Первыми жителями архипелага Занзибар были говорившие на языке банту народы, переселившиеся на острова с континента более 2 000 лет назад. В одном из древнейших руководств для моряков — «Плавании по Эритрейскому морю», написанном неизвестным греческим торговцем в 60 году нашей эры, говорится, что арабы торговали на Восточном побережье Африки еще в I веке нашей эры.

В этом же древнем труде упоминается остров Меносиас — так предположительно греки называли остров Занзибар. Название островной части Республики Танзании происходит от арабского «Зиндж-эль-Барр», или «земля черных». Так арабские торговцы с VIII по XVI век называли архипелаг и все прилегающее побережье. В наши дни Занзибаром считается только сам архипелаг...

Самым первым слово «занж» (или «зинж») упоминал астроном аль-Фазари еще в 780 году. Так он называл черное население островов в Индийском океане у берегов Восточной Африки. До прихода на Занзибар мусульман чернокожих «зинж» (или «занж») долгое время считали людоедами.

В X веке у берегов Восточной Африки появились торговцы из Персии, основавшие несколько поселений на континенте и на островах Пемба и, возможно, Унгуджа.

Своего пика торговля между Занзибаром и странами Персидского залива достигла в XII — XV веках. Именно тогда Занзибар превратился в мощную державу с обширными торговыми связями, простиравшимися в Индию и Азию, куда с острова доставлялись рабы, золото, слоновая кость и дерево. В обмен торговцы с Востока везли на остров специи, стекло и текстиль. Именно бурная торговля способствовала приходу на Занзибар ислама.

В XVI веке с появлением сперва на острове Пемба, а потом и на Унгудже португальцев «золотой век» Занзибара закончился. Впрочем, владычество португальцев длилось недолго — оманские арабы выбили их из крепостей. Правда, на смену им пришли англичане, использовавшие остров Унгуджа как промежуточную базу на пути в Индию.

Столица Занзибара — расположенный на западном берегу острова Унгуджа одноименный город, более известный по названию его центра — Стоунтаун. Говорят, место для строительства новой столицы в 1831 году выбрал лично султан Занзибара, руководствуясь единственной целью — выстроить город рядом с глубокой гаванью. За 15 лет на месте небольшой рыбацкой деревеньки выходцев из Мозамбика и вырос каменный Стоунтаун.

Это типичный арабский город с узкими извилистыми улочками, в которых легко потеряться, старыми домами с крошечными комнатками и многочисленными мечетями. Сегодня большинству домов в городе не менее 100 — 150 лет. И похоже, со времени строительства их никогда не ремонтировали.

Название одного из самых больших зданий в Стоунтауне, построенного в тропическом викторианском стиле, — Бейт- эль-Аджаиб, или Дом чудес. Он был построен по проекту некого шотландского морского инженера по заказу султана Баргаша в 1883 году. Некоторое время дом служил резиденцией султана. Но в 1896-м трехэтажное здание стало объектом британских бомбардировок: англичане не желали, чтобы султан Халид бин Баргаш занял трон после смерти султана Хамада (1893 — 1896).

После самой короткой войны в истории Занзибара, продолжавшейся всего 45 минут (ровно столько британцы обстреливали дворец), султан предпочел сдаться англичанам.

Когда здание было отремонтировано, следующий султан — Хамоуд (1902 — 1911) — использовал верхний этаж в качестве своей резиденции, а после 1913-го здесь заседало правительство Занзибара.

Бейт-эль-Аджаиб было не только самым большим строением во всем Занзибаре, но и первым зданием, в котором появились электричество, водопровод и даже лифт. С тех пор как занзибарское правительство стало проводить свои заседания в другом месте, в Бейт-эль-Аджаибе время от времени проходят выставки и вечеринки, а недавно был открыт роскошный ресторан. Хотя на памятной табличке перед входом написано, что когда-нибудь в этом доме будет устроен музей истории Занзибара и цивилизации суахили...

В начале XIX века арабы превратили Занзибар в крупнейший экономический центр, богатство которого зиждилось на торговле черными рабами и слоновой костью. Острова обрели такое влияние, что султан Омана даже перенес свое правительство из Персидского залива на Занзибар.

В 1810 году на Занзибаре (в основном на островах Пемба и Унгуджа) появились первые плантации гвоздики, завезенные туда из Индонезии. И к середине столетия Занзибар превратился в крупнейшего ее производителя в мире. Этому способствовало и то, что через работорговый рынок Занзибара ежегодно проходили до 50 000 рабов, захваченных по всей Восточной и Центральной Африке. Большинство из них использовались в качестве рабочей силы на гвоздичных плантациях, остальные же продавались на острова Маврикий, Реюньон и в голландскую Восточную Индию.

Работорговля в Африке существовала на протяжении всей известной истории, но наибольшего расцвета она достигла с приходом арабов. Им требовалось все больше рабочей силы, а Коран запрещал обращать в рабство единоверцев-мусульман. К тому же и европейцам, а особенно французам, во второй половине XVIII века тоже требовались люди для работы на плантациях островов Маврикий и Реюньон.

Первоначально арабы захватывали рабов на побережье, продавая их в Аравию, Персию и на острова Индийского океана. В XVIII и XIX веках на побережье доставляли рабов уже из районов Малави и Конго. К концу XIX века центр восточноафриканской работорговли переместился на Занзибар. По некоторым подсчетам, в 60-х годах столетия через занзибарский невольничий рынок ежегодно проходили от 10 до 30 тысяч рабов. С 1830-го по 1873-й (в 1873 году англичане официально запретили на острове работорговлю) на Занзибаре были проданы почти 600 000 рабов.

Но несмотря на этот запрет, торговцы живым товаром еще долгое время умудрялись доставлять его на Занзибар. Британские патрульные корабли в прибрежных водах охотились за нелегалами и нередко освобождали найденных в трюмах невольников.

Известно даже имя последней рабыни в Танзании — Мария Эрнестина. Работорговцы захватили ее на территории современного Заира в 1890 году. Через несколько месяцев пути их караван прибыл в Багамойо, где работорговля уже много лет считалась незаконной. Власти конфисковали пленницу и передали маленькую Марию в немецкую семью. Позже она убежала из местной католической миссии и многие годы прожила в Багамойо. Умерла 8 декабря 1974 года, дожив до преклонного возраста.

В XIX веке на Занзибаре продали:

В Аравию, Персию и Индию 347 000 (23,3%) рабов

В Восточную Африку 276 000 (18,6%) На острова Маврикий и Реюньон 95 000 (6,4%)

На Занзибаре, острове Пемба и в других районах Восточного побережья работали на плантациях 769 000 (51,7%) 

1822 Продажа рабов в Индию и на французские острова Маврикий и Реюньон запрещена. Великобритании было разрешено досматривать суда в Индийском океане

1845 Запрещена работорговля меж-ду Занзибаром и Оманом

1860 — 1863 Основана первая католическая миссия на побережье Восточной Африки. Официально запрещена работорговля. Для этого были подписаны многочисленные соглашения между Великобританией и султаном Омана, столица которого находилась на Занзибаре после 1832 года. Считается, что это соглашение султан заключил лишь потому, что нуждался в поддержке Британии.

1873 Полностью запрещена продажа рабов, закрыты все невольничьи рынки. Главный рынок на Занзибаре закрыт в течение 24 часов. Позднее на его месте была построена англиканская церковь. Но нелегальная работорговля продолжалась еще 30 лет, вплоть до начала XX века

1876 Запрещено приближение караванов с рабоми к восточному побережью континентальной Танганьики

1890 Антирабовладельческая конференция в Брюсселе. Подписан генеральный акт, провозглашавший свободу вероисповедания, брака, свободу пищи и строительства жилищ, два обязательных выходных в неделю, право владения собственностью и право наследовать часть собственности бывшего хозяина. Рабы получили право отстаивать свои права в суде

С установлением над Занзибаром европейского протектората ситуация стала меняться. В 1798 году британцы заключили договор с султаном Омана. И чем сильнее становился их интерес к Занзибару, тем большее давление оказывылось на арабов с целью запрещения работорговли, которая в самой Британии была запрещена еще в 1772 году. Сперва англичанам удалось прекратить торговлю между Занзибаром и континентом, а с 1873-го вообще положить конец торговле рабами на море.

