Утром 30 августа 1334 года колокола Санты-Агеды, церкви Сида, возвестили жителям Бургоса о том, что родился наследник кастильской короны. Этого с нетерпением ждали уже более четырех лет.

Альфонс XI, правящий король, женился на инфанте Португалии Марии, дочери короля Альфонса IV Смелого. И не ее вина, что первенец короля появился так поздно.

Новорожденного окрестили именем Педро — именем, не очень популярным в королевских семьях Кастилии и Португалии, но часто встречающимся в королевском доме Арагона. Таким образом король Альфонс XI и хотел польстить представителям арагонской династии — своим близким родственникам и соперникам.

Новорожденному досталось дурное наследство. По линии своего отца, грубого вояки, бывшего хорошим королем и плохим мужем, он являлся внуком несчастного Фернандо IV, прозванного Отложенным. Фернандо Отложенный был знаменит тем, что когда он приказал сбросить со скалы двух братьев Карвахалей, ложно обвиненных в заговоре, те предрекли, что Фернандо предстанет перед богом через тридцать дней после их смерти, но тот умер от страха раньше этого срока.

Санчо IV Смелый, его прадед, недостойный сын великого Альфонса X Мудрого, в нарушение завещания отца захватил трон у своего племянника инфанта де ла Серды и, чтобы удержать власть, приказал задушить своего брата, Фадрика. Португальские предки наследника были не лучше. Ходили слухи, что Альфонс Смелый, его дед по матери, за несколько лет до рождения внука приказал зарезать свою невестку, знаменитую Инее Кастро, а затем, чтобы искупить вину, выдал наемных убийц, исполнивших этот приказ. Сын Альфонса Смелого приказал вырвать у убийц сердца и бросить на съедение собакам.

На личности матери Педро, Марии, мы остановимся подробнее в дальнейшем и убедимся, что неверность ее супруга нисколько не извиняет ее собственное безнравственное поведение.

Король Альфонс XI отнюдь не был примерным семьянином. Не прошло и года после его женитьбы, как он уже стал заглядываться на Элеонору де Гусман, дочь одного кастильского дворянина. К тому моменту, когда королева Мария ожидала первенца, у любовников уже родились близнецы: Энрике, которому Альфонс XI даровал графский титул и прекрасное имение в Трастамаре, и Фадрик, которого король, когда тому исполнилось десять лет, назначил магистром ордена Сантьяго. Впоследствии у Элеоноры появятся еще семеро детей — шесть мальчиков и одна девочка, и всех их король богато одарит имениями. Поэтому любовница короля и, по общему мнению, женщина мудрая, считалась почти настоящей королевой. Она жила во дворце, держала блестящий двор, раздавала своим родственникам посты и должности и в отсутствие короля вела дела, «как будто бы она была», по выражению одного из ее современников, «дамой, владелицей Кастилии…»

Расположение, которым пользовалась Элеонора, тем не менее не помешало ее покровителю произвести на свет в разных местах еще и других бастардов. Как с юмором выразился на этот счет Феррер дель Рио, «победитель мавров и дворян, Альфонс XI не мог одержать верх над своей невоздержанностью».

Однако беспутная супружеская жизнь не помешала королю остаться одним из величайших правителей Кастилии. В XIV веке, времени, которому его отец Фернандо IV уготовил печальную участь, Альфонс возродил на какое-то время традиции мудрого правления, унаследованные от своих предков, Фернандо Святого и Альфонса Мудрого, живших в XIII веке.

Альфонс XI твердой рукой подавлял дерзкие выходки крупных вассалов и сеньоров, защищая от них привилегии городов, и столь же непреклонно сдерживал незаконные притязания духовенства. Ему сопутствовала удача в военных походах, так как он проявлял при необходимости то безжалостность, то милосердие. Победа у Саладо в 1340 году, когда, как утверждалось (конечно, с некоторым преувеличением), было убито двести тысяч мавров, покончила с набегами меринидов и избавила Испанию от постоянной угрозы их нападения. Десять лет спустя, желая отобрать у неверных Гибралтар, он умрет в своем лагере в Святую пятницу от свирепствовавшей в Европе чумы.

Таким образом, молодой Педро, оставленный на попечении Марии и забытый Альфонсом (он ни разу не взял его с собой в поездки, чего нельзя сказать о двух незаконнорожденных сыновьях, которые были на два года старше Педро), по всем династическим законам наследует престол. Он должен в сопровождении своей матери отправиться в Вальядолид, где кортесы Кастилии признают и провозгласят его королем.

Детство принца, только что ставшего верховным правителем государства, прошло в грустных стенах королевского замка Севильи, где королева Мария, окруженная немногочисленными слугами, жила в бедности, унижении и озлобленности. Как уже говорилось, отец едва ли беспокоился о будущем сына. Даже когда Альфонс вел переговоры о женитьбе сына, он скорее преследовал собственные политические цели. Попытки эти закончились неудачно. На первых переговорах, в 1345 году, речь шла о Жанне Наваррской, сестре Карла Злого, на которой Филипп VI Французский женится за несколько месяцев до своей смерти; на вторых — в 1348 году — о Жанне Плантагенет, дочери Эдуарда III Английского, которая, собираясь отплыть в Испанию, умрет от чумы в Бордо.

Новый король Кастилии был красивым шестнадцатилетним юношей, высоким и обладавшим большой физической силой. Его кожа отличалась необычайной белизной, волосы отливали рыжим, а глаза были ярко-серого цвета. Он был явно неравнодушен к физическим упражнениям. Был сдержан, серьезен, молчалив, но энергичен. За время, проведенное в Севилье, у него, пожалуй, сформировались две черты, отличающие андалузца: манера говорить, растягивая слова, как будто сюсюкая, над которой охотно посмеиваются кастильцы, и чувствительный ревнивый характер, объяснявшийся любовью к женскому полу.

Вряд ли природные задатки и недостатки, получившие развитие в тяжелом детстве, не оказали сильного влияния на жизнь того, кого вскоре по праву назовут Педро Жестоким… Но ошибочно было бы воспринимать их не как достаточно спорное объяснение черт его личности, а как оправда-ние его поступков, как это было сделано в созданной вокруг его имени легенде, превратившей его в «поборника справедливости».

Альфонс XI оставил своему сыну для управления королевством двух влиятельных советников, которым он полностью доверял. Эти люди заслуживали уважения если не благодаря своим добродетелям, то, по крайней мере, благодаря своей энергичности.

Хуан Альфонс Альбукерк, канцлер Кастилии, португалец королевских кровей, старался удерживать равновесие весов, на одной чаше которых находилось уважение к королеве Марии, дочери своего сюзерена, а на другой — почтение к положению донны Элеоноры, всемогущей фаворитки.

Хуан Нуньес де Лара, племянник Альфонса де ла Серда (инфант, у которого когда-то Санчо Смелый силой отнял власть), одержав победу над Альфонсом XI, стал его союзником и до такой степени выказывал ему свое расположение, что даже женил одну из своих племянниц на молодом Энрике Трастамарском, а свою собственную дочь — на другом незаконнорожденном сыне Элеоноры, Тельо. Однако он по-прежнему оставался главой клана де Лара, который Альбукерк считал ненадежным и которого не без оснований опасался.

Дополнял окружение покойного короля любопытный и довольно неприятный персонаж: арагонский инфант Фернандо, по матери родной брат царствующего короля Педро IV, Элеоноры Кастильской, родной сестры Альфонса XI. Восстав против власти брата, он предложил свои услуги дяде, королю Кастилии, который принял их без особого удовольствия, решив в случае необходимости воспользоваться ими как оружием против соседнего монарха.

После смерти короля Альфонса в правительстве, к удивлению придворных, ничего не изменилось. Но хотя молодой Педро по совету королевы Марии поспешил сохранить должности за министрами отца, представлялось маловероятным, что он поведет себя таким же образом в отношении донны Элеоноры и незаконнорожденных детей покойного короля.

Поэтому, опасаясь прежде всего репрессий со стороны королевы, Энрике, Фадрик и Тельо, три старших брата, сначала удаляются в свои замки, а Элеонора в это время уезжает в замок Медина-Сидониа, полноправной хозяйкой которого она себя считала. Вскоре, поверив в добрые намерения короля, бастарды решают принести ему оммаж.[1] Однако сразу же после этого их мать Элеонору вывозят из ее андалузского имения и перевозят в замок Кармо-на, на расстоянии двадцати четырех километрах от Севильи, где ее незаконно лишают свободы и обращаются с ней как с государственной преступницей.

Бастарды в ужасе. Граф Трастамарский темной ночью покидает Севилью и, спрятав лицо под кожаной маской, во весь опор мчится в Астурию, где он может рассчитывать на преданных ему вассалов. Фадрик и Тельо не успели ничего предпринять и поэтому оказываются в Эстрамадуре, который им запрещено покидать. Все родственники и знакомые бывшей королевской любовницы смутно чувствуют приближение грозы. А внешнее спокойствие обманчиво и поддерживается лишь для того, чтобы облегчить вендетту, которую королева Мария и ее сын готовят в атмосфере тайны и лжи.

В этот момент молодой король тяжело заболевает. Доктора и астрологи говорят о его близкой смерти, а отсутствие другого знатного наследника, который мог бы заменить его, приводит в смятение королеву-мать и Альбукерка. Этого оказывается достаточно, чтобы бастарды и их сторонники воспряли духом. Неуверенные в завтрашнем дне представители знати и сеньоры начинают грабить и требовать выкупы, как уже происходило в смутные времена, или удаляются в свои замки.

Сразу появляются два претендента на трон. Один — это тот самый Фернандо Арагонский, перешедший к покойному королю на службу и утверждающий, что он самый близкий родственник короля; другой — Хуан Нуньес де Лара, заставивший всех вспомнить, что он внук Лишенного наследства де ла Серды и что корона Кастилии до сих пор принадлежит ему. Оба, чтобы достичь своей цели мирным путем, пытаются заполучить руку вдовствующей королевы, права которой как прямой наследницы самого Альфонсо Мудрого по женской линии только усилили бы их собственные позиции. Однако вопреки всем прогнозам король справился с болезнью, а эти интриги дали волю его злобе, которую мать короля постаралась разжечь еще больше.

Хуан Нуньес, бывший самым опасным из ряда претендентов, поскольку ко всему прочему еще и возглавлял влиятельный род де Лара, таинственным образом умирает в Бургосе в один день со своим наместником и племянником, сеньором Вилена, как раз в то время, когда они вдвоем пытались организовать восстание в Старой Кастилии. Что это было: болезнь, в чем всех пытаются убедить, или убийство, как все подозревают?… Второе предположение кажется более вероятным, если учесть абсолютное равнодушие, с которым Педро встретил новость об этих двух смертях. Ему сообщили об этом, когда он охотился с ястребом, и ни один мускул на его лице не дрогнул. Это первые, еще робкие, шаги шестнадцатилетнего монарха на дороге обмана и преступлений.

Несмотря на эти события, бастарды, переживающие за судьбу своей матери, еще не решаютсяосвободиться от оммажа. Особенно обеспокоен граф Трастамарский, за год до того женившийся на наследнице Видена. Он почти не сомневался в том, какую роль сыграл король в подозрительной кончине тестя.

Альбукерк убедил короля Педро отправиться в Вальядолид, где его ожидали кортесы, при этом по дороге останавливаясь в городах, чтобы пообщаться со своими подданными и упрочить свой авторитет, чуть не подорванный его болезнью. Короля сопровождала королева Мария, везя за собой, как пленницу, несчастную Элеонору.

Проезжая через Эстрамадуру, король вновь принимает оммаж от Фадрика, обнимает его и разрешает ему увидеться с терзаемой дурными предчувствиями матерью. Элеонора и сын расстались со слезами на глазах под бдительным оком тюремщика, присутствовавшего при свидании. Несколько дней спустя Элеонору под надежной охраной препроводили в замок Талавера, собственность королевы Марии, комендантом которого был один из преданных королеве людей. На второй день в замок прибывает придворный письмоносец и вручает управляющему смертный приговор, подписанный королем. Приехавший с ним дворянин тотчас проходит в апартаменты бывшей фаворитки, вытаскивает ее, несмотря на мольбы, за волосы из постели и вонзает кинжал в горло перепуганной женщины.

Одна зловещая деталь дает представление о том, насколько коварной была душа нового короля Кастилии и какую слепую ненависть он испытывал к своим незаконнорожденным братьям. Он вызывает в Валенсию молодого Тельо, своего одногодку, который, объятый страхом, повинуется приказу.

— Дон Тельо, — холодно говорит он ему, — вы знаете, что ваша мать умерла?

— Сеньор, — отвечает ему несчастный мальчик явно заученной фразой, — у меня нет ни отца, ни матери, кроме вашей милости.

Такой короткой была похоронная речь из уст родного сына в честь той, капризы которой в течение пятнадцати лет исполняла вся Кастилия…

Граф Трастамарский и Фадрик, которые были менее сговорчивы, чем их брат Тельо, или же чувствовали, что им грозит большая опасность, вскоре исчезли из пределов досягаемости: один скрылся в Астурии, другой — в Бискайи. А все поместья их матери и даже украшения из драгоценных камней конфисковали в пользу королевской казны. Это было лишь началом мести короля Педро.

Подъехав к Бургосу, жители которого едва не отдали свои голоса за Хуана де Л ара, он узнает, что один из основных сторонников этого восстания, Гарсиласо де ла Вега, старый соратник его отца и генерал-губернатор Кастилии, хочет с нимвстретиться, чтобы выказать свое почтение, в сопровождении многочисленной охраны из вассалов и слуг. Королева-мать и Альбукерк, которые почему-то пока не трогают род де Лара, отправляют к Гарсиласо Эскудеро оруженосца по имени Манрике. Он должен посоветовать не показываться перед королем с такой охраной. Гарсиласо плохо принимает Манрике и ссылается на свои права рыцаря, позволяющие ему окружить себя своими дворянами. Он и оруженосец так друг с другом поругались, что даже обнажили шпаги…

С ужасом представив себе, как они пострадают от последствий конфликта, горожане Бургоса обращаются к королю с просьбой: пусть он войдет в их мирный городок с небольшой свитой и без вооруженных людей. Педро с достоинством отвечает на это, что никто не имеет права ограничивать свиту короля Кастилии. Отправив вперед Манрике и передовой отряд, несущий его знамя, он с развевающимися стягами входит в Бургос во главе тысячи воинов, которые разбредаются по разным кварталам города.

Гарсиласо, слишком храбрый и слишком простодушный, чтобы подобно многим своим заместителям бежать, на следующий же день осмелился предстать перед воротами дворца, который занял король. На этот раз его сопровождали только лишь два его зятя, внук и несколько оруженосцев. Гордого кастильца ждала ужасная судьба.

Молодой король сидел на троне, а королева Мария и Альбукерк стояли за ним. Комната была полна арбалетчиков охраны — ветеранов, закаленных в войнах его отца с маврами, которые, казалось, только ждали сигнала своего нового хозяина. Королева-мать уходит, не в силах справиться с охватившим ее волнением.

— Алькальд, — кричит стоящий рядом с королем Альбукерк, обращаясь к придворному секретарю, — вы знаете, что вам нужно сделать…

Алькальд приближается к королю и встает перед ним на одно колено:

— Сеньор, приказываете ли вы мне это? Без вашего приказа я ничего не могу сделать.

— Арбалетчики, — отвечает Педро, отстраняя своего слугу, — схватите дона Гарсиласо!

Гарсиласо, связанный и окруженный со всех сторон, не желает просить пощады и спокойно говорит королю:

— Не соблаговолит ли ваше высочество дать мне священника, которому я мог бы исповедоваться прежде, чем предстану перед Богом.

Затем, повернувшись к держащим его стрелкам, он говорит:

— Дон Руи Фернандес, друг мой, найдите, пожалуйста, мою супругу и попросите у нее индульгенцию папы, которая хранится в нашей часовне.

Старика уводят в небольшую каморку, где он получает отпущение грехов от случайно оказавшегося там монаха. А в это время его зятьев и внука тоже хватают и запирают в нижних комнатах дворца.

После исповеди один из стрелков подходит к королю и спрашивает:

— Сеньор, что вы прикажете?

— Убейте его.

После этих слов стрелок подбегает к заключенному, оглушает его ударом булавы и добивает кинжалом.

Но для утоления королевской мести этого недостаточно. Так как Педро ждут на главной площади города, где его приезд должны отпраздновать корридой, он приказывает бросить на арену труп несчастного Гарсиласо. Быки топчут тело и разрывают его на части. Затем растерзанные останки соберут и положат в открытый гроб. Их выставят на крепостной стене на съедение стервятникам и мухам.

Считая, что этого жестокого убийства недостаточно для укрепления власти и устрашения потенциальных противников, Педро не покинет Бургос, пока не наведет ужас на его жителей. Многие горожане казнены. Другие замучены до смерти. Вдова Гарсиласо брошена в тюрьму. Узнав, что в Бургосе остался трехлетний сын его первого врага, Хуана де Лара, и желая искоренить род, влияния которого он опасается, король приказывает схватить мальчика. Вовремя предупрежденные преданные слуги ночью увозят ребенка в Бискайю, феод[2] его отца. С остервенением охотника, преследующего оленя, король сам бросается в погоню. То ли он упустил свою жертву, то ли в конечном счете не решился восстановить против себя жителей Бискайи, но отпрыск де Лара уходит от погони и добирается до Гиени, где вскоре умирает. Тогда Педро за неимением лучшего конфисковывает в свою пользу обширные владения семьи де Лара.

Прибыв в Вальядолид весной 1351 года, молодой государь предстает перед кортесами Кастилии, единственная роль которых заключалась в том, что они по традиции провозглашали королей.

Известно, что в отличие от французской монархии, где некое божественное право в некоторой степени определяло наследование трона, наследственное право испанских королей на престол зависело только от «избрания» представителей сословий. Даже при жизни короля лишь собрание подтверждало права наследника на корону. Так что естественное наследование от отца или матери к сыну или дочери установилось скорее не как принцип, а как феодальный обычай. Этот принцип «избрания» вполне объясняет те конфликты и соперничество, предметом которых очень часто становилась корона Кастилии. И на этот раз молодой король, несмотря на всю свою гордость, тем более обязан был подчиниться традиции, так как предпочтение, выказываемое покойным королем бастардам де Гусман, могло представлять для него опасность.

После окончания церемонии провозглашения кортесы по законам Кастилии объявили свои наказы и жалобы. Здесь следует подробнее описать сложившуюся в королевстве к тому времени ситуацию, социальную структуру, нравы и возникавшие в нем проблемы.

Короне Кастилии, более могущественной, чем соседние государства Арагон, Наварра, Португалия и Гранада (последней до сих пор владел мавританский государь), принадлежали Леон, Галисия, страна басков, Старая и Новая Кастилии, Эстрамадур, Мурсия, Хаен и вся западная часть Андалузии. Феодальный строй, который почти не удалось разрушить Альфонсу X и Альфонсу XI, очень сильно отличался от французского и немецкого феодализма того времени. Можно сказать, что он был не столь иерархичен; но, с другой стороны, он больше зависел от привилегий городов, содружеств и корпораций, чем умело пользовались короли Кастилии XIII века в борьбе с независимостью сеньоров.

Сеньоры условно делились на крупных вассалов, или «благородных» (рикос-омбрес),[3] — они станут основой для будущего класса грандов Испании — и на простых дворян, или идальго, которые от них зависели, но с одной примечательной особенностью: на основании положений любопытного сборника нотариальных актов, свидетельств и клятв и те и другие имели право «денатурализоваться», то есть поменять сюзерена. Таким образом, гранд мог, не нарушая обязательств, перейти от одного короля к соседнему королю, а идальго — уйти от своего сеньора по рождению к выбранному им сеньору. Такой же привилегией пользовались города и общины.

