорошо, что за дверями делал? Все-ремя долго там сидишь, весь день. А я сидел сначала тут, устал потом и полежал. Ищо на птичек поругался, а потом ел, и там на диване лазил, и внутри, там хороший дом случился. И еще поел немношко, но вместе лучше, я оставил, я потом с тобой. Тятяаа! А подожди, я тоже пойду в ванну и расскажу тебе. Ну, и патом я на столе поспал, снилось. Ага, на кухню тоже я с тобой, а сбоку де лох-мот я налоскутил, там прямо так висело, я играл, оно само отпало. А ты вот ходишь все, тогда давай, ходи с собой, а я тут. Ты тогда поделай там какое-то не знаю, буто бы поесть, а я пойду там писить.
Тятяааа!
Я даа, я де туалеет!
Дада! Ну, как всигда, накопал там и пойду сичас!
Агаа! А тут такое, знаешь, ну песочек, ты, может, помнишь, там рыть надо, и всякое потом. Дада, я же умею!
Прямо вот сичас уже буду, тятяя! Ты не теряй меня, я скоро!
Ох, надо много теперь наоборот рыть. Вооттут порыть. И там порыть. И тут два раза, и снаружи тоже. Все уже, тятяау! Копаю только, сичас. Ага, вернулся, я соскучился я просто, только я можно сичас еще пойду, кабутане зарыл, вот тут мне кажется, еще чуть-чуть надо, я вернусь.
Очень важно все зарыть.
Тятя, котики нужны, чтобы ночью. Ето они такие сразу были всегда, знаешь, ты если не думал, я расскажу тогда. Я, например, с тобой, чтобы хотел, но ты как уходишь всегда, и я серавно сплю када светло, а потом ночью надо ходить все и делать. Сматри вот, ты тута лег и такой себя напрятал одиялом, и все. А под ним же кто живет? Не видел! А я там все смотрел! А там везде такие лази-ют и всегда роют, и бегают, и заесть могут вдруг. Плохие, наверно. Там может одна и ещо другая, и снизу тоже, бывает, вместе там. Всегда, я видел раз, давай сразу ловить. А они тоже ругаются, и как ты, бываит, я боялся немношко, но потом серавно ловил. Рукой так брался, и туда совал, знаешь как – брал, не поймал тока, убежали, наверное, тихо сделалось. Я потом ещо вокруг пошел искал, так вот выл громко, прогнал всех, чтобы никто не пришол.
Тута вот бы я хотел. В ямку или наверх, сверху видно всех, я бы повыше, вот тут прямо и тятю, и всех. Если вдруг кто, а я как тут, и спас бы, поймал. Нихочишь, чтобы сверху, и в ямку тоже? Ну давай тогда сбоку полежу, спать тоже хорошо, и ты уже, и я потом.
Утром всех прогоним.
Вот уже пора, потому что рано настало. Тут пока боком лежишь, мене туда открой? Де одеяло, а я приду и посмотрю, кто нету, и уже можно гладиться.
Придумал вот. Так буду рукой тянуть, што показываю. Вот если так сделал, рас, и тянул вперет вон туда, значит, там ето мне надо, сразу можно дать. Давай так? Вот ты, например, из двери вернулся, а я тут сижу и рукой показал – «тятя». Ето, значит, мене можно сразу тут ухо погладить или лучше взять, я бы очень посидел вместе.
Или там у тебя де текет, там вкусного могло бы. Я проверяю сегда, а давай я просто рукой так показал – значит, мене мяско, я бы ел. Тока там ретко бываит.
Я много рукой показываю, значит, хорошо везде, я везде буду всего. Или поел, или тепло, или тятя.
Эй. Эйэй! Ну вот опять, опять затеял там! Эй-стой! Куда ты все это понес туда лежать? Сюда скорей, неси назад, де было все, я не люблю. Не знаю прямо, все так лежало хорошо, напрятал и валялось – унесет, и сразу станет ничего, а я же все люблю када как было!
Какой вот, а. Эйстой! Ты, может, и не тятя, рас не слышишь, другой какой-то, например? Пришел, и влез, и ходит тут всево уносит, эй а ну! Си-час вот тут поймаю как набью наверно, так рукой, и покусаю. Стой а ну – нет, тятя, точно... Ну а я же как! Я де буду сидеть, во что играть – вон ту унес, а эту спрятал, пусто сделал. Ух какой. Убирал, ишь. Портил! Так было хорошо, везде всево, играть и всякое для так. Ойой, совсем унес вещей.
Я знааю, ты еще када вот так все носишь, сразу потом приводишь паласос, а там такая вот шипит, я не люблю и очень весь суров. Меня закроешь снова, я бы сердился, только вдруг там встречусь, и ругаться надо и бежать, а я бы не хотел. И веник тоже не люблю, када не ем ево, он если ходит, то дурацкий.
Низнаю прямо, это все. Какой-то ты. Все делал, все плохое и один, меня не слушал, хоть посплю.
А чо ты сел, ты все? Паделал, и уже обратно стал как надо тятя? Ну я не очень посердился, так не сильно плохо тоже. Потом же принесем всево обратно, чтоб снова все де надо повалялось. Давай я вместе посижу, а то как убирал ты, я устал совсем.
Вот лучше я приду. Уже все полежал как следует, и спал хорошо, тянулся тоже, лучше я потом ещо. А сичас уже вдвоем хотел, давай скорей вставать? Не хочешь чтоли ты? Какой-то спит, не знаю. Я бы мог уже, наверное, а ты все нет и нет. Ты может что большущий, долго так – в тебя влезает стооолько вот поспать, я уже три раза, и поел, а ты все не встаешь. А котик вот чуть-чуть, и сразу мог уже ходить гулять, и всякое там интересное, две мышки у меня там есть и за мешком чиво-то, не скажу, мое.
Тятяааа...
Тятяаааау. Ейтятяа... Нетнет, ты спи, я так, мне эту руку дай вот только, я суда лицо засуну и во-так кабута гладит, и барахтал. Мине вот так чучуть еще, и поверни, ага, ну видишь – гладит ведь сама, ты спии. Ай нет, ушла, давай я слазию вот тут, де одеяло, там такое, будто дом, и тятя там вокруг, я полежу, пусти меня.
Вотут. Ой, ето тут чиво твое такое, де носом я смотрю? Вотут, ага. Вот бок, и тут рука, ну, ето вот, ты спи, ой, что ты встал? Уже наспался? Ну, давай тогда ходить.
Ты, может, есть суда пришел?
Смотрю серемя, ты туда вот воду делаешь и пьешь, и палочку намазал, пахнет, знаишь, так, кабута я хотел, но сильная совсем, аж не могу. И палочку заел вот так, два раза, и еще заел, и все запил потом водичкой. Туда там что?
Кабута ничиво. Но ты же ел! Там в кране же вада, я тоже пил – там настоящая, ну значит, есть туда пришел. И в кухне ел, и тут, и де сидишь. Ты, может, просто съел уже?
Наверно, дом такой, везде все разное едят, так надо. Де кухня, там садиться, и надо сначала долго всем стучать, ходить, и чтобы пахло, и всякими такими приносить, и в круглую все класть. Потом поесть.
А де сидят, ну, стол другой, всеремя де сидишь, там наливай такой стоит, а в нем водичка, из нее какая-то другая делаица, в чашшку. Такая, в ней плавы крутятся и пахнет как травой. Там вафлю я украл немношко, и просил потом, мне дали.
А утром в ванне, значит, с миски надо есть, вонту, и палочкой спецальной, и потом в ваду макать лицо, и пить, и «пффф» так делать. И я бы тоже помакал, такая-то ида, раз пробовал, так пахнет хорошо, но сильно очень, прямо весь чихал.
Доел совсем уже, пошел, я в миске етой посижу тогда. Вдруг тоже можно будет, я тогда как тятя.
Так, тятя, всеремя, и без меня бы как.
Смотри, я ведь не зря всегда. Как бы ты бы был, если бы не котик. Ты вот, например, сидел там и смотрел туда. Где светит и куда там все, как теле-визер. Куда ты там кабута как я пол, так ты руками делал, на белой и де кнопок. Там, видишь, ты сидишь давно, рукаешь все, а радый и не стал, я посмотрел, и хмурый, и там ведь не хватает. Ну, чутьчуть вот не хватает ведь?
Или вот лежал, а наперед сложил такую, где открыто и смотрел туда. Книшшка. Так просто ведь смотреть неинтересно, я пробовал. И даже покусал, оно листалось, а там внутри не знаю и картинки, или не знаю просто так. И что смотрел туда – там тоже не хватает. Видишь?
Или вот себе там рядом положил, и водишь там рукой. Де телевизер, там такой удобный. Вот там водил, водил, а потом все равно не радый. И зачем тогда. И тоже не хватает, ну, смотри.
Ведь там же котика везде же надо там поставить, чтобы. Видишь! Не хватает! А будет котик, так и сразу!
Я сам туда тогда пришел, чтобы в него в кота в меня смотрел всегда. Я потому что же хотел, чтобы все хватало, и чтобы красиво, а так и сразу и хорошо, и будешь смех, и может и погладят. Ну и я.
Ты там где долго смотришь, будет котик, там потому что нужен. Я так обещаю.
Меня трогай, пожалуйста. В спину трогай, тут вот за ухом и где борода. Знаешь, я расскажу, а то вот ты, бывает, хмурый там, или другое, и не станешь, а ето очень нужно. Чтобы трогать, и гладить, и всегда.
Я вот, смотри, сижу, кабута. Када уже поспал про все, и круглешки поел, и хвост помыл, и ногу.
Тогда, бывает, думаю в себя, что как все хорошо, и даже если не совсем, то будет. А потом раз – все есть, а меня не очень-то вдруг стало. А как же я? И меня сразу кабута непонятно. Где котик тут? И сразу совсем один, и тоскую. Как же я. И тогда вот очень сразу нужно, чтобы трогать. Вот так пришел, помазался об все, и тебя толкаю как бодал. И внутри в руках насяду, а даже и потрогаю немного. И ты чтоб тоже не грустил, и настоящий чтобы тоже, и мы тогда тут вместе есть, и нужные. Друг другу вот сначала, а потом уже и всем. Ну, может вспомнится и так потом, но все равно, не будет так чтоб зря.
Когда про хорошее – всегда не зря. Ты меня погладь, и я сразу спокойный, что тятя, и нужен, и с тобой и ты тоже. Вместе нужные.
Надо всех гладить так, никто тогда грустить не будет.
Кота выловили из двухсотлитровой бочки с водой на стройке. Сколько времени он в ней плавал, неизвестно. Может, целый день. Кот барахтался у скользкого борта, шкрябал лапами по изнанке металлического кольца, но выбраться не мог – воды было не доверху, и барьер получился непреодолимым. Все это время он орал, призывая мявом на помощь. По этому мяву Сашка его и нашел.
– Иди сюда, киса.
Наклонился над бочкой, кот заорал еще громче и вцепился в рукав.
– Спокойно, киса.
Кот сидел на руках и дрожал. С шерсти стекала вода, капала с рубашки на шорты, на ноги, просачивалась сквозь дырочки сандалет. Сашка шел по тропинке домой и думал, что скажет матери: в семье никогда не держали животных.
Место, в котором жил Сашка, называлось улица Мостостроительная, или коротко Мостопоезд. Через Южный Буг строили мост, к берегу протянули железнодорожную ветку для доставки строй материалов, по ней же подогнали состав теплушек. Там поселились рабочие. Поэтому Мостопоезд.
Рядом стояли бараки. В Сашкином проживали четыре семьи. В каждую квартиру – отдельный вход. Калиточка, под окнами палисадник и огородец. На сорока квадратных метрах мать завела цветник: розы, мальвы, галардии, сентябрины, золотые шары. Пара абрикосовых деревьев, старый орех, у самого забора шелковица, черная и белая. Пятна от черных ягод оттирали с одежды белыми, больше ничто не брало: ни мыло, ни сода, ни соляной раствор, ни кипячение с канцелярским клеем. Сашка сорвал ягоду с ветки, сунул в рот. Перехватил поудобнее кота. Кот пригрелся и мирно спал на груди.
Мать вышла на крыльцо в ожерелье из прищепок, с тазом мокрого белья в руках.
– Вот, – сказал Сашка. – В бочке тонул на стройке. Я вытащил. Утопить хотели, а может, сам нечаянно свалился.
Мать поставила таз на ступени, сняла с веревки высохшее полотенце, присела на лавку, расстелила его на коленях и взяла у Сашки кота.
– Молодой совсем, котенок еще.
Пока вытирали, кот сидел смирно, не сопротивлялся. Сашка почесал его за ухом. Кот чихнул.
– Подай шерстяной платок, – сказала мать. – В прихожей висит на крючке.
Сашка подал. Коту свернули подстилку и вынесли на крыльцо, на солнце.
– У нас есть молоко?
– Кефир.
– Может, поест?
Сашка сдернул за язычок зеленую крышку, налил полтарелки, накрошил белого хлеба.
– Ешь, – придвинул поближе.
Кот ел жадно, давился, глотал и опять давился. Доел. Вылизал тарелку до блеска.
– Оголодал, бедняга. Ах ты, горе-горемычное! Да я тебе еще дам, не жалко.
Кот и вторую тарелку вылизал дочиста. Свернулся в бублик на платке, уснул.
– Мам! – сказал Сашка. – Можно, он у нас поживет?
И Мурзик остался. На следующий день мать съездила в центр и купила для него железную миску.
– Крыс будет ловить, – сказала она отцу.
Кот умел разговаривать. Не буквально, нет – он вкладывал Сашке в голову слова. Телепатически. Сам Сашка телепатически вкладывать не умел, поэтому все говорил коту так. И кот понимал.
Это обнаружилось на стройке. Втроем с Толя-ном Санкиным и котом они ходили играть в прятки к мосту. Туда им было можно.
– Вы чьи такие? – спрашивали рабочие.
– Батя здесь крановщик, – отвечал Сашка, и от них отвязывались. Только прораб гонял иногда, он был вредный мужик.
Вдоль берега распластался завод по производству железобетонных блоков – мостовые перекрытия делали прямо на стройке. Через этот завод короткой дорогой ходили на реку – он не был огорожен. Территорию рассекали огромные рвы – на железнодорожных платформах сюда завозили гранитный щебень, который смешивали с цементом и отливали плиты для пролетов. Во рвах попадалась сера, за день можно было набрать майонезную банку. Серу жгли, она давала адский запах, горела сухим сизым огнем. Это была ценная штука. Тут и там на стройке стояли «поилки» – автоматы с газированной водой, бесплатные, для строителей, срабатывали не от монетки, а от кнопки. Жалко, что без сиропа.
Строительство моста шло с понтонов – стальных параллелепипедов двадцать на двадцать и высотой метра три, соединенных широкими перекладинами. По ним можно было добраться до середины реки и удить на глубине крупную рыбу: судака, сазана, леща.
Сашке нравилось в Мостопоезде. Место для игр здесь было шикарное: вокруг теплушки, бараки со стройматериалами, перекрытия, цистерны, трубы, трансформаторы, мотки кабеля, лебедки, тележки, бурелом арматуры...
– Мы спрячемся, а ты ищи, – велели коту. Куда бы заныкаться?
– За теплушки не выходить, – сказал кот, и Сашка
Кот находил их всегда, самое большее ему требовалось на это десять минут.
– Теперь твоя очередь.
Мурзик мчался за склады. Он прятался в разных местах, но так, чтобы Сашка с Толяном могли отыскать, и никогда не убегал за границы игры. По уговору.
Кот быстро освоился и стал хозяином двора. Конкуренции он не терпел. Когда соседский Васька впервые пришел шипеть под окна в огородец, Мурзик изодрал ему левое ухо.
– За территорию воюет, – сказал отец. – Правильно, кот. Гони всех отсюда вон.
Вечером отец бросил в миску побольше та-раньки.
– Вкусная, – сказал кот.
Кот ходил за Сашкой по пятам, как собака, поэтому Толян и предложил сделать ему поводок и ошейник. Сашка выпросил у матери старый пояс от платья.
– Смотри не задуши.
– Я просторно сделал, – ответил Сашка.
– Пойдем на камни, – сказал Толян.
Сашка держал в руке поводок. Мурзик мелко трусил позади. Они шли рыбацкой тропкой между валунов. Река шуршала слева, лизала берег, колыхала тину. От старой баржи на воду падала длинная тень.
Навстречу, от Артиллерийских Камней – рядом стояла воинская часть – пробиралась тетка с бидоном. Тетка как тетка, ни молодая, ни старая.
– Ребята, вы не топить его ведете? «Дура какая», – подумал Сашка.
– Ага. Сейчас утопим.
– Мальчики, отпустите кота! – бросилась спасать Мурзика. Бидон заплясал в ее руке, и Сашка увидел, что в нем лежат абрикосы. Кот изогнулся в излучину, поднял хвост клюкой, зашипел.
– Пустите, мы просто гуляем.
– А-а-а... Я думала, вы того...
Сашка с Толяном сели на макушку склона, стали разглядывать крабы-краны, людей-муравьев, серебристую цепочку понтонов. Капитальный мост строили взамен старого, наплавного. Он должен был напрямую соединить правобережную Варваровку с городом, короче связать Николаев с одесской дорогой. Это было самое начало Бугс-кого лимана: километром выше по течению с Южным Бугом сливался Ингул, и они, соединясь, несли свои воды дальше в Черное море. Но часто казалось, что река повернула вспять: пресная вода смешивалась в устье с соленой, и та давала обратное, верхнее течение.
Толян ослабил петлю, стянул с кота ошейник. Мурзик улегся на теплый валун и стал смотреть, как над волнами кружат чайки. Зрачки его сузились до тминных зерен.
– Птица, – сказал кот.
На соседний валун села чайка. Из клюва свисала скользкая тушка мелкой рыбешки.
С берега было видно, как по Бугу туда-сюда мотает косяки оглушенного судака – мостостроители каждый день взрывали грунт под опоры. Пресным течением стаю сносило к Сухому Фонтану, соленым – обратно, к Артиллерийским Камням.
– Много рыбы, – сказал кот.
– Она плохая, – ответил Сашка.
– Что? – не понял Толян.
– Жалко судаков, все сдохли. Бычков, что ли, наловить...
Сашка знал, как отличить свежую рыбу от тухлой. Надо было посмотреть жабры: у свежей они бордового цвета, а у пропавшей – белесые, светло-розовые. И еще мутные глаза. Динамитная рыба вся была крупная, но ее никто не брал, даже если жабры красные. Все брезговали. И Сашка тоже брезговал.
На мелководье в шелковой слизи водорослей водились креветки. Снимешь трусы, проведешь по камню – вот тебе полная банка. Сашка с Толя-ном варили их на костре. Бугская вода была солоноватая, и получалось вкусно. На креветки хорошо клевало. Если оторвать им хвост и правильно насадить, ловился крупный бычок. Но удочки остались стоять в сарае, про них забыли.
– Ага, сгоняй, – сказал Толян. – Я здесь позагораю.
– Мурзик, пойдешь со мной? – поманил Сашка. – Нет? Я скоро.
В сарайчике он взял снасти, прихватил пустое ведро, достал из погреба банку с червями. Водяные черви приносили двойную добычу: рыбу, во-первых, а во-вторых, накапывая их на берегу, Сашка собрал коллекцию находок. В прибрежном песке попадались ложки – позеленевшие медные и алюминиевые солдатские, на них были выцарапаны имена. Немецкие пуговицы – стеклянные с офицерских морских кителей и алюминиевые с пехотинских мундиров. Россыпью – гильзы, пули, монеты. Один раз Сашка нашел разбитый бинокль, а Толян – редкий значок с надписью «КИМ» – Коммунистический интернационал молодежи. Потом это стал комсомол.