Вскоре Занзибар стал независим от Омана. И фактически на нем был установлен британский протекторат, хотя номинально оманские султаны продолжали свое правление. Настоящей независимости Занзибару удалось добиться только в декабре 1963-го, но длилась она недолго — месяц спустя султана сместили, и в ходе кровавой революции к власти пришла партия «Афро-Ширази». В апреле 1964-го «партийный» президент Абейд Каруме подписал договор о союзе Занзибара с Танганьикой. Новый союз получил название Объединенная Республика Танзания. Почему именно «Танзания»? ТАН — взяли от Танганьики, ЗАН — от Занзибара.

Революция на Занзибаре мало чем отличалась от большинства революций. На Унгудже было убито более 10 000 арабов. Разъяренная толпа уничтожала потомков работорговцев везде, где только могла найти. Решение, как остановить этническую вражду, нашлось неожиданно.

Дело в том, что до революции любая девушка из арабской семьи могла взять себе в мужья чернокожего юношу. Но ни при каких обстоятельствах юноша не мог добиться брака с арабкой — это было не принято. И тогда на Занзибаре организовали... насильственные свадьбы.

Было провозглашено, что любой чернокожий может взять в жены арабскую девушку. Юношей и девушек выстраивали двумя шеренгами лицом друг к другу. Юноша мог бросить в понравившуюся девушку камешек и... жениться на ней. Таким необычным способом в жаркие дни 1964 года на островах совершались межэтнические браки. И хотя на Занзибаре до сих пор остается немало свидетельств жестокости работорговцев, многие из которых были арабами, кровная месть закончилась. Ведь в жилах уже выросших детей течет арабо-негритянская кровь.

Президента Каруме убили в 1972 году, следующие президенты с переменным успехом пытались примирить занзибарцев с танганьикцами. Но до сих пор завершить процесс примирения так и не получается…

Сегодня Занзибар, хотя и входит официально в состав Танзании, тем не менее сохраняет определенную независимость — здесь есть и свое правительство, и собственный президент.

Так называемый дом Ливингстона находится к северу от Стоунтауна по дороге Бубубу. Построенный в 1860 году дом служил пристанищем для многих европейских миссионеров и исследователей. Здесь Ливингстон останавливался перед отправкой в свою последнюю экспедицию. Позднее здание перешло в собственность индуистского общества. В 1947 году правительство выкупило и реконструировало дом, чтобы устроить в нем лаборатории для научных исследований. Теперь же в здании базируется офис туристической корпорации Занзибара.

Дэвид Ливингстон (1813 — 1873) — миссионер, выдающийся английский путешественник шотландского происхождения и исследователь Африки. Именно он был первым из европейцев, кому удалось пересечь Африку с запада на восток в 1853 — 1856 годах. Ливингстон обследовал значительную часть бассейна реки Замбези и открыл крупнейший водопад Виктория. В 1867 — 1871 годах он исследовал также западный и южный берега озера Танганьика и открыл озеро Бангвеулу.

В общей сложности Ливингстон провел в Африке 33 года. В возрасте 27 лет он был направлен Лондонским миссионерским обществом в Восточную Африку с целью организовать новые миссионерские общества. Но осуществить это Ливингстон так и не смог, а потому решил заняться исследованием Африки, и особенно ее водных путей, а главное — реки Замбези.

Когда британское правительство выделило деньги на очередную экспедицию, чтобы пройти на пароходе всю Замбези вверх по течению, случилось неожиданное — во время предыдущего исследования Замбези Ливингстон, сократив в одном месте путь, не смог обнаружить огромных, длиной 64 км, Кебрабрасских порогов. Эта неудача стала для исследователя таким тяжким ударом, что он уединился в неведомом месте, не подавая признаков жизни.

Его судьба всерьез взволновала мировую общественность. В 1868 году издатель газеты «Нью-Йорк Геральд» Гордон Беннет отправил на поиски Ливингстона журналиста Генри Мортона Стэнли. Тот, собрав участников экспедиции, прибыл на Занзибар и двинулся в путь. Ему удалось найти знаменитого исследователя в небольшой деревеньке у озера Танганьика. Стэнли приветствовал Ливингстона — единственного белого человека во всей округе — словами, вошедшими в историю: «Доктор Ливингстон, я полагаю?..»

... Доктор Ливингстон умер неподалеку от селения Уджиджи, завещав похоронить себя в милой его сердцу Африке. Но убитые горем африканцы смогли похоронить только его сердце. Его тело им пришлось забальзамировать и целых девять (!) месяцев нести в гробу из древесной коры к морю. Оттуда его тело перевезли на Занзибар, затем — в Лондон, где Ливингстон был похоронен в Вестминстерском аббатстве...

Главная гордость и кормилица жителей восточной части острова — кокосовая пальма. Никто из занзибарцев не знает, когда и как именно появились в их краях эти деревья, дающие и кров и пищу. О «сельском хозяйстве», о разбитых где-то неподалеку гвоздичных плантациях они знают лишь понаслышке. Зато даже ребенок, едва залопотавший на суахили, понимает, что пальмовыми листьями можно обвязать хижину, а от больших круглых мячиков, которые время от времени падают сверху, лучше держаться подальше…

Впрочем, просто так кокосы с пальмы не падают. Можно сказать, что все они здесь наперечет, и местные жители знают «в лицо» каждый растущий на них кокос… На одну деревню из трех-четырех хижин здесь приходится около 50 деревьев, каждое из которых берегут как зеницу ока. Срубить кокосовую пальму на дрова — равносильно преступлению.

Кокосы созревают в этих краях приблизительно за полгода. Когда подходит время, кто-то из взрослых жителей-рыбаков, надев на ноги связанную кольцом веревку, взбирается с ножом на вершину пальмы, чтобы срезать уже созревшие плоды. И вечером, когда спадет жара, а на костре приготовится пойманная днем рыба, вся деревня пустит по рукам круглый плод с отрубленной ножом верхушкой, громко прихлебывая и дожидаясь момента, когда можно будет выгрести из него руками белую мякоть.

Дмитрий Чулов | Фото автора

Весной 1807 года начался второй этап войны. Генеральное сражение состоялось возле города Фридланд. Во Фридландском сражении русским опять пришлось сдерживать вдвое превосходившие силы французов. Русские потерпели поражение, однако и Наполеон некоторое время не мог прийти в себя, чтобы организовать преследование противника. Это дало возможность русскому командованию подтянуть силы к городу Тильзит и отступить по мосту на левый берег Немана. Через пять дней после фридландской бойни к Тильзиту подошли французы.

Император Александр I склонялся к мысли о перемирии. Князю Лобанову-Ростоцкому вменялось в обязанность лично передать Наполеону на тот берег текст мирного договора. После ратификации акта перемирия царь сообщил о желательности личной встречи с Наполеоном, которая и состоялась 25 июня на середине реки. Специально для этого был сооружен плот с двумя роскошными павильонами. Беседа государей продолжалась около двух часов. Все это время Фридрих Вильгельм оставался на прусском берегу в ожидании приглашения, но аудиенции Наполеона он удостоился только на следующий день.

Результатом этой встречи в верхах стал знаменитый Тильзитский договор, по которому Пруссия теряла половину территории. Государственная самостоятельность страны была сохранена, как записано в 4-й статье договора, «из уважения к Его Величеству Императору Всероссийскому». Через день после заключения мира, 9 июля, был произведен совместный смотр французской и русской гвардий, после которого оба императора расстались, понимая, что войны не избежать...

24 февраля 1812 года Пруссия заключила союз с Францией. Согласно договору страна обязывалась мобилизовать 21 тысячу человек, составивших 27 пехотных дивизий. Но когда русская армия-победительница вошла в Кенигсберг, все дивизии перешли на ее сторону. В январе 1813 года Пруссия навсегда избавилась от Наполеона и вернула себе отторгнутые им владения.

После повсеместного выдворения французских захватчиков в 1815-м в Вене прошел конгресс. На нем было решено создать «Германский союз», объединивший более 30 немецких государств и Пруссию. Как и прочие государства Союза, она сохранила полную самостоятельность. Последующие десятилетия жизнь в Прусском государстве была относительно спокойной.

Все изменилось, когда прусский король Вильгельм I назначил в 1862 году главой правительства Отто фон Бисмарка. Впоследствии Бисмарк стал еще министром-президентом, а также министром иностранных дел. Воинствующая политика Бисмарка привела страну к трем войнам — с Данией (1864), Австрией (1866) и Францией (1870 — 1871). Итогом одной из них — австро-прусской — стало объединение в 1867 — 1870 годах германских государств в Северо-Германский союз. Во время осады Парижа в январе 1871 года в Версальском дворце была провозглашена Германская империя. В нее вошли 22 немецкие монархии, три вольных города: Любек, Бремен и Гамбург и отвоеванные у Франции Эльзас и Лотарингия. Пруссия, разделенная на Западную и Восточную, превратилась в провинцию со своим обер-президентом. Высшим должностным лицом империи стал рейхсканцлер Отто фон Бисмарк.