Муниципальные права в Испании были значительно более полными и, следует отметить, более прогрессивными, чем в других монархиях Европы. Благодаря этому городская буржуазия, в особенности в Кастилии, играла значительную роль.

Духовенство плохо вписывалось в эту нечеткую феодальную систему, а сами епископы почти не уступали простым дворянам, практически независимым от власти своих сеньоров. Влиянию епископов, скорее моральному и интеллектуальному, чем политическому, иногда противостояли власть и возможности трех рыцарских орденов, которые были созданы Альфонсо Благородным в XII веке: Сантьяго, Алькантара и Калатрава. Их великие магистры утверждали, что подчиняются только королю или папе.

Что касается крестьянства, то, несмотря на отмену крепостного права в Кастилии Святым Фернандо, оно из-за своего нищенского положения представляло собой разнородную толпу, зависящую от поборов идальго и церковников. Исключение составляли бегетерии (behetrias) — небольшие своеобразные деревенские республики, разбросанные по всей Кастилии. Крестьяне там были владельцами земли и могли, уплатив повинность, выбрать подходящего сеньора, даже если его вотчина находилась за «тысячу лье» от их надела.

Отметим также, что евреи и мавры, хоть и держались вдали от политического сообщества, не страдали от недоверия и гонений, которые им предстояло пережить в XVI веке. Не участвуя в общественной жизни, они наравне со всеми овладевали самыми разными профессиями, занимались торговлей, медициной, независимыми ремеслами, развивали литературу, поэзию, точные науки. Крупные сеньоры и сами короли часто становились их родственниками и друзьями. Это сосуществование привилегий и прав, характерное для Испании, давало возможность различным социальным классам жить в атмосфере понимания и относительного согласия и нарушало строгость феодальной системы.

Естественно, лояльность испанской феодальной системы вовсе не исключала междоусобныевойны сеньоров, местные восстания, симонию, падение нравов, наблюдавшееся даже среди епископов и аббатов, разгул грабежей, клятвопреступлений и преступности. Но подобные печальные явления вовсе не были связаны с существующим строем. Они (и не только в Испании) стали новым отрицательным явлением, которое XIV век и упадок средневековья привнесли в европейское общество, двести лет жившее в состоянии сбалансированного равновесия.

Долгое заседание кортесов Вальядолида по случаю восшествия на престол короля Педро является единственной достойной уважения страницей в истории его правления — периода беспредельной жестокости и насилия. Это заседание состоялось благодаря Альбукерку, епископу Вас-ко, его главному соратнику, и одному еврею, Са-муэлю эль Леви, очень уважаемому в финансовом мире человеку, который станет главным казначеем Кастилии.

Списки наказов разных сословий, написанные на кастильском языке (а не на латинском, который до Альфонса Мудрого был единственным языком государственных документов), свидетельствовали о правильном понимании государственных нужд и интересов. Достойный уважения факт в такие смутные времена.

Духовенство требовало компенсации за ущерб и конфискации, от которых оно пострадало. Оно робко протестовало против нарушения андалузскими евреями воскресного отдыха и весьма недовольно было тем, что многие церкви лишились права разрабатывать карьеры и соляные рудники.

Дворянство проявляло не меньшую сдержанность. Оно лишь умоляло короля прекратить дальнейшее распространение бегетерий,[4] способствующих разрушению территориального принципа феодализма. Идальго сетовали на то, как трудно сеньорам найти дешевую сельскохозяйственную рабочую силу. И наконец, они высказывались против наблюдавшейся в высших сферах тенденции ущемлять полную налоговую неприкосновенность дворян.

Списки требований городов были обширнее и интереснее. Удивительно, что выражения явной нетерпимости в них граничат с проявлениями редкого либерализма. Евреи не должны владеть землей, в то же время им необходимо предоставить равные со всеми права в занятии любыми профессиями и одинаковые с христианами Кастилии личные свободы. Налоги на товары слишком высоки, но внутренние таможни и дорожные пошлины следует отменить везде, где они существуют. Воры, бродяги, нищие заслуживают более серьезных наказаний, чем кнут и позорный столб; но, с другой стороны, любой смертный приговор против кого бы то ни было следует исполнять лишь после того, как король лично рассмотрит дело и поставит на приговоре свою подпись…

С последним пожеланием Педро сразу же согласился, категорично заявив: «Я считаю это удачным и желательным и приказываю алькальдам: в случае, если я пришлю такой приказ, арестовать указанных мною людей. Но не убивать их или подвергать пыткам, а сразу же сообщить мне об этом, чтобы я принял правильное с моей точки зрения решение. Ведь король — я». Разве кто-нибудь из кортесов Кастилии заподозрил, что под этой мнимой заботой о правосудии скрывалось всего лишь ревнивое желание самому принимать решение об отправке на тот свет своих жертв?

Стоит упомянуть также и о другом королевском указе, изданном в ходе этого важного заседания по пожеланию дворянства. По сути, он свидетельствует о стремлении к социальному равенству. Подобные проявления довольно странно наблюдать в расцвет феодализма, и это в итоге делает Испанию самой передовой державой того периода. Ордонанс «Мепеstrales» точно устанавливает стоимость рабочего дня земледельца и ремесленника и запрещает изменять ее под страхом расторжения контракта, привязывающего крестьянина к своему сеньору.

Не забыли и об экономической жизни страны: говорится о необходимости бережного отношения к лесам, оливковым рощам и сосновым борам, неисполнение чего карается самыми строгими наказаниями; вводятся ограничение цен на основные продукты и свободная продажа во всем королевстве пшеницы, вина, скота, мяса.

Некоторые указы довольно любопытным образом пытаются оградить общественную мораль: вводят санкции против чрезмерного налогообложения монастырей и капитулов; накладывают строгий запрет на сексуальные отношения между христианами и маврами или евреями; закрывают игорные заведения и дома терпимости; для сожительниц церковников, «которые бесстыдно носят богатые одежды», обязательной делают красную ленту на голове, чтобы отличать их от порядочных женщин…

Весь этот набор мудрых мер, бесспорно, следует отнести на счет прекрасного правления Альбукерка, который тем самым продолжал похвальное дело короля Альфонса XI. Не следует приписывать подобные заслуги личной инициативе его сына Педро, как будет позже утверждать легенда, желающая сделать из него непризнанного защитника народных свобод. Это не только не соответствует его молодому возрасту и полной неопытности в управлении страной, но и опровергается уже проявленной им жестокостью, которая станетединственным отличительным признаком его характера и правления.

Таким образом, великие начинания кортесов в 1351 году на деле нельзя приписать радующемуся восхождению на престол инфанту, который был всего лишь молчаливым юношей, выросшим в заброшенном замке. Наоборот, они окажутся последним светлым моментом великой эпохи, закончившейся с началом его правления. Кастилия XIII века блистала либерализмом и политической мудростью, подобных которым не наблюдалось более ни в одной стране. Кастилия при Педро Жестоком, изможденная его деспотизмом, выглядит в этом отношении значительно отброшенной назад.

Дух независимости и желание реформ, которые мы с удивлением находим в указах Вальядо-лида, дают нам, в сущности, представление о том, какова была Кастилия накануне правления Педро Жестокого и какой она попала в руки шестнадцатилетнего короля. Такое представление позволяет оценить масштаб зла, которое он ей причинит.

Больше всего поражают широта местных свобод и одновременно с этим согласие, царящее между сюзеренами и вассалами. Ничего подобного нигде более в феодальной Европе не наблюдалось.

Действительно, больше нигде не встречались следующие явления: близкие по своему значению к провинциальным и муниципальным институтам общественные образования и обычаи, от которых зависела даже корона королей; бегетерии, позволявшие самым бедным селам выбирать себе сеньора по своему желанию; любопытная привилегия денатурализации, дающая право любому дворянину прекратить вассальную зависимость; особое положение рыцарских орденов, члены которых не признавали никого, кроме короля и папы; полное равноправие христиан и евреев в торговле и личных свободах…

Своеобразие феодального строя по сравнению с жестокостью феодализма во Франции или Германии объясняется только борьбой с маврами, заставившей всех от мала до велика, знать и простолюдинов, замки и деревни объединиться для защиты общества от нападений и грабежей. На деле такая фактическая демократия — как доказывается Августином Тьерри в его труде об Испании — была нехарактерна для кастильского характера, но абсолютизму Габсбургов не удастся ее победить.

Однако с уверенностью можно утверждать, что вопреки легенде, сложившейся вокруг его имени, Педро Жестокий не только ничего не добавил к вольностям и народным свободам, существовавшим до него, но вся эпоха его царствования кажется самим отрицанием уроков и советов, которыми кортесы Вальядолида встретили его восшествие на престол.

Выше упоминалось, что граф Трастамарский, не простивший убийства матери, уединился в Астурии, где пытался собрать партию мятежников. Этот тщедушно сложенный человек отличался чрезвычайной целеустремленностью. Умный, весьма амбициозный, очень популярный в северных провинциях, он умело прикрывался естественным желанием отомстить, на деле надеясь в результате свержения короля или его смерти заполучить корону Кастилии. Не в первый раз на троне святого Фердинанда оказался бы бастард. К тому же то обстоятельство, что благодаря горячему желанию покойного короля он был признан сыном, его первородство и тот факт, что у королевы Марии, кроме недостойного отпрыска великого победителя у Саладо, не имелось других детей, являлись, как он считал, вескими причинами для замены последнего.

Альфонс IV Португальский, дедушка короля Кастилии, опасаясь разжигания на границе своей страны гражданской войны, в которую он неизбежно окажется втянутым, решил стать посредником в готовящемся противостоянии. Во время встречи с Педро в Сьюдаде-Родриго Альфонс IV уговорил короля пожать графу Трастамарскому руку. Король поспешно согласился, но либо из-за недоверия, либо из-за упрямства бастард не ответил на рукопожатие. Педро выместит эту обиду на другом.

Алонсо Коронель, рыцарь, известный своей отвагой и порядочностью, знаменосец короля Кастилии, на следующий день после возмутившего его убийства Гарсиласо принял сторону графа Тра-стамарского. Его участь была предрешена. В июне 1352 года король в сопровождении Альбукерка предстает перед воротами замка Агилара, укрепленного загородного дома Коронеля, и, воспользовавшись старинным кастильским законом, который обязывает дворян принять своего сюзерена, просит того опустить подъемный мост. Коронель возражает, ссылаясь на то, что одно из положений его хартии инвеституры снимает с него эту обязанность, и, поскольку он находится в плохих отношениях с канцлером, умоляет короля не заставлять его принимать под своей крышей врага.

Не настаивая больше, Педро приказывает приставить лестницы, и отряд его арбалетчиков в боевом порядке забирается на стены. Гарнизон Агилара встречает их криками «к бою» и градом стрел. Одна из них пробивает королевское знамя. Альбукерк благоразумно советует королю прекратить штурм, и король удаляется, решив отомстить за это оскорбление.

На обратном пути он замечает замок Бургильос, также принадлежащий Алонсо Коронелю и охраняемый одним из его оруженосцев, Хуаном де Каньедо. Замок взяли внезапным нападением, и разгневанный король тут же приказал отрубить обе руки несчастному Каньедо.

То, чего Педро не смог добиться от графа Трастамарского, получит арагонский король Педро IV. Взяв под свою защиту кастильского бастарда и его брата Тельо, он намерен — конечно, преследуя свои интересы — заставить их подчиниться королю, их сеньору. Кастильский король и его арагонский дядя встречаются в середине октября в Атьенсе, где долго обсуждают условия. Полное прощение получили, с одной стороны, Эн-рике, Тельо и их сообщники, а с другой стороны — арагонский инфант Фернандо, который согласился вернуться к отцу. Стороны договорились, что в случае повторного мятежа каждый из двух сюзеренов согласится выдать виновного. Успокоенный король Педро видит в этом возможность без серьезных последствий наказать Коронеля за нанесенную ему обиду. Он снова осаждает замок Агилара, но на этот раз с целой армией, состоящей из двух тысяч воинов, и на этот раз с пушками.

Во время этой осады король в первый и последний раз в своей жизни проявит милосердие. Хуан де Каньедо, несчастный защитник Бургильоса, приходит в палатку короля и, протягивая культи отрезанных рук, говорит:

— Ваше королевское величество, к вашему удовольствию я больше не могу держать шпагу… Пусть ваша светлость разрешит мне войти сегодня в замок и умереть рядом с моим сеньором.

Хроника гласит, что, не сказав ни слова, Педро повернулся к одному из своих оруженосцев и сказал:

— Сделайте, как он просит. Я завидую дону Алонсо, что у него такие слуги.

Доблестного кастильца подняли в корзине на стены; история умалчивает о том, исполнилось ли ого последнее пожелание…

Этот драматичный эпизод не заставил короля отказаться от добычи, ставшей легкодоступной. Когда королевское войско уже было готово идти на приступ, камергер, Гютьер Фернандес, кричит Коронелю, которого он заметил на крепостной стене:

— Сеньор! Ваше упорство меня удручает.

— Как же быть? — отвечает ему владелец замка.

— Увы! В том положении, в котором мы находимся, я не вижу никакого выхода.

Гютьер, вы ошибаетесь: мне остается умереть как доброму кастильскому дворянину.

Коронель оставляет стену и идет в церковь замка, а в это время королевская армия захватывает замок.

— Что вы здесь делаете, дон Алонсо, — восклицает один из его оруженосцев, — разве вы не видите, что противник пробил брешь в стене?

— Позвольте, — говорит ему спокойно Коронель, — увидеть мне сначала Бога. — Затем он бежит к донжону[5] замка, который еще оказывает сопротивление, но, встретив по пути Диаса Гомеса, знакомого королевского арбалетчика, говорит:

— Диас Гомес, не проведете ли вы меня живым к королю, моему сеньору?

— Не знаю, смогу ли я, но постараюсь.

— Вот мой меч. Отведите меня к нему и спасите, пожалуйста, моих детей, которых вы найдете наверху донжона.

В этот момент появляется Альбукерк вместе с королем, который прячет лицо под закрытым забралом шлема.

— Дон Хуан д'Альбукерк, — произносит Коронель, — и вы и я сыны Кастилии, которая дает нам жизнь и забирает ее… Никто не может пойти против судьбы.

С этими словами, которые для его врага должны были бы стать пророческими, Коронеля оттаскивают в сторону и на глазах короля отрубают голову ему и еще нескольким идальго из его свиты. Очередная упавшая с плеч голова принадлежала одному из лучших сынов Кастилии, страны, которая, как удачно выразился Коронель, давала жизнь людям лишь затем, чтобы вскоре забрать ее…

Альбукерк, слишком хорошо разбиравшийся в людях, прекрасно осознавал, что по мере становления сурового характера хозяина его собственная власть неизбежно ослабевает. Несмотря на то, что Альбукерк и сам был человеком вспыльчивым и суровым, жестокость молодого короля приводила его в ужас, поэтому он решил попытаться ограничить деспотизм и кровожадные инстинкты Педро, найдя им выход в женитьбе или удовольствиях. На деле он рискнул использовать оба средства одновременно, и напрасно. Ведя с согласия королевы Марии переговоры при французском дворе о браке между Педро и племянницей Иоанна II Бланкой Бурбонской, принцессой достойной, доброй и красивой, канцлер одновременно с неменьшим усердием пытался найти Педро преданную любовницу. Подходящей для этой роли ему показалась сирота из не очень древнего дворянского рода, воспитывавшаяся в его доме, — Мария де Падилья, очень красивая, умная и добрая девушка, на которую юный король обратил внимание во время охоты.

Вскоре дядя этого милой девчушки, Хуан Фернандес де Инестроза, представил ее Педро, когдатот посетил Саагун, и, надо думать, молодые люди сразу же полюбили друг друга. А девять месяцев спустя Падилья родила девочку, Беатрис, которой король подарил в приданое поместья, конфискованные у Алонсо, его последней жертвы. В тот момент Альбукерк заканчивал переговоры с французским двором о предстоящей свадьбе: принцесса Бланка получала в приданое четыреста тысяч золотых флоринов, из которых пятьдесят в счет контракта; кроме этого, драгоценности на сумму в десять тысяч ливров и огромное приданое из двенадцати огромных сундуков, семи корзин, «обитых кожей», и около тридцати багажных сумок.

Альбукерк просчитался. Мария де Падилья не только быстро ушла из-под его влияния, но вскоре с тайного одобрения короля, которого очень любила, согласилась на участие в заговоре против канцлера. Его поспешили организовать бастарды, которых в соответствии с пактом о перемирии, подписанном в Атьенси, ждали в Вальядолиде.

В это время, как обычно и происходит в подобных случаях, фаворитку окружила камарилья из родственников и сообщников. Ее брат Диего и дядя Хуан де Инестроза получили важные посты и приготовились играть в государстве серьезную роль. Другой ее брат, Хуан, несмотря на то, что был женат, становится магистром ордена святого Хуана, вопреки правилам этого ордена, по которым его членом может быть только неженатый мужчина.

Король, наслаждаясь счастьем, устраивает в честь своей любовницы, которую он поселил в Торихосе, рядом с Толедо, пышные праздники. А в это самое время молодая принцесса Бурбонская, которую Иоанн Добрый из-за финансовых трудностей отправил в путь с опозданием, прибывает в Вальядолид, где ее встречает, к большому негодованию сопровождавших ее французских дворян, один лишь Альбукерк, довольно смущенный необходимостью объяснять отсутствие жениха, истинную причину которого все знали.

Опасение восстановить против себя короля Франции заставило Педро вернуться в столицу, куда направлялись приглашенные на свадьбу Энрике и Тельо. Фадрик не посчитал нужным последовать примеру братьев. Либо он не верил в обещания короля, либо у него были основания думать, что король испытывал к нему особую неприязнь, но он остался в Бискайе, сославшись на недомогание.

Вначале встреча короля с его незаконнорожденными братьями чуть было не переросла в конфликт. Бастарды покинули свои северные провинции в сопровождении небольшой астурийской армии, состоявшей из шестисот всадников, вооруженных копьями, и полутора тысяч пеших бойцов. Они не питали каких-либо дурных намерений, а скорее желали показать свою силу. Педро, раздраженный, но ничуть не обеспокоенный, встречает их, решив в случае необходимости дать им отпор. Граф Трастамарский высылает ему навстречу оруженосца с глашатаем, несущим его знамя, который, увидев короля, обращается к нему со следующими словами:

— Сеньор, мой господин, граф, целует вашу руку. Он поспешил исполнить ваш приказ и приехать на вашу свадьбу. Он просит простить ему столь многочисленную свиту и обещает во всем вам повиноваться, если вы соизволите гарантировать ему безопасность, так как он опасается намерений вашего канцлера.

— Дон Хуан-Альфонсо, — говорит король, поворачиваясь к Альбукерку, — это касается вас.

После резкого ответа своего министра, возмущенного такой дерзостью, Педро холодно продолжает:

— Скажите графу: пусть он отправит домой своих вооруженных людей; и он, и его брат будут в полной безопасности при моем дворе.

Граф Трастамарский плохо бы воспринял ответ короля, если бы Диего де Падилья и Хуан де Инестроза, которые — как говорилось выше — ранее не составили с бастардами заговор против Альбукерка, не встретились бы с ним накануне и не подтвердили бы свои намерения.

Вечером Энрике и Тельо в сопровождении примерно тридцати дворян направились к королевскому шатру, пешком и безоружные. Педро, не слезая с коня, в соответствии с обычаем позволил им поцеловать стремя и правую руку.