Улов оказался неплох – Сашка принес домой с полсотни бычков. Мать пожарила их на большой сковороде в рапсовом масле. С десяток перепало и Мурзику. Он мог бы и больше сожрать, да кто ж ему даст.
Из мойдодыра капала вода. Кот лежал на приступочке, на белом вафельном полотенце, которым мать натирала стаканы, смотрел на капель и медитировал.
В кухню зашел отец, выложил из авоськи на стол буханку, шмат сала, бордовые кегли баклажанов.
– Разлегся, сибарит. – Отец переложил папиросу в угол рта, двинулся к раковине. – Пшел вон.
Он схватил Мурзика под ребра, легко перебросил через порог на крыльцо.
– Мешал он тебе? – буркнул Сашка.
– Это же кот.
Отец скомкал полотенце, швырнул в таз с грязным бельем, вымыл руки. Сашка пожал плечами. Мурзик спал вместе с ним на раскладушке. Все знали, никто после этого Сашкой не брезговал. Чего это отец. «Это же кот»... Ну и что.
За месяц до ноябрьских праздников мать купила на рынке живого гуся. Перед праздниками все дорожало, и она позаботилась заблаговременно.
– В канун забьем, в горчице с яблоками запеку, – сказала она и заперла птицу в сарае.
Первый день кот вьюном вился вокруг.
– Нельзя, Мурзик, нельзя. Мамка на седьмое ноября купила.
Отец рассмеялся:
– Такой если клювом долбанет, убьет кота насмерть.
Гусь отказывался есть. Соседка посоветовала размочить в воде белый хлеб и пальцем пропихнуть ему в горло. Мать пропихнула. Раз, другой. Так и кормила его целый месяц, намучилась. Но отведать гусятины не довелось.
– Съели гуся-то? – спросила после праздника соседка.
– Остались мы, Зоя, без гуся. Выпотрошила, повесила на полчаса за окно, и тю-тю.
– Бывает, Валя. У меня Васька курицу из кастрюли вытаскивал, из кипящей воды. Два раза.
– Если бы кот. Человек. В милицию, что ли, сходить...
Мужик спер. Забрался в палисадник, срезал сетку с форточки. Я видела из кухни, как рука тянется, выскочила на крыльцо, но не успела. Удрал, гад. Я на всю улицу орала: брось гуся! Не бросил.
Из сеней на крыльцо вышел Мурзик, потянулся, зевнул, показал острые зубы.
– Это прораб, – почувствовал Сашка слова. – Вор прораб.
– Мам! – крикнул он. – Я видел того мужика! Я вспомнил, это батин прораб!
– Вот сволочь, – мать всплеснула руками. – Последнее дело у своих воровать.
В милицию она не пошла.
К весне капитальный мост дотянулся до Вар-варовки, а мостостроителям дали квартиры. Новый дом находился в другой части города, у зоопарка. Высокая кирпичная башня с балконами. Отец две недели ходил в новостройку, мастерил антресоль, клеил обои, вешал карнизы и люстры, покрывал лаком паркет. Несколько раз ему помогал Сашка – переехать требовалось до майских, и они спешили.
В последний день апреля во двор барака въехал «ЗИЛ» с открытым кузовом. Погрузились быстро, пожитков в семье было немного: два шкафа, стулья, обеденный и письменный столы, Сашки-на раскладушка, родительская койка с железной сеткой, ковер, тюк с одеждой, короб с посудой, швейная машинка, велосипед. Корыто бросили в сарае – теперь оно не нужно, в новой квартире есть ванна. Медные ложки и солдатские пуговицы тоже не ехали в новую жизнь. Они были хлам. Мать их выбросила.
Отец стоял во дворе, курил, прощался с соседями. Матери не было: встречала на новой квартире.
– А Мурзик где? Киса, киса...
Во мраке подвального оконца вспыхнули два желтых глаза. Сашка присел на корточки и увидел, как зрачки сузились до тминных зерен.
– Не поедет, – сказал Сашка отцу. – Он остается. Он так решил.
– Да ну, – сказал отец, направился к оконцу. Зерна исчезли. Отец вернулся к машине.
– Похоже, так и есть... Умный кот. Жалко оставлять...
Сашка молчал.
– Ты в кузове поедешь, в кабине места нет, – сказал отец, подсаживаясь к водителю.
Сашка забрался на заднее колесо, перемахнул через борт, лег ничком на родительскую кровать, и «ЗИЛ» тронулся.
Коты никогда не оправдываются.
Было воскресенье, девятнадцатое июня. День медика, почитаемый бабушкой как большой праздник, с которым, с натяжкой, могли соперничать лишь Новый год и Яблочный Спас.
Проснувшись по-дачному, около полудня, мы, не торопясь, набросили изумрудно-зеленую клеенку на большой старый стол под яблонями. Ко времени нашего праздничного завтрака у соседей, в новом кирпичном особняке, уже выстукивали молотками таджики. Их усердный труд еще сильнее обострял ощущения воскресного дня. Под этот назойливый стук было приятно выносить и лениво расставлять на клеенке пузатую сахарницу с отколотой ручкой, коричневую керамическую вазочку с конфетами, соломенную корзинку с овсяным печеньем, вафельный торт, тарелку с расплывчатой синей надписью «Общепит», посреди которой холодил взгляд слиток сливочного масла. А за ними – жестянку с красной икрой и большущее блюдо с золотой каемкой, из послевоенного сервиза, устланное сыром и сервелатом.
Мы еще студенты и не женаты. Сидим, обнявшись, на старенькой садовой качалке, на выгоревшем жестком матрасе, не раз попадавшем под дождь. Небо прозрачное и ясное, чувствуется, что дождя не будет ни к вечеру, ни ночью. За спиной, в саду, уже вовсю рассыпано щебетание, чириканье и посвистывание, прерываемое задумчивым шелестом ветра в листве соседских лип и нашей старой ивы, большущего, кривого, но живучего дерева, к черному стволу которого прибит давно заброшенный скворечник.
Стоило начать завтрак, как из-за угла дома беззвучно возникает парочка соседских котов. Впереди по дорожке невесомо пробирается Друг, серый, изящный, похожий на маленькую рысь. Добродушный и ласковый, он иногда целыми днями бродит вокруг нашего дома. В ясные дни он умывается под яблоней, растянувшись на скамейке, греется на солнышке или наблюдает за нами с крыши террасы. Несколько раз, во время дождя, он грустил на нашем крыльце, под козырьком, потом, отчаявшись, царапал входную дверь, с надеждой заглядывал в низенькое окошко и протяжно причитал.
Скорее всего, он рассказывал о том, как пережил здесь, в деревне, свою первую зиму. Дни были короткими, ветер гулял по опустевшим заснеженным клумбам под бетонно-серым, низким небом. Заколоченные дачки съежились среди сугробов. Крюкастые черные яблони превратились в ворчливых замерзающих старух. Изредка сосед, пожилой хмурый пчеловод, выплескивал котам в кастрюльку чуть теплый суп. Большая часть варева доставалась здоровенному вожаку по кличке Доктор. Этот дымчато-серый котище наводит страх на всех местных кошек: он беззвучно надвигается, сверкая глазами, с каждым шагом увеличиваясь в размерах и угрожающе пригибаясь к земле. Мелкие кошки, поджав хвосты, разбегаются от него с жалобными трусливыми воплями.
Зимой сосед пускал Доктора в дом, подкармливал рыбой, разрешал греться у камина и спать в ногах. Однажды, ласково поглаживая Доктора, сосед рассказал, как глубокой осенью в деревне чуть было не умер от сердечного приступа. Он целый день лежал на диване, не в силах подняться и позвонить сыну в Москву. Сердце в его груди сжалось в кулак: казалось, острые ногти вонзаются все глубже, и оно кровоточит. Вдруг скрипнула и медленно отворилась дверь, и в комнату беззвучно проник серый котище. Он посидел на пороге, с достоинством покачивая боками, прошелся по ковру, запрыгнул на диван и забрался хозяину на грудь. Тот был не в силах пошевельнуться и прогнать кота, и вскоре на его груди, широко распахнув сине-серые глазищи, уже сидел таинственный ушастый сфинкс и тарахтел, как старенький «Запорожец». Вдруг что-то произошло, тяжесть тоненькой струйкой стала куда-то утекать, сердце, сжатое в кулак, расслабилось, и боль ушла. После этого случая Доктору можно заходить в дом, валяться на диванах, растягиваться в креслах, есть на кухне и даже безнаказанно залезать на стол.
Все остальные соседские коты, и в их числе наш худой, ласковый Друг, в морозные дни, в метель и пургу грелись в сарае или, недовольно нахохлившись, сидели на крыльце. Окно кухни дразнило их чуткие носы ароматами сырников с ванилью, курочки, поджаренной до золотой корочки в кукурузном масле, тушеной телятины. И они обреченно мурлыкали на голубом ветру, приносящем из леса запах сырости и хвои. От морозов и снегопадов их шерсть с каждым днем становилась длиннее и пушистее, что придавало бездомной банде дикий и лихой вид. Они исхудали, стали осторожными, юркими и пугливыми. При любой возможности они старались украдкой проскользнуть в дом, пробраться на кухню и стянуть у хозяина что-нибудь со стола. Он бегал за ними по дому, ругаясь, ловил за хвост, хватал за шкирку, выносил на улицу и швырял в снег.
Друг все это рассказывал, постанывая и причитая. У нашей запертой двери, осыпаемый капельками дождя, пугливо прижимая уши от раскатов грома, и жалобно просился внутрь. Несколько раз я тайком запускала его в терраску-прихожую. Он благодарно терся об ноги, ласкался, бормотал что-то и затихал, спрятавшись под стулом. Обнаружив его, бабушка ворчала: «Не люблю я этого кота, морда его мне не нравится, непорядочный он». И сурово теснила растерянного Друга ногой в сторону двери. Выпроводив незваного гостя на улицу, она придирчиво осматривала терраску-прихожую и пересчитывала рыбу, что размораживалась на столе под полотенцем. Безразличие и подозрительность бабушки очень расстраивали Друга, но он не терял надежду. Часто он бродил возле нее по грядкам, терся об ноги, сидел рядом на скамейке, ласкаясь и тыча головой в усталые руки. Но бабушка оставалась неприступной. Большее, что она могла для него сделать – это, ворча и покрякивая, вынести вчерашнюю пшенную кашу и положить на фанерку в саду подальше от дома, чтобы кот не пробрался украдкой внутрь и чего-нибудь не стащил.
На запахи сервелата, сыра и икры, разнесенные ветром по округе, за Другом по пятам, почти не касаясь земли, скользит более мелкий, вороватый и пугливый Дымок. Однажды бабушка застала его на кухонном столе при попытке украсть большой кусок индейки. Рассвирепев, она хлопнула в ладоши, плеснула в убегающего вора ледяной колодезной водой из кружки и обозвала шпаной.
Как две тени, коты неслышно возникают возле нас. Друг бродит вокруг стола, назойливо и пронзительно клянчит. Он встает на задние лапы и, опираясь мне на колено, заглядывает в глаза своими зелеными и хитрющими глазищами. Он легонько выпускает когти мне в колено, а сам искоса поглядывает на мою тарелку. Дымок сидит в сторонке и с напускным безразличием умывается, украдкой наблюдая за бабушкой. Друг запрыгивает на качалку и утыкается влажным и теплым носом в мой нос. Бабушке все это надоедает: соседские и вообще какие-либо другие коты быстро выводят ее из себя. Она хлопает в ладоши, шикает и, торжествуя, поглядывает вслед двум серым попрошайкам, которые убегают, не урвав ни крошки с праздничного стола.
Мы пьем из чашек, каждая из которых принадлежит к разным сервизам. Чай, даже из пакетиков, заваренный колодезной водой, кажется бархатно-горьковатым, пробуждающим, как будто к нему подмешано милинское небо. Бабушка прихлебывает горячий чай и по-купечески протягивает его через кусочек сахара. Вокруг нарастают гул и жар, а здесь, во дворе, под деревьями, прохладно и даже немного сыро – наш старый деревенский дом, помнящий еще прабабушку, находится в низине. В комнатах с невысокими потолками и маленькими приземистыми окнами царят прохлада и полумрак. Несмотря на недавний ремонт, запахи старины, земли, плесени и печки иногда вдруг просыпаются и начинают кружить вместе со сквозняками. А ночью тут и там из тишины, между фанерными стенами возникает упорное шуршание, раздается пугливый звук мышиного ужина. Из глубины старого дивана слышны осторожные перебежки проживающего там семейства. Это совершенно неудивительно, учитывая натянутые отношения бабушки с соседскими котами.
К тому времени, когда мы перешли к торту, то есть, собственно, начали отмечать бабушкин праздник, с трех разных сторон в беседу ворвались завывания газонокосилок. Это, не отставая друг от друга, соседи выстригали лютики, одуванчики, клевер и подорожник на лужайках перед старыми деревенскими домами, где когда-то бродили куры. Соседям казалось, что бобрик сорных трав имеет сходство с газонами из журналов про красивую жизнь.
Сегодня бабушкин день, поэтому она предается воспоминаниям, а мы, устроившись поудобнее, слушаем. А еще перемигиваемся, хрустим вафельным тортом, раскачиваемся, отчего качалка заунывно скрипит. Все это выводит бабушку из себя, она командует прекратить. Ей хочется рассказывать торжественно, в полной тишине, и в ее глазах горят нетерпеливые задорные огоньки. Вот она отодвинула чашку в сторону, уютно нахохлилась, оперлась на локти и неторопливо начала. Иногда на выцветший бледно-голубой тент, у нас над головами, падают недозрелые яблоки и рано пожелтелые листики старой антоновки.
Бабушкины истории я слышала сотню раз. Я знаю наизусть, что в сорок третьем году она окончила медицинское училище и тут же была распределена в госпиталь № 3376 операционной сестрой. Он располагался на окраине небольшого молдавского городка, в здании школы из бурого кирпича. В классах истории, математики и географии, где совсем недавно по доске скрипел мел и в проходах между партами на переменах бегали первоклассники, теперь рядами стояли койки, на которых стонали раненые. А в соседнем классе могла находиться операционная. Раненых привозили с фронта в маленьких пыхтящих автобусах, оборудованных под санитарные машины. В школьных коридорах, озаренных солнцем сквозь окна с белыми бумажными крестами, теперь пахло хлоркой, ментолом и карболкой. А весной за окнами цвела в саду черемуха, позже – вишневые, абрикосовые и персиковые деревья. Ветер осыпал подоконники белыми лепестками, а на лестницах, в кабинетах и классах школы-госпиталя белели халатики медсестер. Девушки бегали по этажам с капельницами, градусниками и шприцами, что-то всегда бренчало и позвякивало в их руках. Медикаментов, даже самых простых и необходимых, не хватало, ближе к концу войны прижился негласный метод лечения: ампутировав конечность, рану оставляли загнивать, чтобы разводившиеся под бинтами черви помогли культе зарубцеваться. От рассказов о госпитале мне всегда делалось не по себе. Я представляю стоны, запах крови и гноя, крики, бледные, землистые лица, духоту и суету, звук рвущегося бинта и холодный, устрашающий перестук инструментов в операционной. А еще спинку койки с поникшей гимнастеркой и прислоненный к стене костыль. Бабушка же, напротив, вспоминая госпиталь, как будто начинает мерцать, а ее маленькие и мутные глаза становятся ярко-голубыми, в цвет неба.
– Нам, медсестрам, санитарочкам и было-то лет по девятнадцать... И все, как на подбор: румяные, кровь с молоком. Не то, что вы сейчас, – гордо, с вызовом уточняет бабушка. – Мы были невысокие, пышногрудые, с длинными толстыми косами. Косметики тогда не было, а мы и без нее были красавицы, у нас все было свое: и румянец, и черные брови, и ресницы... Над нами истребители летали, а нам назло жить хотелось. Целый день бегали, ставили капельницы, кололи, перевязывали, промывали раны... И ничего, не уставали.
Раненые, с пулями в плечах, с вывороченными ключицами, с разодранными ногами, рассеченными лицами, с животами, вспоротыми осколками снарядов, лежали на койках. В горячке, в бреду, контуженные, они продолжали слышать пулеметные очереди, свист снарядов и взрывы. Им было трудно пошевелиться, они постанывали, что-то бормотали и завороженно прислушивались к отзвукам войны у себя в головах. Некоторые, слабея, уходили туда: в дым, в свист, в гвалт, в окопы, в свой последний бой. И утром санитары выносили их из палаты на носилках, укрыв с головой белой простыней. Но некоторые, почти уже ушедшие в серый бесконечный бой, вдруг слышали теплый грудной женский голос, произносящий их имена. И марля, смоченная чем-то холодным, ложилась на их пылающие лбы. Они открывали глаза и видели плывущий к дверному проему белый халатик. Его провожали взглядом и мысленно двигались за ним по коридору, стараясь дотянуться рукой. Постепенно в их головах смолкали звуки пулеметных очередей, и они окончательно вырывались оттуда, с войны.
Первые дни они лежали бледные и ослабевшие, почти не моргая, смотрели в потолок, но едва возвращались силы, они принимались ловить взгляды пробегающих мимо медсестер, окликали их, выспрашивая имена, брали маленькие горячие ручки в свои шершавые ладони. Поэтому золотистые огоньки сверкают в бабушкиных глазах: помимо боли, запаха хлорки, носилок, с прикрытыми белым телами, госпиталь был окутан солнцем, нежностью, предчувствием любви. И часто в саду, в сумерках, виднелись два силуэта: один пониже, прижавшийся к стволу старой черемухи, другой повыше, опирающийся на костыль. И, несмотря на войну, стрекотали цикады, в листве сирени сновал ветер и, призывая друг друга, пели птицы.
Раненые шли на поправку и с вещмешками на плечах уезжали – кто на фронт, кто в запас. А на опустевшие койки на носилках приносили других. От некоторых, покинувших госпиталь, приходили письма, а от иных не было ни весточки, ни строчки. И девушки-медсестры становились молчаливыми, разносили капельницы и бегали по коридорам, опуская заплаканные глаза.
Армия уже теснила врага, все ждали победу, поэтому часто по вечерам в вестибюле на первом этаже, где совсем недавно была школьная раздевалка, устраивали танцы. На теплые, всхлипывающие звуки аккордеона, прихрамывая, опираясь друг другу на плечи, подходили раненые. С перевязанными головами, с опустевшими рукавами гимнастерок, бледные, но статные, с боевой выправкой, с чем-то непередаваемым, несокрушимым в глазах. Прибегали сестрички, врачи и пациенты из соседнего госпиталя легкораненых. И жители ближайших домов, черноглазые горячие «молда-ваны» и смуглые цыганочки с черными кудрями, тоже иногда заглядывали на протяжные звуки вальса. И глаза встречались, и люди сходились – на танец, на неделю, на месяц, на всю оставшуюся жизнь.
Ветер приносил с улицы аромат сирени. Доносились громкие, хлесткие команды из операционной: «скальпель... пинцет... зажим», а вдалеке кто-то тихо напевал, спеша по коридору. Что-то неуловимое происходило среди беготни, перевязок, уколов, ампутаций. А потом приходили долгожданные письма-треугольники. И санитарочки убегали в сад, чтобы остаться с ними наедине.
На кухне работал повар, невысокий парень, весь в веснушках. Там и тут – среди плит, в столовой, в коридорах мелькала его огненная шевелюра. Целыми днями он крутился возле огромных кастрюль с мамалыгой, перемешивал половником всем надоевший пустой картофельный суп, резал крошечные пайки хлеба, раскладывал в алюминиевые миски кашу с тушенкой, помогал санитаркам разносить еду по палатам, надраивал пол.