После отставки Бисмарка Пруссия и Россия оказались в разных военно-политических лагерях. Завершившийся процесс объединения Германии диктовался стремлением добиться доминирующего положения в Европе. 1914 год стал началом Первой мировой войны. Немцы готовились к ней на два фронта. Они рассчитывали быстро разделаться с Францией, союзницей России, и сосредоточить силы на Восточном фронте. При этом предполагалось, что, пока будет решаться проблема с Францией, Восточной Пруссией можно будет временно пожертвовать. Общественность выступала против такого плана и от него пришлось отказаться. Для Восточного фронта в спешном порядке был сформирован еще один армейский корпус.

Пруссия была единственной немецкой территорией, на которой велись боевые действия. Разрушениям разной степени подверглись 39 ее городов, более того, по итогам войны, Пруссия оказалась отрезанной от остальной Германии, а часть ее земель отошла к Литве. Согласно Версальскому договору на Германский рейх как на проигравшую сторону накладывались огромные репарационные платежи. Это привело к тому, что в конце 20-х годов Пруссия встала у края финансовой пропасти: большинство промышленных предприятий не работало, значительная часть населения страны оказалась на грани нищеты. Как следствие неуклонно росли ряды сторонников возрождения национальной гордости, восстановления прежней немецкой славы и прежних границ. Лозунги нацистов становились все более и более популярными.

В 1928 году из Мюнхена в столицу Пруссии Кенигсберг прибыл Эрик Кох, развивший бурную деятельность по организации нацистской партии. Через 5 лет он стал гауляйтером и обер-президентом Пруссии. В его планы входило сделать из этой провинции центр экономического пространства от Балтийского до Черного морей за счет присоединения к ней территории СССР.

Неоднократно Кенигсберг посещал и Адольф Гитлер. Нацистский лидер приезжал в старый район Росгартен, где находился городской зал — Штадтхалле. В этом здании проводились политические и культурные мероприятия, здесь же не раз выступал и фюрер. Он говорил о жизненном пространстве для немцев, о верховенстве немецкого народа, о защите чистоты крови и о высоком общественно-биологическом значении войны. 

Идеи фюрера, высказываемые еще в конце 20-х годов, привели к началу второй мировой войны.

Более трех лет с ее начала боевые действия на территории Пруссии не велись. Но уже к 1942 году обстановка изменилась. Спешными темпами велось укрепление старых оборонительных сооружений. Была создана долговременная оборонительная система, состоявшая из зон, полос и укрепрайонов. Траншеи перед фортами прикрывались проволочными заграждениями и минными полями. Кенигсберг был объявлен городом-крепостью, поэтому мирных жителей эвакуировать не стали.

Однако первый удар по Восточной Пруссии нанесла не Красная Армия, а английская авиация. По официальной оценке, на Кенигсберг было сброшено около 40 тысяч бомб. Весь центр города был практически уничтожен.

Осенью 44-го меньше чем за месяц на подступах к Пруссии советские войска разгромили немецкую группу армий «Центр». Затем война вернулась туда, откуда пришла.

К концу января 1945-го Кенигсберг был отрезан от основной восточно-прусской группировки противника. Несмотря на неизбежность поражения, немецкие войска получили из Берлина приказ оборонять провинцию и столицу до конца. Для штурма города советское командование сосредоточило четыре армии. Стопятидесятитысячной советской группировке противостояло около 35 тысяч немецких солдат.

Перед началом решающего штурма город-крепость подвергся мощному артобстрелу. Тысячи орудий за несколько часов израсходовали несколько эшелонов со снарядами. Девяносто процентов уцелевших после английской бомбардировки зданий было разрушено.

Штурм начался 6 апреля. 9 апреля 1945 года комендант крепости, генерал от инфантерии Отто фон Ляш подписал капитуляцию. Ее условия были следующими: сохранение жизни оборонявшихся, обеспечение их нормальным питанием. Советское командование обещало также достойно обращаться с пленными, позаботиться о раненых и гражданском населении, а по окончании войны отправить пленных на родину или в одно из государств по выбору капитулировавших. Позднее фон Ляш вспоминал: «Ни одно обязательство не было выполнено...» Население Восточной Пруссии подверглось геноциду. Более 100 тысяч жителей немецкой национальности были депортированы в Германию, на территорию советской оккупационной зоны, причем депортация продолжалась вплоть до 1951 года.

Вопрос о послевоенном статусе Пруссии вставал неоднократно. Еще осенью 1941 года Черчилль высказал идею о расчленении Германии и отторжении от нее Пруссии. Зимой этого же года Сталин предложил передать Восточную Пруссию и Кенигсберг Советскому Союзу сроком на двадцать лет в качестве гарантии возмещения убытков, понесенных СССР от войны с Германией. На Тегеранской и Берлинской мирных конференциях советское руководство опять подняло вопрос о передаче Кенигсберга и части Восточной Пруссии в состав СССР.

В апреле 1946 года Указом Президиума Верховного Совета СССР Кенигсбергская область вошла в состав РСФСР, в июле того же года Кенигсберг был переименован в Калининград, а древние земли пруссов — в Калининградскую область. Что произойдет дальше, покажет только время.

Андрей Понкратов

Красота и гармония Парижа не мешали ему становиться ареной для самых противоречивых событий: коронаций и казней, торжественных месс и безумного разгула, триумфальных шествий и позорного бегства. Если Париж мог служить красивой декорацией для французской истории, то и история Франции не могла не добавить блеска своему любимому городу.

Если бы кельтское племя паризиев в свое время не поселилось на острове Сите, Париж все равно бы возник там, где он существует уже более 2 000 лет, — только назывался бы, конечно, по-другому. Но паризии были первыми, кто оценил всю прелесть жизни на цветущем, плодородном островке, окруженном спокойным течением Сены. Разумеется, они не могли знать, что подыскивают место для одной из мировых столиц, но выбор, сделанный ими в III веке до нашей эры, был, как оказалось, абсолютно безошибочен. Много позднее, когда Париж уже стал Парижем, ученые попытались найти хоть какое-то рациональное объяснение феномену этого города — его беспрецедентной притягательности и популярности. Неожиданно выяснилось, что Париж, точнее, остров Сите, еще точнее — Собор Парижской Богоматери, находятся в так называемой точке конвергенции — геометрическом центре, к которому сходятся потоки всех окружающих Париж рек. Иными словами, существует невидимая глазом геологическая воронка радиусом почти 200 километров, в центре которой и расположился Париж. В начале город занимал лишь один островок, при римлянах он распространился на ближайший к реке холм: здесь были построены форум, термы, амфитеатр — все, что положено иметь древнеримскому городу. Холм назывался Люкотициус, город — Лютеция, и в 53 году до нашей эры великий Цезарь упомянул его в своих «Комментариях». Для святилища римляне выбрали холм повыше — на другом берегу Сены. Там возвели сначала храм Марса, позднее — храм Меркурия.

В III веке римские солдаты привели на вершину холма трех арестованных проповедников. Среди них был Дионисий (по-французски — Дени), первый епископ Парижа, обвиненный властями в распространении христианства. У стен храма Меркурия от него ждали публичного отречения, но 90-летний старец отказался предать свою веру и был тут же брошен на плаху. Однако, как повествует легенда, едва римский меч обагрился кровью, Св. Дени встал с колен, взял в руки свою отрубленную голову и двинулся вперед. Он прошел еще 6 000 шагов, прежде чем упал, чтобы больше не подняться. По преданию, на этом месте, к северу от холма, его и похоронили. Откуда, вероятно, и произошло название Монмартр — Холм Мучеников. В XII веке над могилой святого появилась базилика — церковь Сен-Дени, ставшая на многие века усыпальницей французских королей.