— Мой брат граф, — сказал успокоенный король, — вижу, что вы и дон Тельо вновь на моей стороне. Вы получите от меня то, что хотите.

Казалось бы, примирение состоялось. Народ с радостью воспринял новость. Однако Альбукерк, и не он один, предчувствовал опасность, угрожающую его влиянию и, возможно, жизни.

Свадьба короля Кастилии и Бланки Бурбонской была отпразднована 3 июня 1353 года в Вальядолиде с необычайной торжественностью. Процессию возглавляли одетые в парчу и горностаевый мех супруги, ехавшие на белых конях за флагом Кастилии и трубачами. Порядок следования был тщательно продуман. Во главе процессии, держа за поводья коня королевы, шел разодетый в украшенный драгоценными камнями бархат гранатового цвета граф Трастамарский. На небольшом расстоянии от него, в том же ряду, Тельо вел лошадь, на которой ехала королева Мария Португальская, а инфант Фернандо Арагонский вел лошадь своей матери, королевы Элеоноры. Альбукерк, как канцлер Кастилии и нотариус короля, ехал рядом с Маргаритой де Лара, подружкой невесты Бланки Бурбонской, родной сестрой Хуана де Нуньеса, первой жертвы короля Педро. Затем шествовали роскошно одетые французские вельможи, приехавшие с Бланкой Бур-бонской, и представители кастильской знати, сопровождаемые своими идальго. После мессы в церкви Санта-Мария-ла-Нев были организованы праздничные развлечения: бои быков, карусели, скачки с кольцом, рыцарский турнир, а в это время вино текло из фонтанов рекой и фокусники развлекали народ.

Среди всеобщего ликования и видимой эйфории трудно было не заметить хмурый вид, молчаливость короля и его невнимание к хорошим манерам французской принцессы, прилагавшей все свое обаяние, чтобы пленить короля; но тому не терпелось увидеть свою очаровательную любовницу.

Через два дня после свадьбы, неизбежность которой Педро отказывался осознать, к нему пришли его мать Мария и тетя Элеонора в тот момент, когда он обедал в одиночестве в своих апартаментах.

— Сын мой, — начала разговор королева Мария, — мы слышали, что, едва сочетавшись узами брака перед святым алтарем, вы собираетесь покинуть королеву, свою супругу, чтобы вернуться к донне Марии де Падилье. Умоляю вас не делать этого, так как это может оскорбить короля Франции Иоанна и всех этих вельмож, приехавших издалека, чтобы вас поприветствовать.

— Я удивлен, — отвечает король с притворным простодушием, — что вы принимаете всерьез такие глупые слухи, так как это не входит в мои намерения.

Час спустя, приказав оседлать якобы для прогулки трех мулов, он проходит через городские ворота в сопровождении только Диего де Падилья и одного оруженосца и ночует в Ла-Пуэбле-де-Монтальван, в шестидесяти километрах от Вальядолида. На следующий день его любовница прибыла к нему в Толедо. Туда же в свою очередь поспешили приехать бастарды, жаждавшие опалы Альбукерка.

Канцлер пообещал трем опечаленным и озадаченным королевам, что исполнит свои обязанности королевского советника: разыщет Педро и воззовет к его лучшим чувствам. Вскоре Альбу-керк покинул Вальядолид в сопровождении полутора тысяч всадников, его обычной охраны. На полпути он встретил едущего ему навстречу казначея Кастилии, Самуэля эль Леви, которого король из-за постоянных денежных затруднений охотно использовал в роли секретаря и близкого советника. Леви сказал Альбукерку так:

— Господин канцлер, мой хозяин король, весьма дорожащий вашей службой ему, удивлен, что вы пришли к нему со столь многочисленной свитой. Он просит вас отправить ее обратно.

Обеспокоенный Альбукерк остановился и направил к королю своего мажордома, Диаса Кабесу де Вака.

— Сир, — сказал тот королю, — дон Хуан-Аль-фонсо целует вам руку. Он честно вам служил, как до того служил вашему отцу. Если он совершил какую-нибудь ошибку, дайте ему об этом знать, но я, его вассал, готов сразиться с оружием в руках с рыцарем, усомнившимся в его честности.

По своей привычке Педро успокоил посыльного, попросив вместе с тем передать канцлеру, что он не считает нужным с ним встречаться.

Альбукерк возвращается обратно и, все более встревоженный, осмотрительно укрывается в своем замке Карвахалес, а Педро отбирает у него все посты, раздает их родственникам своей любовницы и назначает инфанта Фернандо Арагонского канцлером Кастилии.

Ла Падилья ведет себя лучше своего любовника. Сочувствующая и рассудительная, она умоляет короля не вызывать возмущение своих подданных и вернуться к жене, а сама при этом соглашается на скромное положение в тени короля. Король исполняет ее просьбу и приезжает в Вальядолид. Королева Мария рада возвращению блудного сына. Но тот выдерживает всего два дня и оставляет свою мать и жену, и на этот раз навсегда.

Виконт Нарбонский и французские вельможи, приехавшие со свитой несчастной принцессы, возвращаются во Францию, не скрывая своего праведного гнева и желая скорой мести.

Тем временем Альбукерк, опасаясь за свою жизнь, решает вернуться в Португалию и больше не покидать ее при единственном условии: чтобы ему оставили его состояние. В качестве гарантии своих намерений он оставит королю своего малолетнего сына. Педро принимает это предложение, но в то же время предлагает своей матери, королеве Марии, принявшей сторону Бланки Бурбон-ской и Альбукерка, тоже удалиться в Португалию ко двору своего отца, короля Альфонса.

Отныне король правит один, вне досягаемости от двойной португальской опеки, которая еще оказывала влияние на его поступки. Он определяет место для королевского двора в Севилье, томность и чувственная атмосфера которой ему нравятся больше, чем мрачная неприступность замков Кастилии. Свободный от всяких условностей, пытаясь завоевать дешевый авторитет у бедняков, по ночам он бродит по улицам города как Харун-аль-Рашид, бьется на мечах с дворянами или «альгазирами», скрывая лицо под маской, а на следующий день сообщает служителям правосудия о том, что такой-то идальго пререкался с караульными или приставал к девушкам.

Отсюда, видимо, рассказы и кантилены, которые позднее станут основой истории о Педро Кастильском, поборнике справедливости, друге простого народа, защитнике правых дел. Такие рассказы, как, например, «Старуха со свечой» или «О сапожнике и священнике» — о них мы позднее еще поговорим, — не отражают исторической действительности, но даже в настоящее время в них верит большинство севильцев. Однако вскоре Педро покажет свое истинное лицо.

Хуан Нуньес де Прадо, магистр ордена Калатравы, друг Альбукерка, решает перейти на сторону короля, а тот делает вид, что принимает его услуги. На обратном пути из Арагона, ставшего его убежищем, Прадо останавливается в своей резиденции командора в Альмаго и узнает, что король с несколькими сотнями всадников идет на замок.

— Не медлите, — советует ему один из братьев ордена. — Лучше нам забрать наших людей и отправиться в Арагон.

— Нет, — отвечает Нуньес, — меня не смогут упрекнуть в том, что я нарушил свой долг. Пусть мой правитель прибудет, и я сдамся на его милость.

Когда король приблизился к замку, ворота открылись, и Прадо с почтением сам вручил ему ключи. Не сказав ни слова, Педро лишает его звания магистра, назначает магистром прибывшего с ним Диего де Падилью и приказывает посадить Прадо в крепость Македы, где вскоре того найдут с перерезанным горлом. Таким в этом жестоком XIV веке были слово и правосудие христианского короля…

Весной 1354 года любивший путешествовать Педро, которого Диего де Падилья настроил против Альбукерка и оставшихся у него сторонников, проезжает мимо замка Медельин, принадлежащего бывшему канцлеру. Он приказывает своим инженерам разрушить замок. Затем он направляется в родной город Альбукерка, находящийся под управлением португальского дворянина Ботело, который приютил племянника бедного Нуньеса де Прадо, Эстебана Карпантеро. От Ботело требуют выдачи племянника. Он отказывается, ссылаясь на то, что является подданным короля Португалии и может подчиняться только своему суверену.

Педро поручает сопровождающим его бастардам наблюдение за замком, а сам, обратившись к Альфонсу IV Португальскому, своему дедушке, требует от него выдать Альбукерка, который нашел приют при его дворе. Плохо себя чувствующий Альфонсо IV неохотно принимает посланников короля Кастилии и организует им встречу с беглецом. В свою защиту Альбукерк говорит следующее: «Я избавил королевство вашего короля от опасного заговора. Я породнил королевство с помощью выгодного брака со знаменитым домом Бурбонов. Я объединил Кастилию с соседними государствами. При моем правлении не появилось ни одного нового налога, обременившего народ. Если кто-нибудь ставит под сомнение преданность моему сеньору, то я готов ему ответить на поединке. Пусть граф Трастамарский попросит за брата: я приму бой один на один и до победного конца».

Посланцы Педро явно смущены. Присутствующих, кажется, тронула только что произнесенная благородная речь. Альфонс советуется, колеблется и уходит, пообещав, что сам отправит послов своему внуку в Кастилию, чтобы попробовать найти компромисс.

На этом мы ненадолго оставим Альбукерка и Альфонса и сделаем небольшое отступление, которое пополнит и так уже богатую череду преступлений короля Педро. На этот раз речь пойдет о двоеженстве.

Несмотря на свою страстную любовь к Марии де Падилье, он неожиданно влюбляется в молодую вдову Хуану де Кастро, мать которой, из семьи Понсе из Леона, была двоюродной сестрой несчастной Элеоноры де Гусман. Добродетельная и красивая и, конечно, уважающая печальную память о своей родственнице женщина отказывается удовлетворить преступное желание короля и тем самым стать участницей адюльтера.

Но как бы не так!… Педро подает в церковный суд прошение о расторжении брака, настаивая на том, что его брак нельзя считать таковым, так как он не являлся им даже по своей форме и к тому же он ни разу не исполнил супружеский долг. Для расследования этого дела назначили двух свидетелей, подкупленных Педро. Они дают положительное заключение, а запуганные епископы Са-ламанки и Авилы признают обоснованность их аргументов. Хуане де Кастро остается лишь подчиниться, и архиепископ Саламанки венчает супругов в Куэльаре, в то время как ла Падилья в отчаянии умоляет разрешить ей удалиться в монастырь.

По сути, король пытался таким неблаговидным способом просто утолить физическое желание. Сделав это за несколько ночей, после которых у него родился сын Хуан, он дарит «королеве» Кастилии землю в Дуэньесе и навсегда ее оставляет. Бедная женщина умрет в забвении в 1374 году и будет похоронена в Компостелле, где лежащая статуя представляет ее держащей корону… в левой руке.

Участие епископов в этом богопротивном деле опечалило доброго папу Иннокентия VI, который прекрасно понимал, что собой представляет монарх, способный на такие преступления, в товремя как он может противопоставить этому единственное оружие — отлучение от Церкви.

Теперь партия бастардов стала олицетворением нравственности и целомудрия. Возмущенный поведением короля Кастилии, граф Трастамарский вступает в переговоры с самим Альбукерком, смерти которого он недавно желал, и собирается втянуть королевский двор Португалии в новый заговор.

Его брат Фадрик, до того проявлявший нерешительность, без колебаний встает на его сторону. Ведь — можете себе представить — король, когда шел процесс по признанию его брака недействительным, осмелился настаивать на том, что Бланка Бурбонская, будучи его невестой, вступила в незаконные отношения с Фадриком… Итак, бастарды и Альбукерк встречаются на границе Португалии. За помощь на сбор войска в размере двухсот тысяч мареведи Энрике предлагает напасть на Педро, сместить его с трона и провозгласить королем Кастилии одного из португальских инфантов дона Педро, внука Санчо Храброго по матери, при котором он должен стать регентом.

Хотя король Альфонс IV сделал вид, что не одобрил этот план, его тотчас же начали воплощать в жизнь. Фадрик захватывает замок Монтьель в Андалузии, а в это время Тельо в Бискайи поднимает знамя восстания. В начинающейся гражданской войне нашлось место и скандальной хронике: так, почти сразу стало известным, что королева-мать Мария, которой скоро исполнится пятьдесят, влюбилась в португальского дворянина из своей свиты Мартена Тело и что ла Падилья, недавно родившая вторую дочь, Констанцию, помирилась в Толедо со своим ветреным любовником, в раскаяние которого она имела слабость поверить.

Восстание приняло масштаб, превзошедший ожидания графа Трастамарского и Альбукерка. Множество представителей знати и значительное число городов Севера встали под знамя кастильского бастарда. Оскорбление, нанесенное королеве Бланке, подняло волну негодования по всей стране. Брат Хуаны де Кастро Фернандо, решивший отомстить за сестру, присоединился к мятежникам. Как сеньор большого количества земель в Галисии, он располагал войском в 700 всадников и 1200 вооруженных пеших воинов. Плюс к тому он был влюблен в младшую дочь Элеоноры де Гусман, незаконнорожденную Хуану, и получил от Энрике разрешение жениться на ней.

Чтобы сражаться с королем Кастилии, своим сюзереном, не нарушая кодекса испанского дворянства, Фернандо де Кастро «денатурализовался» перед нотариусом и составил свои показания в девяти протоколах, требуемых законом:

«Я, Фернандо, оставляю короля Кастилии и Леона, дона Педро, и отказываюсь от подданстваему, потому что он оскорбил донну Хуану, мою сестру, пообещав ей, что она станет его женой и королевой, а затем с презрением бросил ее».

Он тотчас же захватывает Пуэнферраду и часть Леона, в то время как Энрике и Альбукерк занимают Эстрамадуру и движутся к Новой Кастилии.

Педро, окруженный со всех сторон и разъяренный тем, что королева Бланка не осудила заговорщиков, которые пользуются ее именем как знаменем, приказывает перевезти Бланку из Аре-вало, где ее держали, как пленницу, в королевскую резиденцию («альказар») в городе Толедо, где она будет находиться под присмотром Хуана де Инестроза, дяди де ла Падильи.

Негодяй, оказавшийся на престоле, не мог и предположить, что жители Толедо с таким энтузиазмом примут свою королеву, встанут на ее сторону, вырвут ее из рук тюремщиков и спрячут в соборе, ожидая, пока «альказар» перейдет к ним. Духовенство, горожане и молодые дворяне на стороне Бланки. Алькальд замка арестован и задержан. Старую крепость, которая должна была стать тюрьмой Бланки, а становится ее дворцом, берут приступом.

С Толедо, гордой столицы героических времен, восстание перекидывается и на другие города Кастилии. Восстали Кордова, Хаен, Куэнка, Баэнсз, Талавера, Убеда. Весь Север — Леон, Бискайя, Галисия, Астурия — поднимает знамя с лилией дома Бурбонов. Арагонские инфанты и королева Элеонора, их мать, лично встали на сторону графа Трастамарского.

У короля теперь осталось не более шестисот арбалетчиков его личной охраны. Со стойкостью, достойной лучшего применения, он не стал прислушиваться к мольбам своей тети Элеоноры, пытающейся убедить его вернуться к жене и оставить Падилью, которая опять собралась уйти в монастырь. Твердый в своих намерениях, он пишет королю Арагона письмо. В нем, не стесняясь в выражениях, Педро напоминает королю, что в соответствии с пактом, заключенным в Атьенсе, тот обязан предоставить ему свою помощь и поддержку.

«…Инфанты арагонского дома, дон Фернандо и дон Хуан, первый — наш канцлер Кастилии и второй — наш знаменосец, владеющие должностями и землями, данными нашей милостью и поэтому обязанные нам преданностью, тайно перешли на сторону графа, дона Хуана-Альфонсо д'Альбукерка, и дона Фернандо де Кастро, чтобы разжечь войну в нашем королевстве. Считаем необходимым сообщить вам об этой подлости и просить вас принять нашу сторону, тем самым вы сделаете то, что мы сделали бы для вас. Король.

28 октября 1354 года, Тордолесильас».

По своему обыкновению, Педро IV Арагонский держит молчаливый нейтралитет, под которымсквозит плохо скрытая антипатия, испытываемая им к своему кастильскому племяннику.

Тем временем Альбукерк, не успев насладиться успехом, когда в конце концов удалось захватить и разграбить Медину дель Кампо, один из последних укрепленных городов, оставшихся во власти Педро, неожиданно умирает, приняв средство от кашля, прописанное ему генуэзским врачом. Великолепные подарки, которыми Педро открыто одаривает этого врача, не оставляют ни малейшего сомнения о роли, которую тот сыграл в этой истории. Старый Альбукерк, умирая, обо всем догадался. Последним гордым завещанием бывшего канцлера Кастилии был приказ все время нести его гроб впереди войск мятежников до тех пор, пока король Педро не будет побежден или убит.

Это мрачное пожелание исполнят с поразительной точностью. При каждой военной операции покойного призывают в свидетели и задают ему вопросы, а преданный мажордом за него отвечает!

Теперь позиция бастардов с каждым днем становится все сильнее. Фадрик разграбил в Толедо казну Самуэля эль Леви. Часть этих денег пойдет на то, чтобы набрать наемников в Арагоне, Португалии и даже Гаскони — они пополнят армию Трастамарского. Теперь видно, что, несмотря на свое непримиримое упрямство, король Педро в отчаянии и не может далее продолжать сопротивление.

Выполняя новую просьбу королевы Элеоноры, Педро соглашается вступить в переговоры. Место встречи назначено рядом с Торо, недалеко от Самора, в Старой Кастилии. Церемонию встречи продумали очень тщательно, со всеми характерными для той эпохи и испанских обычаев деталями. Главы двух сторон встретились на открытой местности вдали от населенного пункта; от каждой стороны было не более двадцати всадников. Кроме короля и арагонского инфанта все пришли без оружия и в простом одеянии. На эту памятную встречу прибыли все три бастарда. Из осторожности они одели под платья кольчуги. По обычаю они продемонстрировали свою верность кастильскому королю, целуя ему руку. Педро поручает своему камергеру, Гютьеру Фернандесу из Толедо, говорить за него.

— Мой хозяин король, — заявляет тот, — жалеет о том, что слепота поразила стольких хороших дворян, забывших о его благодеяниях и грабящих его королевство. Их сочувствие к судьбе королевы Бланки смешивается с завистью к родителям донны Марии де Падильи; они забывают, что короли имеют право выбирать советников по своему вкусу. Как бы то ни было, дон Педро обещает с почтением относиться к донне Бланке, своей супруге, как к жене и королеве Кастилии.

И, повернувшись к королю, Гютьер Фернандес спрашивает у него:

— Господин, вы это просили меня сказать? На что Педро сдавленным голосом отвечает:

— Да, именно это.

Теперь очередь союзников объявить свои намерения. Своим оратором они выбрали Фернандо Переса д'Айялу — отца известного историка, который в то время, будучи еще совсем молодым, служил пажом у Фернандо Арагонского. Перес долго излагает жалобы мятежников: кровавая тирания короля, жадность, фавориты, неспособность сдерживать обещания, беспутная жизнь… Он предлагает для разрешения спора подчиниться третейскому суду из восьми дворян, выбранных от обеих сторон. Педро не остается ничего другого, как согласиться на это, но он уходит с гневом в душе и, твердо решив ничему не подчиняться, покидает Торо, направляясь к ла Падилье в Уренью.

Теперь под предлогом празднования внешнего примирения бастарды и арагонский инфант проводят перед королем свою армию с развевающимися знаменами. Согласно завещанию Альбукерка, вместе с его знаменем идальго несли на руках гроб бывшего канцлера, покрытый золотым покрывалом.