– Веселый был парень, непоседливый. Кузьма, кажется, его звали, – уточняет бабушка. – Поговоришь с ним, бывало, посмеешься, душу отведешь. А он подмигнет и тихонько спросит: «Девчат, у нас с вчерашнего дня гречка осталась, хотите?»
Прикармливал рыжий девушек гречкой, тайком выдавал им из кармана халата лишний паек хлеба, приносил безвкусный мутноватый чай и тяжелые серые куски сахара. Голодные бледные са-нитарочки смущались, медсестры переглядывались, сверкали глазами, принимали угощения, хихикали и убегали наверх в палаты. Возвращали девушки рыжему пустые кружки, тарелки и миски, но ни ласкового взгляда, ни нежного слова ему не дарили. А когда рыжий робко пытался пригласить какую-нибудь из них прогуляться вечером, отнекивались санитарочки, говорили, что уборка, под предлогом перевязки, смены капельниц и уколов затихали и отказывались медсестры. И потом несколько дней избегали его, опасались ухаживаний, боялись, что засмеют подруги и будут подшучивать врачи. Но вскоре снова пили жидкий кисель, принимали добавку гречки с тушенкой, а за спиной хихикали: «Ты гляди, опять рыжий свиданья добивается, хочет любовь крутить». И дразнили повара между собой конопатым Кузькой.
– Понимаете, беда-то какая, – качая головой, причитает бабушка. – Вроде бы посмеяться, поговорить с ним все были не против, но как до ухаживания доходило, никто не соглашался с ним гулять. Получалось, не любили его девчонки, – со вздохом заключает она. – А он очень переживал... Конечно, в сравнении с военными никакой выправки у него не было. Худой, невидный, в мятом и замызганном поварском халате. Да еще весь в веснушках. Ну кто с таким пойдет?
Смешил рыжий девушек, санитарочки и медсестры улыбались, а сами украдкой поглядывали ему через плечо: за окном столовой по аллее ковыляли, опираясь на костыли, двое раненых. Или кто-нибудь с перебинтованной головой дремал на скамейке. Рыжий горевал, но старался не подавать виду: шутил, насвистывал, крутился на кухне. А влюблен он был давно в Свету, невысокую санитарку с толстой каштановой косой. Чего он только ни делал, стараясь привлечь ее внимание! Света подарки гордо отстраняла, от угощений отказывалась, на рыжего внимания не обращала.
– Короче говоря, у повара не было никаких шансов, – это я, как спортивный комментатор, объясняю окружающим сложившуюся ситуацию. Бабушку мои слова не раздражают, а наоборот, приводят в восторг. Она их подхватывает и старается умело ввернуть в рассказ.
– Да, совершенно верно, – с улыбкой вздыхает она. И с прищуром вкусно заключает: – Не было у нашего Кузьки-повара никаких шансов.
А сирень уже осыпалась. По госпиталю разнесся слух, что должны приехать артисты. Утром рыжий подошел к двум Светиным подругам, молоденьким медсестрам. Поздоровался, побалагурил и как бы невзначай бросил: «Чувствуете? Это мы котлеты жарим. Кстати, девчата, хотите, угощу?»
А рыжий, зная вкус и запах всем до тошноты надоевшей мамалыги, искоса хитровато поглядывал на медсестер. Девушки стояли перед поваром, стараясь не подавать виду, что от одного слова «котлеты» земля уплывает из-под ног. Тогда рыжий, причмокнув, принялся неторопливо и вкусно рассуждать: «Девчата, вы даже не представляете, как я давно не делал котлет. А тут местные на днях свинью зарезали. По особой просьбе начальства. Большая группа военных скоро на фронт отправляется, решили их на дорожку угостить. Мясо свежее. Крутили мы его часа два, потому что ножи на мясорубке заржавели и затупились. Потом я лук резал, злой, до сих пор щиплет глаза. Сухари в молоке размачивал, кошка чуть в миску не забралась. Вон, смотрите, как руки фаршем пахнут. Теперь жарим мы их в сале». Так рассказывал рыжий, поглядывая, как подружки в подпоясанных под грудью халатиках бледнеют и от голода еле держатся на ногах.
Потомив еще немного, он добродушно бросил: «Угощу я вас, девчата, котлетами, так уж и быть. Но и вы мне помогите. Подговорите, чтобы Светка встретилась со мной вечером в саду. А? Там, где старая черемуха с одним обломанным стволом. Ну упросите вы ее. А я вас не обижу, так уж и быть, угощу».
Девушки слушали недоверчиво, смешливо поглядывали на повара. Постепенно смысл его предложения начинал до них доходить. Они многозначительно переглядывались, подталкивали исподтишка друг дружку локотками, неумело сдерживали смешки. А рыжий во что бы то ни стало был намерен добиться своего. Он так загорелся, что сгоряча наобещал подругам-сообщницам за устройство свидания кастрюльку котлет. Чем он будет кормить военных, уже его не волновало.
Но подруги не сдавались и отшучивались, что насильно мил не будешь и любовь не купишь. Терпение рыжего лопнуло, он махнул рукой и, насупившись, направился оттирать плиту. А медсестры, быстро пошептавшись, поскорей его догнали и дернули за выпачканный в жире рукав халата: «Да погоди ты, мы что-нибудь придумаем, не падай духом! Мы с ней поговорим, проведем воспитательную работу. Вот увидишь, как миленькая прибежит твоя Светка в назначенный час. Ты, главное, котлеты не сожги». Наобещали, подразнили «рыжим-бесстыжим», но не обидно, а уже ласково. А котлеты просили передать заранее, через заднее окно кухни, заслоненное шкафом от чужих глаз.
Ближе к вечеру, после условного стука маленьким камешком в стекло двум заговорщицам-подружкам была передана, завернутая в полотенце, кастрюля с котлетами. Рыжий тихонько приоткрыл одну из створок, высунулся из окна и спустил передачу. Подруги кое-как, встав на цыпочки и вытянув руки, бережно подхватили драгоценный сверток и скорей побежали к себе в комнатку, сверкая белыми халатиками под окнами госпиталя. С испугу казалось, что запах лука и шкварок, от которых у голодных девушек кружилась голова, растекается по саду, заползает в окна первых этажей госпиталя и несется туда, через забор, к госпиталю легкораненых. И веется дальше, по проселочной дороге, мимо полей. Они бежали, воровато пригнувшись, дрожали от страха и приглушенно прыскали сдавленным и беспечным смехом, каким умеют смеяться только девятнадцатилетние девчонки.
В назначенный час, в прохладных сумерках, рыжий ожидал в саду, облокотившись о темный ствол старой черемухи. Он старательно насвистывал, делая вид, что спокоен, а сам нервно ломал веточку в руке. Веточка гнулась, а ломаться не хотела, и от сочной зеленой коры шел горький аромат. Было тихо, со стороны госпиталя струился мутный свет, слышался лай, тарахтение грузовика, пение, редкие голоса. Веточка так и не сломалась, рыжий отбросил ее. А потом сквозь листву и стволы он вдруг уловил движение. Что-то, сверкая, приближалось. Совсем рядом тихо хрустнул наст, и Света, запыхавшись, вынырнула из темноты в белом халатике, перепоясанном под высокой грудью. Сегодня на ней не было белой косынки, которую обычно носили медсестры, и коса темнела на плече. Над ее верхней губой чернела большая родинка, от которой рыжий никак не мог отвести глаз. Света тихо поздоровалась и застыла в тени, рассматривая повара из-под бровей. Она прислушивалась и всматривалась куда-то в сторону госпиталя, видимо, в ожидании приезда обещанных артистов.
Рыжий оробел, будто всю его удаль сдул резкий порыв прохладного ветра, пахнущего сеном и рекой. Они долго стояли поодаль друг от друга, то переговаривались вполголоса, то неловко молчали. Что там было дальше, никому неизвестно. Минут через десять, когда рыжий, осмелев, легонько обнял девушку за талию и уже потянулся прикоснуться колючей губой к ее щеке, прибежала операционная сестра: «Светка, скорей пойдем, тебя врачи обыскались, грозят выговором. Полчаса ищем тебя везде, у нас экстренная операция, а ты тут любовь крутишь». Отпрянул рыжий, растерянно поглядел на операционную сестру, полную, строгую бабу с закатанными рукавами. Трепыхнулась ветка черемухи, и Светин белый халатик понесся к госпиталю. Остался рыжий повар один в темном саду, напоенном ароматами цветов, трав, птичьими голосами и далекими песнями, которые струились в теплых, южных сумерках, несмотря на войну.
На самом деле никакой экстренной операции не намечалось. Все с нетерпением ждали концерта, подружки-медсестры заканчивали ужин, а, точнее, настоящий пир, какого не бывало с начала войны. Вычистив пустую кастрюлю хлебом, помолчали и начали собираться на танцы. Никто Свету в госпитале не искал. Поначалу она ни в какую не соглашалась встретиться с рыжим наедине. Когда подруги заикнулись об этом, Света раскраснелась и уперла кулачки в бока. «Вы что, сдурели, девки? – кричала она. – Сами впутались в эту историю, сами с ним и встречайтесь. И котлет мне ваших не надо». И топнула толстым каблуком по деревянному полу. Но подруги не отступились, уж очень им хотелось получить обещанное угощение. Около часа из-за двери бывшей учительской, где они квартировали, слышался то шепот, то обиженные всхлипы, то возмущенное: «Сами с ним гуляйте, а я никуда не пойду!»
Наконец Свету с трудом уговорили. «Не волнуйся, не успеет рыжий руки распустить и губу раскатать, а мы тебя уже спасем», – смеялись подружки. Так и решили оставить хитрого повара без любви и без котлет. А чтобы не вызывать у него подозрений, подговорили операционную сестру, спорить с которой не решились бы даже некоторые врачи. И убежала Света вслед за ней без оглядки. А позже, на долгожданном концерте, танцевала, прижав голову к груди высокого, чуть прихрамывающего майора.
На следующий день, ближе к вечеру, девчата-медсестры как ни в чем не бывало спустились в столовую вернуть кастрюлю. Раньше, уже от самого входа в столовую кто угодно замечал повсюду снующий огонек рыжей шевелюры. А в тот день, как ни вглядывались подружки, не было видно конопатого Кузьки. И битый кафельный пол натирал совсем еще молоденький, незнакомый паренек. Подошли к нему девушки, стали осторожно расспрашивать: где же рыжий, не заболел ли он? Они виновато и растерянно переглянулись и поняли, что думают об одном и том же: может быть, он вчера полночи прождал в саду в одной рубашке, надеясь, что Светка после операции снова прибежит к нему под старую черемуху. Новенький паренек от неожиданных вопросов смутился, но работы своей не прервал. Прилежно надраивая пол, он угрюмо мычал: «Ваш рыжий – вор. Он украл котлеты, которые были предназначены солдатам перед отправкой на фронт. Говорят, чтоб каких-то своих баб угостить. – И паренек умолк, оглядывая подруг из-под бровей. – Ну за провинность решено было его вместе с солдатами, которых он лишил обеда, отправить на фронт, в штрафбат. Они уже, кажется, уехали».
В этой части истории бабушка всегда плачет, громко всхлипывая и вздыхая.
Подружки-медсестры надеялись, что новичок чего-нибудь перепутал, но через пару дней один врач подтвердил его слова.
– Что с ним было дальше, жив ли он остался, неизвестно, – сквозь слезы шепчет бабушка.
– Как же жалко мне его! – причитает она тоном, какому бы позавидовала профессиональная плакальщица. – Из-за нас, дур, пропал парень. Мы потом хотели этой Светке хорошую трепку устроить. А что, собственно, устраивать-то? Сами хороши... Мы и представить себе не могли, как все обернется. А потом уж молили бога, чтобы берег его там, на фронте, – виновато добавляет бабушка, промокая платочком маленькие блестящие глаза.
Некоторое время мы сидели молча. Пили остывший чай и, раздумывая о судьбе рыжего повара, дремали в прохладе, под яблонями, окутанные со всех сторон сочными, теплыми звуками летнего полудня. Потом бабушка неожиданно сообщила, что до автобуса, который должен довезти нас до московской электрички, осталось всего полчаса. Она засуетилась, зачем-то схватила кухонное полотенце, масленку и вазочку с печеньем и понеслась в дом.
– Со стола я потом сама уберу. Идите быстренько, по-военному, собирайтесь, – командовала она на бегу, еще не высвободившись из заново пережитой истории.
Десять минут спустя мы втроем поспешно выходим из калитки. Все объято парным молоком летней жары и погружено в ленивую, расплавленную дремоту. Бабушка гордо шествует, ухватив нас под руки. В честь праздника она принарядилась в черную шелковую блузку в мелкий горошек и в вязаную белую панамку, придающую ей кроткий, покладистый вид божьего одуванчика. Несмотря на спешку, она не забыла обрызгать шею своей неизменной «Красной Москвой», оправдываясь, что наверняка встретит кого-нибудь из соседей, и надо быть красивой. Сжав руки в кулачки, она гордо марширует, подгоняя нас. Она уже запыхалась, по шее к вороту блузки сползает капелька пота. И тем не менее, несмотря на жару и духоту, бабушка заявляет, что проводит нас аж до самой остановки, желая убедиться, что мы поместились в автобус. На самом деле, втайне, она надеется повидаться со знакомыми с окрестных дач. Ей необходимо именно сегодня громко напомнить им, что, начиная с военного госпиталя, она сорок четыре года отдала медицине. Поздравления с Днем медика бабушка собирается принимать расстро-ганно и великодушно, как оперная певица – заслуженные букеты. Дачники не раз прибегали к нам поздно вечером, рано утром, а, бывало, и посреди ночи. Взволнованные, они барабанили кулаками в дверь, нетерпеливо стучали в окна террасы, громко спрашивали, есть ли кто-нибудь дома. На их жалобный зов в коридорчике вспыхивал свет, сонная бабушка в ночной рубашке отворяла форточку и, повернувшись в сторону улицы тем ухом, которое слышит, внимала сбивчивому рассказу пришедшего. Решительно накинув бордовый байковый халат, поспешно прихватив коричневый драповый ридикюль с лекарствами и тонометром, бабушка отправлялась на помощь. В эти минуты ее походка становилась решительной, царственной, а сама она гордой осанкой и суровым ликом напоминала пожилую примадонну, вызываемую публикой на бис. Бредя в темноте за встревоженным человеком, бабушка постепенно входила в роль врача. Лицо ее становилось бледным и вдумчивым, нос заострялся, брови хмурились. Она сосредоточенно молчала или задавала на ходу короткие вопросы. Почти ничего не замечая вокруг, она могла в такие минуты снести любые мелкие предметы, вроде леек, лопат и проволочных ограждений клумб, попавшихся на пути.
Окончательно превратившись по дороге из любопытной и разговорчивой старушенции в сурового и бесстрашного медика, бабушка бодро входила в помещение, пропахшее ментолом и валокордином. Постаньгаающий, бледный человек в ужасе несся вместе с диваном куда-то в пропасть, окруженный взъерошенными родственниками, которые беспомощно суетились и всхлипывали, но ничего не могли сделать. С появлением бабушки стонущий человек вдруг обретал точку опоры. Когда бабушка ловила его обессиленное запястье и затихала, утопив в кожу свои кривоватые, испещренные морщинами пальцы, у больного появлялась уверенность, что его подхватят и вытянут из пропасти, в которую он несется. И с этого момента его страх начинал убывать, а вместе со страхом отступала и боль.
За свою помощь бабушка никогда не брала денег, но от конфет, халвы, варенья или банки маринованных огурцов отказывалась неуверенно. После войны ей на всю жизнь досталась боязнь голода, страх, что когда-нибудь придется снова перебиваться прогорклой мамалыгой и жидким картофельным супом. Поэтому постепенно в подполе разрасталась коллекция ее медицинских трофеев.
Для бабушки никогда не существовало исключений. К кому бы ее ни позвали, она решительно неслась сражаться с болезнью. Даже в крайний дом у реки, во владения страшного, косматого старика, своего бывшего одноклассника, дезертира, ныне главаря местных воров. Входя в его полутемную, грязную комнату, бабушка бесстрашно ворчала, что в помещении тяжелый, затхлый и прокуренный воздух. «Как же тебе не стыдно», – пела она, оттягивая обессилевшему, еле живому старику веко и заглядывая в глаз. «Что же у тебя грязь такая, бутылки валяются, разве можно так жить?» Она пихала ему под мышку градусник, продолжая монотонную стыдящую песнь. Она заставляла его пить воду, много воды, а потом блевать в старый алюминиевый таз, сопровождая процедуры неизменными всхлипываниями, покачиваниями головой и упреками. Зловещий уголовник, алкоголик и грубиян беспрекословно делал все, что она велит, а сам бессвязно хамил хриплым прокуренным голосом. Бабушка укутывала его в рваное ватное одеяло, давала таблетку и бубнила, чтобы завтра он пил только сладкий чай. Лежа в кульке одеяла на голом матрасе, он кивал и помалкивал, благодарно выслушивая ее причитания и упреки.
Покойной Зине, его любовнице, которая сидела за воровство всего пару раз, бабушка делала уколы от давления. Зинин обшарпанный синий домик виднеется сквозь листву огромного яблоневого сада. Полная, чернобровая воровка Зина часто приглашала нас прийти к ней, потрясти эти яблони и собрать все, что понравится. Однажды, примерно в такой же жаркий день в конце июня, к нам, плача навзрыд, прибежала взъерошенная женщина, а с ней – два небритых типа с наколками на пальцах. Они сбивчиво чего-то объясняли, дымили папиросами и хрипло, раскатисто кашляли. Оказалось, Зинину внучку, худенькую, бледную девочку одиннадцати лет, ударило в речке током от провода насоса. Посиневшую девочку вытащили из воды, положили возле картофельного поля и ринулись к нам. И бабушка, забыв на плите варенье, понеслась на выручку в домашних тапках, шаркая, прихрамывая и причитая на ходу. Вокруг девочки уже собралась толпа, старушки на всякий случай начали тихонько всхлипывать и выть, кусая уголки платков. Бабушка, как дирижер, кивнула в знак приветствия, заставив всех расступиться и замолчать. Она склонилась над девочкой и долго колдовала, массировала, причитая свое неизменное: «Царица мать небесная, пресвятая богородица». А потом девочка вдруг пошевелилась, приоткрыла тусклые, словно затянутые целлофаном, глаза... За все эти и многие другие подвиги зловещий старичок-вор однажды поклялся, что никто из его дружков никогда и близко не подойдет к нашему участку. И наш дом, окрашенный в цвет яблоневой листвы, набитый столетними матрацами, книгами, старыми электрическими чайниками, доисторической посудой и почти музейной одеждой, оставался нетронутым во время ежегодных зимних краж...
На улице пустынно, не видно ни детей на велосипедах, ни машин, ни мамаш с колясками, ни прохожих. Бабушка на ходу продолжает высматривать, нет ли кого-нибудь вдалеке и поблизости, чтобы напомнить про День медика и собрать заслуженные поздравления. Я же иду рядом с ней, продолжая раздумывать о рыжем поваре. За свою жизнь я прослушала его историю, по меньшей мере, раз тридцать, и с самого детства не сомневалась, что бабушка была одной из двух легкомысленных и смешливых Светиных подруг. Я представляю, как рыжий трясется по кочкам проселочной дороги в грузовике, везущем его на фронт. Он сидит на скамье, и ворот гимнастерки непривычно натирает ему шею, а сапоги на полразмера меньше сдавливают пальцы, особенно почему-то на левой ноге. Пахнет кирзой, потом и табаком. Он понуро смотрит назад, через поле, на отдаляющийся госпитальный сад. Дорожная пыль из-под колес постепенно заволакивает уголок бурой кирпичной стены госпиталя. И кто-то из солдат, сидящих рядом с ним на лавке грузовика, выпустив сизый дым, задорно затягивает: «Что ж ты, Вася, приуныл, голову повесил, ясны очи замутил, хмуришься, не весел?».