Спустя два столетия после смерти Св. Дени в Париж пришла маленькая девочка с кельтским именем Женовефа, означающим «дочь неба». Это было время, когда полчища гуннов готовились к завоеванию Европы. Семисоттысячная армия Аттилы катилась к Парижу — в предчувствии беды набожная Женевьева пребывала словно в оцепенении: почти ничего не ела, дни и ночи проводя в молитвах. Римский префект уже сбежал в Испанию, в городе началась паника, когда Женевьева вышла на улицу. «Гунны не тронут Париж!» — в ее словах звучала такая уверенность, что люди невольно успокоились. Непостижимым образом вал нашествия остановился у самых ворот Парижа, а затем обратился вспять! Неизвестно, внял ли Господь ее молитвам, но люди стали считать ее святой. Женевьева умерла в 502 году, 80 лет от роду, и была погребена под сводами базилики на вершине холма Люкотициус, названного с той поры ее именем — Мон Сент-Женевьев. Спустя много лет Мон Сент-Женевьев превратился в цитадель науки и образования: с XIII века здесь стоят солидные стены парижского университета — знаменитой Сорбонны. Что касается Монмартра, то религиозный дух, связанный с памятью о Св. Дени, постепенно ушел с холма, уступив место виноградникам и увеселительным заведениям. В 1787 году из 58 зданий по улице Мартир (той самой улице, вдоль которой поднимался к плахе Св. Дени) 25 принадлежали кабаре.

Революция постаралась «уравнять» оба холма. На Монмартре было разграблено как имущество виноделов, так и святыни монастыря (в том числе и мощи Св. Дени). А на Мон Сент-Женевьев грандиозный собор, построенный Людовиком XV в память Св. Женевьевы, был перепрофилирован в Пантеон — некрополь для знаменитых французов (Руссо, Вольтер, Гюго, Золя, Кюри и др.). Останки же святой, извлеченные из склепа, были безжалостно сожжены и развеяны над Сеной.

В 1814 году в Париж вошли русские войска. Разгромив отряд, оборонявший Монмартр, казаки не пощадили и местных мельников — семью Дебрэ, из которых чудом выжил лишь один. Оставшись калекой, он вынужден был отказаться от выпечки хлеба и стал торговать лепешками (la galette), заодно устраивая для своих клиентов танцы. Так родилось знаменитое кабаре Мулен-де-ла-Галет.

В 1875 году в память о жертвах Парижской коммуны над вершиной Монмартра, да и над всем Парижем вознесся собор Сакре-Кер. Доминируя над холмом, он не смог изменить характерный для обитателей и гостей Монмартра принцип «прожигания жизни». Но его смогли ослабить импрессионисты, придав веселью артистический оттенок. Писсарро, Моне, Ренуар, Мане, Сислей и Сезанн. В 1886 году 33-летний Ван Гог писал здесь холсты, которые тогда даром были никому не нужны. Тулуз-Лотрек создавал свой Монмартр, полный цинизма, эротики и странных фантазий. Позднее на холм взошло новое поколение не менее блестящих имен: Пикассо, Брак, Леже, Утрилло и, конечно, Модильяни. Чтобы уничтожить этот фонтанирующий источник талантов и гениев, истории потребовалось ни много ни мало — мировая война...

Но вернемся в средние века. Под покровительством Св. Дени и Св. Женевьевы Париж стремительно разрастался. В 1600 году в нем жило уже 500 тысяч человек — для того времени это был настоящий мегаполис! Проблемы, с которыми столкнулся средневековый Париж, сегодня трудно вообразить. Ширина мощеных улиц была от полутора до трех метров, посередине при малейшем дожде возникал бурный ручей, в который сбрасывали грязную воду и нечистоты из каждого дома. Запах стоял такой, что изысканные персоны предпочитали не выходить на улицу, не имея в руке букета цветов или флакона с духами. Из-за тесноты и узости улиц в городе практически не было карет, ездили верхом на лошадях и мулах. Один из принцев крови как-то проезжал недалеко от церкви Сен-Жерве, когда на улицу неожиданно выбежало стадо свиней. Лошадь вздыбилась и сбросила своего всадника — принц упал, ударился головой о каменную тумбу и умер. С этого дня свобода перемещения для свиней в Париже была резко ограничена.

В эпоху Возрождения Париж должен был стать произведением искусства. Об этом мечтал Франциск I — страстный поклонник итальянского зодчества. Но титанический труд по преобразованию города начал только Генрих IV, и первым делом он закончил строительство Нового моста. В архитектурной эволюции Парижа этот мост был своеобразным трамплином в будущее, где основными качествами города должны были стать красота и удобство. Новый мост (ныне он — самый старый мост Парижа) был первым мостом, на котором не строили домов и с которого открывался чудесный вид на город и Сену. На протяжении столетий он служил любимым местом для прогулок и встреч, пока не уступил свою роль Бульварам. Мост строился крайне медленно. Любители острых ощущений развлекались тем, что прохаживались над незаконченными пролетами по настеленным доскам, часто падая и получая увечья. В 1603 году сам Генрих IV рискнул повторить этот опасный трюк и, когда придворные попытались урезонить его тем, что много людей упало в реку, спросил: «А сколько среди них было королей?» — «Ни одного», — вынуждены были признать слуги.

Генрих IV раскрепощал Париж в прямом и переносном смысле. Из города-убежища он превращался в город-сцену, город-праздник, приглашавший жителей покинуть свои дома и выйти на улицы и бульвары. Площадь Вож, Лувр, Тюильри, Пале-Рояль, Вандомская площадь, площадь Согласия...

Но оставался и другой Париж — закрытый для общества, опасный и враждебный, Париж тех кварталов, куда не рисковали заходить даже вооруженные солдаты. Это были печально известные Дворы чудес. Главное чудо в этих Дворах происходило каждый вечер, когда весь сброд после «трудового дня» возвращался к своим жилищам. Самый известный Двор чудес насчитывал около 500 семей и выходил на улицу Сен-Дени в районе пассажа дю Кер. Справиться с ним смогла лишь созданная в 1667 году префектура полиции, разместившаяся на знаменитой Ке д’Орфевр. Особенно прославился своими рейдами во Дворы чудес лейтенант полиции Ла Рейни. Встречая вооруженную железными прутьями и мушкетонами толпу, он говорил примерно следующее: «Я мог бы всех вас отправить на галеры. Но мне вас жаль. Сегодня стены ваших бараков будут снесены, и я даю вам ровно час, чтобы убраться прочь... Но учтите: двенадцать последних заплатят за всех. Шестеро будут повешены на месте, шестеро получат 20 лет каторги!» Ла Рейни всегда держал свое слово, поэтому через 30 минут Двор был пуст...

Борьба с «наследием средневековья» в Париже развернулась с новой силой в середине XIX века. Перепланировкой города занялся префект департамента Сены барон Жорж Османн. Именно ему Париж обязан своими широкими бульварами и звездоподобными площадями с расходящимися лучами-проспектами. Но парижане никогда не простят Османну разрушений на острове Сите, где, охваченный азартом переустройства, префект снес два десятка церквей и уничтожил более полусотни старинных улочек, хранивших самобытность и очарование средневекового Парижа. «Железной рукой» реформатора барон Османн привел Париж к новым градостроительным решениям, подготовив почву для такого эксперимента, как Эйфелева башня.

Сказать, что ее не любили — ничего не сказать. Ее ненавидели и проклинали все известные писатели и художники Франции. Коллективный протест, подписанный ими, хранится в музее. Но когда башню открыли ( в 1889-м, в год Всемирной выставки в Париже), ее посетило около 2 миллионов человек — абсолютный рекорд за все времена. Самым стойким борцом с Эйфелевой башней был Ги де Мопассан. Но как-то и его встретили в ресторане на одной из ее площадок. «Это единственное место, откуда я не вижу проклятой башни», — нашелся знаменитый писатель.

Пример Эйфелевой башни лишний раз доказывает исключительность Парижа. Какой еще город смог бы не только адаптировать совершенно чуждое по стилю инженерное сооружение, но и превратить его в свой собственный символ! В сущности это и есть то самое «l’art de vivre» — «искусство жить», которым так гордятся французы. Париж никогда не стремился возглавить технический прогресс, но умело его использовал. «Быть — важнее, чем иметь, выглядеть — важнее, чем быть!» Из всех величайших изобретений человечества Париж взял себе только одно, но зато какое — кинематограф!

За сотни лет бурной истории Париж научился быть (или казаться) счастливым. Иллюзия счастья витает над его улицами, как фата-моргана: то рассеивается, то сгущается. Но иногда иллюзии становятся реальностью. Где это происходит? На бульваре, в бутике, в кафе? В Париже. В городе, который так трудно миновать...

Андрей Нечаев | Фото автора

Атакой восьми брандеров начал свою операцию Дрейк. Впереди — его прославленный в морских разбоях «Ривендж» («Месть»).

Паника охватила «Непобедимую». Испанцы и по приказу и без обрубали якоря, чтобы удрать. Маневрируя среди неповоротливых галионов и каравелл с пробитыми бортами, трехмачтовики сэра Фрэнсиса жестоко и хладнокровно делали свое страшное дело.