Сразу после отъезда короля бастарды и инфант, руководствуясь советом королевы-матери, защищавшей мятежников, решают, что со стороны Педро было слишком неосторожным оставить в Торо королевскую казну под опекой лишь одного Самуэля эль Леви и нескольких слуг. Чтобы лишить его этого последнего источника, бастарды и инфант обращаются к Педро и выставляют новые условия.

Королева Элеонора выговаривает своему племяннику: «Милый племянник, разве пристало вам нападать на замки и показываться в окружении своих грандов? Отдалите от себя негодяев, использующих вашу молодость, и окружите людьми, которые позаботятся о вашей чести и ваших интересах».

С неохотного согласия короля Самуэль эль Леви передал казну; инфанта Фернандо Арагонского провозгласили регентом и хранителем печати Кастилии, которую он отослал королеве-матери; другого инфанта назначили знаменосцем и хранителем королевского знамени; Фадрика — камергером; Фернандо де Кастро — мажордомом.

Педро на носилках относят в епископский дворец, со знаками уважения и радости, которые больше всего напоминают триумфальные крики. Бастарды в роскошных доспехах гарцуют вокруг него, шумно приветствуя его, поднимая на дыбы рысаков и перебрасываясь друг с другом на арабский манер хлыстами…

Завершают победу графа Трастамарского два события: свадьба его сестры Хуаны с Фернандо де Кастро и торжественные похороны Альбукерка в монастыре Эпины.

По сути свободу короля Кастилии очень ограничили. Он может покинуть епископский дворец только в сопровождении многочисленной охраны. Лопе де Бенданья, магистр ордена Сантьяго, следит за ним, а у него в комнате спит часовой.

— Бог тебе судья, — со слезами сказал Педро графу Трастамарскому. — А я тебя прощаю…

Наводящий ужас государь был не из тех, кто прощает кому бы то ни было. Вскоре он докажет это.

Однажды осенью 1354 года, когда равнину Кастилии покрывал плотный туман, посланец Лопе де Бенданьи принес изумленному графу Трастамарскому новость о том, что его пленник бежал. Этот смелый поступок стал результатом хитроумной операции, тщательно подготовленной Самуэлем эль Леви.

Старый финансист был достаточно хитер и притворился, что раскрыл все свои сундуки. На самом деле он сохранил в тайне не одно секретное место, из которого потихоньку доставал деньги, чтобы подкупить всех, кого только мог. Возможно, сам дон Тельо не отказался от такого проявления внимания; скорее всего, именно этим объясняется довольно снисходительное отношение к нему короля Педро. Что касается арагонских инфантов, тоже подкупленных хитрым казначеем Кастилии, они уже и не скрывали своей зависти и разочарования.

В это время знать и горожане начали проявлять недовольство. Жалкое положение того, ктонесмотря ни на что оставался государем, волновало и оскорбляло честь кастильцев. Создается впечатление, что несчастье короля восстановило его утраченный авторитет. К тому же союзники начали вести себя просто неприлично. Забыв о королеве Бланке, они занялись дележом полученной добычи, дрались за королевские должности и связанные с ними льготы. По всей Кастилии народ засомневался, правильно ли он сделал, поменяв одного тирана на многих.

Самуэль, благодаря кое-каким услугам, оказанным им графу Трастамарскому, добился доступа к королю и составил ему в заточении компанию. В одно туманное ноябрьское утро 1354 года Педро, которому разрешали охотиться в окрестностях Торо, отправляется с соколом в руке на охоту и добирается до соседнего леса, где его ждет преданный еврей с перекладными лошадями. Вдвоем, безоружные и без охраны, они устремляются прямо к Сеговии. Обессиленные, они прибывают туда среди ночи. Из «альказара», где остановился король, настояв на своем праве государя, он решается отправить посланца в Торо, чтобы потребовать печать Кастилии, которая находилась у королевы-матери. Та, удивленная и испуганная, не раздумывая, отдает печать и бежит бить тревогу.

Волнения и раздор в Торо достигли апогея, и каждый, как всегда случается в подобных случаях, поторопился обвинить другого в предательстве…

По всей Кастилии и Андалузии возвращение короля к власти благодаря побегу, достойному пера романиста, только усиливает его влияние. Смелость, находчивость и таинственность нравятся простому народу. Педро, еще вчера бывший беглецом, не знавшим, куда податься в собственном государстве, видит, как с каждым днем города и деревни вновь встают под его знамена. Король награждает их, всегда готовый от этого отказаться, всеми налоговыми льготами, которые они просят.

Арагонские инфанты, королева Элеонора, вся семья Кастро сами приходят на помощь победителю, спешащему раскрыть им свои объятия и одаривающему их землями и званиями. Педро сердится лишь на графа Трастамарского и Фадрика, которых он навсегда возненавидел. Очень быстро собрав в Бургосе кортесы Кастилии, он кроме единодушного признания своей власти добивается также постановления о бесчестии бастардов и официальном непризнании их претензий.

В кортесах почти не было представителей духовенства. Причина их отсутствия станет понятной после того, как в Толедо прибудет легат папы Иннокентия VI, который привезет послание, объявляющее об отлучении короля Педро от Церкви за двоеженство, за супружескую измену с Падильейи Хуаной де Кастро, осуждающее сообщников его преступлений — архиепископов Саламанки и Авилы и налагающее интердикт на королевство Кастилии. Последний страшный приговор запрещал совершать богослужение, церковные обряды и подчиняться королевским должностным лицам.

Большинство не сомневалось, что папа — преданный королю Фьянции уроженец Лиможа — служил покорным инструментом, с помощью которого французский король отомстил за нанесенную ему обиду. И кастильцы, всегда готовые восстать против вмешательства посторонних в свои дела, увидели в этом еще одну причину встать на сторону государя, деспотизм и бесчинства которого они прежде осуждали.

Педро, использовав это преимущество, ответил епископу Авиньонскому захватом имущества кардинала Хиля д'Альборноса и всех архиепископов, подчинившихся постановлению.

Решив отныне любой ценой сбить спесь с бастардов и беспощадно наказать любого, кто посмеет уйти из-под его власти, Педро собирает армию численностью около двенадцати тысяч воинов — значительная цифра в эпоху, когда в сражениях участвовало очень небольшое количество людей — и предпринимает длительный поход на Торо. Проходя через Медину дель Кампо, он приказывает арестовать двух грандов, которые в свое время предали его и перешли на сторону графа Трастамарского: Руиса де Виллегаса и Санчо де Рохаса. Не обращая внимания на их раскаяние, он приказывает убить их тут же на своих глазах ударами булавы и конфискует их имущество.

Перед осадой Торо Педро идет на Толедо, который собираются захватить бастарды.

Расположившись лагерем на берегу Тахо на расстоянии звука человеческого голоса до укреплений первой крепостной стены, Фадрик пытается вступить в переговоры с горожанами, пришедшими на крепостную стену:

— Мы здесь, люди добрые, только для того, чтобы защитить вашу королеву донну Бланку от гнева ее супруга.

— Ей не надо нас бояться, — отвечают члены городского совета Толедо. — Наши стены высоки, и мы сможем сами защитить ее. Кроме того, мы собираемся отправить королю посланцев и ничего не предпримем, не посоветовавшись с вами.

Но граф Трастамарский проявляет нетерпение. Его солдаты захватывают мост Алькантара, приставляют лестницы и, как стремительный поток, убивая всех и грабя все на своем пути, растекаются по кварталу Жуэври, который славится своей преданностью королю Педро.

Узнавший об этом король тут же появляется с 3000 воинов и 600 легкими всадниками, вооруженными на арабский манер. Они переходят Тахо под градом стрел. Сам Педро с мечом в рукедолжно быть стыдно за то, что вы не богаты? Сейчас, когда вас любит вся Кастилия, я могу навести порядок в ваших делах. Покажите мне два замка, и я клянусь, что в стену каждого из них вскоре замурую в сотню раз больше дублонов, чем есть сейчас в вашей казне.

Получив согласие короля, ловкач в тот же день принимается за дело. При поддержке понятых и альгазилов он заставляет королевских сборщиков налогов, незаконно задерживающих налоговые поступления, вернуть награбленное; возвращает бесчисленным кредиторам государства небольшую часть того, что им должны, дает расписку о сроках выплаты оставшейся части; раздает должности сборщиков налогов умным евреям, которые дали ему большие взятки…

В итоге Педро, внезапно разбогатевший за несколько месяцев, смог приобрести недостающую ему осадную технику, которой он не замедлил воспользоваться.

К январю 1356 года в Торо начинают сомневаться в успехе, который до сих пор ограничивался лишь незначительными победами во время вылазок. В один из таких боев ранили Диего де Падилью — слабое утешение!.. Граф Трастамарс-кий ищет денег на подкрепление. Чтобы найти их в Астурии, он покидает город, защиту которого поруччет Фадрику. Каждый день огромные камни, выпущенные из королевских катапульт, градом обрушиваются на город, нанося ущерб укреплениям и унося человеческие жизни.

Однажды ночью стоявший на страже ворот Сент-Катрины некий Гарсия Тригеро, торговец сукном и капитан ополчения, во время смены караула в обмен на обещание, что город не будет разграблен, открыл ворота королю Педро. Король, скача верхом вместе с Хуаном де Инестроза вдоль реки Дуэро и ища, где ее перейти, замечает на одном из островов Фадрика и двух идальго из его свиты.

Инестроза обращается к бастарду:

— Дон Фадрик, я был вашим вассалом, когда король, мой суверен, сделал вас магистром ордена Сантьяго. Бог свидетель, после него я больше всех обязан вам. Вы в большой опасности. Советуя вам отдаться на его милость, я считаю, что ответил тем самым на дружбу, которая нас связывала.

Фадрик, еще не знающий о предательстве торговца сукном и не видя короля, у которого лицо было закрыто забралом, кричит Инестрозе в ответ:

— Дон Хуан Фернандес, какой совет вы мне даете, вы, кто служил мне как честный дворянин? Разве могу я предать госпожу королеву, донну Хуану, супругу моего брата дона Энрике и стольких честных дворян, защищающих этот город? Докажите лучше своему сеньору, что для него важно будет вернуть королеву и всех честных людей ее окружения.

— Господин магистр, — настаивает Инестроза, — я выполнил свой долг. Знайте, что вы в смертельной опасности, если не сдадитесь сейчас же на милость короля, вашего брата и сеньора.

При этих словах Педро неожиданно открывает забрало своего шлема и твердо произносит:

— Фадрик, брат мой, дон Хуан дал вам дельный совет. Я прощаю вас и всех дворян, что стоят рядом с вами. Но немедленно подойдите ко мне!…

Бастард, потеряв голову от такой неожиданной развязки, переходит реку и бросается в ноги королю на глазах лучников, наблюдающих за происходящим с крепостных стен. Те разбегаются по городу, крича о предательстве.

Королевские войска в боевом порядке вошли в Торо. Предводители мятежников с женщинами укрылись в замке. Замок вскоре окружили. Некоторые из осажденных решились его покинуть и просить милости у короля, в которой король им безжалостно отказал. Единственный, кого он простил, — это наваррский дворянин Мартин Абарка, решившийся на отчаянный шаг.

— Ваше величество, — кричит он, неся на руках десятилетнего ребенка, — это ваш брат дон Хуан, младший брат графа Энрике и дона Фадрика. Не простите ли вы нас обоих?

— Если ты принесешь его мне, я его пощажу, а тебя нет, — отвечает король.

— Да будет так, — говорит храбрый наваррец, переходя ров. — Что касается меня, поступайте как будет угодно вашей воле.

После минутного замешательства король при виде такого героического поступка решается проявить великодушие. С защитниками же замка он поступил иначе.

Им, в том числе и своей матери, Педро приказал покинуть замок, пообещав амнистию, а свое обещание письменно подтвердил, поставив подпись. Королева Мария переходит подъемный мост. Рядом с ней жена графа Трастамарского и Руис де Кастанеда, который размахивает письмом короля, чтобы избежать недоразумения. Другие идут за ними, все еще терзаемые сомнениями, так как солдатня, мимо которой они проходят, встречает их возгласами неодобрения. Вдруг дворянин Диего де Падилья подходит к Эстебаньесу Карпантеро и ударом топора раскалывает ему череп. Это был сигнал к началу резни. Кастанеда, Телес Хирон, Мартен Тело падают как подкошенные к ногам несчастных женщин, обагренных кровью. Четыре обнаженных трупа протащат вскоре через весь город. Восемь дворян более низкого ранга будут отданы в руки палача, который отрубит им головы.

Тем не менее король Педро сдержал обещание, данное торговцу сукном Тригеро, и пощадил город и его жителей.

Новость о взятии Торо разносится по всей Кастилии как набатный звон, призывающий к восстанию. Члены лиги разбегаются. Самые активные ее участники ищут убежища в Авиньоне и Наварре. Тельо сдается на милость короля. Граф Трастамарский, менее доверчивый и менее сговорчивый, предпочитает доехать до Фонтарабии и скрыться в Гиени. Вся Кастилия, которая еще вчера отрекалась от короля Педро, устремилась ему навстречу с тем же рвением, с каким сражалась с ним.

Но успех короля Педро совсем не утолил его жажду казней и мести. Королю почти сразу после победы пришла в голову идея закончить игру с Фадриком и арагонскими инфантами и раз и навсегда избавиться от них. Его план не удался. Но вскоре во время турнира в Тордесильас, проводимого в честь де ла Падильи, которую он отныне представляет своей женой и королевой, королевские представители без объяснения причин арестовали и убили двоих друзей Фадрика, горожан Вальядолида и Толедо.

Отложив на будущее более полное воплощение своих намерений и решив, что в Кастилии воцарился мир, Педро ныне обращает свой взор на арагонское королевство, откуда доходят тревожные вести.

Несмотря на атьенский договор, Педро Кастильский и Педро Арагонский плохо ладят друг с другом. Первый недоволен тем, что инфанты, его братья, опрометчиво вмешались в дела Кастилии. Другому еще больше не нравится то, что каталанские корсары нападают на его корабли, забирают груз и тем самым заставляют голодать Андалузию. Педро IV Арагонский, которого недаром называли Церемонным, правитель искусный, чопорный и хитрый человек, очень умело скрывал свое двуличие под маской нравоучительного педантизма. Неожиданное происшествие даст Педро Кастильскому отличный повод, чтобы упрекнуть своего дядю и тезку.

Один каталанский адмирал, Френсес де Перелос, напал рядом с Сан-Лукаром на перевозящие масло бискайские судна. Перелос по указанию Педро Арагонского дерзко заявил, что подчиняется только своему государю и может обстрелять градом стрел даже Севилью и учинить грабеж на берегах Гвадалкивира. Педро Кастильский, не желая отдавать приказ об аресте всех каталанских торговцев Севильи и конфискации их имущества, отправил несколько галер к Барселоне и потребовал от Педро IV выдачи Перелоса. Арагонский король по своей привычке начал спорить и ушел от ответа.

«Вы ищите другого друга вместо меня, — пишет ему Педро. — Я со своей стороны перестаю быть вашим другом и, чтобы защитить свою честь, рассчитываю только на свои силы».

На размытых границах двух королевств начинаются грабежи и пожары; вскоре разворачивается настоящая война. Тогда Церемонный решает позвать на помощь единственного человека, меча и гнева которого боится его наводящий ужас племянник, — Энрике Трастамарского.

Граф Трастамарский рад возможности отомстить. Он быстро выезжает из своего убежища в Гиени и едет на поклон к Педро IV, который дарит ему все имения инфантов-мятежников — несколько замков, 130 000 каталонских су на содержание свиты и дает ему деньги, необходимые для оплаты жалованья полутора тысяч воинов.

Король Педро занимает оборону. Вновь оказавшись без денег, он получает кредит у евреев Севильи и Кордовы и продает с торгов все драгоценные металлы, украшавшие могилы Фердинанда Святого и Альфонсо Мудрого. Это осквернение могил принесло весьма много денег: достаточно вспомнить большие золотые короны двух государей, несколько огромных рубинов, украшающих меч Фердинанда Святого, и кольцо Девы Марии, а также изобилие изумрудов, алмазов и сапфиров, покрывающих всю дарохранительницу, которые были проданы за большую цену еврейским торговцам из Севильи.

До начала очередной ссоры братьев-врагов от неожиданной болезни умирает вернувшаяся в Португалию королева Мария. Достойная доверия хроника д'Айялы утверждает, что Педро и Альфонс IV сговорились отравить ее. Один — потому, что не простил ей проклятие, которое она произнесла в его адрес во время резни в Торо. Другой — потому, что был вне себя от ее безнравственного поведения и расточительности.

Ни сына, ни отца несчастной принцессы не сдерживал ужас перед матереубийством. Педро это вообще мало взволновало. Он сделал вид, что носит траур по своей жертве, и в то же время волочился в Севилье за дочерью того самого Алон-со Коронеля, убитого Педро пять лет назад, — прекрасной Алдонсой, супругой гранда, которого он, по примеру царя Давида, отправил на войну. Муж Алдонсы, чтобы отомстить за поруганную честь, перешел на службу к графу Трастамарскому.

В декабре 1357 года, почти сразу же после спланированной смерти королевы Марии, умирает Альфонс Португальский, трон которого наследует его сын Педро. Педро Португальский, тезка своего двоюродного брата, был весьма похож на него по характеру и также получил прозвища «Жестокий» и «Справедливый», так что не один французский историк, например Мишле, путал, кто из них совершил то или иное преступление.

Как это часто случается, перед смертью покойный король, чтобы очистить свою совесть, назвал наемных убийц, лишивших жизни любовницу Педро, известную Инес де Кастро, которую инфант Педро страстно любил. Как только Педро короновали, он предложил королю Кастилии взаимовыгодный обмен. Он выдает ему сбежавших от суда в Португалию кастильских дворян, а Педро Кастильский выдает убийц несчастной Инес.

Соглашение было достигнуто. Пока Педро Португальский готовил жестокую казнь для убийц своей любовницы, в Севилью доставили Перо Нуньес де Гусман, бывшего аделантада Леона, и десять дворян, друзей графа Трастамарского. Король Педро сначала подверг их пытке, а затем насладился зрелищем их казни. В качестве благодарности Педро Кастильскому прислали 600 португальских пик, и тем самым был торжественно скреплен союз обоих королевств.

Так как война между Арагоном и Кастилией затянулась и ни одна из сторон не решалась предпринять сколько-нибудь масштабную операцию, папа Иннокентий VI предлагает двум королям стать еще раз их посредником. Гийом де Ла Жюжи, кардинал-дьякон Санта-Марии Космединской, которому поручили эту миссию, прибывает в Испанию в тот момент, когда переставший бездействовать Педро неожиданно захватил город Тарасона, выгнал всех его жителей и заселил их дома тремя сотнями кастильских дворян и их семьями. Некоторое время спустя он осаждает замок Файос, который защищает Мартин Абарка, помилованный им под Торо. Замок захвачен, и на этот раз храбрый наваррец не избежал ножа королевских палачей.

В лагере графа Трастамарского начинается волнение, тем более что его брат Тельо, которого уже подозревают в сообщничестве с Педро, открыто переходит к нему на службу; сеньор Альбре и его французские войска тоже меняют лагерь.