Группки незнакомых людей с детьми идут с речки, шлепая вьетнамками об асфальт. У них самодовольный курортный вид, в руках циновки, надувные круги и зонтики от солнца. Травы только-только зацвели, в воздухе растворен теплый, душистый мед. Небо высокое, голубое, с редкими белесыми наледями перистых облаков. Над дальним еловым лесом, таинственным и сказочным, в котором летают черные дятлы и серые совы, а в оврагах лежат вывороченные вековые сосны, скользит беспечный крошечный самолет. И совершенно не хочется уезжать в Москву. Мы упрашиваем бабушку проводить нас только до поворота, но она не соглашается и упрямо следует дальше. На повороте друг напротив друга располагаются два дома. Справа дача полковника, обнесенная глухим высоким забором. Сквозь прорези ворот виден приземистый уютный дом с террасой, упакованный в пластик бледно-розового цвета. Бабушка, вытянув шею, высматривает, нет ли там на лужайке, возле качелей, старичка-полковника с женой. Но к воротам бросается овчарка, начинает оглушительно лаять, опираясь передними лапами о запертую железную калитку. И мы, на всякий случай, прибавляя шаг, переходим на противоположную сторону. Через дорогу от дачи полковника расположен бесхозный на вид участок, заросший высокой полынью, пижмой и осокой. Это резиденция Сере-ги, самого неудачливого из местных воров. Бабушка, как экскурсовод, нашептывает, что не так давно Серега снова загремел в тюрьму. Его жена Галина, интересная, в смысле красивая, женщина за сорок, ведет здесь разгульную жизнь с компанией собутыльников. Вор Серега на этот раз попал в тюрьму исключительно по собственной глупости. Зимой, раскурочив фанерную дверку отмычкой, он вынес из домика нашего соседа телевизор, обогреватель, матрас и несколько мельхиоровых ложек. Совершив кражу удачно и легко, он попытался продать награбленное кому-то из дачников, и был позорно пойман с поличным. Серега с детства был невезучим. Бабушка помнит его еще ребенком, болезненным русым мальчиком с наглыми карими глазенками. Как-то она прибежала спасать его от солнечного удара, в другой раз бегала к соседям и упрашивала отвезти в больницу семилетнего будущего вора с аппендицитом. На этот раз Сереге придется отсидеть в тюрьме года три.
– И бывают же такие невезучие люди, – сокрушается бабушка.
Дом всем видом показывает, что крайне опечален очередным заключением хозяина – грязно-голубой, трухлявый, унылый, он ушел до низеньких окошек в землю, завалился вбок. Заднее крыльцо покосилось, как вывихнутая челюсть, на вытоптанной лысой земле перед ним валяется грязная алюминиевая кастрюля и голова куклы.
– Быстрей, быстрей шевелитесь, а то не успеем, придется машину ловить, – ворчала бабушка. И мы, ускорив шаг, почти побежали вдоль серых кривых кольев, что торчали среди кустов малины, напоминая, что в лучшие времена здесь был забор. Трава стрекотала и пиликала целым оркестром притаившихся кузнечиков. Вдруг впереди, где заканчивался заросший заброшенный сад, покачнулся угловой кол забора, шевельнулись заросли малины, крапивы и осоки и что-то светлое вырвалось на дорогу. Рыжий котенок, осторожно отряхнув задние лапки от песка, не спеша направился по пыльной обочине нам навстречу. Не проявляя никакого интереса к окружающему, он брел сосредоточенный и погруженный в какие-то безрадостные кошачьи мысли, понуро глядя на асфальт перед собой. Он приближался к нам: маленький, прозрачный, с впалыми боками. Его грязный желто-рыжий хвост волочится по асфальту, подтверждая полное смирение и покорность судьбе. Но блеклый, свалявшийся пух казался теплым, и котенок, несмотря на пыльный вид, излучал какое-то милое, медовое сияние.
– Ой, глядите-ка... – завороженная, бабушка остановилась.
Мы тоже остановились рядом с ней. Рассматривая котенка, бабушка упустила из виду, что, перегородив дорогу, мы можем помешать машинам, велосипедистам и прохожим, а ведь обычно она очень боится чем-нибудь стеснить окружающих. Забыла она и о том, что мы опаздываем на автобус, и, кажется, на несколько мгновений выпустила из памяти, что сегодня День медика. Котенок, приблизившись, сел на обочине, внимательно заглянул каждому из нас в лицо желтыми глазенками, тихонько и жалобно мяукнул. Он сидел перед нами мятый, пыльный, провожал изумленным взглядом пролетающих мимо мух, нюхал ветер и в ответ на далекие гудки шевелил ушами. Растроганная бабушка подошла к нему, согнулась, уперев руки в коленки, и сочувственно, нараспев, спросила:
– Милый, чей же ты такой грязный и худой? Она погладила облезлую маленькую голову так,
как гладят обычно детей. Ребенок бы постарался увернуться от ласки незнакомого человека, а рыжий в ответ вытянулся всем тельцем, посильнее прижался головой к бабушкиной теплой ладони, нежно и мечтательно зажмурился, замер и замурчал. Он кротко и доверчиво смотрел на бабушку, и казалось, его остренькая, худая мордашка была усыпана веснушками. Бабушка, пытливо заглянув в его желтые глаза, еще раз тихонько спросила:
– Чей ты такой?
Не получив ответа, она вдруг легонько зачерпнула котенка под живот, оторвала его, невесомого, от асфальта, прижала к груди и решительно заявила:
– Кузькой тебя назову! Будешь нашим Кузькой!
Мы стояли в сторонке и изумленно наблюдали за происходящим, зная, что бабушка кошек недолюбливает и всегда отгоняет от дома, чтобы они не лазали по столам и не таскали с кухни еду. Встреться нам на пути сотня холеных, породистых и красивых котят, доставленных прямо с выставки, она бы не обратила на них внимания и равнодушно прошла мимо, подгоняя нас к остановке. Но рыжий с первого взгляда поразил ее грязным неухоженным видом, мятой и облезлой шерсткой, худенькой заостренной мордочкой беспризорника. Чтобы растопить бабушкино гранитное, закаленное работой в госпитале, детдоме и больницах сердце, видимо, нужно было быть именно таким: кротким, невесомым, с царапиной на носу и на ухе, с серым от пыли поникшим хвостом. А еще с огромными печальными глазами, устало и разочарованно оглядывающими окружающее. Миллионы котов спокойненько проследовали бы мимо по своим делам, никак не отразившись в бесстрастном сердце бабушки, они, возможно, вообще остались бы незамеченными. Но рыжий, выбравшись из зарослей крапивы, разжалобил и завоевал ее с первого взгляда.
Он как влитой поместился в ее руке, словно был создан для того, чтобы она разгуливала, прижимая его к груди.
– Будешь жить со мной. Вымою тебя. Расчешу. Ты, наверное, сегодня еще ничего не ел? – ласково, но властно бормотала бабушка, совершенно забыв про нас. По ее лицу чувствовалось, что решение уже принято окончательно и бесповоротно. Котенок не возражал, не сопротивлялся, а отдался на произвол судьбы. Он как-то сразу почувствовал, что, если эта волевая, упрямая старушка что-нибудь задумала, спорить с ней бесполезно, она все равно сумеет убедить любого в своей правоте. Легче подчиниться, чем сопротивляться и возражать. Котенок понял это без слов, согласился, покорно обмяк в сильной и теплой руке, не пытаясь вырваться и убежать. Он просто висел, как ручка невидимого мехового ридикюля или потертого военного чемодана. Молчал, тихонько посапывал и смирно ожидал, что с ним произойдет дальше. И, надо сказать, его молчаливое согласие и послушание очень пришлись бабушке по душе.
Мы уже подходили к шоссе, а она все еще с жалостью осматривала своего котенка, нашептывая:
– Подожди, сейчас ребят проводим и пойдем домой обедать.
Он слушал и кротко разглядывал свою бабушку большущими желтыми глазами. Безупречной кошачьей интуицией во время этого молчаливого знакомства он разузнал о ней многое: что на бабушку можно положиться, что она любит кормить и выхаживать, что она будет заботиться, нудить, воспитывать, а в случае беды взвалит всех на плечи и потащит на себе. Решительный вид бабушки свидетельствовал о том, что с каждым шагом прогулки с прижатым к груди рыжим трофеем она все больше укрепляется в намерении ни за что не выпускать его, донести домой и оставить жить с нами. Искоса наблюдая за тем, как она поглаживает котенка и тихонько шепчет: «Кузенька! Беспризорник!», мы осторожно переглядывались и многозначительно подмигивали друг другу.
Возле остановки бабушка забыла про нас и поплыла от одной группки людей к другой. Она здоровалась, показывала котенка, напоминала, что сегодня День медика. Ее целовали в щеку, обнимали, хлопали по плечу, от чего бабушка оживилась и помолодела лет на пятнадцать.
Чуть в стороне от ожидающих автобус стояли два косматых хмурых мужика в старых потрепанных пиджаках, долговязый юноша в косухе, который все время приглаживал и собирал в хвост длинные русые волосы. И яркая разбитная бабенка, в чем-то цветастом, с оборками, которая все время хохотала, запрокидывая голову с белыми кудряшками химической завивки. На ее красиво старящемся, чуть загорелом лице играла кривоватая презрительная усмешка. И два косматых мужичка рядом с ней казались присмиревшими, как щенки. Они курили, поглядывали на дорогу и почтительно слушали, что она говорит. Бабушка указала на нее глазами и прошипела:
– А это Галина, жена Сереги-вора, с сыном и дружками.
Подошел автобус. Подпихиваемые взволнованными, нетерпеливыми дачниками, мы кое-как забрались внутрь и вскоре уже выглядывали в запыленное заднее окошко, а бабушка, прижимая котенка к груди, что-то шептала ему и, уменьшаясь, махала нам вслед от сине-розовой остановки.
Потом она еще немного поговорила со знакомой старушкой о том, что с такой жарой урожая не видать, похвасталась котенком, найденным на дороге и, не спеша, отправилась домой. В белой панамке, смешно надвинутой на лоб, она медленно брела по жаре, поглядывая по сторонам, подмечая все вокруг, как частный детектив или разведчик-любитель. Попутно, шевеля губами, она планировала, как нагреет воды и первым делом отмоет котенка от пыли. Она так и говорила ему:
– Кузенька! Глупышка! Крапивник! Слышишь? Сейчас придем домой, вымою тебя. А ты терпи, надо вымыться. Схожу к соседке, одолжу козьего молочка, чтобы ты поправился, а то вон ребрышки торчат.
Увлекшись котенком и наблюдениями за всем происходящим вокруг, бабушка не заметила, как кто-то нагнал ее и тихо поздоровался. Глуховатая, она сначала испугалась, вздрогнула, стала оглядываться, как потревоженная птица. Потом, наконец, по правую руку от себя обнаружила идущую рядом Галину, жену вора. На приветствие бабушка мягко улыбнулась:
– А, добрый день, Галочка! Как, проводила своих? – это было сказано ласково и участливо, как будто рядом шествует не разбитная бабенка Галина в ярких клипсах и пестрых оборках, а пугливая шестилетняя девочка-сирота. И Галина, окутанная теплом бабушкиных слов, как-то сразу оттаяла, утратила кривую презрительную усмешку, кивнула, а потом, пригладив химическую завивку, тряхнула волосами и задорно спросила:
– Я вот только одного не могу понять, куда вы моего Кузьку несете?
Бабушка остановилась, растерянно и виновато посмотрела на высокую, статную Галину из-под белой вязаной панамки. Потом посмотрела на котенка, который все так же покорно ждал, что будет дальше, чувствуя тепло прижимающей его руки.
– Кузька, кот мой. Мне его подруга подарила. Сказала, беспородный, зато рыжий, к деньгам значит, – смешливо объясняла Галина.
Поначалу бабушка растерялась, отчаялась, от волнения, как обычно, у нее начали трястись руки. Но потом она поправила наехавшую на глаза панамку, откашлялась и мягко, хитровато, как сказочница, произнесла:
– Галь! А Галь! Ты знаешь, ведь сегодня большой годовой праздник, День медика! А я сорок лет отдала медицине. В госпитале военном работала. Потом, после войны тут, за речкой, в детдоме. А потом в разных больницах... Галь! Сколько раз я вас всех откачивала, – нараспев, как былину, декламировала бабушка.
– Галь! Когда бы кто за мной ни послал, я хоть раз отказалась? И Серегу твоего сколько раз выхаживала! Галь! В честь праздника подари ты мне котеночка, так он мне сразу понравился. А? – бабушка улыбалась своей обезоруживающей улыбкой, поблескивая двумя золотыми зубами и с надеждой глядя на Галину. В панамке, в шелковой блузке в крошечный белый горошек, упрямо прижимающая котенка к груди, низенькая, кругленькая, своенравная, бабушка напоминала маленькую девочку, и никто на целом свете не смог бы отказать ей.
А Галина, жена Сереги-вора, некоторое время стояла, укоризненно всхлипывая:
– Рыжий ведь, к деньгам, все же...
Потом разбитная бабенка Галина тряхнула головой, будто собираясь пуститься в пляс, широко махнула рукой. Выхватив котенка из рук изумленной бабушки, торжественно произнесла:
– Ну раз так, поздравляю с Днем медика! Будь здорова! Живи долго! Вот тебе мой подарок! Его Кузькой зовут. Мне его все равно кормить нечем. Хлеб даю, а он не ест. Макароны – тоже, больше у меня ничего нет. А с деньгами мне по-любому не везет.
И вручила покорного, совершенно не сопротивляющегося котенка обрадованной бабушке. Рыжий на всякий случай растопырил лапы, боясь, что в конце этих приключений его уронят. Но его не уронили. Бабушка, поцеловав Галину в смуглую щечку рядом с алой клипсой-малинкой, для порядка всхлипнула еще пару раз и напомнила, что через три дня 22 июня, а ей тогда было всего-то шестнадцать лет. Прижала котенка к груди. И торопливо понесла свой подарок домой.
По пути она рассказывала ему, что дом старый, там очень много мышей, их надо всех переловить, и желательно, чтобы он этим занялся. Она заявила, что он будет спать у нее в ногах, грея больные суставы. Пообещала, что она сейчас подберет ему миску для каши и блюдечко для воды.
– Главное, по столам не ходи и не воруй, – поучала она, вступая в права хозяйки.
А котенок слушал и довольно мурчал, доверчиво прижимаясь к праздничной блузке в маленький белый горошек.
Мама подходит к телефону.
– Але! – говорит мама быстро, потому что ее отвлекают от изготовления вкуснейшей запеканки.
В трубке молчание. Мама добрая, поэтому спрашивает еще раз:
– Але же.
– А... а Симу можно? – говорит маме робкий тоненький голосок издалека.
– А кто ее спрашивает? – от неожиданности отвечает мама.
После длительной паузы голосок мямлит:
– Это Кася...
– Секундочку... – продолжая изумляться, мама кричит из коридора в комнату:
– Сиии-мааа, тебя к телефону! – и недоверчиво поглядев на телефонную трубку, кладет ее на пол.
Мама уходит.
К телефону подходит Сима.
– Але.
– А это Сима?
– Да.
– А что ты делаешь?
– Я ем, – зачем-то врет Сима.
– А я сплю.
В разговоре возникает очень долгая пауза: как будто Сима и Кася решили доказать друг другу, что одна ест, а другая – спит.
– А ты где? – начинает Кася.
– А на подоконнике. А ты?
– А я на шкафу там.
– Там что?
– Ну пыль.
– Тебя набьют! – ужасается Сима судьбе подруги.
– Нет. – Кася кратка.
– А как?
– Тут дома – никто.
– Ааа! – понимает Сима и хвастливо продолжает: – А у меня мама и Бася, и еще там.
– Пока, – говорит вдруг Кася.
– Да, все, – прощается Сима.
Сима и Кася сидят запертые, потому что мамы уехали на дачу.
Касина мама тогда сказала:
– Света! Ну что они будут у меня сидеть? У меня ремонт. Пусть у тебя!
– Как что – пусть у меня! Ну пусть. А что им есть?
– Оставим им корм и картошку. В конце концов. После этого Касина мама поймала Касю под диваном и положила в переносной дом. Так девочки оказались взаперти у Симы.
Когда прошло много часов и переделано много важных дел, Сима вдруг задорно подталкивает Касю протертым локтиком в бочок:
– А давай звонить!
– Ага, давай. А чтоб кто?
– Ну чтоб Фопс!
– Ххы! – заливается Кася. – Фопс! А он кто?
– Ну кот там! – волнуясь, рассказывает Сима. – А он по перегороду? – Кася напрягается, предполагая, что предстоит междугородный звонок.
– Нет, тут. Ну, давай! – подначивает Сима.
Кася когтиком кружит диск. После нескольких гудков и щелчка слышится молчание.
– Але... – робко тянет Кася. На несколько минут воцаряется тишина, прерываемая только сопением трех носов.
– Там никто? – сиплым шепотом из параллельной трубки спрашивает нетерпеливая Сима.
– Але-мале! – вдруг несмело отзываются с той стороны.
– Ой! – хором кричат кошки.
– Ну, вам что? – говорит Фобос усталым голосом.
– А ты Фопс? – принимается кокетничать Сима.
– Сама ты Фопс, – обижается Фобос. – Я ффф! ффф!
Сима и Кася испуганно отскакивают, потом возвращаются:
– Плохой! – заявляет Фобосу Кася.
– Чевой-то... – без интереса спрашивает Фобос и поясняет: – У меня дикция.
Сима и Кася меленько хихикают.
– А, ну пока! – говорит Кася.
– Мы потом! – добавляет Сима.
Распрощавшись с котом, маленькие кошки валяются на паркете возле телефона.
– А интересный, да? – мечтательно говорит Сима.
Ночью Кася почувствовала, что телефон собирается звонить и подошла к нему поближе. Услыхав, как внутри коробки кто-то словно бы вдохнул воздуху, чтоб закричать, быстро сбила трубку с рычага и приложила к ней ушко. Так сидела, пока оттуда не сказали:
– Але, Кася?
– Ага, а ты что? – спросила Кася, узнав Симу.
– Ну нет. Вот ты кружишься?
– Не-а, – озадачилась Кася, – мне дали витамин.
– Я важное звоню! – горячо зашептала Сима. – Не кружись!
– А скажи! – принялась нервничать и вертеться Кася. Неспроста ведь одна маленькая кошка звонит другой посреди ночи.
– Аама на кухне – куррила, – заявила Сима и для пущей ясности зачихала: – Пфи! пфи!
– Нууу! – разочарованно протянула Кася, не видя в этом никакого горя.
– А я там шла!
Тут Кася поняла и закричала в телефон:
– Надо было мчать же!
– Я снулая была, а она сидит и дверь заворотила. Я там потом стояла. Говорила: «Ма-ма». А мама сказала: «Астань!» – посыпала Сима многочисленными подробностями.
– Накричала тебе? – огорчилась Кася.
– Нет. Пустила, а я села на ковре там и блев-лю, – Симин голосок задрожал от нахлынувших горестных воспоминаний. – А она меня набила!