Преследуемые сэром Говардом, испанцы бежали на север. Там их добивали не только англичане и ирландцы, но и шторма, которые выбрасывали корабли без якорей на берег Альбиона, где спасшихся встречали далеко не гостеприимно. Потрепанный «Сан-Мартин» герцога Медины Сидония добрался до Сантандера 21 сентября. А вообще в Испанию вернулось всего 67 кораблей. Испания склонила голову перед новой владычицей морей — Англией.

…Наполеон не слишком высоко ценил военный флот, однако господство Франции на Европейском континенте нельзя было установить, не подчинив Англию. Император намеревался захватить островное королевство, переправив через Ла-Манш 150 тысяч гвардейцев, 9 тысяч лошадей, 3 500 орудий, тысячи тонн боеприпасов и продовольствия.

Наполеон унаследовал чрезвычайно развитое в XVII веке кораблестроение, за что в значительной степени должен был быть благодарен знаменитому министру финансов Кольберу. В те времена Франция не раз бивала саму «владычицу морей» и занимала в конструировании и судостроительстве одно из первых мест в мире. Наполеон мог распоряжаться и кораблями союзной Испании. И все же, располагая крупнейшим в Европе военным флотом, подготовившись к форсированию Ла-Манша (на французском берегу были созданы укрепленные опорные пункты и «летучие» батареи), император был вынужден отказаться от своего плана. Умерить аппетиты наполеоновскую верхушку заставила весть о катастрофическом поражении франко-испанской эскадры у испанского мыса Трафальгар.

...Из Кадиса 33 линейных корабля — 18 французских и 15 испанских — успел вывести адмирал Вильнев. На смену ему, попавшему в немилость из-за нехватки мужества и отваги, уже спешил из Парижа вице-адмирал Розали, но его подвела карета. Если бы не это нелепое дорожное происшествие, задержавшее Розали; если бы Наполеон чуть раньше распорядился заменить командующего союзным флотом; если бы адмирал Нельсон получил более решительного противника, неизвестно, как сложилась бы судьба Франции, Англии, да и всей Европы.

21 октября 1805 года ветер был слабый. Зыбь предвещала скорый шторм. Маневрирование с целью получить наивыгоднейшую позицию было затруднено. Корабли двигались со скоростью пешехода. Боевая встреча флотов произошла между Кадисом и Гибралтаром.

Эскадра Вильнева образовала нечто вроде традиционного полумесяца. На его центральную часть надвигались двумя линиями 23 корабля Нельсона. Первую колонну возглавлял стопушечный «Ройал Соверен» Коллингвуда, вторую, немного отстающую, — флагманский сточетырехпушечный трехпалубный линкор «Виктори» Нельсона.

Прославленный адмирал приказал поднять для всей своей эскадры сигнал: «Англия ждет, что каждый исполнит свой долг».

Это был не просто вдохновляющий призыв. Нельсон осуществлял свою заранее продуманную и согласованную со всеми капитанами тактику. Она зиждилась на двух принципах: лобовом ударе по вражескому фронту и точном указании, кому кого атаковать. Такая проработка операции была революционной по сравнению с тем, как сражались на море прежде. Противники выстраивались один напротив другого, после команды «Огонь!» начиналась пальба.

Новая тактика Нельсона привела к блестящей победе. Англичане не потеряли ни одного корабля, французы и испанцы сохранили только одиннадцать, остальные же были захвачены или уничтожены.

Трафальгарский триумф представляется еще более удивительным не только потому, что верх одержала сторона, превосходящая не числом, а умением, но и потому, что командующий этой стороны выбыл из строя в самом начале битвы. Пуля, посланная метким стрелком с мачты французского «Редутабля», попала в эполет адмирала, прошла сквозь левое плечо, легкое, позвоночник и застряла в спине. И все же Нельсон дожил до победы. Капитан «Виктори» Харди докладывал ему о ходе сражения. Адмирал испустил дух, услышав последнее такое донесение.

Герой Трафальгара завещал не предавать его тело морской пучине, а похоронить на родине. Помещенное в бочку с коньяком тело Нельсона доставили в Лондон и погребли в соборе Святого Павла.

Еще одно знаменательное сражение произошло в 1827 году в Наваринской бухте греческого полуострова Пелопоннес.

Турция неотвратимо утрачивала свои политические позиции. Для нее победа означала бы необходимое подтверждение многовекового величия. Для Греции, шесть лет назад поднявшейся на национально-освободительное восстание, объединенная русско-англо-французская эскадра стала провозвестником возрождения и независимости. Россия, Англия и Франция надеялись дать острастку дряхлеющей Османской империи, отказавшейся выполнить требования Лондонской конвенции о предоставлении Греции автономии.

8 (20) октября 1827 года к Наваринской бухте подошла мощная эскадра из 26 боевых кораблей при 1298 орудиях. В ее составе были совершившие переход с Балтики русские линкоры и фрегаты под командованием контр-адмирала Л.П. Гейдена. Французский отряд возглавлял контр-адмирал А. де Риньи, английский — вице-адмирал Э. Кодрингтон. Последний и принял командование союзными силами.

В бухте на якорях стоял объединенный турецко-египетский флот Мухаррем-бея — 66 кораблей (линкоров, фрегатов, корветов, бригов, брандеров, вспомогательных судов) с огневой мощью 2106 орудий.

Четыре часа сражения стоили Турции потери флота Мухаррем-бея, гибели 7000 тысяч человек и согласия выполнить требования победителей. Увы, Греция тогда не получила независимость, до освобождения ей оставалось бороться еще примерно два года.

Первым на российском флоте удостоенным Георгиевского звания с вручением кормового флага с крестом Святого Георгия стал 74-пушечный линкор «Азов», которым командовал капитан 1-го ранга М.П. Лазарев, уничтоживший 5 кораблей противника.

В Крымскую войну 1853 — 1855 годов Черноморский флот вступил, имея 14 линейных кораблей, 6 фрегатов, 4 корвета, 12 бригов и несколько десятков малых парусных и гребных судов.

Разгром турецкого флота в Синопском сражении эскадрой под командованием вице-адмирала П.С. Нахимова и героическая оборона Севастополя стали неоспоримым доказательством того, что под Андреевским флагом сражаются талантливые флотоводцы и мужественные моряки. В этих сражениях турки опять понесли серьезные потери. Эскадра Нахимова же не потеряла ни единого корабля. Тем не менее Россия в Крымской войне потерпела поражение. Англо-французский флот, теперь уже союзник Турции, состоящий в основном из паровых кораблей, отбил Севастополь, Керчь, Евпаторию и Кинбурн. И хотя вскоре занятые города были возвращены, положение российского флота было крайне тяжелым. Согласно Парижскому мирному договору от 1856 года России было запрещено иметь на Черном море свой военный флот. Этот запрет был снят в 1871 году.

И все же российский флот продолжал жить, еще не раз доказывая, что он один из лучших в мире.

Именно для 2-й половины XIX века характерен наивысший расцвет мирового парусного флота. Несмотря на то, что к этому времени крупнейшие морские державы Европы, а также США уже начали строить корабли с паровыми двигателями, правда, все еще используя и парус, создавая так называемые пароходофрегаты. Хотя, по мнению большинства ученых-историков, именно Синопское сражение стало «лебединой песней» в многовековой истории парусного флота, после которого начался неуклонный переход от традиционно деревянного парусного флота к броненосному паровому.

Олег Зотов | Иллюстрации Владимира Барышева

Прогуливаясь по аллеям дворцового парка, императрица Цы Си имела обыкновение остановиться и тихонько присвистнуть. На этот звук тотчас откликались маленькие разноцветные птички, во множестве жившие в душистом кустарнике. Безо всякой боязни они вылетали и садились на протянутую руку императрицы, кружились над головой, отвоевывали место на ее плече, ревниво расталкивая соседей.

Американская художница по фамилии Карл, однажды побывавшая в гостях у китайской императрицы, вспоминала, какое огромное впечатление произвела на нее магия Цы Си, которой подчинялись и люди, и неразумные пташки.

Она походила на сверхсущество, чудом перекочевавшее в начало XX столетия из древних китайских сказок. Гостья была очарована. Тем более понятен крайне обескураженный тон последующих признаний мисс Карл: «Мне казалось почти невероятным представить себе, что эта ласковая дама, с такой моложавой внешностью и привлекательной улыбкой может быть той, которую называют жестоким, беспощадным тираном…»

История склонна замалчивать истинные людские подвиги и доблести так же, как и трубить в золотые трубы о тех, кого к благодетелям человечества отнести трудно. Но с этим печальным парадоксом справиться невозможно. «Об уме, образованности, энергии императрицы, — читаем в «Вестнике Азии» за 1915 год, — писалось очень много; но ее хитрость, настойчивость в достижении своих целей, жестокость и развратность еще ждут своего историка». Впрочем, малопочтенные качества, известные, оказывается, всем, вовсе не мешали автору статьи об императрице Цы Си причислять ее к одной «из замечательнейших и способнейших правительниц всего мира».