У Педро в подчинении армия из 7000 рыцарей, 2000 легких всадников и 8000–9000 пехотинцев. Он, следуя выражению военного лексикона той эпохи, «дает возможность назначить время и место битвы» королю Арагона. Тот, верный своей привычке откладывать принятие решения, избегает генерального сражения и зовет в посредники кардинала Гийома. Король Кастилии, уверенный в своем превосходстве, тоже принимает помощь легата. Местом для переговоров выбирают пригород Туделы, в Наварре, где делегаты встречаются под вязом. Переговоры потерпели неудачу из-завысокомерия и чрезмерных требований кастильских послов. Заканчивая переговоры, кардинал возобновляет отречение Педро от Церкви и накладывает интердикт на его королевство. Два разочарования, пережитых одно за другим, усугубили поражение Педро Кастильского.

Фернандо Арагонский, тайно перешедший на сторону Педро Церемонного, теперь открыто «денатурализуется». Его назначили генеральным прокуратором Арагона и адмиралом галер. А Гомес Карило, мажордом графа Трастамарского, разыграв комедию с предательством, втирается в доверие короля Кастилии. Таким образом, он организует побег графини Хуаны, жены своего хозяина. Та до сих пор была пленницей в руках Педро, и король повсюду возил ее с собой, опасаясь побега. Однажды утром горничные обнаруживают кровать графини пустой — храбрый дворянин вместе с Хуаной скачут галопом по дороге в Сарагосу, лишив короля тем самым одного из самых ценных заложников…

Педро ищет выход своему бессильному гневу, обратив свой взор на Андалузию, которую Хуан де ла Серда, последний представитель мужского пола из династии лишенных наследства, настраивает против него. Супруга де ла Серды Мария Коронель — родная сестра Альдонсы де Гусман, за которой король ухаживает. А Мария Коронель, не подозревая ничего плохого, похоже, неравнодушна к знакам внимания двадцатичетырехлетнего короля.

Для чего Педро поручает адмиралу-генуэзцу, находящемуся у него на службе, Хилю де Бокканегра подавить зарождающий бунт и схватить де ла Серду — чтобы наказать мятежника или чтобы быстрее завоевать расположение его жены? Несколько дней спустя де ла Серда арестован. Бедная женщина прибегает к королю и бросается к его ногам, умоляя пощадить мужа. Король принимает ее, долго слушает и потом с холодной жестокостью объявляет ей, что арбалетчик его охраны только что отрубил Серде голову. Несчастная уходит в монахини к клариссам и там умирает в святости в 1375 году как старшая монахиня Сант-Инес.

Суньида в «Хрониках» опишет романтическое продолжение этой истории. Якобы король Педро преследовал желанную женщину даже в монастыре, в котором она скрылась. Чтобы избежать преступного желания короля, она спряталась в яме, над которой чудесным образом тотчас же выросли цветы. На следующий день король возобновил попытку. Тогда добродетельная женщина опустила голову в кастрюлю, где жарились пончики, и ее поклонник, увидев ужасно распухшее лицо, как будто обезображенное проказой, в испуге ринулся прочь.

Больше повезло королю с Альдонсой, ее сестрой, которая сопротивлялась меньше. За то, что Педро помиловал ее мужа, Альваро де Гусман, перешедшего к королю Арагона, она наконец уступает ухаживаниям короля. Тот размещает ее в роскошном дворце в Севилье, недалеко от дворца де ла Падильи, которая привычно и безропотно сносит выходки своего любовника.

Отныне у Педро две официальные любовницы, и каждая имеет собственный двор, охрану, замки. На самом деле ближе всего к нему ла Падилья. Он вскоре это докажет, когда узнает, что не теряющие время даром друзья Альдонсы, считая, что власти де ла Падильи подошел конец, подвели интригу под ее брата Диего и дядю Инестрозе и, коварно воспользовавшись недоразумении, посадили обоих в тюрьму. Король в гневе освобождает родственников фаворитки, подвергает интриганов пытке и публично расстается с Альдонсой. Альдонса уходит в тот же монастырь, что и ее сестра Мария. Она умрет в молитве и раскаянии в один год с сестрой.

Похоже на то, что в 1358 году у короля вновь проснулась обостренная жажда убийства, до того, видимо, приглушенная войной. Педро отчаялся силой оружия подчинить себе бастардов. Фадрик и Тельо, оставившие ради него графа Трастамарского, вновь повернулись лицом к своему старшему брату, и Педро узнает об их интригах. Он решил заинтересовать в их смерти молодого инфанта Хуана Арагонского, находящегося у него на службе, человека скрытного и злого, известного своей подлостью. Педро вызвал Хуана в молельню и, заставив дать клятву на Библии, что тот сохранит в тайне все, что услышит, сказал ему следующее:

— Милый брат, вы знаете, что мой брат Фадрик желает вашей смерти. Меня он тоже предал, и я прошу вас помочь мне убить его. Затем я так же поступлю с доном Тельо. За это я дам вам земли в Бискайи и поместья де Лара, принадлежащие вам по брачному праву.

Инфант не растерялся:

— Ваше величество, ваше доверие мне лестно. Ваши братья ненавидят меня за то, что я люблю вас. Если вы хотите, то я сам убью дона Фадрика.

Перес Сармиенто, королевский секретарь, единственный свидетель этой беседы, не смог сдержать своего раздражения.

— Ваше высочество, — прервал он его, — правосудие короля освобождает вас от этого. Думаете, у нас нет стрелков, чтобы поразить магистра Сантьяго без вашей помощи?

В тот же день Фадрик приезжает в Севилью и, ничего не подозревая, поднимается в королевскую резиденцию, где Педро играет в шахматы. Король протягивает ему руку для поцелуя. После этого бастард отправляется на поклон к де ла Падилье. Фаворитка, нежная и добрая женщина, встречает его со слезами на глазах, предчувствуядраму. Она советует Фадрику быть осторожным, но бастард не обращает на это внимания.

Однако Фадрик замечает, что его свиты и лошадей нет во дворе и что он оказался в одиночестве. С ним остался лишь один из его дворян, Руис де Виллегас, который, осознавая опасность, угрожающую Фадрику, тихо говорит ему:

— Ваше высочество, ради Бога, уходите скорее отсюда через эту потайную дверь. Мы найдем лошадей, чтобы уехать из города.

Но слишком поздно. Педро просит брата пройти к нему. Фадрик подчиняется и на пороге королевских покоев, дверь в которые приоткрыта, он сталкивается с Перо Лопесом, начальником арбалетчиков, и четырьмя его людьми:

— Перо Лопес, арестуйте магистра, — кричит король из своей комнаты.

Лопес в нерешительности замирает, увидев на плаще Фадрика красный крест Сантьяго. В этот момент из комнаты выходит рыцарь из свиты короля и произносит:

— Предатели, разве вы не слышали, что король приказывает вам убить магистра?

Услышав это, Фадрик отбивается, устремляется к нему и готовится обнажить меч. Но ножны запутались в одежде. К нему подбегают придворные. Один из охранников, Нуньо Фернандес, бьет его по голове булавой, и тот падает без сознания. Существует народный рассказ XV века, в котором повествуется, как несчастному бастарду отрубили голову и отдали ее на съедение догу. Но такие страшные подробности не встречаются в достойных доверия хрониках.

Как повествует Айяла, король с улыбкой подходит к несчастному, лежащему в луже крови. Затем сам идет искать Руиса де Виллегаса и находит его в комнате де ла Падильи. Руис де Виллегас крепко обнимает старшую дочь короля, как будто ища у нее спасения. Педро вырывает ребенка из его рук и ударяет Руиса кинжалом прямо в сердце. Поручив одному из придворных добить его, он возвращается во двор к еще дышащему Фадрику. Педро отдает свой кинжал чернокожему рабу, чтобы тот нанес последний удар. После этого король-палач переходит в соседнюю комнату и совершенно спокойно садится за стол обедать.

На следующий день неутомимый Педро садится на лошадь и скачет по городам и селам, преследуя тех, кто поклялся отомстить за смерть несчастного Фадрика. Первыми его жертвами стали адмирал галер Альфонсо Тенорио и Лопе де Бендана, два друга графа Трастамарского. Обоих зарезали в их домах. В Кордове, Саламанке, Торо и в других городах с главной площади не убирали эшафот, на плахе без устали рубили головы тем, чьи имена называли королевские альгазиры.

Теперь Педро приступает к поискам Тельо, который из Агилара переехал в Леон. Корольмчится во весь опор, за один день проезжая восемьдесят километров. Вовремя предупрежденный Тельо поспешно убегает в Бискайю. Там он садится на маленькое быстроходное судно и держит курс на Байонну. Король тоже садится на корабль и направляется в Байонну, но непогода вынуждает его прекратить преследование.

Вернувшись в Бискайю, Педро заставляет признать сеньором инфанта Хуана Арагонского, для которого он отобрал вотчину у Тельо. Но собрание депутатов в Гернике отказывает ему в этом:

— У Бискайи никогда не будет другого короля, кроме короля Кастилии, — заявляют присутствующие.

Хотя Педро сам втайне это спровоцировал, такую лестную для себя реакцию он не ожидал услышать. В ответ на упреки инфанта он лицемерно ссылается на нежелание нарушить бискай-ский обычай, но, решив выпутаться из неудобного положения, вызывает Хуана Арагонского к себе во дворец.

Инфант приходит во дворец без шпаги, с одним кинжалом. Придворные окружают его и якобы в шутку забирают у него кинжал. После этого стражник Хуан Диенте оглушает его ударом булавы. Инфант шатающейся походкой направляется к Инестрозе, готовому пронзить его мечом, но в этот момент подбегают трое стрелков и добивают его.

Они открывают окно и бросают труп прямо в толпу, привлеченную шумом борьбы:

— Бискайцы, вот тот, кто хотел назвать себя вашим властителем.

Так устранял проблемы король Педро Кастильский, из которого авторы XVIII века попытаются сделать заступника народных свобод…

Кровавые зачистки продолжаются. Проезжая через Роа, где королева Элеонора Арагонская, еще не знающая об убийстве сына, мирно живет со своей невесткой Изабеллой де Лара, король приказывает их арестовать и заточить в замке Каст-рохерис под хорошей охраной. В Бургосе арбалетчики приносят ему как трофеи головы около десятка идальго, которых он поручил им найти и убить.

Узнав эти ужасные новости, граф Трастамар-ский и сам Педро IV предпринимают последнее усилие, чтобы начать наступление в Кастилии. Инфант Фернандо Арагонский идет на Мурсию, а граф Энрике — на Сорию. Они терпят поражение. Тогда Педро Церемонный, ссылаясь на забытый феодальный обычай, вынужден послать Педро Жестокому романтический вызов на поединок, который каталонец Гарселан де Пинос, известный своей храбростью, передает папе Иннокентию VI:

— Король, мой господин, призывает святого отца в свидетели того, что он вызывает королядона Педро Кастильского и выбранных им помощников на поединок на кинжалах и круглых щитах двадцать на двадцать, так как королям не подобает сражаться один на один.

Но Педро пренебрегает ультиматумом. Слава Гарселана, видимо, внушает ему опасения. Неизвестности одиночного поединка он предпочитает уверенность, которую дает ему превосходство его сил над отрядами графа Трастамарского и плохо управляемыми войсками его арагонского дяди.

Последовавшие три года открытой войны не излечат беспощадного короля от жажды мщения, не щадящей ни родственников, ни любимых, ни молодость своих жертв.

В июне 1358 года Педро отправляется из Уэльвы на осаду Валенсии. Он лично командует двенадцатью кастильскими и шестью арендованными у генуэзцев галерами. Две тысячи рыцарей, готовых его поддержать, стоят в ожидании вдоль побережья. Он атакует Гуардамар, но внезапно налетает шторм и выбрасывает на берег большую часть его кораблей.

Несмотря на то, что его флот практически уничтожен, он с неуемной энергией отдает приказ построить новый, предает огню Гуардамар, забирает каторжников с каторг Андалузии и вступает с мавританским эмиром Гранады в переговоры об аренде кораблей.

Иннокентий VI, не обескураженный поражением кардинала Гийома, направляет в Испанию нового легата, Ги де Булонь. Тот должен помирить враждующих государей.

— Святой отец, — говорит легат королю, с которым он встретился в Альмасане, — видел в вас опору христианства. Он с болью в душе наблюдает, как вы используете оружие против католического государя, вместо того чтобы следовать примеру ваших славных предков, которые поступали так только с неверными.

— Ваше святейшество, — сухо отвечает Педро, — пусть мне не говорят здесь ни о мире, ни о перемирии, так как только мой меч решит мою участь.

Продолжая преследования, король Педро захватывает замок Кабесон, собственность Энрике Трастамарского. Он приказал четвертовать восемьдесят рыцарей, командовавших его гарнизоном, и сжечь их трупы. Эта зверская казнь и кощунство породит, как мы увидим позднее, одну из самых невероятных легенд, которая благодаря народному преданию однажды разукрасит память о Педро…

На обратной дороге король останавливается в замке Кастрохерис, где он заточил Элеонору Арагонскую, ее невестку, несчастную Изабеллу де Лара, жену инфанта Хуана, и Хуану де Лара, жену дона Тельо. Боясь, что ни один кастилец не решится поднять руку на королеву-мать, он поручает ее убийство рабу-мавру, купленному у эмира Гранады. Хуану же перевезли в одну из главных башен Севильи, где ее вскоре отравили. Наконец, Изабеллу с подозрительным великодушием отвезли в замок Херес, где она до получения последующего распоряжения будет находиться в плену вместе с королевой Бланкой.

Единственным из членов лиги графа Трастамарского, кто сам перешел на сторону Педро и которому король полностью доверился, стал тот самый Фернандо де Кастро, сестра которого, королева одного дня, стала жертвой его обмана. Это любопытная деталь той чрезвычайно запутанной эпохи, когда преступление переплетается с интригой, а странные перемены превращают ненависть в преданность, клятву — в клятвопреступление. Только странная ссора Фернандо с графом Трастамарским объясняет такую перемену, тем более неожиданную, что никто не сомневался в преданности этого гранда.

Чтобы справиться со своим арагонским противником, Педро несколько месяцев втайне строил самый мощный флот, который когда-либо собирался в Кастилии. В апреле 1359 года с помощью короля Португалии, дожа Генуи и эмира Гранады ему удалось собрать флот, состоящий из сорок одной галеры, пяти больших галеасов, четырех нефов (парусников с несколькими палубами) и восьмидесяти торговых кораблей, переоборудованных для сражения.

Он лично командовал этой грозной эскадрой, а помогал ему в этом генуэзец Бокканегра. Егофлаг с цветами Кастилии развевался над арендованным у эмира Гранады самым большим из когда-либо плававших галеасов: с тремя боевыми надстройками, экипажем из ста шестидесяти моряков и ста двадцати стрелков, двухсот гребцов, а на нижних палубах имелось место для перевозки сорока лошадей. Историк Айяла, у которого мы нашли описание этих деталей, командовал воинами в кормовой надстройке.

Одновременно Инестроза и Фернандо де Кастро вели по побережью отряд в пять тысяч арбалетчиков и добровольцев из двадцати общин, которые должны были поддержать морскую операцию. Целью операции была Барселона. Город немедленно приготовился к обороне, объявил всеобщую мобилизацию и, чтобы закрыть доступ в фарватеры, затопил во внешней гавани своего порта около сотни лодок, наполненных камнями.

Несмотря на численное превосходство противника, у каталонцев был опыт ведения морских операций. Их капитаны, такие как виконт де Кардона, Бернард де Гриль, Педро Асберт, Маргарит, считались даже более опытными, чем генуэзцы и венецианцы. Например, они изобрели, опередив свою эпоху, нечто вроде быстроходного судна, оборудованного колесами, которые вращались благодаря использованию человеческой силы. Судно таранило тяжелые галеры кастильцев.

Галеры истощили свои силы в ненужных и опасных атаках, и тогда Педро по совету Бокка-негра был вынужден отступить и стать на якорь на Балеарских островах, надеясь позднее возобновить сражение. Каталонский адмирал Берналь де Кабрера, сам бывший опытным моряком, начал тревожить вражеские суда Дивица в Калпе и в итоге заставил короля выйти из игры, которую тот считал выигранной.

На суше небольшой армии Инестрозы везло не больше. Во время одной стычки, в которой восемьсот людей графа Трастамарского вели перестрелку с кастильцами, два кастильских гранда, Перо Нуньес де Гусман и Альварес Осорио, перешли на сторону бастардов. Инестроза, считая себя оскорбленным этим, бросился один в гущу врагов и погиб с мечом в руке.

Педро пришел в ярость, узнав о гибели одного из самых верных своих дворян, но так как он не мог расправиться с Энрике и Тельо, то поклялся отомстить самым юным своим сводным братьям, уже три года томящимся в замке Кармона: Хуану, которому нет еще девятнадцати, и Педро, которому исполнилось четырнадцать лет. Арбалетчик его охраны, показав приказ короля, проник в замок, прошел в их комнату и зарезал юношей ножом.

Это новое преступление, пополнившее череду многих других, взволновало народ. Хроникер тоговремени говорит: «Те, кто еще любил короля, осудили эту кровавую расправу; ибо чем заслужили такую смерть эти молодые принцы? Когда они пошли против своего брата и изменили своему государю?»

Духовенство подливало масла в огонь, упрекая короля в подчеркнутом безбожии. Пренебрегая отлучением от Церкви за распутство, двоеженство, матереубийство, не запретил ли он кастильцам оплачивать десятину? Не благоволил ли он открыто евреям, которых считал лучшими своими подданными, и маврам, к союзу с которыми он стремился? Какое значение придал он проповедям святого отца, чьего легата он грубо выпроводил?…

Этому безбожию противопоставлялось благочестие, искреннее или притворное, графа Траста-марского. Все растущая непопулярность короля вновь мало-помалу притягивала к графу большое количество бросивших короля дворян и значительную часть северных общин, где поработали агенты Энрике Трастамарского и Педро IV Арагонского. Последний, не считаясь с амбициями своего брата Фернандо, втайне завидовавшего графу Трастамарскому, и придя к мало радовавшему его выводу, что поход против Кастилии неизбежен, вскоре назначил бастарда прокуратором Кастилии и доверил ему командование своей армией.

Однако кардинал де Булонь не отказался от своей миссии примирения. Измены некоторых лучших вассалов вынуждали Педро быть осторожным, и в конце концов он согласился с тем, чтобы послы арагонской и кастильской сторон встретились в Туделе, в Наварре, а своим представителем назначил Гутьера Фернандеса из Толедо. В ходе переговоров последний либо по оплошности, либо ведя двойную игру, решил построить интриги в пользу графа Трастамарского, чтобы поссорить его с Фернандо Арагонским. Эти происки рассердили Педро, но, затормозив дальнейшие переговоры, он счел возможным укрепить свои позиции, прибегнув к обычным средствам: подкупу и страху.

Он начал с Альвареса Осорио, одного из предавших его грандов. Зная его глупость и скупость, он соблазняет его заманчивыми предложениями и с крайней предупредительностью приглашает на обед. Вместо пира двое стрелков, Хуан Диенте и Гарсиа Диес, подходят к гостю, хватают его и на глазах ошеломленных приглашенных отрубают ему голову. На следующий день то же самое произойдет и с иподьяконом Диего де Мальдонадо, подозреваемым в получении письма от графа Трастамарского, а также со многими другими, которых король подобным образом заманивает в ловушку своими обещаниями и прощением.

Узнав между тем, что граф Трастамарский и его брат Санчо нарушили Тудельское перемирие и идут на Панкорбо с 1500 рыцарями и 2000 пехотинцев, Педро, несмотря на страшный жар, садится на коня и с нетерпением скачет им навстречу, чтобы противопоставить им 5000 бойцов, вооруженных копьями, и 10 000 пехотинцев под его командованием.