Кася нявкнула в ответ. Чем утешишь, чем спасешь подругу, у которой такая непонятливая мама... Ведь не приедешь сама и не унесешь в перевозном доме к себе под обеденный стол.
– Спи сном, – только и смогла посоветовать она.
Однажды поутру, когда мама и папа ушли по лестнице, где накурено, холодно и блохи, в Каси-ной квартире раздался тревожный звонок.
– Але! Але же! – важно поинтересовалась Кася, потому что была оставлена за старшего.
– Кася, послушай-ка! – опустив приветствие, загомонила Сима.
Кася насупилась и стала слушать. В телефоне ничего интересного не произошло, только Симка сопела. «Вот дура!» – в сердцах подумала Кася и сказала:
– Или уже давай, или я улезла.
Сима в ответ чертыхнулась подружкиному нахальству и задавачеству, но стерпела, потому что у уважающей себя маленькой кошки друзей раз, два и обчелся.
– Тут в доме – рождение! – заявила она.
– Ух! – задохнулась Кася. – А кто котенок?
– Ну у мамы тут!
– А он небольшой?
– Вообще он давно, но сегодня, – веско пояснила Сима и, вздохнув, продолжила: – Все ему дают овощи и игрушки. Я тоже хочу ему принести, но у мене бант.
– Понесешь бант? – живо заинтересовалась Кася.
– Ага, я его стала нести, а он вместе с дверью!
– Нууу!
Кошки пригорюнились.
Вдруг Касю осенило.
– Послушай, Сима, а дай еду!
– Он другую ест! – стала отнекиваться Сима.
– Возьми у мами, ну на столе там! – воодушевленно планировала Кася, так и представляя себе весь риск мероприятия. И веско припечатала поговоркой:
– Кто не лезет на стол, тому не дали молоко!
– Нет. Пока! – попрощалась Сима.
У Каси в телефоне загудело. Она пожала плечами, досадливо понюхала трубку да и бросила ее на полу.
А Симе повезло! Вечером, когда все – мама, папа, старший котенок и гости сидели за столом, она обиженно уснула на газете. Но рано поутру, когда едва посветлела и засинела ночь, она вышла на кухню попить воды из вазы с гвоздиками и увидала, как из-за холодильника вышла плинтусная мышка-карлик. Симино тельце мелькнуло молнией. Через несколько минут она осторожно принесла и уложила красивым крендельком на подушке возле спящего котенка-именинника свой удивительный, парализованный ужасом подарок. Симе было чем гордиться: никто из гостей не мог бы и догадаться подарить человеческому братцу живую съедобную игрушку!
– Сима, Сима! – захлебывался телефон. Сима обняла трубку и закружилась с ней по паркету.
– Кася! – воскликнула она и минуту не могла вымолвить ни слова, только перекатывала внутри гулкое урчание. А привыкнув к радости, спросила: – А ты где?
Ведь давно было известно, что Касина мама уезжает в летающем доме далеко и берет Касю с собой. Сима сама лично подслушала один разговор.
– Света! – чаячьи вскрикивала Касина мама. – Куда мне ее? Ну не с собой же тащить в самом деле!
– Я бы взяла, ты же понимаешь. Но мне нужно на Обь, а мелким кошек поручить невозможно, – почему-то извинялась Симина мама и продолжала: – Нет. Сима не пропадет, а за твою мне страшно.
– Вот черт! – напоследок каркнула Касина мама и совсем другим голосом, детским и грустным каким-то, сказала: – Пойду сегодня справлю Каське паспорт с прививками. Чует мое сердце – обоссытся опять, если станут рядом шуршать целлофаном. – И добавила: – Стресс...
– Я тут под кроватью! А мама балкон закрыла и нету, а тумбычку наоборот открыла, я в ней огород горожу! – весело кричала Кася. – И еще мы ходили на улицу, и мама утонула и ее трясло, а я рыла песок пока. Ой, а погоди!
В трубке послышалось мягкое шуршание, затем глухо и низко цынкнули пружины матраца и почти сразу что-то стеклянно загремело и покатилось.
– Мушонка словила, – сообщила Кася. – Я тебе такого тоже дам, только другого.
– А страшно? – отважилась наконец спросить Сима.
– А я не боялась, – вдруг посерьезнела Кася. – Тут все как ты, но худеньки и хвост плохой. И глупые: мама смеялась, давала колбаску, а они ей руку трогали и колбаску не брали. Дуры совсем. Я из автобуса видела. Автобус – это перевозной дом людей.
– Я была, меня в нем к старшей маме возили, – отмахнулась Сима, – лучше про еще скажи!
– А мама один раз пришла, и я ее нюхала. И хотела умчать, чтоб никогда! – страшным шепотом вдруг сообщила Кася.
Сима насторожилась и муркнула в трубку вопросительный знак.
– Мама сказала: я вижу колобашки из кошек. Маленькие кошки завязаны в колобашки. Взяла меня и держала сильно, пока не стала спать.
Сима ахнула и даже чуть было не лишилась чувств.
Через две недели Касина мама приехала в гости. Весь вечер между рассказами о море она то и дело обиженно возвращалась к одному и тому же эпизоду: перед самым отъездом на рецепции с нее потребовали огромную сумму за какой-то несуществующий телефонный разговор, который, коря себя за бесхарактерность, она все же оплатила. Перед самым уходом она спохватилась, порылась в кармане пальто и передала Симе от Каси невесть какой неизвестностью пахнущего премалюсень-кого скарабея.
Едва дождавшись маминого ухода, Кася принялась расхаживать по углам и вопросительно мяукать. Было тревожно и муторно. Сначала Кася списала свое беспокойство на вновь начавшийся сезон кружения, однако проверила себя, почесав попу о дверной косяк. Не почувствовав при этом свойственной кружению дрожи и сумасшествия, она еще более озадачилась. Через полчаса душевных терзаний, когда вместо отчетливого «мяу!» стало выходить лишь задушенное ватной тоской «му...», когда без аппетита было съедено полмисочки мясных квадратиков, Кася вдруг увидела телефон и очень ему удивилась.
Будто не зная, что делает, Кася сняла трубку и, положив ее на паркет, несколько минут задумчиво слушала длинный гудок, потом перешедший в тревожные короткие. Подвигала трубку белой ручкой, подумала было положить ее на место, да вдруг выпростала когтик и стала цеплять им цифры в дырявом плексигласе. Цифры отвечали сухим приятным треском.
– Сима, – принялась шутить Светлана, – иди к телефону, мне в такое время не звонят! – И захохотала из кухни под шум воды.
Сима словно ждала – бросилась весело в коридор и даже на бегу прошлась колесом.
– Але! але! – возбужденно прокричала она в телефон.
– Але... – сказали ей в ответ бесцветным и чужим голосом.
– Ну это кто? – требовательно и разочарованно стала дознаваться Сима и собралась уж уходить, как с ужасом узнала голос.
– Кася, что же! Зачем так? А я тебе сумочку везу...
– Какую ище сумочку? – вяло нявкнула Кася. – Я не знаю что. Я будто низачем.
– Сумочку, – неуверенно забормотала Сима. – Собрала, тебе дам. Там и две горошки, чтоб ты катала, и ниточка с кружком, и квадратики, где овощи, зеленый и другой... Как ты любишь же.
Сима чуть не плакала.
– Там из бумажки наряд... – бессильно хнык-нула она. – Воротничок. Я сама сделала.
– Да что же это! – закричала вдруг гневно Кася. – Ну тебя, Симка. Совершенное глупнО! – и даже прихлопнула ручкой.
Сима сморщила лоб и распялила носопипку.
– Ыыыыы... я дарить хотела, чтоб поздравление тебе! чтоб два года! а ты... ПЛОХАЯ!
Касю выгнуло, словно окатили кипятком. Один раз – когда она поняла, что Сима сказала ей, и сразу же – второй, когда она поняла, что сама наговорила Симе. Кася обмякла, неловко встала и покачнулась, припав на левую сторону, будто очень старая кошка.
– Симка! Симка! – тоскливо просила она в трубку.
Маленькие кошки больше ни слова не сказали, но тихонько плакали вдвоем, пока совсем не помирились.
Касина мама вернулась поздно и, схватив на руки вышедшую встречать Касю, прижала ее к себе и закружила.
Смеясь, мама говорила:
– А вот всем детям дули, а Касику нашему – калачи, чтоб он спал и днем, и в ночи!
Помимо нового блюда на ужин, цветка в широкой вазе, чтоб можно было красиво пить воду, и разрешения целую неделю сидеть на кухонном столе, Кася получила также крошечный холщовый мешочек, в каком нумизматы хранят монеты. Глядя на мешочек этот, Кася смутилась и дала себе одну клятву, смысл которой навсегда останется нам неизвестен, однако знаком всякой маленькой кошке, у которой хоть раз была деньрожденчес-кая депрессия.
– Вот уж номер так номер, – ругалась Мира, отнимая у кошки хомяка.
Кошка с дурацким именем Рома то приседала, то вдруг подавалась вперед, метя сложенным в крючок указательным когтем хомяку в голову и неизменно попадая по руке расторопной хозяйки.
«Тьфу, пропасть! – думал хомяк, перекатывая за щекой еще горячий хабарик. – Покурить спокойно не дадут!».
Сунув хомяка в трехлитровую банку, Мира водрузила ее на середину кухонного стола. Растопырив локти и подперев кулаками щеки, она несколько минут хмуро наблюдала за хомячьими эволюциями. Хомяк тем временем угрюмо перекладывал с места на место газетные клочья, то и дело прикидываясь, будто на очередном обрывке ему попалась занимательная статья, и косился на Миру.
– Сволочи проклятые, – бубнил он под нос, волоча подальше от горстки сегодняшних какашек яблочный огрызок и заворачивая его в капустный лист.
Мира не выдержала.
– Сам дурак! – заявила она хомяку. И продолжила, прищурившись: – Это надо же! Вылезти из банки посреди буквально планеты всей. Ладно бы потихоньку. Куда там. Рухнуть с подоконника вместе с коробкой ароматических палочек, разбудить Рому, задать стрекача, потом спрятаться за помойным ведром...
Хомяк скептически приподнял белесую ангорскую бровь и эстетически выгодно застыл в профиль, слегка запрокинув голову и романтично опершись ладонью о стекло.
– ...И что же? Затаись же, заглохни! За тобою кошка целая гонится, а не хрен собачий! И что он делает, люди добрые... Забегает за угол и немедленно закуривает! Ведро пластиковое прожег. Спрятался, называется.
Отвернувшись спиной, хомяк с деланным спокойствием перебирал личные вещи и ценные бумаги. Вся его спина сообщала миру о том, насколько мир этот к нему несправедлив и как ему за это отольются однажды мышкины слезки.
– Это было нечестно, – произнес он довольно резким тоном. – Я имею полное право на перекур.
– Ты понимаешь, чем тебе грозит твое курево? У тебя полная банка бумажек. У тебя небось и какашки-то горючие, ты ж эту бумагу жуешь все время! От тебя и костей не останется.
– А я буду у поилки курить! – не унимался хомяк и нагло сплевывал себе под ноги, цыкая зубом.
– Здрасте, приехали... – удивилась Мира. – Да у тебя в банке отродясь поилок никаких не было, откуда эти буржуазные бредни? Поилка. Надо же!
– Все верно, – подтвердил хомяк, на всякий случай внимательно оглядевшись, – вот именно! Вы уморить меня хотите. У меня обезвоживание, и на ваших аграрных подачках я долго не протяну.
– Ах, не протянешь! – совсем уж рассердилась Мира. – Вот сейчас выверну тебе твои мешки из-за щек и посмотрим, чем ты там пробавляешься!
– Да идите вы все к кошкиной матери! – принялся откровенно хамить хомяк. – Что я вам тут, клоуном нанялся? Устроили шоу за стеклом. Уйду в дуршлаг жить – пожалеете!
И принялся зачесывать челку из-за ушей на лоб.
– Можно и в дуршлаг, – смягчилась Мира, – только я тебе там картонку постелю. А то проваливаться будешь. Хвостик-рисинка.
«И мыть тебя, дурака, удобно будет», – подумала тут же про себя. Подхватила банку и отнесла обратно на подоконник.
Дождавшись, когда останется в кухне один, хомяк запустил холеную розовую ручку под газетный ковер и извлек крошечный кремень. Сказал: «Курну, и на боковую», и удовлетворенно выкатил раскисший хабарик из-за щеки.
У хомяка в голове мгновенно помутилось и закипело. На секунду он потерял сознание, но, очнувшись, решил не вставать, а еще минутку полежать посреди кухонного стола брюшком вверх, распластав руки во все четыре стороны света. Хомяк чувствовал, как сквозь него проходят и скрещиваются параллель с меридианом, и осознавал, что именно он стал причиной их пересечения. Однако держать свою значимость внутри себя было не в его характере, и он, повернувшись на бочок и подперев ручкой голову, принялся оглядываться в поисках предмета, к которому не стыдно было бы приложить сверхъестественную длань. Заприметив в зыби окружающего сахарницу, похожую на китайский фонарик, хомяк встал и по синусоиде отправился к ней.
– Э-ге-гей, марамоец, погоня-ай! – распевал хомяк, веселя и подначивая себя.
Путь к сахарнице был долог. Иногда синусоида заносила хомяка на самый край стола, и снизу на него взглядывала мимикрирующая под песочного цвета кафель бездна. Тогда он с бесшабашной смелостью усаживался на краю пропасти и, по-американски положив ногу на ногу, то и дело заваливаясь вбок, принимался швырять вниз хлебные крошки.
– Это победа духа над материей! – пояснял хомяк свои экзерсисы насупившейся бездне. – Слыхала, дура?
В очередной попытке добрести до заветного красного фонарика, наполненного магическими кристаллами, хомяк задумался – кто дура? Взбудораженное болотце подсознания услужливо выдало хомяку слайды из детства. Вот его папаша качается на миниатюрных каруселях с куском моркови в руках. Слышен его залихватский смех и сразу затем – глухой звук падения тельца в опилки. Докатался. Вот мама прячет едва родившегося хомя-чонка в темном углу и присыпает ветошью. «Отец-то не ровен час закусить вздумает...» – приговаривает она. Вот жирные руки с ногтями-тарелками тянутся к хомячонку, закрывшему глаза в попытке усомниться в реальности происходящего, и гадкий голос приговаривает: «Вот этот, этот хоро-шенькый». А вот Мира. Смотрит, как всегда, через стекло, поэтому выглядит как белая тупая рыба... Хомяк стряхнул с себя пустопорожнюю фрейдов-щину, но так активно и с такой амплитудой, что немедленно шлепнулся.
Падение отрезвило его. Он понял, что за время блужданий не приблизился к сахарнице и на сантиметр. В коридоре слышались шаги и ненасытное мявканье. Хомяк по хозяйственному наитию сунул под мышку валяющийся рядом ватный клок и приготовился к телепортации в банку.
– Вот и малюточка! – засюсюкала Мира, поднимая хомяка в холодных ладошах. Хомяк привычно ощутил, как исчезает из-под ног надежная опора, и вдруг уткнулся носом в Мирин нос. В хомяке взыграл волокита. Не долго думая, он задорно укусил этот нос, но когда собрался было уж подбочениться и игриво зашевелить бровями, чтоб Мира окончательно признала в нем дамского угодника, вдруг понял, что оглушен Мириным визгом и уже летит куда-то в тартарары.
Утром хомяк в очередной раз пожалел, что ему в банке не полагается поилка. Яблочные огрызки ничегошеньки от жажды не спасали, спать было невозможно, кричать – нет сил. За стеклом возникла Мира с поцарапанным носом.
– Сволочь! – незаслуженно оскорбила она хомяка. – Сволочь! Мне теперь уколы будут делать. Сорок уколов в живот от бешенства, мерзавец. Шлемазл. Ты лишил меня лица!
Желание попросить у Миры воды умерло под пыльным матрацем байроновской гордыни. Хомяк сгорбил спинку и отвернулся, бросив через плечо:
– И правильно. Все равно твоей рожей можно было только соду гасить. – Затем уселся, приняв от этого грушевидную форму, посреди банки и уставился вверх. Вверху, искаженные баночным и оконным стеклами, молчаливо летали в белой вате неба черные кляксы птиц.
Мира сунула руку в банку и стала осторожно подбирать вокруг медитирующего хомяка испортившуюся еду. Среди еды попался клочок ваты, иметь которую в банке хомяку строго запрещалось. Мира узнала его, этот клочок: пропитанный спиртом, он служил ей для протирки объектива антикварного «Зенита», а после был в спешке брошен на столе. Мира поняла и сдержанно хихикнула. Затем помрачнела, представив, что было бы, если бы хомяку по пьяни вздумалось покурить, и он стал бы чиркать кремнем.
Хомяк еще около получаса предъявлял силу характера и не притрагивался к воде и крошке аспирина.
– Здрасте! – звонко произнес детский голосок.
– Ну? – снисходительно хмыкнула Сима. Ребенок явно не туда попал.
– А вы кто? – спросил младенец.
– Кое-кто. Кто надо! – отрезала Сима.
– А я всиравно все про вас знаю! – заявил ребенок с характерной детской бесцеремонностью. – Меня мама в коробке везла, а я учуяла!
– Кш! – прикрикнула на ребенка Сима. – Какое мне ума дело, что за мама тебя везла? Аферист.
– Нет, – упрямо гнула свое собеседница. – Не аферист. То ваша коробка была!
– Ффф, – неприятно удивилась Сима. Хвост ее сам собой заходил из стороны в сторону.
– И там еще было написано. Я разузнала и звоню.
«Сумасшедшее какое-то», – подумала Сима. Действительно, что за странный звонок! В последнее время жить было довольно тоскливо. Кася, и так объявлявшаяся редко, перестала звонить вообще, а набрать номер сама Сима не могла: мама Светлана поменяла аппарат на кнопочный. Когти тускло клацали по неподвижному пластику и соскальзывали. Во всем чувствовалась усталость, даже в этих неподатливых кнопках. Но все же, что это за котенок?
– Как тебя? – спросила Сима.
– Соничка! – пискнула девочка на той стороне. – Я тут недавно живу. А раньше – тетя Кася.
Сима беззвучно ахнула, по тусклой шерсти прошла короткая волна дрожи.
– Поговорю дай! Где? – испуганно потребовала она.
– Никак. Тетекаси нету, мама сказала – су-льт... – сказала Сонечка грустно, хотя и сама не знала, что за сульт и чего тут грустить. – Я же вам про коробку, но там непонятно. Там и про тетю Касю, и про вас.
Сима часто задышала в трубку и попросила:
– Ты сюда звони, Сонечка. Понятно?
– Понятно! – радостно воскликнула Сонечка и нажала отбой. Всю ночь Сима проплакала, и никто не мог ее успокоить – ни мама с таблетками от весеннего кружения, ни старший мамин котенок с руганью и тумаками.
В квартире у нас проживают исключительно тормоза. Елку мы выносим в мае, купальный сезон открываем ровно в тот день, когда пророк Илья портит воду, а дачно-шашлычный – в середине лета, когда другие уже выписываются из больницы после заворота кишок. Зато у нас больше поводов для внезапных праздников. Сегодня, чуть только после двух безоблачных недель заморосил дождь, нам взбрендило ехать на природу. За сборами мы совершенно забыли про Сонечку, поэтому сконфуженно застыли, обнаружив, что она сидит пеньком у входной двери и грустно на нас смотрит.
– Давайте возьмем ее с собой, – предложил Димончик.
– Да нет, – испугалась я и проявила неуместную заботу, – там же клещи, пауки, деревья!