Видимо, пример столь фантастической карьеры, выпавшей на долю этой «ласковой дамы», всегда будет иметь власть над человеческим воображением.

Взлет никому тогда еще не ведомой девушки из Поднебесной пришелся на то время, когда мир вступил во вторую половину XIX столетия. Американцы уже не мыслили дня без «Нью-Йорк таймс», жители обеих российских столиц ездили друг к другу в гости по новой железной дороге, в обиход входили новинки прогресса из павильонов только что отшумевшей лондонской Всемирной выставки. А за Великой Китайской стеной все шло своим чередом. В январе 1853-го двор императора Сяньфына объявил о начале конкурса наложниц.

По правилам, число девушек, составлявших прекрасное окружение Сына неба, должно было быть 70 человек. Хотя по сути дела, все две тысячи женской обслуги пекинского дворца находились в его полном распоряжении. Но время от времени цветник требовал обновления.

Между тем даже попасть в соискательницы являлось непростым делом. В Китае существовало 9 чиновничьих рангов, среди которых 9-й считался самым низшим. Как можно узнать из «Заметок о цинском дворе», вышедших в Пекине, в конкурсе могли принять участие только дочери чиновников выше третьего ранга. Но и они просеивались сквозь мелкое сито — из знатных девушек отбирались лишь те, «у которых восемь иероглифов, обозначающих даты рождения, считались благоприятными».

Легко представить, как ярко выглядели в тот знаменательный день разряженные соискательницы. Но всем им суждено было кануть в Лету. Кроме одной.

…За молоденькой Цы Си закрепилось прозвище Орхидея. Она и впрямь напоминала благоухающий цветок. Но время пропечатывает на лицах куда более важную информацию, чем количество прожитых лет. Оно дает знать о свойствах души и характера. Вот почему, судя по портретам, метаморфоза с той, которую нарекли Орхидеей, окажется поразительной: угрюмый взгляд из-под набрякших век, замкнутое лицо, не привыкшее к улыбке.

В справочниках год рождения императрицы Цы Си значится как 1835-й. Но по обычаям старого Китая, возраст человека исчислялся с момента зачатия. Стало быть, конкурсантке не исполнилось и 16. Надо сказать, Орхидея угодила в точку — для Сына неба отбирали девушек от 14 до 20.

Правда, своим появлением во дворце она была обязана случаю. «Когда она неосторожно отправилась к подругам, ее заметил евнух, — сообщается в «Сказании о тринадцати маньчжурских императорах». — Красота Орхидеи поразила его… А главноуправляющий как раз пребывал в смятении из-за того, что не мог набрать достаточного числа красивых девушек».

По этой причине, наверное, закрыли глаза на некоторые шероховатости в родословной Цы Си. Ее отец, хоть и был высокопоставленным чиновником, но проворовался и был отстранен от дел. А потому семья влачила жалкое существование. Самолюбивая Цы Си остро переживала окружающее ее убожество. Мать подливала масла в огонь, рассказывая, что перед родами видела во сне, как в ее чрево вошла прекрасная луна. Разве не означало это, что новорожденной суждена и красота, и избранность?

Между тем некоторые считали, что разговоры о чудесной внешности легендарной китаянки были преувеличены. Скорее всего, Цы Си умела производить должное впечатление. Но, так или иначе, ее сочли достойной остаться во дворце, хотя из 6 полагавшихся для наложниц рангов присвоили низший — под названием «драгоценный человек». Орхидея же метила в «императорские драгоценные наложницы».

Новоселье повергло девушку в унынье. Ее поселили в одном из самых дальних павильонов Парка радости и света. Едва ли сюда мог заглянуть император. Но какая-то безошибочная интуиция подсказывала Цы Си — дурное настроение еще больший проигрыш.

Избранницы, расселенные по апартаментам дворца, вовсю наслаждались новыми возможностями. Казна не скупилась на содержание красавиц, а те, в свою очередь, на покупку нарядов и украшений.

На их фоне Цы Си выглядела схимницей. Все получаемые деньги — 150 лян — она аккуратно складывала в шелковый мешочек. Никаких трат.

Вряд ли кто-нибудь возьмется оспорить знаменитую фразу, произнесенную когда-то Наполеоном: «История Рима — история всего мира». Можно как угодно относиться к многовековому могуществу Римской империи, но необходимо признать, что огромное множество привычных вещей, которыми мы пользуемся в повседневной жизни, пришли к нам из эпохи римского владычества.

Отчего же наследие Рима столь велико и как удалось римлянам достичь таких успехов?

Доподлинно известно, что множество идей, используемых в жизни, римляне заимствовали у греков и что сами они не были такими уж блестящими изобретателями. Но совершенно очевидно, что те же римляне были непревзойденными инженерами и организаторами. К тому же они не имели обыкновения дважды повторять уже совершенные ими ошибки. А это очень ценное качество.

Давайте же попробуем убедиться в том, насколько неоспоримы все эти утверждения, обратившись к тому, что римляне оставили нам в наследство.

Система дренажа играла огромную роль в бурном строительстве римских городов. Задолго до открытия болезнетворных бактерий римляне знали, что грязная вода является источником многих страшных заболеваний. А потому строительство новых городов начиналось прежде всего с регулярного обеспечения их чистой водой.

Для этого возводились огромные акведуки, которые тянулись на многие мили. Для отведения же грязной воды строились специальные каменные водосборники, причем устраивались они глубоко под землей.

Кстати, буквы SPQR — Senattus Populusque Romanus («Сенат и граждане Рима») до сих пор можно найти на канализационных люках современной итальянской столицы.

Железные дороги

Конечно, нет смысла убеждать читателя в том, что железнодорожное сообщение было введено в обиход римлянами, но они оставили нам такое нововведение, как фиксированное расстояние меду колесами повозки.

Подобный стандарт был принят римлянами из практических соображений, поскольку нестандартное расстояние между колесами неизбежно приводило к поломке конных повозок в том случае, если оно не соответствовало ширине колеи. Ширина римских колесниц определялась шириной крупов двух лошадей с дополнительным пространством между ними. Колеи же формировались веками, так как по дорогам постоянно курсировали римские военные колесницы. Строители первых поездов использовали то же расстояние между колесами, что и у повозок с конной тягой. Так что крупы римских лошадей стали провозвестниками железных дорог.

Римские хирурги умели делать достаточно сложные операции с использованием медицинских инструментов, очень схожих с современными.

Например, при операции по удалению катаракты римские врачи использовали иглу, находящуюся внутри полой узкой трубки. Врач с помощью иглы вставлял эту трубку в глаз, «разбивал» катаракту и потом через трубку высасывал кусочки болезненной ткани.

Да и вообще в арсенале римских врачей было много инструментов, большинство из которых используются в наши дни. В их числе, например, скальпель, лопатка, хирургические щипцы и ножницы.

Уже в 300 году до нашей эры римляне широко использовали искусственные ноги для замены потерянных в многочисленных битвах. Для этого кусок бронзы оборачивался вокруг деревянного протеза, имеющего форму ноги.

Римляне также использовали специальные машины с отверстиями для монет, которые выдавали порцию святой воды, чтобы верующие могли ополоснуть руки перед входом в храм 

Несмотря на то что дороги в Римской империи строились постоянно и содержались в идеальном порядке, римляне были знакомы с таким явлением, как дорожные пробки. Не исключено, что они даже строили первые транспортные развязки как в пределах империи, так и на захватываемых территориях. В Британии, например, за 400 лет римской оккупации было построено около 10 000 миль дорог.

В своем стремлении создать все условия для мобильного передвижения армии по кратчайшему маршруту римские инженеры сметали на своем пути все, что им мешало, — деревья, холмы, отдельные дома и даже целые селения. А когда в процессе строительства появлялись более существенные препятствия — скалы или широкие реки, они или пролагали дороги, или возводили мост и продолжали строительство, как только оказывались на противоположном берегу.

Гармоничное сочетание двух таких понятий, как «хлеб» и «зрелище», было необходимым условием сохранения порядка в огромной Римской империи. А потому ее жители были большими ценителями разнообразных развлечений. Но главное из них сосредоточивалось все-таки в огромных амфитеатрах, где происходили многочисленные представления трагедий, комедий и пантомим.