Люди графа Трастамарского, проходя через Миранду, грабили дома и устроили резню в еврейском квартале. Преследующий их Педро приказывает арестовать около десятка бродяг, подозреваемых в причастности к этому массовому убийству. Он приказывает сбросить их по одному в огромные кувшины с кипящим маслом, где те заживо сгорят на глазах у застывшей от ужаса черни.

По дороге в Нахеру, где бастарды ждали его, чтобы дать бой, Педро случайно встретил монаха. Эта встреча, несмотря на его безбожие, надолго взволновала его. Старый монах с посохом в руках остановил за узду его лошадь и воскликнул:

— Сеньор, святой Доминго, которого я видел сегодня ночью во сне, сказал мне, что если вы не исправитесь, вскоре погибнете от руки брата.

Король, оправившись от волнения, приказал подвергнуть его пытке, чтобы узнать, не дело ли это рук агентов Энрике. Видя, что монах упорно молчит, он отдает приказ сжечь его заживо на глазах всего лагеря.

На следующий день состоялась битва. Педро сам провел стремительную атаку и разбил наголо слабую армию бастарда. Но, находясь под впечатлением от зловещего предсказания, он не стал ее преследовать, а приказал трубить сбор и ушел в ла Кальсаду молиться перед статуей святого Доминго…

Педро Церемонный, воспользовавшись этой передышкой, вскоре помирил своего брата инфанта Фернандо и графа Трастамарского, постоянные ссоры которых начинали его беспокоить. В его присутствии они произнесли под присягой клятву, текст которой Педро сам для них составил:

«Я и мой двоюродный брат клянемся честно помогать друг другу во всем и причинять королю Кастилии зло, ущерб, чинить препятствия и наносить оскорбления. — 11 мая 1360 года, Падрола»

Не успев приступить к исполнению этой клятвы, они узнали, что греческий или анатолийский пират по имени Зорзо, еще совсем недавно бывший капитаном арбалетчиков Педро, захватил четыре арагонские галеры в море под Валенсией. Он преподнес свою добычу королю Кастилии, а тот, вопреки законам войны и рыцарства, приказал казнить четырех пленных капитанов, один из которых был камерариемкороля Арагонского, и матросов, отказавшихся перейти к нему на службу.

Ярость Педро IV Арагонского, которую до поры сдерживали его лень и чрезмерная осторожность, пробуждается от такой жестокости. Он тоже клянется немедленно отомстить.

В конце концов кардиналу де Булонь удалось достичь непрочного перемирия между Педро и бастардами и возобновления переговоров в Туде-ле. Педро снова отправляет туда Гутьера Фернандеса. Хотя того одно время беспокоило отношение короля к нему, он успокаивается и неосторожно покидает замок, где скрывался. Этого только и ждал его коварный государь. Ничего не подозревающему Гутьеру поручено заранее договориться с Гарсией Альваресом, магистром Сантьяго, и Мартином Лопесом, который заменил Инес-трозу на посту магистра Алькантары. Гутьер направляется к ним. Оба магистра принимают его с большими почестями и предлагают посмотреть конные состязания. После них Мартин Лопес холодно сообщает Фернандесу, что тот должен препоручить свою душу Богу.

— Чем я заслужил смерть? — воскликнул Гутьер.

Магистры своим молчанием дают ему понять, что получили определенные указания. Гутьеру разрешают написать королю.

«Государь, — пишет он в своем письме, которое является образцом мужества и благородства, — я,

Гутьер Фернандес из Толедо, целую вашу руку и прощаюсь с вашим величеством, чтобы предстать перед Высшим Владыкой. Я и мои родственники с самого рождения были вашими вассалами и всегда честно вам служили. Да простит вас Бог, ибо я не заслуживаю такой участи. Но говорю вам в последний час, что, если вы не вложите ваш меч в ножны и не прекратите рубить такие невинные головы, как моя, вы потеряете королевство и погубите себя. Таков последний совет честного слуги в смертный и праведный час».

Написав это, храбрый рыцарь расписался и сам подставил голову под топор палача. Тот, положив отрубленную голову в мешок и подвесив его к ленчику седла, прискакал в Севилью и бросил ее к ногам короля. Недовольный тем, что один из лучших его слуг был устранен столь неумело, Педро вскоре выместил свою ненасытную злобу на родственнике своей жертвы. Сделал это он весьма хитроумно.

Ариас и Васко де Беамонт, дальние родственники Гутьера Фернандеса, были вызваны на поединок двумя леонскими оруженосцами. Король как сюзерен дал разрешение на поединок и захотел на нем присутствовать, а судьей назначил Мартина Лопеса, магистра Алькантара. По тайному приказу Педро Лопес, осматривая место поединка, спрятал в песке несколько дротиков и тайно сообщил об этом леонцам.

По обычаям того времени, соперники могли воспользоваться любым поднятым с земли оружием. Один из леонцев подобрал дротик и метнул его в лошадь Ариаса Беамонта, которая, обезумев от боли, вынесла его за ограждения. Такое нарушение правил Божьего суда Мартин Лопес признал достойным смерти, и несчастный Ариас был убит альгазилами на месте. Тогда Васко подскакал на коне к помосту, где сидел король, и громовым голосом прокричал:

— Ваше величество, где справедливость? Дворяне Кастилии, разве вам не стыдно за то, что здесь происходит на глазах нашего правителя? Посмотрите! На поле поединка спрятано оружие, чтобы убить тех, кто пришел сюда защитить свою честь!..

Среди присутствующих поднялся такой ропот, что король не решился продолжить свои преступные происки и дал приказ остановить поединок.

Политика и защита трона были не единственными, как впоследствии будут утверждать его защитники, мотивами преступлений короля Пед-ро. В том же 1360 году распутство и скупость заставят его совершить два других преступления, тем более подлых, что он пожертвует очень преданными ему людьми.

Гомес Каррилло был рыцарем, который, командуя несколькими королевскими крепостями, оказывал очень мужественное сопротивление нападениям бастардов. Гарсиа Ласо Каррилло, его брат, женился на двоюродной сестре де ла Падильи, Марии де Инестрозе. Король ее заметил и со свойственным ему исступлением возжелал. Пока Гарсиа Ласо воевал вдалеке от дома, эта молодая женщина находилась под охраной Гомеса. Педро решает избавиться от такого неудобного для него охранника. Он вызывает к себе Гомеса, угощает и сообщает ему, якобы проявляя особое доверие, что назначает его правителем на важный пост в Альгезирас. Дворянин с благодарностью принимает предложение и покидает Севилью. Не успел он еще пересечь Гвадалквивир на галере, которую Педро предоставил в его распоряжение, как сам капитан арестовывает его и отрубает ему голову.

Мария де Инестроза, любовница одного дня, родит еще одного внебрачного потомка короля Кастилии, бастарда Фернандо…

Второе убийство превосходит по своей низости первое. У короля не было слуги более преданного и ценного, чем его казначей, еврей Самуэль эль Леви. Благодаря его мужеству Педро обрел свободу, когда был пленником графа Трастамарского, и именно Самуэль с неустанной изобретательностью продолжал добывать королю средства, покрывающие расходы на войну и содержание двора.

Только для того, чтобы присвоить себе его личное состояние, которое, по слухам, было огромно, Педро, проезжая через Толедо, приказывает бросить Леви в тюрьму, где старика жестоко пытают, заставляя указать тайники. В руках умелого палача он их быстро раскрывает. Король нашел в его сундуках 400 000 дублонов, 4000 марок серебра и множество золотых слитков и драгоценных камней. Но он надеялся на большее…

Королевство Гранада, последний мусульманский анклав на полуострове, так мирно дремало среди своих апельсиновых деревьев и фонтанов, что больше не причиняло беспокойства христианским государям. Так, например, одним из достижений правления Альфонса XI стало установление здесь феодального строя.

Следовательно, эмир Гранады стал вассалом короля Кастилии, и, как нам уже известно, Педро использовал свою власть, чтобы получить от правящего в то время Мухаммада-Бен-Йюзифа войско и корабли. Однако в 1361 году визирь Мухаммада, Абу-Саид, свергнул его с трона и тотчас заручился поддержкой короля Арагона. Для Педро IV это стало настоящей удачей. Он увидел здесь неожиданную возможность пополнить ряды своих воинов и теперь почти уверенно рассчитывал на завоевание Кастилии, корону которой он уже пообещал инфанту Фернандо, своему брату, чтобы оградить себя от его возможной измены.

Педро Кастильскому сообщили об этом союзе в тот момент, когда он захватил несколько вражеских поселений. Разгневавшись, он сразу же меняет свою стратегию и думает только о том, как наказать Абу-Саида. Кардиналу де Булонь очень искусно удается убедить его заключить мир с Арагоном, чтобы организовать против неверных совместный крестовый поход, который получит одобрение Церкви, а Педро заслужит тем самым себе прощение. Еще меньше времени понадобилось, чтобы убедить Педро Церемонного, всегда готового избежать войны, которая никогда ему не нравилась и в которой он видел лишь средство защиты.

Договор, подписанный в мае в Деса, включал, кроме территориальных реституций и сложных обменов, взаимную амнистию как арагонцев, перешедших на сторону короля Кастилии, так и кастильцев, сбежавших в Арагон. Педро, не забыв ни одну обиду, тем не менее вынужден был согласиться с амнистией графа Трастамарского и десяти грандов, его друзей, и даже добился, чтобы инфант Фернандо Арагонский ничего с этого не получил. Договор предполагал наличие заложников и гарантий. Король Наварры и легат отвечали за соблюдение этих условий. Многие делегаты от городов — что говорит о важной ролигородской буржуазии в эту эпоху — подписались как свидетели. Отменили отлучения от Церкви. Между двумя правителями был заключен союз. Графу Трастамарскому опять пришлось бежать во Францию, а в это время Педро IV, будучи прокуратором Арагона, безнаказанно присваивает владения своего брата, угрозы которого ему больше не страшны.

Защищая, по феодальному обычаю, права своего вассала Мухаммада от узурпатора, на деле Педро хотел лишь получить во владение земли и пленников и, кроме того, получить прощение Церкви. После нескольких успешных операций против Абу-Саида войско Диего де Падильи и Энрике Энрикеса, состоявшее из трех тысяч легких всадников и пехотинцев, было разбито под Гуадиксом армией из четырех тысяч пехотинцев и шестисот гранадских всадников. Диего был ранен и взят в плен с восьмью своими дворянами, Энрикесу удалось сбежать.

К счастью, это поражение возрождает, и не только в Испании, но и на всем Западе, полузабытую любовь к крестовым походам. Иоанн Добрый, вернувшись из плена, загорается идеей крестового похода и собирается к нему присоединиться. Из Гиени отплывает сильный английский отряд под предводительством Хьюга де Калверли, одного из лучших капитанов Эдуарда III.

Сам Педро IV Арагонский под давлением своих рыцарей бросает на произвол Абу-Саида и, заявив, что его сдерживает подписанный в Деса договор, отправляет в Кастилию небольшое подкрепление под командованием Берналя де Кабрера. Поэтому Абу-Саид, напуганный этими приготовлениями и к тому же не очень уверенный в своих подданных, выдает королю Педро Диего де Падилью, с которым обращались с большим уважением, и поручает передать Педро, что готов вступить с ним в переговоры.

К этому времени относится один из самых страшных эпизодов кровавого правления Педро Жестокого. Король Кастилии не прощал ни обид, ни поражений. Накануне перед тем, как Падилья выступил перед Педро адвокатом Абу-Саида, расхваливая его благородство, Педро приговорил к смерти одного из своих оруженосцев, Дельгадилло, за то, что он сделал донжон замка непригодным для обороны. Он поступил бы так же и с Падильей, не будь тот братом его любовницы. Поэтому он ограничился тем, что чрезвычайно холодно выслушал его и отказался от любых соглашений.

Абу-Саиду пришлось лично идти вымаливать милость у своего врага. Однажды ночью он под охраной нескольких всадников выехал из Гранады, добрался до аванпостов, а оттуда его привезли в Севилью. Педро встретил его, сидя на троне в окружении своих придворных.

— Король Кастилии, — произнес простершийся у его ног мавр, — я знаю, что эмиры Гранады — твои вассалы. Поэтому тебе предстоит разрешить нашу ссору с Мухаммадом. Обиженные и оскорбленные этим деспотом, его подданные сами вырвали у него скипетр и отдали его мне, мне, который по рождению одной с тобой крови [мать Абу-Саида была христианкой]. Теперь я стою перед тобой и полагаюсь на твой суд и великодушие.

После этого старик Эдрис, который сопровождал Абу-Саида, сказал:

— Если твой приговор, о король, будет в пользу Мухаммада, мой хозяин, Абу-Саид, надеется, что ты позволишь ему переправиться морем в Африку и жить там как простому человеку.

— Абу-Саид и ты, — ответил с важностью судьи Педро, — правильно сделали, что пришли ко мне. Я рассмотрю дело и приму справедливое решение.

— Ваше величество, — воскликнули мавры, — да хранит тебя Бог. Мы повинуемся твоей мудрости.

Затем они вручили королю привезенные с собою богатые подарки, и их с большими почестями поселили в Жуэври Севильи.

Через день Абу-Саида и его свиту пригласили на ужин к магистру Сантьяго. Поздно вечером в комнату вошли Мартин Лопес с несколькими арбалетчиками, схватили испуганного правителя Гранады и всех его эмиров и отвели их в тюрьмувоенного порта, предварительно сорвав с них все драгоценности и шелковую одежду.

Два дня в тесноте они просидели в камере. Затем Абу-Саида посадили на осла и вырядили в красные лохмотья, а эмиров привязали к столбам, и глашатай объявил:

— Вот решение, принятое нашим сеньором королем, чтобы наказать изменников.

В этот момент Педро и группа кастильских дворян, подстегивая лошадей, галопом врываются на место событий. Педро первым с криком бросает дротик в Абу-Саида:

— Держи! Это за замок Ариса, который я из-за тебя потерял.

Тяжело раненный мавр гордо отвечает:

— Невелико твое рыцарское достоинство!…

Он умирает вместе со своими товарищами по несчастью, которым королевские всадники наносят удары дротиками, гнусно веселясь, гарцуя и трубя в рог. Чтобы запечатлеть этот «подвиг», королю Мухаммаду в подарок по случаю его радостного восшествия на престол доставили тридцать семь голов. Кажется, в истории самых жестоких владык нет больше примеров такой чудовищной казни с королем в роли палача…

Но Педро преступил еще не все человеческие законы. Настала очередь его жены, бедной Бланки Бурбонской, законной королевы Кастилии и Леона. Несчастная женщина, десять лет проведшая в молитвах и страхе и гонимая из замка в замок, вызывала жалость у тюремщиков своей мягкостью, набожностью, смирением.

Один андалузский пастух повторил поступок монаха из Нахера, но Педро на этот раз не решился наказать его. Пастух этот однажды, когда Педро охотился в окрестностях Хереса, сказал ему:

— Ваше величество, Бог послал меня, чтобы сказать вам: если вы вернетесь к донне Бланке, она родит вам сына, который унаследует ваше королевство.

Задумавшись на мгновение, король вспомнил о плане, появившемся у него несколько лет тому назад в тот день, когда ла Падилья родила сына, которого он назвал, не без тайной мысли, в честь своего отца Альфонсом.

Иньиго Ортис Дестуньига, комендант замка Херес, где находилась королева, получает приказ избавиться от нее. Он отказывается сделать это, сославшись на данную им клятву заботиться о королеве. На место Иньиго тотчас приходит обычный арбалетчик Хуан Перес де Реболледо. Он приставляет к Бланке слугу, которому королевский доктор Мартинес де Уреньа вручил отравленный напиток. Бедную королеву заставили его выпить, и она тотчас же умирает, отдав Богу душу.

По странному стечению обстоятельств Мария де Падилья, другая королева, умирает несколько месяцев спустя, грустя и испытывая угрызениясовести. Все хроникеры дружно утверждают, что она была непричастна ни к убийству Бланки Бурбонской, ни к другим преступлениям, совершенным ее ужасным любовником. Она была простой и доброй и постоянно, хоть и безуспешно, пыталась призвать его к милосердию.

Это замечание тем более ценно, если вспомнить абсолютно противоположный этому образ, который позднее нарисуют Морето и Вольтер.

Король, несмотря на свои постоянные измены, страстно любил Марию и устроил ей пышные похороны. Он приказал, чтобы во всех церквях королевства Кастилии отслужили молебны за упокой ее души, и сам сопровождал гроб с ее телом, не скрывая сильного горя.

Исполняя последнюю просьбу Марии, ее похоронили в монастыре кларисс Дестервилло, находящемся рядом с Бургосом. Этот монастырь любовница Педро основала в 1358 году, чтобы молиться там о покаянии и прощении.

В отличие от многих фавориток, Мария де Падилья оставила в заслуживающих доверия исторических документах память о себе как о несчастной женщине, слепо и искренне любившей короля и никогда не стремившейся причинить кому-либо вред. Не ее вина, что в течение девяти лет королевского расположения, от которого она страдала, «Жестокий» не вспомнил о более человечных чувствах. Ситжес в своей книге «Женщины Педро Кастильского» называет ее «добрым ангелом неукротимого короля».

Как мы уже упоминали, ла Падилья оставила маленького двухлетнего сына, Альфонса.

Педро созвал три ордена на кортесах Севильи и заявил, что его союз с Бланкой Бурбонской изначально был недействительным, потому что до того он тайно женился на Марии де Падилье, свадьбу с которой помешали огласить царившие тогда в королевстве волнения.

Диего де Падилья, Альфонс Майоркский, хранитель печати, и Перес де Ордунья, королевский капеллан, поклялись на Библии, что они организовали эту свадьбу и присутствовали на ней, а Гомес де Манрике, архиепископ Толедо, публично подтвердил законность церемонии.

После этого маленького Альфонса представили присутствующим, которые провозгласили его наследником Кастилии и приняли решение о том, чтобы его мать перезахоронили в королевской часовне, севильской церкви Санта-Мария, с пышностью, подобающей похоронам правителей. Искреннюю ноту в церемонию привнес услужливый примас Толедо, восхваляя покойную и превознося ее кротость, набожность и доброту.

Весной 1362 года Педро начинают волновать набеги, вызванные его несостоявшимся крестовым походом против мавров. Со всех перевалов Пиренеев в Кастилию начали проникать бандымародеров и разбойников, большей частью французов, которые прозвали «белыми бандами» из-за их доспехов из блестящего металла, сильно отличавшихся от темных кольчуг испанских воинов.

Опустошив Францию, они подались на юг в надежде на более легкую добычу, и Педро, подозревая, что граф Трастамарский своими интригами способствовал этому, поспешно вступил в союз с Карлом Злым, королем Наварры, который также опасался этих банд. Педро умело использовал ситуацию, чтобы вовлечь этого правителя в очередную войну с Арагоном.

— Король, брат мой, — сказал он ему, — мы на Святом Писании поклялись быть вместе. Вы знаете, что под угрозой нападения узурпатора Гранады я был вынужден принять против своей воли перемирие с королем Арагонским. Я надеюсь, вы, верный своей клятве, поможете мне оружием и людьми отречься от него.

Попавший в ловушку король Наварры, чтобы не навлечь на себя жестокости кастильца, безвольно соглашается оказать ему поддержку.

На этот раз Педро стоит во главе сильной армии (в нее входят тридцать тысяч пехотинцев, двенадцать тысяч лошадей и сорок пушек). Он внезапно завоевывает север Арагона, берет города и замки и в конце концов в открытом бою захватывает Калатайюд. Храбрые защитники города — граф Осун и его рыцари — капитулируют после яростных боев. Опьяненный своим успехом, который он считает окончательным, король Педро возвращается в Севилью, не закрепив своей победы.