– Бед-дная Сонечка! – по своему обыкновению принялся драматизировать Вовва.
Чтобы Сонечка не выскочила из квартиры вслед за нами, Вовва задумал ее отвлечь. Подняв серый укоризненный пенек с пола, он посадил его на комод и наставительно велел:
– З-значит так: мы идем за машиной, скоро вернемся за тобой, а ты пока б-беги, собирай сумочку!
Чуть только за нами закрылась дверь, Сонечка спрыгнула на пол и в восторге, сломя голову и задрав хвостишко, помчалась в кабинет. Порывшись немножко в коробке за диваном, она нашла свой маленький круглый саквояжик – песочного цвета, на ремешке, с кармашками на молниях сбоку – и вынесла его на середину гостиной.
– Мии-ми-мии! – деловито и весело напевала Сонечка на разные лады. В сумочку уместились черный нейлоновый поясок с тремя узелками и розовый бисерный шарик. Меховой утенок категорически не влезал, поэтому Сонечка решительно взяла его зубами за толстую попу и упрятала в спальне.
По прошествии часа Сонечка сказала:
– И хорошо, чтоб место. Положу гостинцы!
По прошествии трех часов Сонечка озадаченно поела, а остатки очень аккуратно разложила по карманам сумочки.
По прошествии пяти часов Сонечка отчаялась и позвонила Симе.
– Вдруг они умрили! Ехали чтоб я и умрили в аварии! – всхлипывала она. – И теперь никогда!!!
Мудрая Сима благоразумно промолчала в ответ.
Когда прошло семь часов, Сонечка проснулась на холодном полу в темном коридоре. Ей приснился страшный сон про маму и ножницы. Сумочка сиротливо валялась рядом. Сонечка заплакала, отворила на сумочке кармашек и стала давиться жестким квадратиком корма. Надежды не было.
А еще через три часа мы вернулись, в темноте коридора чуть не наступили на Сонечку, пнули заботливо собранную сумочку, включили свет, увидали, нас накрыло, мы разрыдались как два сентиментальных крокодила, очнулись, подарили Сонечке ведро ромашек и поклялись никогда не оставлять одну. И Сонечка нас простила, хоть мы и предъявили ей себя последним вероломным дерьмом.
– Мама, я пойду Тетисиме позвоню! – сказала Сонечка и, важно переваливаясь на коренастых ножках, отправилась на кухню. «Чем бы дитя не тешилось», – подумала я, ломая топором полку в кладовке (очень хотелось втиснуть туда вешалку на колесиках).
– Ой, шкажите, а Щиму можно? – пробормотала, застеснявшись, Сонечка.
– Ничего не понимаю, что вы говорите, – ответила Светлана, – даю Симу. Сима, иди послушай тут! – и унеслась, размахивая мокрой мужской майкой.
– Ну але там! – весело крикнула Сима.
– Тетесима, а у меня уборка, а мама мешает! – пожаловалась Сонечка, ковыряя когтиком отличные виниловые обои.
– А чиво? – заинтересовалась Сима и отмахнулась от подлезшего с глупостями Себастьяна.
– Ну тут крошево. Я делала занерское решение с табуретом, стала потом мести, а мама стучит в углу – аж ужас.
– Стой посекундочку! – попросила Сима и, придав голосу светскость и вальяжность, обратилась к прилегшему рядом рыжему белопузому Себастьяну:
– Басьен, что девочка метелит? Бася неизящно захихикал.
– Деревяшку скребла небось там. Зайнер, гы-гыгыр.
Сима повернула лицо в трубку и шепотом повелела:
– Смотри там, ну чтоб не набили.
– Ой да, – вздохнула Сонечка, – такие гов-ны... Ага, ну пока!
Сима отпихнула трубку под шкап и обернулась к Басе, чтоб позвать на тахту, но Бася заявил, что у него болит голова, и, мрачно оглядываясь, нарочито неловко полез на подоконник, где принялся жевать каланхоэ. «Это не вовремя – вечно мне горе!» – снисходительно подумала Сима и потрусила на кухню.
Сонечка решила: новостей так много, что пора звонить Симе. Сиганув с табуретки на стол, она свернула на пол маленького новогоднего петуха и немало подивилась, с чего бы это ему вдруг упасть. И набрала номер.
– Але, Тетесима! – закричала Сонечка в трубку. – Тетесима, тут, знаешь ли, творится!
– Хм-хм, девочка Со! – ответил с той стороны мелодичный тенор. – Про что такая спешка? Серафима головомоет в тазу. Себасьен на проводе!
– Ой, – ответила Сонечка и растеряла мысли. Но через минутку собралась и, будучи хорошо воспитанным котенком, спросила:
– А как ваше там, дядя Бася, здоровье?
– Пфуй! – оскорбился кот. – Я закрыл вопрос колонхоэ, эпохондрия – не мне!
Сонечка никогда не пробовала чудодейственное растение каланхоэ и впервые слышала про ипохондрию. Дядя Бася беспардонно давил интеллектом. И Сонечка смущенно замолкла и засопела.
– А что ты, жениться будешь? – поинтересовался Себастьян.
Как и любой кастрат, он испытывал очень живой интерес к чужой личной жизни.
– Ну, мама сказала может да, но мне пока не интересно кружиться, – вежливо ответила Сонечка. На той стороне послышалось шипение и глухой шлепок, и дядя Бася куда-то провалился.
– Ах, девчонка! – радостно мурлыкнула Сима. – Ну что же!
– Тетесимачка, а вы там что, мылись?
– Ну, ага, – отвечала Сима, зачесывая непослушный хохолок на макушке.
– Ой, ну совсем. А я не люблю, мне щиплет. А вчера уж и вообще, словили и душили!
– Что? Набили? – не поняла Сима и испугалась.
– Не. Таблетку давали, но ничего, я им как плюну! – хвастливо выкрикнула Сонечка и добавила залихватски: – Прямо в глаз!
– Со, это недопущчимо! – заволновалась Сима. – Если велят, значит повод!
– Нууу! – расстроилась Сонечка. – Что же мне теперь?
– Я и сама не очень, но можно позвонить собаке, – предложила Сима.
– Сабаааке??! – вспушилась Сонечка от страшной неожиданности.
– Ну-ну. Та собака не дальше, чем ты. Молоко не обсохло, – успокоила Сима и продиктовала номер.
Сонечка зажмурилась и быстро крикнула в трубку:
– Але, а Тина там? – и прижала уши к голове. После минуты шуршания и шумного сопения (позже Сонечка клялась, что было даже слышно, как вращаются огромные глаза!) с той стороны тихонько ответили:
– А я. Кажетца...
Удивившись, что собака так робко разговаривает, Сонечка открыла один глаз, заглянула им в трубку, чтоб удостовериться, что все именно так, и осторожно сообщила:
– Мне сказали, ты про таблетки знаешь, вот.
– Ну, не очень, я лучше про папиросы и волосяные заколки... ну и ватные шары немножко... – извиняясь, тихонечко сказала Тина, трогая белой лапой крошку на линолеуме.
– А вот знаешь, а мне надо про таблетки, – расстроилась Сонечка, – я плевалась, и все расстроились...
– А как тебя звать? – как-то не к месту вдруг спросила Тина.
– От этого прием зависит? – заволновалась Сонечка и затараторила:
– А целое имя или домашнее? Я Софочка или Со, Со-сонечка!
– Да нееет! – обрадовалась Тина. – Вот смотри, Со-Со, как надо быть. Прокати таблетку подальше, а пока мама тебя держит за рот – хватайся за горло и тряси головой. Она и провалится!
– Ничево се... – офонарела Сонечка.
– Ну ты позвони потом про че-как, ну? – попросила Тина, разулыбалась и трижды обернулась вокруг своей оси.
Вечером Сонечка совершенно безнаказанно лежала прямо посреди журнального столика – между тарелкой чипсов и кружкой пива – и, грациозно вытянув ножку в сторону телевизора, напевала:
– Дат май хат! Билонз! Ту дади! Да-да-да! Да-да-да! Да-да-да!
Дело в том, что, решив, будто Тинин вариант приема лекарств слишком мудрен, Сонечка просто собрала волю в кулак и сама съела таблетку, чем вызвала бурные аплодисменты, безудержное сюсюканье, обещание золотых гор, внеочередную тарелочку угощения и разрешение залезать на любые столы аж до следующей пятницы.
Однажды кто-то из нас, взрослых, не положил телефон на базу, а забыл на диване, и Сонечке смог дозвониться малыш.
– Оф, оф! – сказал он ей.
Сонечка расхохоталась и аж завалилась на бочок. Целых два раза она разговаривала с настоящей живой собакой. Первый раз по ошибке, второй – по необходимости. Но чтоб вот так!
– Эй, маленок, ты чей? – обнадеживающим голосом спросила она, стараясь ничем не смутить собеседника.
Песик на той стороне посопел в трубку и объявил:
– Я мамин. Мама велила быть смирно, но я упал и штуку эту уронил. И вот!
– Что вот? – Сонечка зажала лапой свободное ушко, чтобы лучше слышать.
– Тебе позвонил я, не понимаешь ты, что ли?
– Наверно, твоя мама с моей друзья, – догадалась Сонечка. – А ты кнопку нажал.
– Ой низнаю! – скептически заявил крошка, демонстрируя, что любые, даже самые важные обстоятельства окружающего мира обязаны были померкнуть ровно в тот миг, как он появился на свет.
Сонечка хихикнула:
– А как тебя зовут?
– Веничка, – ответил песик и гордо добавил: – Я этот... Пупс!
Сонечка совсем ослабела со смеху и скатилась с дивана. Когда же она вскарабкалась назад, Веничка вдруг горячо зашептал в трубку:
– Я застукан! Идут! – и отключился.
А вечером того дня мне позвонила подруга и нахвасталась, что завела себе крошку мопса, забавнейшего толстопуза. Я смеялась и повторяла: «Мопс, мопс! Веник!» Сонечка при этом досадливо кусала меня за пальцы и выкрикивала:
– Да пупс же он, ну? – но я, конечно, ничегошеньки не понимала и сердито куталась от нее в плед.
– Ты мине ни мама! – заявила Сонечка, едва научившись говорить. Я раззявила рот и выпустила из рук тщательно намываемую тарелку. Тарелка гулко ухнула на дно кастрюли и застряла там наглухо.
– Что за сраный мексиканский сериал? – спросила я озадаченно, глядя сверху вниз на уютно обернутый хвостиком-морковочкой наглый серый пенек.
– Ты здоровенная, – бесстрастно аргументировала Сонечка.
– Поверь, зайчишка, в свое время я тоже была малюсенькой, – заискивающе просюсюкала я. – Вот такой! – и в качестве доказательства покачала у Сонечки перед носом спитым чайным пакетом.
Сонечка от удивления слегка попятилась, наступила себе на хвост и чуть было не потеряла равновесие.
– А чтоб свет и вода? – задиристо крикнула она и нахмурилась.
Поскрипев скрижалями памяти, я выудила отличный способ уесть девчонку.
– Пользоваться водой самостоятельно я научилась только в три года. А до света доросла и вовсе в пять! – сказала я запальчиво и как бы стыдливо, чтобы Сонечка поняла, какое она чудо акселерации и как мне тяжело видеть любое подтверждение этого.
– Иииии! – закатилась Сонечка под табуретку.
«Чего только не позволишь ребенку в целях погашения скандала», – тоскливо думала я, остервенело колотя по перевернутой вверх дном кастрюле.
Зазвонил телефон.
– Можно ли услыхать Со? – спросили меня оттуда нахально.
– Со кружится! – строго ответила я. – Кто спрашивает?
– Это Себосьен, и поскорее!
Я поперхнулась чаем и отнесла телефон Сонечке на диван. Совсем с ума посходили коты, решила я, и заперлась в ванной – от греха подальше.
– Что поделывает Со? – игриво осведомился Бася.
– Ну ничего тут, елозяю, – ответила Сонечка стыдливо и, не сдержавшись, неприлично мявк-нула.
– Тиш-тиш, – промолвил Бася, отгоняя нахлынувшие воспоминания юности, – скоро врачиха придет и чик-чирик!
– Птичек принесет? – удивилась Сонечка. Бася фыркнул и решил сменить тему.
– Ну а еще чего там?
– Кино вот глядели, – стала рассказывать Сонечка. – Про кота!
– Желтого? – деловито осведомился образованный Себастьян, имея в виду Гарфилда.
– Ага, желтого! – обрадовалась Сонечка. – Он с мамой жил, на шкафу и на кухне. Но мама говорила, что он – Никто.
– Кхе... – озадачился Бася.
– Но им ничего было, весело, – продолжала Сонечка. – Потому что часто приходили множества, а мама то и дело лазила в окно.
Бася заволновался и спросил:
– А кто мама?
Сонечка немножко подумала. Маленьким кошкам требуется время, чтобы вспомнить, как выглядят хозяева.
– Ну такая вроде, как у меня, например. В платье.
– А, – понял Бася. – Ну что они тогда?
– Ну а потом все так закружилось, – быстро сказала Сонечка и покосилась на свой змеящийся хвост. – Никто ехал в такси на самолет и ничегошеньки не подозревал. А мама его вдруг... – Со-нечкин голосок сорвался, – ...кинула наружу под дождь!!!
Сказать по правде, Бася отродясь не слыхивал такой ужасной истории. У него даже возникло искушение найти Серафиму и спрятать нос ей под палевую подмышку.
– Да, – страшным шепотом продолжала травить рыжую Басину душу Сонечка. – И умчала! А Никто сложил руки и промок, не сказав ни словца...
– Невозможно, чтоб так! – вскричал Себастьян и даже частично потерял дар речи. – Это не-допущчимо на свете про кота!
– Дядя Бася, вы что тут наперебивали, не все же еще, – возмутилась Сонечка с черствостью, свойственной всем подросткам.
– Ыыы, – проныл Бася, колотя кулаком по полу.
– Ну так вот, а с ними там ехал еще другой человек, он пожалел Никто и вышел за ним искать, и тоже промок, а злой маме дал заклятую коробочку! – нагнетала Сонечка.
– И что она? Умрила? – с робкой надеждой поинтересовался Бася.
– Нет вроде, – опешила Сонечка, – просто поглядела туда и сразу тоже пошла под дождем мяукать и звать Никто. Чуть с ума не сошла, пока он не появился в углу.
– А что он сказал? – решил узнать Бася. Это было очень важно – что сказал кот из кино. Ведь в кино кого попало не показывают и что попало не говорят.
Сонечка минутку подумала.
– Он сказал «я здесь». Человек и мама стали его обнимать и целовить, но он отворачивался, потому что наверно не очень простил. Вот.
Себастьян смахнул слезу и дал себе клятву, что он однажды тоже кое-кого тут не очень-то простит.
Выключая телефон, брошенный на диване, придерживая полотенце, намотанное на мне, упаковывая в коробку диск с «Завтраком у Тиффани», я все размышляла: о чем же могут час кряду болтать два, по сути, совершенно чужих друг другу кота?
В два часа ночи вдруг затренькал телефон. Светлана насупилась во сне, но треньканье тут же прекратилось, и ее брови разошлись по местам, разгладив переносицу. Ей, замешкавшись было, продолжили сниться оранжевые кленовые листья, налипшие на мокрую синюю крышу колодца.
– Але? – страшным шепотом спросила Сима.
– Мами не очень, – без предисловий сообщила Сонечка.
Сима изогнула хвост вопросительным знаком и покосилась на комнату, где была заперта Светлана.
– ? – уточнила она встревоженно.
– Мне надо было спать, но не тут-то, – медленно и серьезно сказала Сонечка, привыкшая ночевать у хозяйки на спине.
Сима усмехнулась.
– Что, танцевит на кухне унца-унца? – съехидничала она.
– Тетесима, она лежит там в темноте! – выкрикнула Со. – И вот!
У Серафимы дрогнули кончики ушей. «Нельзя, чтоб дети боялись», – сказала она себе и велела тихонько:
– Сходи смотреть, и потрогай.
Сонечка утопотала от телефона, но скоро вернулась с ответом:
– Шевелится чуть, бормотит.
Сима опустилась на бочок. Вдохнула, представляя печеночные котлетки, и выдохнула, подумав о Себастьяне, пытаясь таким образом поскорей вернуть душевное равновесие.
– Она как ком. Я хотела полечить – никак, уж очень, – пожаловалась Сонечка.
Серафима вдруг догадалась. Вскочила, стрелой метнулась в кухню и взлетела на подоконник. Подняла вверх сиамское личико, и его тут же омыл мертвый лунный свет, на мгновение превратив маленькую кошку в серебряного болванчика. Вернувшись к телефону, Сима приказала:
– Спи на диване. Не умрит.
Утром я проснулась от того, что Сонечка таращится на меня с прикроватной тумбочки. Захныкав, отвернулась от нее и подумала обиженно спросонок, что это ужасно – когда всю ночь в квартире раздаются какие-то постукивания, мяв-канья, приближающееся и удаляющееся клацанье когтей по паркету, и тебя то трогают за руку мягкой лапкой, то с истошной нежностью тарахтят в лицо, щекоча усами. Удивительно, до чего неугомонны эти маленькие кошки.
Мама на прощание ткнулась своим носом в Сонечкин носишко и ушла на работу. И дома тут же началось телефонное хулиганство.
– А это Филя? Драсте! – весело закричала в трубку Сонечка и почесала ушко-тряпочку.
– Ой! – приятно изумилась Филя. – А что вы за девчонка?
– А откуда вы угадали? – закокетничала Со.
Услыхав вопрос в ответ на вопрос, Филя покосилась сначала на свою мисочку, потом на дверь в ванную и осторожно предположила:
– Вы, наверно, редкая порода. Ну, такая, гор-боносенькая.
– Не, – отмахнулась Со. – Мама сказала, что вы на мою папу похожи, вот звоню разузнавать.
Филя ужасно удивилась и оскорбилась, и вдруг вспомнила, что слышала что-то про эту девчонку от хозяйкиных гостей, и даже чуяла ее мускусные ушки от одних ботиночек. Такие крошечные ботиночки, словно какие-то пинетки – одно удовольствие было валяться возле них и распевать, кружась. Успокоившись, Филя вернулась к разговору.
– Ну, я про кое-что в курсе.
– Ой! – по обыкновению заволновалась впечатлительная Сонечка. – Тайна рождения!
Если бы в гостиной у меня были часы, они в этот момент обязательно пробили бы полночь вне зависимости от времени суток.
– Сказали, что твой папа был Фант, а щеки у него – божемой, – равнодушно сообщила Филя.
Торжественный бой часов ускорился, истончился и превратился в клоунскую какофонию.
– Как... И вще? – выдавила из себя Сонечка.
– Все, ага. А ты думала, чтоб что? – удивилась Филя, которой эта генетическая информация показалась исчерпывающей для любого чтящего семейные традиции кота.
– Я же хотела, чтоб я – зайчишка... – тихонько промолвила Сонечка.
Филя от неожиданности аж хрюкнула в трубку и совсем расхохоталась, представив, как это случайное «хрю» вдруг оказалось бы верным признаком того, что она, Филя, – настоящая свинья.
– Никакая ты не зайчишка! – отрезала Филя, прыгнула на кнопку и пошла лизать котят. Шестерых совершенно черных котят надо было вынимать из коробки и лизать по очереди – как почтовые марки. Та еще морока.
Вечером, когда мама с подругой вошли в квартиру, волоча за собой мешки еды, Сонечка, подслеповато щурясь, вышла из дальней комнаты им навстречу. Завидев ее, шествующую из темноты, подруга вскричала:
– Кошачок!