Кстати, даже обувь на платформе (котурны) скорее всего пришла к нам из атрибутики Римского театра — ее носили актеры, игравшие в трагедиях, дабы быть выше и казаться тем самым значительнее и серьезнее.

Настольные игры с использованием шашек и костей также были очень популярны у римлян. К тому же они любили делать ставки на бегах. Правда, для лошади-победителя скачки заканчивались плачевно — их приносили в жертву богу войны Марсу, отрезая голову.

Наиболее кровавым развлечением были цирки. Как и современные, они предполагали участие людей и животных, прав-да, один из участников представления должен был в конце непременно погибнуть.

Знаменитые Римские бани (термы) были не просто тем местом, где можно было вымыться, они скорее напоминали заведения типа современных фитнес-центров. Здесь встречались со знакомыми, обсуждали деловые вопросы, занимались физическими упражнениями и даже утоляли голод. После спортивных занятий посетители бань плавали в бассейне, затем посещали парные, которые представляли собой целую серию помещений, каждое из которых располагалось по принципу постепенного повышения температурного режима.

В этих помещениях, как правило, происходило общение, во время которого посетители снимали с себя грязь с помощью металлического скребка, который назывался стригиль. Затем опять следовал холодный бассейн, завершало же процесс мытья обязательное растирание тела.

Римляне строили такие бани по всей империи. Однако далеко не всегда они были идеальным местом для тихой беседы — римский философ Сенека сетовал на ужасный шум, издаваемый некоторыми невыдержанными людьми, которым выщипывали подмышки…

Император Клавдий, кстати, обожавший хорошо поесть, однажды воскликнул: «Кто сможет выжить без закуски?» Но это так, к слову. Хотя вполне возможно, что именно римляне ввели в обиход такой вид услуг, как доставку еды на дом. Такой вывод был сделан в ходе многочисленных археологических раскопок, доказавших, что во многих римских домах вообще не было найдено кухонь. Видимо, поскольку большинство домов были деревянными, попытка приготовить еду на открытом огне и даже в очаге могла обернуться пожаром.

Многочисленные местные закусочные, если можно так выразиться, предлагали своим посетителям дешевую еду, которая наверняка пришлась бы по вкусу современным поклонникам фаст-фуд — горячий хлеб, мясо, горошек и даже выпечка. У римлян существовала даже некая разновидность гамбургера — лепешка из говядины, смешанной с ядрышками орехов, которую ели с хлебом.

Римляне придавали уходу за собой очень большое значение. Причем касалось это как личной гигиены, так и внешности.

Одним из предметов первой необходимости для любого уважающего себя римлянина как мужского, так и женского пола был пинцет, так как наличие на теле волос считалось дурным тоном. В погоне за гладкостью кожи они даже пытались разработать крем-депиляторий. Но, к сожалению, смешивание крови козы и высушенных гадюк не достигало такого эффекта, как выщипывание волос пинцетом.

Более успешными были их попытки создать зубную пасту. Для чистки зубов они использовали сожженную яичную скорлупу, а для их отбеливания — пудру из пемзы.

Излюбленным аксессуаром модного жителя Рима был небольшой набор, состоявший из пинцета, палочки-очистителя для ногтей, зубочистки и ушной палочки.

Знатные римские женщины регулярно отбеливали свои лица, чтобы отличаться от бедняков. Дело в том, что загар в те времена свидетельствовал лишь о том, что его обладательнице приходится подолгу работать в поле. А потому с загаром приходилось бороться, и прежде всего с помощью своеобразной (по нашим понятиям) тон-пудры. В ее состав входили растертый в порошок ядовитый белый свинец и мел. Глаза подводили с помощью специального состава, включающего в себя растертые муравьиные яйца, мух или сажу, смешанные с оливковым маслом. В качестве румян использовалась красная земля.

И, наконец, общественные уборные. Здесь римлянам не удалось достигнуть совершенства. В них не было отдельных кабин, и одновременно могло находиться до 20 человек. После завершения процесса звали человека с губкой на палке, которую после использования опускали в чашу с водой и уксусом и... передавали дальше.

Древнегреческий поэт Симонид назвал архитектуру «немой музыкой», немец Гете перефразировал это определение, и в XVIII веке архитектура стала «беззвучной музыкой», чуть позднее философ Шеллинг окончательно оформил эту идею в общепринятое крылатое выражение: «Архитектура — застывшая музыка».

Архитектор Йорн Утцтон, построив здание Сиднейского оперного театра, своим творением снова видоизменил эту идиому, сделав архитектуру буквально живой музыкой. Тот, кто хотя бы раз видел словно несущие оперный театр по волнам «паруса» его десяти куполов, вряд ли усомнится в точности этого выражения.

Как и все великое, идея создания Сиднейского оперного театра, а впрочем, и ее воплощение, рождались в муках и, к сожалению, не только творческих. Вокруг финансирования строительства, конкурсного отбора проектов и даже способов использования основных залов разгорелось огромное количество споров, некоторые из них даже переросли со временем в крупные политические скандалы. Но отец-вдохновитель идеи постройки театра — английский дирижер Юджин Гассенс, предложивший сиднейцам в 1947 году построить свой оперный дворец, знать этого, конечно, не мог — он вкладывал в свою идею совсем другой смысл.

«Это позор для такого крупного города, как Сидней, иметь лишь один крохотный зал на 2 500 зрителей для классических представлений оперного и балетного искусства! Необходим свой сиднейский «дом Муз», которым вся Австралия могла бы гордиться» — так Гассенс начал свое радиообращение к жителям города. Его убедительная речь вкупе с энергичной рекламной акцией в пользу «классических представлений» подействовали. Вскоре был образован общественный Комитет в поддержку идеи постройки театра. Голос народа также был услышан. И в 1955 году кабинет министров штата Новый Южный Уэльс издал распоряжение о строительстве театра на мысе Беннелонг.

Так или иначе, строительство театра началось.

В первой половине XX века Австралия была страной довольно бедной, а потому выделение немалой по тем временам суммы в 7 миллионов долларов означало, что нужно потратить изрядную часть и без того скудного государственного бюджета. А если учесть, что один острослов-парламентарий во всеуслышание окрестил будущий театр «домом для танцулек и песенок», то становится ясно, почему во избежание обвинений в «не целевом расходовании бюджетных денег» финансировать его строительство решено было за счет, скажем так, человеческих слабостей, то есть лотереи. «Пусть азартные граждане отдадут свои деньги не жуликам на улице, а Фонду строительства Оперного театра в Сиднее» — эта фраза из заявления премьер-министра Австралии оказалась пророческой. «Театральная» лотерея принесла те необходимые деньги, на которые и был построен театр.

Но собранных денег все равно катастрофически не хватало, а потому конкурс проектов будущей Оперы было решено сделать платным — за участие в нем необходимо было выложить кругленькую сумму. Всего на конкурс было прислано 880 заявок от участников из 45 стран. До финала дошли лишь 230 из них, в основном те, кто успел вовремя прислать вступительные взносы и правильно оформленные проекты. Но даже из этого изрядно сокращенного количества проектов выбрать лучший было делом очень непростым. Тем более что в последний момент уже небезызвестный нам вдохновитель идеи — Гассенс, бывший председателем отборочной комиссии, разругался с австралийским правительством и, будучи обвиненным в… контрабанде «порнографических материалов», вынужден был покинуть страну. Сменивший его на посту председателя американский архитектор финского происхождения Эрро Сааринен не стал долго думать и отдал пальму первенства Йорну Утцтону — по слухам, своему дальнему родственнику. Так или иначе, но сами сиднейцы факт их родства также склонны считать волей провидения.

Строительство театра, начавшееся в 1959 году, затягивалось. Большая часть проектных материалов не производилась в Австралии и их приходилось доставлять из-за границы. Расходы росли как снежный ком. Итоговая сумма в 102 миллиона долларов оказалась больше проектной почти в 15 раз! Привлечение новых источников доходов — денег инвесторов и предварительная продажа площадей внутри здания прежде всего под кафе и рестораны влекли за собой пересмотр всей первоначальной концепции. А потому при столь коммерческой постановке вопроса внутренние помещения театра приходилось для их же увеличения «вытаскивать» за пределы внешнего абриса, меняя его колорит. «Еще немного, и здание станет разбухшим квадратом, стандартной жилой коробкой!» — в отчаянье восклицал в то время Йорн Утцтон.