Поступить так — значит плохо знать дипломатию Педро IV Арагонского, не способного разрешить ситуацию силой, а также не принять во внимание бдительность графа Трастамарского, который рад любой возможности сразиться с королем Кастилии и попытаться захватить его трон.

Энрике Трастамарский, ставший на службе короля Франции капитаном наемников, примчался в Сарагосу и обнадежил Церемонного возможностью привлечь к их общему делу «белые банды», которые Иоанн Добрый с радостью выдворил из своего королевства. Эти испытанные в боях воины окажутся ценными помощниками.

В январе 1363 года в Мусоне был подписан торжественный договор, по которому Педро IV, пренебрегая амбициями своего брата Фернандо, признает графа Трастамарского претендентом на корону Кастилии:

— Я, король Арагона, Педро IV, обещаю вам, Энрике, графу Трастамарскому, помочь захватить Кастилию и вступить на ее трон, при условии, что вы передадите мне во внесеньориальное владение шестую часть того, что завоюете, и сами поможете мне против любого противника.

— Я, граф Энрике Трастамарский, обещаю вам, ваше величество король, честно выполнить все сказанное вами выше.

Несмотря на тайный характер мусонского договора, Педро очень быстро узнал о нем. Он без промедления отправляет послов в Бордо. Они должны заинтересовать знаменитого Черного Принца, сына английского короля, одного из первых военачальников своего времени и заклятого врага французов, походом против «белых банд», которые по пути напали и разграбили Гиень. Имея такого сильного союзника, король выступил в поход, вновь захватил несколько мест на севере Арагона и, в частности Карихену, где, не отступая от своих привычек, он подверг страшным пыткам большую часть горожан, входивших в городской совет.

Но вот от чумы, свирепствовавшей в то время во всей Испании, умирает маленький Альфонс. Педро собирает кортесов в Бубьерке и приказывает провогласить наследницей короны Беатрис, старшую дочь Марии де Падильи. Собравшимся депутатам вручают длинное завещание короля, положения которого они одобряют: младшие дочери «королевы Марии, его супруги» Констанция и Изабелла признаются инфантами; если у них не будет сыновей, то Хуан, его сын от Хуаны де Кастро, станет инфантом и сможет унаследовать его трон; он упомянул даже другого внебрачного ребенка, Фернандо, которого родила ему беглянка Мария де Инестроза — в случае необходимости он также может стать инфантом.

И тем и другим под страхом потери своих прав запрещено брать в жены или мужья незаконнорожденных детей Элеоноры де Гусман или кого-либо из их наследников. Далее долго перечисляются передаваемые земли и имущество, часть которых отойдет к пяти безвестным любовницам, пользовавшимся расположением короля: Марии Ортис, Марии де Фермосилла, Хуанне де Сотомахор, Урраке Каррилло и Марии Тамайо.

Только страх заставил кортесы Кастилии утвердить такое бессовестное оправдание адюльтера и распутства и узаконить лютую ненависть, которую король питал к незаконнорожденным детям своего отца.

В начале лета Педро, думая, что переправы на Ебро хорошо защищены, решил атаковать Валенсию, одну из столиц Арагона. К его армии присоединились наваррцы военачальника де Буша, несколько сотен португальцев под командованием Хиля де Карвало и тысяча легких всадников из Гранады, отправленных Мухаммадом и подчинявшихся мавританскому эмиру Фараксу. Сомневаясь в их решительности, король обратился к этим иностранным войскам с суровым приказом:

— Вы будете повсюду вести жестокую войну и рубить головы любым арагонцам, попавшим вамв руки. Те, кто ослушается моего приказа, поплатятся за это своей жизнью.

В армии Арагона насчитывалось всего 3000 человек, и поддерживали ее банды примерно такой же численности. Войско было объединено под командованием трех бастардов: Энрике, Тельо и Санчо.

Захватив несколько городов, Педро подошел к Валенсии и превратил в пустыню знаменитую долину, которая была ее житницей и украшением. От полей, виноградников, оливковых рощ, апельсиновых и миндальных деревьев осталось дымящееся пепелище. В этот момент на место прибывает папский легат с поручением предложить сражающимся сторонам, стоящим в сомкнутых боевых порядках и готовым начать бой, посредничество Церкви.

Гийом де Гримоард, сын дворянина из Жеводана, только что сменил Иннокентия VI на папском престоле, приняв имя Урбана V. Его послом стал аббат де Фекам, известный своей мудростью и набожностью. Благодаря его искусным стараниям в Мурвиедро начинаются переговоры, и Бер-наль де Кабрера от имени короля Арагона встречается с самим Педро и закладывает основу соглашения.

Король Кастилии женится на арагонской инфанте Хуанне, а Изабелла, третья дочь де ла Падильи, выйдет замуж за герцога Герона, арагонского инфанта. Благодаря этому два правителя сумели бы договориться о взаимовыгодном обмене территориями и городами. Хотя Педро и был тогда влюблен в Изабеллу, одну даму из Севильи, с которой, несмотря на ее сомнительное происхождение, он уже обращался как с будущей супругой, заставляя епископов приветствовать ее как королеву, он принял предложенный договор, поставив единственное условие: выдать ему графа Трастамарского и инфанта Фернандо Арагонского. Видимо, Берналь де Кабрера подписал это грозное требование, не думая, какие за ним последуют действия.

Естественно, больше всего недоволен договором был Фернандо Арагонский. Ни граф Трастамарский, ни он, конечно, не боялись, что их выдадут королю Педро, но Фернандо с горьким разочарованием увидел, что его брат Педро IV раз и навсегда отказался поддержать его права на корону Кастилии. Арагонский инфант всегда считал, что у него больше прав на ее наследование, чем у незаконнорожденных детей де ла Падильи или де ла Гусман, к тому же он был смертельно обижен на графа Трастамарского за то, что король Арагона оказывал ему большее предпочтение. Между ним и графом Энрике возникла небольшая ссора из-за выплаты жалованья войскам. Фернандо приказал сломать сундуки королевского казначея в Сарагосе, а затем во всеуслышание заявил, что покинет Испанию и перейдет на службу к французскому королю. Педро IV, скрывая свое негодование и опасения, договорился с графом Трастамарским, что они помешают Фернандо исполнить свою угрозу.

10 июля 1363 года брат пригласил Фернандо на обед, и когда тот собрался уйти, чтобы отдохнуть после обильной пищи, королевский альгазил подошел к нему и попытался схватить его. Фернандо обнажил меч с криком:

— Кто осмелится поднять руку на человека моего ранга? Лучше умереть с мечом в руках!

Произнеся это, он со своими щитоносцами набросился на людей Педро IV и графа Трастамарского. Во время яростной схватки вспыльчивый инфант, пронзив двух своих противников, был убит дворецким Энрике, Перо Каррилло.

Кинжал вернее, чем любые дипломатические договоры, избавил графа Трастамарского от самого ненадежного и самого неудобного из его друзей.

Одной из характерных черт этого смутного времени и беспокойного правления было чрезвычайное изобилие договоров, которые нарушали, едва успев заключить; предательств, за которые наказывали после того, как их простили; угроз, о которых забывали; неискренних объятий; приступов скрытой ярости, выражение которой откладывали до лучших времен…

Когда Педро Кастильский и Педро Арагонский подписали договор в Мурвиедро, ни тот, ни другой вовсе не собирались его исполнять. Первым нарушил соглашение Педро Кастильский. Инфанта Хуана Арагонская, его нареченная невеста, выехала из Сарагосы в сопровождении великолепной охраны. По дороге им встретился посланник Педро, который попросил Хуану вернуться обратно, потому что король передумал жениться.

Каталонский историк Ситжес сообщает, что Педро, доверившись портрету, решил, что Хуана «очень некрасива и что у нее слишком большой нос», к тому же у него были основания сомневаться в ее невинности. Церемонный попытался оспорить второе предположение, но за все время длительной переписки его племяннику удавалось уйти от определенного ответа.

Что касается остального, то Педро IV уже поспешил заручиться поддержкой Карла Злого, короля Наварры, который был известен своей жадностью и недобросовестностью. Он договорился с ним, что за 200 000 флоринов использует свой союз с королем Кастилии, чтобы выдать или погубить последнего. Этот пакт, подписанный в Сосе в сентябре 1363 года, сопровождался обменом гарантий и даже, вероятно, очень секретным пунктом об устранении графа Трастамарского. Последний проведал про это и заставил Педро IV подтвердить мусонские обещания и оставить ему в заложники его сына, арагонского инфанта Альфонса, и племянника Берналя де Кабрера.

Карл Злой, которого интриги Педро IV и графа Трастамарского рассердили и разочаровали, требует от графа Трастамарского в качестве гарантии его преданности дать клятву на гостии и отдать в заложники одну из своих дочерей, юную Элеонору. Затем они договариваются заставить Педро IV выдать им Берналя де Кабрера, которого и тот, и другой подозревают в заговоре против себя. Видя сомнения короля, они готовят интригу и в итоге убеждают его, что адмирал Арагонский — его злейший враг.

Педро IV, которого уже называли не Церемонным, а Жестоким, как и его страшного кастильского племянника, отдает несчастного Кабреру под смехотворный суд и приказывает отрубить ему голову. Как будто бы заразившись жаждой убийства, граф Трастамарский, обычно не столь бесчеловечный, вскоре сам убьет дротиком своего мажордома Перо Каррилло, которого застанет за подозрительным разговором со своей сестрой Хуаной, разведенной женой Фернандо де Кастро. Таким ужасным был этот XIV век, в котором убийство стало последним оружием умирающего рыцарства.

В феврале 1364 года Педро Кастильский с армией в 10 000 вооруженных человек и сильной эскадрой вновь пошел осаждать Валенсию, уже ослабленную жестоким разгромом ее окрестностей. Педро IV и бастарды, решив дать бой, двинулись на юг по нехоженым тропам во главе уже не столь многочисленной армии, а в это время арагонский флот медленно двигался вдоль побережья. Он должен был снабжать их продовольствием и при необходимости поддержать с моря. Противники встретились в Мурвиедро, на том же самом месте, где полгода тому назад два правителя обменялись объятиями и клятвами. Педро IV обращается с гордой речью к своим войскам:

— Я собственноручно пойду первым, и пусть передние копыта ваших лошадей вступают в следы задних копыт моего коня!

Графу Трастамарскому, который хочет оспорить у него этот почетный пост, он отвечает:

— Нет, кузен… Будь у меня всего сотня вооруженных людей, я все равно бы возглавил их.

Стороны наблюдают друг за другом. Мавританские всадники Педро Кастильского вступают в стычки с вражескими передовыми отрядами. Одновременно арагонские суда, опередив кастильский флот, бросают якорь в Грао и высаживают войска в Валенсии, куда Педро IV вступает как освободитель, подставляя стремя для поцелуев толпы, которая, радостно приветствуя его, торжествует победу.

Однако застигнутый врасплох Педро Кастильский еще не теряет надежду сразиться с противником в открытом поле. «Они сражаются как в Альмогаваре», — с презрением посмеивается он, намекая на каталонских пехотинцев, которые, подобно арабам, питали пристрастие к засадам и рукопашным боям.

Задетый за живое Педро IV вызывает его на поединок. Он в надлежащей форме предлагает ему сразиться насмерть перед армиями, построенными на расстоянии в два полета стрелы.

Король Кастилии хранит молчание: он ждет свой флот, из-за сильного северного ветра застрявший под Картахеной. Наконец флот прибывает, задержавшись на двенадцать дней. Он состоит из тридцати галер, из которых десять португальских, и пятидесяти вспомогательных парусников. Педро отплывает на главном судне Кастилии в сопровождении своей стрелковой охраны. Надеясь нанести решающий удар, он направляется к арагонскому флоту, стоящему в устье Хукара.

Только он приготовился окружить его и разбить, как с востока поднимается буря и выбрасывает на берег половину его кораблей. Сам флагманский корабль в опасности и теряет якоря. Первый раз в жизни Педро взывает к небу и дает обет совершить паломничество к Нотр-Дам дель Пуш, ближайшей святыне. Избежав опасности, чуть не погубившей весь его флот, король, никогда ранее не отличавшийся подобным смирением, едва ступив на твердую землю, идет в одной рубашке, босиком и с веревкой на шее, служить благодарственные молебны Пресвятой Деве.

Уже в третий раз море и ветер противостоят морским походам короля Кастилии. Упавший духом Педро возвращается в Севилью, но арагонский король делает ошибку, отказавшись от преследования, и почивает на лаврах своего успеха в Валенсии.

Однако неудача не сломила упорства короля Педро и не погасила лютую ненависть, с которой он преследовал бастардов. В августе, взяв на службу двух мавров, знатоков осадных орудий, он снова идет походом на Валенсию. И пока готовили ее осаду, он устроил в округе грабеж и террор.

Граф Трастамарский торопил короля Арагона с ответной атакой на врага, пока Валенсию не окружили полностью. Педро, оставив осадные орудия стрелять по укреплениям Валенсии, лично осадил Орихуелу, недалеко от Аликанте. Энрике решил захватить его там и отрезать от основной части армии.

Арагонцы недавно одержали победу под Ликсом. Граф Трастамарский, докладывая об этом Педро IV, еще лежащему в постели, преувеличил значимость этого события:

— Спите, сеньор, так как скоро ваши тяготы закончатся. Сегодня вы выкололи правый глаз королю Кастилии… Завтра мы поспешим лишить его второго глаза и головы.

На рассвете армия Арагона и бастардов, численностью в 11 000 пехотинцев и 6000 всадников, шла с развевающимися по ветру знаменами на Орихуелу.

Казалось бы, пылкий король Кастилии только и ждал этого момента, чтобы вступить в решающее сражение и выиграть его. До этого подобной возможности у него не было.

Но он ею не воспользовался. А разговор Педро со своими капитанами, собравшимися на военный совет, свидетельствует о несвойственных ему нерешительности и малодушии:

— Считаете ли вы, — начал он, — что мы должны атаковать нашего дядю, короля арагонского?

После этого вопроса повисла тяжкая пауза, которую первым прервал Диего де Падилья:

— Ваше величество, вы государь Кастилии и самый могущественный из христианских королей. Но я думаю, что, если вы сегодня атакуете короля Арагона, вы победите его и с Божьей помощью станете императором Испании.

Педро взволнован, он ходит взад-вперед и жует пирог, который подал ему паж:

— Я вижу, что все вы так думаете. Но говорю вам, что, если бы у меня были настоящие вассалы, как у короля Арагона, я бесстрашно сразился бы со всей Испанией. Но где мои настоящие вассалы? Вот этим пирогом я накормил бы всех верных слуг в Кастилии!..

Произнеся эти слова под ропот ошеломленных рыцарей, король Педро отдает приказ трубить отступление. Возможно, он ошибался только наполовину и, осознавая свою возрастающую непопулярность среди собственных рыцарей, предпочел риску быть преданным посреди сражения более надежную тактику нанесения неожиданных ударов.

Однако Мартин Лопес, его самый отважный военачальник, почти сразу же показал неоправданность чрезмерной осторожности своего хозяина: командуя кастильским арьергардом численностью 2000 легких всадников, он разбил наголову половину арагонской армии, которая шла заними по пятам. Этот отважный поступок заставил Педро помучиться угрызениями совести, и он согласился возобновить осаду Орихуелы.

Его приглушенная на время страсть к убийству проснулась, когда он, проезжая через Картахену, узнал, что его флот захватил пять арагонских галер. Он приказал перебить на его глазах пленных офицеров и матросов и не пощадил даже гребцов, перешедших на его галеры.

Орихуелу защищал уважаемый арагонский гранд Мартинес Эслаба. После героического сопротивления он показался на крепостной стене, желая вступить в переговоры. Пока Эслаба вел переговоры с осаждавшими, король приказал двум своим лучникам из своей охраны убить его. Те попали Мартинесу в голову. Умирающего перенесли в кастильский лагерь, где Педро приказал своим хирургам отравить его, и смотрел, как тот погибает в ужасных страданиях.

В ответ на захват Орихуелы Педро Арагонский и граф Трастамарский завладели Мурвиедро и его гарнизоном. Энрике действовал умнее своего врага. Вместо того чтобы предать кастильцев мечу, он собрал их и обратился к ним с такой речью:

— Пусть все те, кто где бы то ни было, сейчас или потом, ищут более терпимого и справедливого правителя, чем дон Педро Кастильский, придут ко мне, настоящему сыну покойного короля дона Альфонса. Ведь я взял в руки оружие только для того, чтобы вернуть кастильскому дворянству его древние привилегии, попранные мои братом.

Эта речь, вскоре получившая известность в Андалузии и в других местах, привела многих дворян, измученных кровавой тиранией короля Педро, вместе со своими вооруженными людьми под знамя графа Трастамарского.

Педро Арагонский, который увидел в этом возможность одержать долгожданную победу, вновь пообещал графу Трастамарскому помочь ему захватить трон Кастилии. Он дал ему 100 000 золотых флоринов на приобретение нового вооружения для своих войск и скрепил договор, согласившись отдать замуж свою дочь, инфанту Элеонору, за старшего из сыновей бастарда, Хуана, который уже считался наследником.

Король Арагона, впервые за всю историю постоянных заключений союзов с графом Трастамарским, заглушил в себе обычную мелочность и официально признал притязания бастарда на корону, которую сам рассчитывал унаследовать в связи со смертью или побегом короля Педро, сославшись на свои семейные связи с потомками Санчо Храброго. Но граф Трастамарский был слишком умен, чтобы забыть о тайных желаниях Педро Арагонского, о которых догадывался, и решил обратить их в свою пользу.

Педро IV пришлось принять требования, которые бастард написал собственноручно. Граф предусмотрел и уточнил все детали: восшествие Энрике на престол; представление новобрачных кортесам; приданое для юной Элеоноры; охрану принцессы и неизменность соглашения до той поры, когда она вступит в брачный возраст (Элеоноре тогда было всего девять лет); то, что она будет жить в замке Опол…

Отныне граф Трастамарский располагал всеми гарантиями. Педро Арагонский даже поклялся на Евангелии в присутствии двух епископов. Теперь любая новая попытка Педро IV уклониться от обязательства, данного в такой торжественной обстановке, выглядела бы святотатством.

Очень значимые обстоятельства вскоре изменят примерно равное соотношение сил не в пользу короля Кастилии и придадут размах войне, которая до того была всего лишь чередой случайных стычек, прерываемых сделками и перемириями.

За год до этого Карл V занял французский трон, придя на смену своему отцу, Иоанну Доброму. Поведение монарха не отличалось особой отвагой. Чтобы раз и навсегда избавиться от «белых банд», которые, ненадолго заглянув в Испанию, вернулись грабить его королевство, он откликнулся на постоянные просьбы графа Трастамарского, хотевшего воспользоваться этими опасными пройдохами в своих целях. Им одновременно пришла в голову идея поручить командование бандами бретонскому капитану, уже доказавшему свое необычайное мужество, Бертрану дю Геклену, который, возглавив, объединив и твердой рукой удерживая в повиновении этих мародеров, повел бы их в Испанию на поиски новой добычи.