Сонечка тоже обрадовалась Ире, уселась пеньком перед ней и спросила, поглядывая на набитые магазинные пакеты:
– Тетеира, а ты кота принесла?
Тетя Ира ничего не ответила. Почесала Сонечке брюшко и пустилась рассказывать маме про какую-то кошку Лору, которая, позабыв девичий стыд, мчалась за котом по полю картошек. Из кухни раздался противный мамин смех и шорох целлофана. Про Сонечку забыли.
Он был еще маленьким. Мы его звали «свинья-свинья-собака», потому что он сразу, как зашел в кухню, сел задницей в миску. Кот на это выразительно поднял брови, а мы засмеялись. Вообще его звали Джуба, и был он черным лабрадором от папаши – шоколадного ретривера Макса, чемпиона России, и его родословная была с гербовой переливчатой печатью. Он был на карантине после прививок, гулять его не водили, и гадил он на газетку. Везде в доме были лужи и кучки, и мы с мужем бегали за ним с тряпкой и совочком.
У Джубы тогда были маленькие, тоненькие, острые молочные зубки. Как иголки. И вот однажды муж привез из командировки такой шоколадный кирпич – их продают в Самаре, от фабрики «Россия», килограмм чистого шоколада безо всяких примесей. Мы отгрызали от кирпича очень вкусные кусочки, и он был такой твердый, что мы его кололи ножом. В то утро я поехала за дочкой в школу, привезла ее, мы зашли на кухню – отколоть очередной кусочек от шоколадного кирпича. А кирпича нет. Совсем. Что, я могла подумать на этого собачьего младенца? Да никогда, у него же зубки как иголки, а мы штурмовали кирпич почти ледорубом. Но в шкафчиках кирпича не было, в холодильнике – тоже, да и я вот только что, полчаса назад, перед тем как уехать, откалывала еще кусочек и точно помню, что оставила шоколад на столе, на толстенной доске. Мы тупо еще потоптались на кухне, а Джуба был где-то в комнатах – ему было запрещено заходить на кухню. Я пошла в комнаты и на всякий случай посмотрела на него.
Он был в шоколаде. Уши, морда, щеки, а нос он, видимо, облизал дочиста. Я заглянула ему в пасть и под диван в поисках обмусоленного кирпича – ну не мог же он его весь слопать? Мы на четвереньках лазили под шкафами, спрашивали: «Джуба, твою мать, куда ты засунул этот брусок?» Кот ухмылялся. Я позвонила мужу. И говорю: «Мне в это не верится, но, кажется, собака съела весь шоколад». Муж деловито предположил, что собака, видимо, должна скоро сдохнуть и необходимо показать ее ветеринару. «Ну не мог он весь его слопать», – еще раз сказали мы с дочкой друг другу, еще раз повздыхали и позаглядывали под шкафы. Но во всей квартире, понимаете, не было ни крошки шоколада. Нигде. Ни осколочка. Ни пылинки шоколадной. Будто он нам приснился, этот кирпич. Только пес сильно пах шоколадом и улыбался до ушей.
Ну а потом, часа через два, он быстро и неотвратимо наложил по периметру ковра восемь аккуратных шоколадных кучек. Если шоколадом можно вонять, то это густо воняло шоколадом с легкой примесью собачьего дерьма. Кучки были вязкие, их следы с ковра не отчищались ничем, они были красивого шоколадного цвета и, скорее всего, по весу были равны утраченному кирпичу.
С собакой ничего не сделалось, ни прыщей, ни кариеса, а со мной случился приступ отвращения к шоколаду примерно на год – мне все казалось, что какой-нибудь безвинный, в обертке «Кофе с молоком» или «Бабаевский», тонко и почти незаметно попахивает собачьим дерьмом. А ковер мы выкинули.
У Джубы выросли новые зубы взамен молочных, он любил помойки, драться, плавать в реке и мыть лапы в ванной. Самым невинным его развлечением в ту пору было размотать все рулоны туалетной бумаги по всей квартире. Однажды он разбил все горшки с цветами, утоптал землю от комнат до входной двери, а цветы съел без остатка. Однажды они с котом (то, что кот во всем этом участвовал, больше не вызывало у нас никаких сомнений) повалили набок мешок муки, прогрызли его, всласть в ней навалялись и встретили нас белыми привиденческими боками – видимо, у них был Хэллоуин.
И мы решили пройти с ним курс дрессировки. Утром я отвозила дочь в школу, брала собаку и ехала в старинный парк на другой конец города, где на заснеженной волейбольной площадке нас поджидал дрессировщик Паша. Он вооружал меня прутиком, который я должна была издалека показывать собаке и делать угрожающее лицо. Джу-ба при виде прутика обижался и, хоть и выполнял команды, потом со мной не разговаривал. Команды были такие: «рядом!», «ко мне!», «зубы!», а еще «лежать», «стоять», «место» и «время». Про «время» я шучу. Еще «фу». Дрессировщик дрессировал меня орать командным голосом, не прибавляя при этом ругательных слов.
Через месяц показывания прутика и крика «Ко мне!» Джуба исправно приваливался к моей левой ноге, потому что был страшно ленив и предпочитал сидеть развалившись, а стоять – приваливаясь. На команду «зубы» он покорно закрывал глаза, а я поднимала ему верхнюю губу, демонстрируя воображаемым судьям отличные белые клыки и правильный прикус. Потом я подносила ему к носу вкусно пахнущий кусочек колбасы и говорила «фу!». Собака отчаянно зажмуривалась и отворачивалась, всем своим видом говоря: «Зачем ты меня так мучаешь?».
Когда мы всей семьей собирались на кухне, Джуба бочком крался со своей подстилки в прихожей, незаметно, как ему казалось, подползал к кухонному порогу и как бы невзначай небрежно выносил туда одну лапу. На лапу клалась задумчивая морда. За мордой подтягивалось все туловище. Потом он, как пловец в замедленной съемке, выбрасывал вперед другую лапу. Морда с тяжелым томным вздохом перекладывалась уже на нее. Туловище, соответственно, опять подтягивалось. Еще метр, и он мог бы подползти к вожделенному обеденному столу. Как ему казалось, этого никто бы не заметил. На всякий случай он притворялся крепко спящим.
А там уже наступила бы собачья лафа: непременно кто-то что-то уронил бы прямо ему на нос. Наша дочка Машка целенаправленно проносила бы все мимо рта. К тому же там был наш надменный кот, ему было разрешено сидеть на стуле. Налицо (на морду) была дискриминация по виду. Джуба поднимал брови, открывал на мгновение один глаз и зорко окидывал взглядом все семейство: заметили ли? Нет, не заметили. Мы старательно отворачивались. Он полз дальше, шумно вздыхая от волнения. Лапа-морда-туловище. Лапа-морда-туловище. Еще немного. Тут я «замечала».
– Джуба! – вскрикивала я удивленно. – Ты почему сюда пришел?!
– Э... – мгновенно «просыпаясь» и проворно убирая лапы с запретной территории, изумлялся Джуба. – Я? Где? Куда?
– Вон из кухни!!! – бушевала я. И грозно прибавляла: – А где у Джубы место?! Место!
Перестав притворяться, он нехотя вставал, поворачивался к нам задницей и плелся на подстилку. Там он рушился на пол, как вязанка дров. Завершалось все это шумным укоризненным вздохом. Кот сидел с видом «А я вам говорил!».
Больше особой пользы от дрессировки не было, кроме побочного эффекта: когда в тот дрессировочный месяц я расправляла дочке постель и стелила простыню, то машинально орала – «Лежать!!!» Дочка от испуга галопом прибегала и навзничь бросалась в расправленную кровать, а собака неслышно давилась от смеха за шкафом.
Мы уехали на целое лето на дачу, взяв с собой кота и собаку. Дача была в глухом красивом месте, в горах. А рядом была деревня с пьяными мужиками. Мужики по ночам ходили мимо окон и пели песни. Кот бегал от окна к окну и глухо рычал, и шерсть у него на загривке стояла дыбом.
А я с тремя детьми сидела в это время на кровати, боялась и шепотом говорила: «Джуба, миленький, Джуба, вставай!!!». Наша дверь закрывалась всего лишь на алюминиевую вилку.
Но Джуба не слышал. Он спал на отдельном диванчике, кверху пузом, покойно сложив лапы на могучей груди, и громогласно храпел, заглушая и мой отчаянный шепот, и пьяные песни деревенских мужиков. Кот оглядывался на меня через плечо, не переставая отслеживать ситуацию за окном, и хмыкал: «Щас. Встанет он. Бес-по-лез-ное существо!» Песни удалялись в сторону реки, замирали там, и вот наступала летняя роскошная ночь, со стрекотом сверчков, тихими звездами и оглушительным храпом нашей большой миролюбивой собаки.
Когда на выходные муж приезжал нас навестить, они храпели на пару, справа и слева от меня. Я просыпалась среди ночи от очередной затейливой рулады, долго лежала, таращась в темноту, а потом едва слышно свистела. На свист они оба удивленно примолкали, а я в наступившей тишине говорила: «Тихо, вашу мать!» и быстро-быстро старалась заснуть.
Однажды муж пошел за пивом вместе с Джубой. Он решил, что собака достаточно дрессирована для неподвижного лежания возле двери магазина. Был июль и было жарко. Он подошел кдверям, гордо скомандовал собаке: «Лежать!», и Джуба тут же лег. Когда муж вышел из магазина, Джубы не было. Видимо, тот решил, что его долг перед человечеством выполнен, и, не торопясь, побежал по своим делам. Дела у кобеля известные: сладкая помойка и суки всех мастей. К тому времени я уже знала все его маршруты, поэтому, когда муж пришел слегка смущенный и принялся объяснять, что «он лежал, как памятник!» – и показывал руками, как лежат памятники, я сразу надела очень удобную обувь и отправилась на поиски. В первый день я отнеслась к этому легкомысленно, обежала все окрестные помойки, все дворы, в которых мы гуляли, прочесала парк – напротив дома был огромный парк с прудом, куда Джуба все время норовил кинуться, как девушка, – но никто его даже не видел. На собаке был рывковый ошейник, очень заметный – светлая металлическая цепь на черной шерсти. Особенно я боялась парка. Там были заросли и бомжи, и время от времени кого-то убивали, и мне было страшно туда лезть, но я лезла, все время высвистывая Джубу особым свистом, на который он всегда мчался.
На второй день я сказала ревущей дочери: «Чтобы я да не нашла Джубу!», взяла собачьи фотографии, опять надела удобную обувь и пошла искать уже всерьез. Мне нужно было идти в парк через дорогу. Я шла и последовательно представляла себе всякие ужасы – собаку сбила машина, собаку украли, собаку съели бомжи в парке... Я быстро шла по дорожкам парка и каждого прохожего спрашивала: «Извините, вы не видели эту собаку?» – и предъявляла фотографию. Они приостанавливались, разглядывали, качали головами, и я шла дальше. На моем пути было футбольное поле. Там кверху попой спокойно стоял мальчик лет пятнадцати, а другие мальчики подбегали к нему и отвешивали пенда-лей. По очереди. Я растерялась. Видно, что дело у них было важное, но у меня тоже было важное.
– Извините, – сказала я погромче. Близко подойти к этой конструкции я не решилась. – Вы не видели эту собаку? – И показала издалека фотографию.
Они живо заинтересовались, отвлеклись от мальчика, гурьбой подошли, затыкали пальцами в снимок и заорали: «Я говорил тебе, Димон!». Да, они видели вчера, она бегала и пыталась отнять у них мяч, видно, что породистая, но ошейника точно не было, нет, ошейника не было. Я поняла, что напала на след, поблагодарила их и пошла дальше. Итак, Джуба вчера был здесь.
Мне предстояло преодолеть парк, выйти на другую его сторону, где начинались трамвайные пути и строился большой развлекательный комплекс. Там были толпы людей. И вдруг какая-то совершенно обычная тетенька, поглядев на фотографию, сказала: «Я его видела. Позавчера. Он шел вон туда, – она махнула рукой в сторону второго выхода из парка, – с каким-то парнем, не русским». – «Точно??!» – «Точно, я обратила на них внимание, собака шла рядом с ним, без ошейника. Посмотрите, может, это турок или таджик, их много вон там на стройке». Я понеслась к выходу из парка, пробежала через трамвайные пути и толпы народу с рынка, влезла через какую-то дыру в заборе и оказалась на стройке. Там были проложены досочки среди грязи и цементных луж, я пошла по ним, уткнулась в какого-то строителя, – точно, турок, – завопила сквозь грохот, тыча ему в нос фотографией, он закивал и потащил меня к еще одной дыре в заборе. И там, через какую-то заборную сетку, через спины строителей в зеленых куртках я увидела Джубу. Он был грязный, как свинья и поникший, он лежал спиной ко мне, уткнув нос в лапы, на каком-то деревянном настиле, вокруг него орали на турецком языке, я туда побежала и закричала: «Джуба!». И если вы думаете, что он с радостью кинулся мне на грудь, то нет. Он обернулся, узнал меня и тут же опустил голову, и боком, виновато-виновато, медленно-медленно ко мне пошел. А когда понял, что я его хватаю, целую и ругаюсь, только тогда замолотил хвостом и лизнул меня в щеку. Нас окружили строители и повели праздновать находку в свой вагончик, налили мне водки, я хлопнула стопку от усталости, и все время наклонялась и трогала лежащую рядом собаку за холку. У меня не было ни поводка, ни ошейника, но я намеревалась вести его домой за шиворот или нести на руках все его 40 кг как придется. Отпускать его больше я не собиралась. А мужчины рассказывали мне, как Фарид привел его из парка: «Он вышел из-за кустов, и я угостил его хлебом, и он пошел за мной сам, у левой ноги!», и говорили, какой Джуба молодец, только они все время называли его Ирханом.
«Он у нас по ночам сторожил, нам же на стройке нужен сторож!» – говорили они и давали Джу-бе колбасы, а он, интеллигентно косясь на меня, ее брал. Я спрашивала: «Но как же он у вас сторожил, лабрадоры же почти не лают?». И тут они очень удивились: «Как это не лают?», и тут же один крикнул: «Ирхан, голос!», и Джуба, не переставая коситься на меня, привстал и стыдливо гавкнул глухим басом. По дороге домой я пообещала Джубе, решительно ведя его за шкирку, что никогда не буду даже в шутку называть его Ирханом, раз ему так неловко, и говорила, что он молодец, что не пропал совсем и не дал себя поймать, и даже самостоятельно устроился на работу за приличную кормежку в хорошем коллективе. А Джуба поспевал рядом и о чем-то думал, а, придя домой, вторым делом понесся в свою любимую ванную и не вылез оттуда, пока мы его не вымыли как обычно и не почистили ему зубы зубной щеткой. А первым делом он, конечно, с треском сожрал все, что мы ему дали, и даже дружелюбно вильнул хвостом в сторону кота, у которого с момента нашего появления на пороге морда сделалась постной. Развлекательный комплекс достроили, и я бы с удовольствием повесила туда мемориальную доску – «Эту стройку за миску похлебки сторожил черный лабрадор Джуба».
А потом в нашей жизни наступили совсем другие, печальные времена. Мы с мужем расстались, и я не сумела удержать в руках всю эту хрупкую конструкцию под названием «привычный уклад». Я полгода очень мучилась, не спала ночами и не ела днем. А собака была ни при чем, но тоже мучилась. Я уже не гуляла с ней так часто и весело, как раньше. Я гуляла с ней глубокой ночью, чтобы она могла побегать по безлюдным ночным дворам без поводка.
Тогда была совершенно колдовская черная зима. Я перестала бояться холода и темноты и выходила из дому в четыре часа ночи, шла по заснеженным темным проулкам, где не горели даже фонари, а Джуба бежал рядом, то пропадая в дальних сугробах и закоулках, то появляясь, запыхавшись и весело глядя на меня. Он носился вволю, и однажды перемахнул через огромный сугроб, затем – через виднеющийся за ним забор, и исчез в февральской метели. Он не отозвался больше ни на зов, ни на свист, мои трехмесячные поиски не дали никаких результатов, и, в конце концов, мы с дочкой отгоревали свое и по нему, и по нашей рухнувшей семье.
Долго еще, выходя на улицу или на балкон, я свистела нашим особым свистом, на который он всегда мчался, и замирала, прислушиваясь: не раздастся ли знакомый собачий топот и шумное дыхание, но все было тихо – и в марте, и в мае, а в июне мы его перестали искать. Потом мы и вовсе уехали из того города. Я нашла однажды в папке у дочери рисунок с надписью: «Возвращайся, Джуба!». Мы с ней не можем спокойно пройти мимо черных лабрадоров, а они подают нам лапы, лижут в нос и с беспокойством заглядывают в глаза таким знакомым собачьим карим взглядом.
Теплым осенним днем я шла с тренировки, солнце ощутимо давило на плечи тяжелыми ладошками, и я вспомнила смешного Атона и Аменхотепа IV[3] (ничего-то у него не вышло, жаль бедняжку, а какой был красивый).
Я улыбалась, пинала прекрасные пыльные листья и была счастлива, как пригревшаяся, сытая, сонная муха.
У лодочной станции я услышала надсадный лай. Тощий мальчишка чуть постарше меня лупил палкой по сетке ограждения, а огромный черный пес, хрипя, рвался с цепи.
– Ты че делаешь, урод?! – заорала я и метнула в мальчишку мелкий камешек.
Мальчишка взвизгнул, потирая ушибленный локоть, обернулся, увидел меня, и в свою очередь заорал:
– Ты че, больная?
– Это кто тут у нас больной? – Я подошла к нему вплотную и посмотрела исподлобья.
Я была мелкой, но очень сильной, а еще имела репутацию «припадочной», поэтому даже мальчишки старше и крупнее остерегались со мной связываться.
– Ну че ты лезешь? – с досадой спросил мальчик, бросая палку. – Оно твое дело?
Собака все лаяла.
– Любишь собак дразнить? – сказала я спокойно. – Так полезай вон к нему, отвяжи и дразни. Или вот площадка недалеко. Там зда-а-ровых кобелей натаскивают. Туда ступай, и подразни. А цепного пса... это... это... – я запнулась, – это тупая мерзость. Трусливая и тупая мерзость. Вот.
– Ой, да ладно, – мальчишка махнул рукой. – Он же психический, это все знают. Его пристрелят скоро.
– Да не ври, – я так удивилась, что даже злость прошла, – чего усыплять? Он больной, что ли?
Я посмотрела на собаку. Пес был слишком крупным для немецкой овчарки и выглядел вполне здоровым и сильным. Шерсть, правда, не блестела, но это от грязи.
– Я же говорю – психический, – повторил мальчишка. – На всех кидается, даже дядь Жора (лодочник) к нему подойти не может. С багра кормит – ну, миску подсовывает багром, а подойти ссыт. Потому что загрызет. Вишь, он на короткой цепи сидит, а раньше по проволоке бегал. А теперь все, отбегался, – злорадно добавил мой тощий собеседник.
– Да как же так? – все не могла поверить я. – Да не может быть... Он же цепной пес, вроде... и должен быть злым. Разве нет?
– Я ж тебе говорю – он не злой, он психбольной. Сидел на цепи, сидел – и сбесился. Че, два года почти. Тут все его знают, а ты лезешь, куда не просят. Сама потому что такая же – психбольная, – неожиданно завершил мальчишка и отбежал подальше.
Я сделала вид, что нагибаюсь за камнем, и он припустился через парк. Собака лаяла.
Я села на песок по-турецки, приговаривая негромко:
– Да успокойся ты. Правда, что ли, дурачок? Я сидела почти неподвижно, пес устал лаять и
лег, положив лобастую голову на передние лапы.