Конец мытарствам и разочарованиям датского архитектора положила его добровольная отставка, случившаяся в 1966 году. Окончательно потеряв надежду на завершение строительства, он сжег все свои чертежи и решительно покинул Сидней. Его негодование было столь велико, что спустя много лет, когда здание театра стало признанным «чудом света», он даже не приехал взглянуть на него.

«Пострадал» от сиднейского долгостроя и весь кабинет министров Австралии, также вынужденный уйти в отставку из-за «неоправданно завышенных трат и непомерно затянувшегося строительства».

Однако когда страсти немного улеглись, всем стало ясно, что основные работы уже позади, а завершить оформление фасадов и внутренних интерьеров не так уж сложно и дорого. Поэтому спустя 7 лет двери театра распахнулись для первых гостей — в октябре 73-го при участии Ее Величества королевы Великобритании Елизаветы Второй прошло официальное открытие «Опера-Хауз». Главной частью торжеств стала премьера оперы «Война и мир» на музыку Сергея Прокофьева.

Сиднейский театр не совсем оперный, а скорее многоцелевой и мультисценический. Великолепно внутреннее убранство театра, выполненное в оригинальном стиле, получившем распространение под названием «готика космической эры». В здании сиднейской Оперы висит самый большой в мире театральный занавес. Каждая из двух его половин равна 93 метрам. Орган, расположенный в концертном зале, тоже считается самым большим механическим органом в мире, имея 10 500 труб.

Но построить театр — это только полдела, его необходимо содержать, а это ни много ни мало еще почти 10 миллионов долларов в год. К тому же при последней реставрации театра, проведенной к сиднейской Олимпиаде 2000 года, выяснилось, что датский архитектор «отом-стил»-таки австралийцам, уничтожив все свои чертежи и расчеты и отказав консультировать их когда-либо. Так что австралийцам приходится работать вслепую, снова надеясь на волю провидения.

Кирилл Гуленков

Когда видишь переживания друзей за спортсмена, который, несмотря на дождь, несется изо всех своих лошадиных сил в каком-нибудь допотопном «купере» или «лотусе» навстречу клетчатому флагу, весьма живо представляешь себе, как это выглядело сорок лет тому назад, когда эти действующие раритеты гоняли на самом высоком уровне. Хотя и сейчас эти живые легенды продолжают доказывать, что у них еще есть порох в пороховницах.

Гоночная трасса Сильверстоуна — это замкнутая дорога шириной 15 метров и идеально ровным покрытием (сорт здешнего асфальта называется Prixmat) и постоянным чередованием поворотов и прямых участков. Длина кольца составляет 5 057 метров. Многие виражи и прямые носят звучные названия — так телекомментаторам гораздо проще пояснять зрителям ход гонки.

Современный British Racing Driver’s Сlub, нынешний владелец Silverstone Circuit, образовался из неформального клубного объединения, организованного еще в 1928 году знаменитым гонщиком Бентли Дж.Д. Бенджафилдом.

В то время основной целью Клуба было продвижение интересов мотоспорта в целом, проведение различных мотоспортивных мероприятий, приглашение международных делегаций гонщиков и представление интересов мотоспорта Британии за пределами страны.

Членство в Клубе было строго ограниченным — правом быть принятым в эту организацию обладали лишь те гонщики, которые имели за своими плечами большой опыт успешных выступлений. К концу 30-го года Клуб настолько разросся, что появилась необходимость создания более крупной компании с ограниченной ответственностью, которая в 1931-м была создана и получила название British Racing Driver’s Club limited. В совет директоров Клуба вошли 12 человек — все бывшие или все еще активные гонщики, контролирующие деятельность BRDC и по сей день.

Гоночный департамент BRDC ежегодно проводит около 37 различных гоночных мероприятий, включая мировые чемпионаты («Формула-1», «Формула-3000», GT и World Sports cars) и 6 гоночных состязаний на других кольцевых автодромах.

В деревушку Сильверстоун попасть не так-то просто — не на всякую карту она нанесена. Этот населенный пункт, давший название знаменитому во всем мире гоночному треку, расположен в графстве Нортэмптоншир, однако определить точное расположение трассы даже человеку, знакомому с территориальным делением Великобритании, непросто. Где-то по здешним полям проходит граница между Нортэмптонширом и Букингемширом. Однако трасса, занимающая вместе с прилегающими участками 324 гектара, вполне может захватить и кусочек соседнего графства. Трасса располагается в самом сердце Англии — лесистые холмы, луга, многочисленные речушки, лисицы, гоняющиеся за кроликами прямо посреди проезжей части. Кстати, обилие зверья — одна из главных головных болей хозяев гоночного трека «Сильверстоун», поскольку, выскочи кролик на трассу во время заездов, и если не авария, то грандиозный скандал обеспечен.

В прошлом Сильверстоун являлся довольно крупной базой военных бомбардировщиков, с которой во время второй мировой войны американские «летающие крепости» отправлялись на Берлин, Кельн, Дрезден. После окончания войны аэродром стал не нужен, и в 1948 году его решили переделать в гоночную трассу на основе взлетно-посадочных полос и дорог, идущих по периметру базы. 13 мая 1950 года на его рулежках состоялся самый первый заезд чемпионата «Формула-1».

У въезда на территорию автодрома (кстати, внутри него до сих пор сохранились посадочные полосы) установлена стела: «Сильверстоун — дом британского автомобильного спорта». Так почему же для этой цели была выбрана не более почтенная трасса, как, например, «Брукландс», где еще в 1926-м состоялась гонка за первый «Большой приз» Великобритании? Ведь общеизвестно, насколько трепетно англичане относятся к собственным традициям. Но, видимо, эти консерваторы склонны создавать и новые. Так или иначе, но в 50-м, когда трасса в Сильверстоуне открылась для гонок, было положено хорошее начало.

Существуют, безусловно, и более скоростные автодромы и первый из них находится в итальянском городе Монце, где средний показатель гоночной скорости для «Формулы-1» составляет 242 км/час. И все же Сильверстоунская трасса относится к быстрым. Самая же «медленная» пролегает по улицам Монако, ее средний показатель не достигает и 150 км/ч.

В Сильверстоуне гоночные состязания проходят практически постоянно — ежегодно в среднем более 30 разных. Плюс испытательные, квалификационные, а также учебно-тренировочные заезды. Здесь действует и известная на весь мир школа вождения Drive, день стажировки в которой стоит 165 фунтов стерлингов. 

В числе прочих суперскоростных и суперсовременных соревнований много лет проходят и состязания старых гоночных автомобилей в рамках Coys International Historic Festival. Сигаровидные болиды, напоминающие пауков-водомерок, кожаные шлемы, очки-«консервы». Их владельцы — почти все едва ли не ровесники своих испытанных железных коней.

Естественно, во время таких «домашних» гонок, как заезды исторических болидов, в боксах Сильверстоуна царит совсем иная атмосфера, нежели во время проведения этапа знаменитой «Формулы-1». Там-то непременно вертятся огромные деньги, каждый гость потенциально важен, каждое слово и действие взвешиваются, повсюду усиленная охрана. Но ведь и «Формула-1» была когда-то клубом, а не рекламным эльдорадо!

На ежегодных слетах старинных автомобилей в Сильверстоуне всегда возникают совершенно особые ощущения. Что творилось здесь, когда праздновался 40-летний юбилей британской малолитражки Mini! Для британцев эта кроха длиной чуть более трех метров — без преувеличения предмет культа. В Сильверстоун прибыли тысячи этих «букашек», и все они проследовали по трассе мимо трибун, заполненных восхищенными поклонниками!

Ежегодно в конце августа в Сильверстоуне проходит грандиозный фестиваль старинной техники, организуемый аукционным домом Coys of Kensington. Тысячи машин самых разных эпох, марок и назначения — от легковушек и грузовиков до сверкающих алым цветом пожарных карет прошлого — съезжаются на трассу. В ее сердцевине бивуаками становятся многочисленные торговцы автоветеранами, реставрационные мастерские, магазинчики запчастей, аксессуаров, масштабных моделей.

Но главное событие на историческом фестивале — аукцион. Выглядит это необычное мероприятие так: лот выкатывают на импровизированную сцену внутри гигантского шатра. При взгляде на публику трудно поверить, что кто-нибудь сможет выложить за какой-нибудь сверкающий раритет сотни тысяч фунтов. И все же, когда аукционист представляет лот, торги, постепенно набирая обороты, выходят на самый высокий уровень. Аукционист фиксирует ставки со скорострельностью пулемета. И едва ли не за полтора часа продается до 70 и больше автомобилей!

Денис Орлов | Фото Константина Кокошкина