Мне надо было подумать. Я рисовала тонкой палочкой на песке кружки и стрелы, время от времени поглядывая на собаку.
«Срань господня, – думала я. (Да, у меня был причудливый для одиннадцатилетнего ребенка набор ругательств.) – Срань господня, это какие ж ублюдочные твари... Сами довели собаку – а теперь усыплять... Ну, ниче, я вам устрою кузькину мать...»
Было два вопроса – как и что конкретно я устрою. Вот с ответами было хуже.
Я резким движением стерла узор с песка, и собака вскочила опять, залаяла.
– Да что ж ты так орешь, – поморщилась я, – лежал же спокойно. Ну, полежи тихонько, дай подумать.
Я похлопала по песку ладошкой. Пес, как ни странно, замолчал, покрутился, поскреб песок лапами и лег.
«О, а говорили – псих».
Я рисовала профиль одной ушастой египетской царицы и понимала – уведу. А что оставалось?
Попросить? Даже слушать не станут девчонку, прогонят, еще и посмеются.
Свести со двора.
Как?
Я легко поднялась и пошла вдоль ограждения. Пес кинулся за мной с лаем, да цепь не пустила.
Забор не достроили – две стены были кирпичными, а одна – из сетки на железных столбах. Она уходила далеко в реку.
На внешних воротах и калитке висели два амбарных замка снаружи, на внутренних (там, где лодки) – изнутри.
Нет, перелезть через забор было легко, но обратно? Как собаку вытащить?
Мелькнула даже нелепая мысль стащить у деда секатор и подрезать сетку, но, прикинув, что провожусь я долго, собака окончательно взбесится или, того хуже, помрет от разрыва сердца, я поняла – вариантов нет. Надо отомкнуть замок на воротах.
Вскрывать замки я не умела. Ну, не умела. Я не была настоящей дворовой шпаной, мне было некогда. Обычная школа (за четверки ругали), конноспортивная школа (с восьми лет), и еще я подрабатывала – помогала конюху Геше «вывозить говна». Домой приходила только спать и делать уроки, а уж по двору бегать с мальчишками – что вы, когда?
Я стояла, вцепившись пальцами в железную сетку, солнце напекало затылок, пес бесновался в золотистом облаке песка. Толковых мыслей не было.
В свои одиннадцать я знала о смерти все. Нет, не так. Я и сейчас почти ничего не знаю о смерти. Только то, что она неотвратима и если ты не успел вовремя, ничего уже не поправишь – не договоришь, не доделаешь, не вернешь. Покойники не просыпаются (тогда я не видела еще голливудских фильмов про зомби, да). Но кроме фильмов про зомби, все это я знала уже лет в пять.
Я вдруг испугалась – а ну, как я не успею? А если – сегодня?
Я смотрела на пса. Он был такой красивый, такой большой, такой живой...
Ветер заныл, забился в листьях, облака понеслись низко-низко, волоча за собою по песку тяжелые, черные тени.
Я втянула голову в плечи, поглядела вверх – дождь, что ли? Но небо было ясным.
Подумав, я решила, что сегодня – вряд ли. Был вторник, выходной на лодочной станции. Кто попрется сюда только для того, чтобы убить собаку? Да никто.
Мне надо было уходить. Похлопав по забору, я сказала:
– Ладно, дурнина черножопая, не ссы. Заберу тебя вечером отсюда по-любому.
И я поплелась домой. Мысли мои были тяжелы, нести в голове их было неудобно, и я катила их перед собой, как маленький скарабей свой гов-ношарик. Катила, рассматривала со всех сторон.
В моем воробьином сердце поселилась ярость. Не та, которая красной пеленой, а холодная, конструктивная, раздумчивая ярость. Ее должно было хватить надолго.
Дома я вымылась, переоделась, схватила портфель и рванула было к выходу, но у самой двери, как коршун куренка, меня выхватил дед.
– Куда не жрамши опять?!! – взревел он.
– Пусти, деда, пусти – опоздаю, от матери влетит, – выкручивалась я.
Но дед был непреклонен. Усадив меня за стол и поглядывая, чтоб не сбежала, он зашарил в холодильнике.
– Дедуль, – обреченно сказала я, – опаздываю...
– Ну, хоть яблочко вот печеное с молоком и булочкой, – проворковал лицемерно дед, кромсая колбасу.
– Деда!!! – взвыла я.
– Ну, ладно, ладно, – дед по-обезьяньи ловко запихнул мне в рот печеное яблоко и пододвинул стакан молока.
Я возмущенно хрюкнула, пытаясь прожевать дар природы, и вот ровно в этот момент в башке моей засияла брильянтом замечательная в своем коварстве мысль.
Проглотив на радостях распроклятое яблоко, выхлебав полстакана молока и расцеловав деда, я понеслась в школу.
«...А говорил же дед, что сладкое для мозгов полезно, – думала я на бегу, – но как же быстро подействовало!»
В школе я отсидела положенное почти без приключений, только мимоходом случайно прищемила русичку. Спросила, почему «сантименты» через «а», а «сентиментальный» через «е». Ну, она распсиховалась и выгнала меня из класса.
С трудом подавив желание слить из школы совсем (было еще два урока), я устроилась на подоконнике, сделала «впрок» математику и даже успела подчитать Рафаэля своего Сабатини.
После школы, не заходя домой, я отправилась рыскать по двору. Была у нас банда «придворных кавалеров», как я их называла, – мальчишки от 7 до 13, подрастающая гопота.
Нашла я их у поваленной липы возле стройки – они грелись на солнышке, как стайка бродячих собак-сидели, лежали, кто-то курил, кто-то в карты, а Толстый Веталь даже читал книжку.
– Здорово, корсары, – сказала я насмешливо. А Толстый Веталь ответил:
– Приветствуем, донна. Какая злая судьба занесла вас на этот богом и людьми проклятый остров?
Остальные посмотрели на нас, как на придурков.
– Чего тебе? – наконец спросил Котя, заводила, мальчик лет тринадцати.
Я ковырнула носком ботинка землю.
– А спорим на пять рублей.
– На пять? Обо что? – заинтересовался Котя.
– Ну, та собака. Психованная. С лодочной станции. Спорим, я к ней войду.
– Нашла дурных, – усмехнулся Котя. – И войдешь, с тебя станется. Ты сама психованная.
Длинный со щербатым зубом загоготал визгливо и, кривляясь, пропел:
– Заходи – не бойся, выходи – не плачь. Зайти-то ты зайдешь, а выйти? Она ж тебя порвет, как Тузик грелку.
Я смотрела на щербатого, пока он не затих.
Я знала, что у меня «неприятный взгляд». Нервные учителя в школе говорили – прокурорский и требовали «не смотреть на них так». И даже мама – моя мама – называла иногда василиском и печально качала головой.
Поэтому обычно я не поднимала глаз, и только со своими – с дедом или Гешей – забывала об этом совсем.
Но тут был как раз подходящий случай. Щербатый скис, и я, все так же глядя на него в упор, сухо сказала:
– Зайду. Выйду. Собаку выведу. Любой каприз – токо улыбайся.
– А зачем тебе? – спросил Котя. Я повернулась к нему:
– У нас девка в классе джинсы продает. Настоящие. Ей батя с Кубы привез. Деньги надо завтра, а мне не хватает.
Щербатый все не унимался:
– Ты че, совсем дура? Из-за штанов?! – и он покрутил пальцем у виска.
Я посмотрела на него с жалостью, потом, как бы ища поддержки, обвела взглядом остальных.
– Ну я же девочка, – я развела руки, демонстрируя школьную форму (если что – платьев у меня было два. Школьное и фиолетовое с карманами – для торжественных случаев), а, кроме того, джинсы. Настоящие. Их же хрен порвешь, им вообще ничего не делается, – я обернулась к Коте. – Помнишь, как мне влетело за те серые штаны? Мать три дня из дому не выпускала. А тут – когда еще такой фарт?
Мальчишки с понимающим видом загудели – про «эти бабы из-за тряпки на все способны» и про «настоящие джинсы, оно, конечно, хрен порвешь».
Щербатый опять вылез:
– А у тебя-то деньги есть? Я вздохнула.
– Коть, вы бы его хоть сахарком покормили, что ли? Для мозга полезно очень, – и, обращаясь к щербатому, с расстановкой: – Я же сказала – пяти. Рублей. Не хватает. А настоящие джинсы знаешь, скока стоят? Я все лето вкалывала и еще бы заработала, но надо – завтра.
Котя оживился:
– Значит, войдешь. Выйдешь. Выведешь скотину. Договор. Токо не на пять. На червонец. Идет?
Я пожала плечами и сплюнула:
– Коть, войду, выйду, собаку поглажу, если надо. А насчет вывести – там же запаковано все. Как я ее тебе вытащу? Это ж не хомячок...
– Не-не-не, – хитренько улыбнулся Котя, – тебя за язык никто не тянул. Зайдешь, выйдешь, выведешь – тогда башли твои. Если токо зайдешь, а выйдешь без собаки – нещитова, проспорила. А замочек мы тебе снимем, не отмаза. Ну, как, договор?
Я снова пожала плечами (а в душе моей пели ангелы):
– Давай. С тебя – замочек, с меня – собачка. Договор. Готовь лавэ. Кто разобьет? – Я протянула Коте руку.
Тут вмешался Толстый Веталь:
– А ты не можешь просто у мамы денег попросить? – спросил он рассудительно – Эта собака, она такая огромная и такая... – Веталь передернулся, загоняя обратно в глотку слово «страшная».
Вся компания гадко заржала.
– Ты, Виталя, вроде умный, а дурак совсем, – снисходительно сказал Котя, – это ж у тебя мать в комиссионке трудится, а мы все – дети рабочих.
Веталь покраснел. Он был хорошим парнем, и я объяснила добродушно:
– Виталя, мне мама токо-токо сапоги купила скаковые. А у нее зарплата – 110. Ну, куда еще?
– А, ну да, – Котя кивнул, – у тебя ж вся эта фигня еще – хлыстики-перчаточки. Не напасешься. Так че? Разобьешь нас, Веталь? Или еще раз выступишь?
Веталь, потупившись, разбил наши руки. Договор вступил в силу.
– Часов в восемь? Там дерево возле лодочной? Ты как? – спросила я.
– Давай в девять? – сказал Котя.
– Еще лучше, – я, стараясь не улыбаться во весь рот, простилась с мальчишками и степенно пошагала к дому.
Темнело. Я доделала уроки, помаялась и пошла на разведку. Мама с отчимом сидели за кухонным столом, болтали о своих медицинских делах, хихикали и явно не собирались покидать точку.
Я сказала, что иду спать, и пожелала им спокойной ночи.
Вернувшись к себе, я старательно уложила на свой диванчик «куклу» и укутала ее пледом. Стараясь не шуметь, открыла окно. После жаркого дня поднимался туман. Воздух был молочно-си-ним, влажным, густым.
Я связала кеды шнурками и зажала их в зубах. Выпластавшись летучей мышей на стену, я прикрыла окно снаружи и полезла вниз, цепляясь пальцами за держалки для водосточной трубы и выщербленные кирпичи.
Не долезая где-то метров двух, я сделала сильный рывок от стены, аккуратно приземлилась на пальцы всех четырех лап и сразу, с низкого старта, рванула в кусты – обуваться.
Нет, я не была ниндзя – просто мы жили всего-то на втором этаже, а я, вот уже три года как, занималась вольтижировкой и джигитовкой.
Я торопливо завязала шнурки и побежала сквозь туман – опаздывала уже.
У дерева меня дожидался Котя с кучкой мальчишек.
– Ты чего так долго? – недовольно сказал он. – Ждем тебя, ждем...
Я села на землю, чтобы отдышаться.
– Ты че, Котовский, сам сирота? Мать с отчимом на кухне засели, пришлось в окно вылазить, – объяснила я. – Так че там с замком?
Котя хмыкнул:
– Ща все будет...
Он возился недолго, но собака все равно нас учуяла и подняла шум.
– Готово, – наконец сказал Котя, – Давай, кнопка, дело за тобой...
Я почесала нос:
– Коть, а может, вы, это... на дерево залезете? Мало ли что...
Котя кивнул, мы пожали друг другу руки.
Я подождала, пока мальчишки заберутся повыше, открыла калитку и скользнула внутрь.
Пока мы там шуршали, пес порядком разозлился – лаял, рычал, рвал цепь.
Двор, по счастью, был большой, и у меня было время на подход. Я пошла плавно, зигзагом, ласково приговаривая, почти напевая:
– Тихо, тихо, собаконька моя, тихо, успокойся, мой красавец, все хорошо, ай, мальчик, ай, красавчик, риба моя золотая, балерина масковская, ну, тише-тише-тише, а-ла-лала-ла, ай-ай-ай-ай-ай, ах-ах-ах...
Я шла очень медленно, очень. Не умолкая ни на минуту. Сумерки из синих стали черными, и собака была всего лишь чуть более густым комком тьмы. Комком тьмы, проблескивавшим зубами и гремящим цепью.
Через сто миллионов лет я подошла к нему совсем близко, и пес так обалдел от этого, что сел и заткнулся.
– Ай, бравушки, мальчик, ай, молодец, ай, умница моя золотая, ай, красавец...
Я осторожно опустилась на колени рядом со зверем, пес позволил себя погладить, только чуть вздрагивал от прикосновений – отвык.
У меня пересохло горло, страшно хотелось пить, но замолчать было нельзя – глаз у собаки был все еще нехороший, оловянный, тугой.
Я гладила пса, расчесывала пальцами шерсть на спине и холке, тихо наговаривая всякую чушь. Попробовала расстегнуть ошейник, но застежка не поддалась с первого раза – как приросла.
Пес вдруг вздернул морду вверх и плаксиво пожаловался:
– А-га-га-га-га!
Стал прискуливать, перебирать передними лапами.
У меня зачесались глаза, захотелось обнять собаку, прижать к себе, успокоить.
Ага, тут бы мне и смерть. Я только чуть посильнее задергала ошейник и все-таки расстегнула, положила на землю, не звякнув цепью. Почесала псу шею и за ушами, положила руку ему на темя, и тут он, наконец, поплыл – лег, вздохнул, угнездил голову на лапах и уснул.
Я сидела рядом, тихо напевая все известные мне колыбельные, поглаживая его одной рукой, а другой выдирая ремень из штанов. Спина у меня взмокла, и теперь ее обжигало ветром, ноги затекли. Наконец я легонько потрепала собаку по шее:
– Ну, давай, мальчик, пора...
Пес дал надеть на себя ременную петлю, и мы медленно, как пьяные, двинулись к выходу.
Я очень боялась, что мальчишки слезут с дерева, станут шуметь, и тут-то пес опомнится и порвет нас всех.
Но, выйдя за калитку, я увидела, что парни так и висят тряпками на ветках. Я не могла еще особенно отвлекаться от собаки, а, тем более, орать, поэтому просто помахала им рукой, и мы пошли себе.
Неожиданно навалилась темь. «Неужели так поздно», – вяло подумала я, но тут пошел дождь. Сильные, холодные струи хлестали нас по загривкам, ветер пихался в спину. Я попыталась ускорить шаги, но пес плелся, низко опустив голову, и я пошла в его ритме.
Домой мы добрались мокрыми и холодными, как жабы. Я непослушными пальцами выковыряла ключи из кармана, открыла дверь, затащила пса в свою комнату. Он сразу лег.
Я принесла каких-то тряпок из ванной, вытерла собаку насухо, подтащила прикроватный коврик поближе к батарее и уложила на него пса.
Это было глупо – конец сентября, еще не топили, но я всегда плохо соображаю от холода.
Переодевшись в сухое, я прокралась в кухню. Дед привез из деревни два больших куска говядины, я скрала один, порезала, бросила в миску, вбила два яйца. В другую миску налила воды и потащила все к себе.
Пес лежал на боку и даже головы не поднял, когда я вошла. Я поставила миски, бросилась к собаке, приникла к боку. Сердце билось ровно. Он спал.
Стащив плед и подушку с диванчика, я устроилась у собаки под брюхом, намотав ремень на руку. В этом не было никакой романтики – по утрам меня обычно будила мама, и пес мог броситься на нее, искусать.
Прижавшись к теплому, влажному зверю, я все прислушивалась – «пламенный мотор» работал мерно, мощно.
«Львиное сердце, – засыпая, думала я. – Львиное сердце... Ричард...»
Художник-кукольник, закончила Академию театрального искусства в Санкт-Петербурге.
Сейчас работает с огнём – в качестве актрисы Гагг-шоу и пиротехника.
Её кошку зовут самыми разными словами, но она приходит, только когда сама захочет, а собаку зовут Бастинда – за красоту и добрый нрав.
Родилась в Москве. Закончила Литинститут, семинар поэзии Татьяны Бек и Сергея Чуприни-на. В 2001 вступила в Союз писателей Москвы. С 2000 по 2003 год как критик печаталась в «Новом мире», тогда же начала писать прозу. Повести и рассказы Евгении Добровой выходили в журналах «Новый мир», «Кольцо А», «Литературная учеба», в «Литературной газете».
«История, описанная в рассказе, произошла в начале шестидесятых годов с моим отцом. И Мурзик, выловленный в бочке, и украденный гусь, и оловянные ложки, и переезд, и сам Мостопоезд – все это правда».
«Родился в 1978 году в городе Семипалатинске, вырос в городе Ермаке, выучился на математика в городе Новосибирске и живу после этого всего в Москве. Несмотря на дипломную специализацию „кибернетика“, работаю, сколько помню, дизайнером, время от времени притворяясь фотографом, хотя фотографирую значительно чаще для себя, чем всерьёз и за деньги. Очень люблю животных, особенно рептилий (змей), насекомых и паукообразных. Несмотря на то, что пишу „праката“, к котам не испытываю излишнего фанатизма – просто мы с ними друг другу нравимся».
Автор книжки повестей «Хорошие и плохие мысли» и романа «Инка». Окончила Литинститут. Рассказы, повести, стихи печатались в изданиях: «Дружба народов», «Знамя», «Юность», «Литературная газета», «Новая Юность», «Контекст», «Крокодил», «Дети-Ра» и др.
«Рассказ „День медика“ посвящен Кузьме Ме-хоткину, рыжему коту неопределенной породы, редкой красоты и большого ума».
У неё есть кошка Сонечка, скоттиш фолд.
«Я родилась в Ленинграде, промотала детство в Бердичеве, живу в Санкт-Петербурге. Никогда не испытывала охоты к перемене мест и отчаялась бы, наверное, оказавшись где-то чужаком. Я люблю делать людей, места и вещи своими и стремлюсь затащить к себе в паутину все приглянувшееся: я в своем роде Гренуй».
Работает редактором, пишет статьи и рассказы. Любит гулять в лесу и не очень понимает, сколько ей лет, иногда думает, что 20, а иногда что 82. Не любит кофе. Три года назад переехала в Москву, о чём нисколько не жалеет. Домашнее животное – крыса Соломон.
Художник. Родилась в Москве, окончила Ис-торико-архивный институт. Долгое время отказывалась считать себя Настоящим Художником, хотя ее работы приобрели невероятную популярность. Делает иллюстрации для книг и журналов, спеца-лизируется на зверюшках. Кошку зовут Верона Ли Сахмет, но для друзей просто Марта.
– Оно достает лосьон из корзины.
– Пожалуйста, пожалуйста, мистер. Отпустите меня.
– Оно мажет лосьоном кожу, иначе снова получит водой из шланга.
– Гав, гав, гав, гав!
– Да, умница, Прелесть. Хорошо, теперь оно кладет лосьон обратно в корзину.
Издается в авторской редакции.
Эхнатон. –