Дю Геклен, быстро собрав главных предводителей «белых банд», по-преимуществу французов, гасконцев и англичан, произнес речь. Она дошла до нас благодаря Фруассару и удивительнейшим образом похожа на ту речь, которую Бонапарт произнес однажды перед своими итальянскими войсками. Геклен сказал так:

— Вы ведете разбойную жизнь, и вас убивают во время набегов, дающих вам очень мало. Я открою вам новую страну, где вас ждет слава и богатство. Вы встретитесь там с богатым и жадным королем, союзники которого — безбожники, а сам он наполовину язычник. Нужно завоевать его королевство и его богатства и отдать их графу Трастамарскому, хорошему воину и благородному рыцарю, который разделит с вами все, что вы заберете у евреев и сарацинов злого короля дона Педро. Вперед, друзья, с Богом, а не с чертом!

Поход был в интересах короля Карла V и по другим причинам: благодаря ему Карл надеялся стать покровителем будущего короля Кастилии и одновременно отомстить за убийство своей кузины, королевы Бланки. Некоторые французские сеньоры, например граф де ла Марш и сеньор де Боже, без колебаний предложили помочь дю Геклену и поддержать требования графа Трастамарского.

Армия, названная впоследствии «Большой бандой», состояла из 12 000 вооруженных и одетых в тяжелую броню всадников. Две трети из них были французами, а одна треть — англичанами и гасконцами, которыми командовал рыцарь из Уэльса, Хью де Калверли. Его воины прекрасно владели луком и бросали стрелы с одного локтя. Французы, сражавшиеся то конными, то пешими, предпочитали арбалет или острую пику.

Все вооружение армии свидетельствовало о безусловном техническом превосходстве над хуже вооруженной армией испанских пехотинцев и легких всадников, до того времени воевавших, подобно арабам: они пользовались по большей части тактикой внезапных наскоков и вели дистанционный бой с помощью дротиков.

«Большая банда» тронулась в путь в середине июня 1365 года. Проходя через Авиньон, она не устояла перед соблазном разбоя, и возглавлявшие ее калверловские лучники начали поджигать богатые фермы Франш-Конте. Добрый папа Урбан V и горожане Авиньона нашли единственный способ выдворить нежеланных гостей, отсчитав им звонкой генуэзской монетой 200 000 золотых флоринов.

— Наши люди, — объяснил дю Геклен с суровой простотой, — пошли походом на Испанию, чтобы избавить ее от сарацинов. На их куртках крест, но они не отреклись от своей прежней профессии, и им безразлично, отлучат ли их отЦеркви или нет. Им не знакомы угрызения совести, и если им не дать денег, которых они ждут, мы не сможем с ними совладать.

Не только святому отцу пришлось откупаться от «Большой банды».

Педро IV Арагонский вынужден был заплатить дю Геклену 100 000 дублонов, которые тот просил на выплату жалованья своим людям. Он смог найти эту сумму, только продав часть своего личного имущества, включая посуду и драгоценности.

Кроме того, Карл Наваррский, охваченный жадностью от такой новости, потребовал 20 000 флоринов за то, чтобы сохранить союз, участие в котором Карла до сих пор выражалось лишь сдержанным нейтралитетом. По большому счету, все это было не слишком большой ценой за услугу, оказанную дю Гекленом и его бандитами графу Трастамарскому после шести лет безуспешной борьбы.

Королю Педро было гораздо сложнее собрать армию, способную остановить отчаянные отряды, которые уже шли с победоносными криками по равнинам Старой Кастилии. Многие его вассалы, чувствовавшие, что власть короля ослабла, и всегда тайно его ненавидевшие, больше не хотели жертвовать своими замками и землями и под угрозой такого нашествия бросали Педро и переходили на сторону бастардов.

В марте 1366 года Калверли прошел через перевалы Наварры и оказался в Испании. Он захватил Борха, Альфаро, Бривиеску и остановились в Калаорре, где вскоре к нему присоединились граф Трастамарский и дю Геклен. Дю Геклен торопил Энрике провозгласить себя королем Кастилии, а так как бастард ссылался с притворной скромностью, что он не может сделать это без традиционного участия кортесов, то Геклен сказал ему:

— Нет, ваше высочество, станьте королем сейчас. Вы обязаны этой честью стольким доблестным рыцарям, которые стоят здесь перед вами и которые сделали вас предводителем этого похода. Ваш враг, дон Педро, отказавшись от боя, сам освободил трон.

После импровизированного ритуала коронования Тельо разворачивает королевский флаг и водружает его на холм, а армия наемников разбегается по полям с криками: «Кастилия! Кастилия!..»

На следующий день она двинулась в сторону Бургоса, где скрылся король Педро.

Подавленный Педро отказался от всяких приготовлений к обороне. Видимо, преступление было для презренного государя единственным утешением в поражениях, так как он вышел из оцепенения, лишь когда у подножия трона отрубили голову Хуану де Товару, брату несчастного правителя Калаорры. Вся вина Хуана состояла в том, что он примчался с сообщением о падении города.

После этого Педро собрался вернуться в Севилью. Его должны были сопровождать 600 мавританских всадников, находившиеся под командованием Мухаммада эль Кабесани, единственного его слуги, которому король все еще доверял. Напрасно самые именитые горожане столицы бросились к его ногам, умоляя о помощи.

— У нас есть продовольствие и оружие, — сказали они ему. — Мы отдадим вам, ваше величество, все, что имеем. Только останьтесь с вашими преданными подданными.

— Я ценю вашу решимость, — ответил король, — но граф и «белая банда» решили наступать на Севилью, и я должен быть там, чтобы защитить инфантов и королевскую казну.

— Вряд ли ваши враги направятся сейчас в Андалузию, но если вы сами с таким количеством хороших всадников не можете защитить наш город, что же прикажете делать его жителям?

— Делайте то, что считаете нужным, — с нетерпением отвечает Педро.

— В таком случае соизвольте освободить нас от клятвы верности, которую мы вам давали.

— Я согласен: пригласите моего нотариуса… Но не успел нотариус составить акт об этом заявлении, как король вскочил на коня, пришпорил его и в сопровождении своих гранадских всадников унесся вдаль, оставив своих собеседников скорее раздраженными, нежели разочарованными.

Идя на Бургос, дю Геклен с легкостью берет осаждаемые города. Подъемные мосты опускают при его приближении, но не из-за страха, несвойственного отважному и гордому характеру кастильцев, а скорее потому, что их надежды связываются с союзом французского короля и графа Трастамарского и поспешным бегством короля Педро.

Навстречу графу Энрике выходит делегация дворян Бургоса. Они подносят ему ключи от старой столицы, но вручают их только после того, как Энрике дает клятву соблюдать налоговые льготы и отказывается в знак своего радостного восшествия на престол собирать налоговые задолженности. Граф Трастамарский соглашается с этими требованиями. Зная непреклонность и силу местных традиций, было бы неуместно оспаривать их в данный момент.

Прекрасным солнечным майским днем Энрике торжественно входит в город Сида и с большой пышностью направляется в монастырь Лас Уэльгас, где теперь его официально признают королем Кастилии сеньоры, епископы, горожане и делегации от большинства городов королевства.

Он немедленно начинает вести себя как хозяин. Он отдает дю Геклену свое графство Трастамар и поместье де Молина, Калверли — графство де Каррьон, графу де Дениа, начальнику вспомогательных каталанских войск, — маркграфство де Видена. Тельо возвращает себе свои владения в Бискайи, Санчо — замки Альбукерков. Захватили королевскую казну, евреев заставили заплатить налоги, войскам удвоили жалованье…

Милости, раздаваемые новым королем, были столь многочисленными, что в Испании этот факт отразился в поговорке теrcedes епriquenas (милости Энрике) и в прозвище, данном ему хроникерами, — Энрике Милостивый.

Пока бастард праздновал свою победу и восшествие на престол, Педро, направляясь к Севилье, даже не осмелился остановиться в Толедо. Только проехав через этот город, он наконец увидел, насколько упал его престиж. Педро оставил в Толедо Гарсиа Альвареса, магистра ордена Сантьяго, который, впрочем, почти сразу же сдал город графу Трастамарскому. Другой его ближайший помощник, Иньиго де Ороско, отдал Гвадалахару. Сам Диего де Падилья прибежал целовать руки бастарда.

Энрике обосновался в «альказаре» в Толедо, куда поспешили прибыть делегаты от всех городов Новой Кастилии, чтобы принести ему оммаж. Оставалась Андалузия, долгое время хранившая Педро верность. Поэтому Педро не сразу почувствовал, насколько упал его авторитет. Но вот в Севилье и Кордове прошел слух, будто король принял мусульманскую веру. Назревал бунт, и свергнутый государь успел под покровом ночи верхом покинуть Севилью в сопровождении одного только Мартина Лопеса, своего камергера, и направился в Португалию, покуда чернь захватывала и грабила его резиденцию. Однако его ждали новые разочарования.

Его адмирал, генуэзец Бокканегра, захватил корабль, перевозивший в Лиссабон остатки королевской казны, и присвоил ценный груз. Карл Наваррский публично отрекся от договора, связывавшего его со свергнутым королем, каковой, впрочем, он никогда не соблюдал. Но самую тяжелую обиду нанес ему тезка и родственник — король Португалии, второй «Жестокий».

Когда Педро и Мартин Лопес подъезжали к Сантарему, где находился тогда двор короля, к беглецам приблизилась группа всадников. Среди них можно было заметить молодую девушку верхом на лошади. Это была инфанта Беатрис, та дочь Педро и де ла Падильи, которую в прошлом году отправили в Лиссабон в качестве невесты португальского инфанта Фернандо.

Один из всадников отделился от группы и произнес:

— Ваше величество, мы привезли вашу дочь донну Беатрис, на которой дон Фернандо передумал жениться. Король, наш хозяин, поручил нам попросить вас не искать убежища в его государстве.

Педро ничего не ответил на это краткое заявление. Изменившись в лице, он вынул из кошелька, висевшего у него на поясе, золотую монету и бросил ее вдаль, а заметив, что его камергер собирается поднять ее, произнес с натянутой улыбкой:

— Нет, я засеваю эту скверную землю, чтобы однажды прийти и собрать урожай…

Он еще не осознавал всей безвыходности своего положения.

Несколько дней спустя король Португалии направил к нему Альвара де Кастро, своего фаворита, брата известной Инеc, чтобы потребовать Элеонору, дочь графа Трастамарского, заложницу Педро, которую тот хотел сначала отдать палачу, но затем сделал ее подругой игр своих собственных детей. Педро, не возразив ни слова, подчинился и тем самым лишился одного из редких близких людей в своей жизни.

В конце концов странствующий король оказался в Монтерейе, в Галисии, где узнал, что Сориа, Самора, Асторга и Логроньо еще удерживали натиск Большой банды. Это все, что осталось от кастильского королевства, которое еще накануне дрожало от страха под его дланью.

В изгнанье с Педро отправилось несколько слуг, преданность которых ничуть не ослабла от успеха графа Трастамарского: Фернандо де Кастро, магистр Алькантара, Матье Фернандес, хранитель печати, и Мартин Лопес, его камергер. Они посоветовали своему сеньору отправиться вместе в Бордо и попытаться привлечь на свою сторону Эдуарда Черного Принца, который в то время правил Гиенью. Заклятый враг французов, Черный Принц не смог бы отказаться от союза, дававшего ему возможность отомстить за поражения его войск под натиском дю Геклена. Так и решили, и Педро в сопровождении нескольких сотен легких всадников отправляется в Компос-теллу, чтобы сесть там на корабль.

В то время как архиепископ Компостелльский, дон Суэро, принадлежавший к одной из лучших семей Кастилии, вышел на паперть собора, чтобы поприветствовать его, Педро думал лишь о том, что родственники прелата Толедо первыми перешли на сторону графа Трастамарского. Не в силах сдержать жажду мести, которую не излечили несчастья и поражение, король, прослушав мессу, приказал одному из своих галисийских идальго, Пересу Чуричао, схватить архиепископа прямо на ступеньках алтаря. Архиепископ и каноник, его помощник, бросились в церковь с криками о помощи. Чуричао и его наемники побежали за ними и закололи обоих мечами. Земли и имущество святого отца тотчас же конфисковали и отдали Фернандо Кастро.

Это убийство, осквернившее самый почитаемый алтарь во всей Испании, отдалило от короля Педро последних остававшихся в Галисии сторонников. Он поспешно отплыл в Байонну с тремя дочерьми, казной в 30 000 дублонов и несколькими горстями драгоценных камней. Больше у него ничего не оставалось…

В Севилье Энрике Трастамарского как короля Кастилии с воодушевлением встретила толпа народа, которая расстелила ковры на пути королевского кортежа и так плотно обступила Энрике со всех сторон, что тот добирался до королевского замка несколько часов. Со всех сторон собрались гранды, желавшие принести ему оммаж. Мавританский эмир просит простить его и без труда получает прощение. Бокканегра, принесшему захваченную им в море добычу (136 фунтов золота и кучу драгоценностей), Энрике дарит богатое сеньориальное владение в Отье.

Создавая новое королевство и двор, бастард поспешил заручиться поддержкой французского короля Карла V против возможного нападения Черного Принца, о котором уже доложили его шпионы. Но поскольку все жаловались на грабежи «Большой банды», было решено, что граф Трастамарский оставит при себе только дю Геклена и Калверли и 2000 их лучших бойцов, вооруженных копьями, из 10 000 человек, а остальных уволит, выдав им двойное жалованье. Наемники стройными рядами отправились во Францию, где без своего начальника вновь взялись за старое.

Теперь Энрике готовится к походу на Галисию, где Фернандо де Кастро, занявший и укрепивший Лиго, продолжает храбро защищать беглого короля и ободряет своих сторонников, уверяя их, что на помощь вот-вот придут англичане.

Прибыв в Байонну, Педро встретился с выехавшим ему навстречу Черным Принцем, который за обещание уступить Бискайю и отдать в залог королевские драгоценности согласился поддержать его и даже оказать небольшую денежную помощь. Среди отданных в залог сокровищ был и знаменитый рубин величиной с голубиное яйцо, который сейчас украшает английскую корону. Карл Злой, всегда готовый обмануть и предать союзников, предложил за хорошие деньги пропустить английские войска через Ронсевальское ущелье и через свое государство.

По совету Черного Принца Педро пришлось направить к королю Эдуарду III гонца с письмом, в котором Педро объяснял свое поведение и подтверждал свои намерения. Мартин Лопес тотчас же отправился в Лондон с длинным посланием. В нем было написано следующее:

«Могущественному королю Англии, нашему кузену, мы сообщаем, что граф Энрике хотел выгнать нас из наших королевств Кастилии и Леона, хотя мы являемся их законными наследниками, а не тиранами, как он с коварством утверждает. Он убедил французского короля и святейшего отца, что мы нарушили привилегии дворянства, — это лживое и опасное заявление. Дон Энрике и другой наш брат, дон Фадрик, силой задержали нас в Торо и хотели переманить к себе наших вассалов. Бог помешал осуществлению их планов, поэтому дон Фадрик и все, кого мы наказали за оскорбления и преступления, заслужили свою смерть».

Королю Эдуарду было мало одних обещаний. Он потребовал составленный в надлежащей форме договор, который и был заключен в сентябре 1366 года. Король Педро отдавал Бискайю и порты кантабрийского побережья и обещал выплатить союзникам огромную сумму в 600 000 флорентийских флоринов, подлежащую к оплате в течение одного года; гарантиями служили захваченные в заложники три дочери де ла Падильи и приехавшие вместе с ними дворяне. Другой договор был заключен с Карлом Наваррским; по нему последний получал за свою помощь Гипускоа и провинцию Логроньо.

Когда принц Уэльский от имени короля Эдуарда подписал эти договоры, то счел нужным пожурить своего нового союзника:

— Мой отец, король, не раз доказывал свое дружеское к вам расположение, поэтому, вашевеличество, я посоветовал бы вам поласковее обращаться со своими вассалами и хотел бы вам сказать, что пока они не полюбят вас, ваша корона будет плохо держаться на голове.

Педро в его положении ничего не оставалось, кроме как сделать вид, что он согласен:

— Клянусь Богом простить всех мятежников, сделав одно исключение: тех, кто предал нас до восшествия на престол дона Энрике, а также его самого и его братьев, дона Тельо и дона Санчо, которые, если они попадутся вам в руки, должны быть выданы мне за любой установленный вами выкуп.

Принцу и английским рыцарям не очень понравился этот двусмысленный ответ, в котором сквозила жгучая ненависть.

Любезный, галантный, стремившийся противопоставить мягкость своих манер зверствам своего предшественника, граф Трастамарский проехал королевство с севера на юг, чтобы укрепить свою власть, и приобрел много друзей, тем более что сеньоры и горожане отныне опасались возможной мести короля Педро. Положение, однако, оставалось тяжелым: Наварра была настроена враждебно; Арагон недоволен, поскольку он не получил обещанной части Кастилии; деньги, захваченные у Педро, быстро закончились; ввели налог из одного денье с мараведи со всех продаж, разозливший торговцев; две провинции, Леон и Галисия, проявляли сдержанное отношение; и наконец, еще и угроза нападения англичан…

Черный Принц с сильной армией готовился перейти границу, но, чтобы пройти через Ронсе-вальское ущелье, ему нужно было, несмотря на подписанный с Карлом Наваррским договор, убедиться в искренности его намерений.

Карл Наваррский, связанный обещаниями одновременно и с королем Педро, и с графом Трастамарским и получивший деньги от них обоих, казалось, не знал, как себя вести, и колебался. Он прибегнул к хитрости, которая позволяла оправдать вмешательство англичан. Сговорившись с бретонским рыцарем, Оливье де Мони, охранявшим по приказу дю Геклена замок в Борха, в Арагоне, Карл сделал вид, будто бы де Мони захватил его в плен, и во всеуслышание заявил протест против незаконного пленения. Чтобы выдумка выглядела еще более правдоподобной, королевский наместник Карла, Мартин Энрике, попросил принца Уэльского вместе с небольшим отрядом в 300 вооруженных человек отправиться в погоню за Мони.

Когда англичане оказались в Испании, Хьюго де Калверли неожиданно покинул графа Трастамарского, сославшись на то, что не может сражаться против своего короля. Энрике начинает беспокоиться. Вторжение англичан спровоцировало несколько измен среди сеньоров и горожан и даже усилило расположение к деятельному королю Педро.

Дю Геклен, который, несмотря на храбрость, тем не менее остается осторожным, настоятельно советует Энрике не выступать против Черного Принца, а выиграть время и уйти в глубь страны. Но капитаны графа Трастамарского громко возмущаются. Ведь речь идет об их чести кастильцев и чести их сюзерена, и они не допустят оскорбления.

Энрике собирает свои войска на равнине де Лалава, у подножия баскских гор.

В это время Тельо атакует авангард англичан основными силами, состоящими из французских тяжеловооруженных рыцарей и сержантов и андалузских легких всадников. Он берет верх и почти побеждает графа Ланкастера и окружающих его рыцарей. В этом бою красиво погибает Вильям Фелтон, брат сенешаля Гиени. Оказавшись один на один с наемниками де Бега де Вилена, он отказывается сдаться в плен и стремительно атакует их, а затем, опустив копье, замертво падает на землю.

Черный Принц готовит ответный удар. Педро Кастильский просит посвятить его в рыцари и получает от него посвящение. Затем они вдвоем направляются в Логроньо, чтобы вызвать Энрике на открытый бой. 1 апреля 1367 года, прежде чем дать решающее сражение, герольд принца Уэльского приходит в лагерь графа Трастамарского и вручает ему письмо:

«Король Эдуард, мой отец и сеньор, — говорилось в нем, — предлагает вам, во имя Бога и святого Георгия, отречься от короны Кастилии, за что он обещает вам помилование короля дона Педро и соответствующее вашему рангу положение. Иначе мне придется бросить вам вызов и отдаться на суд Божий»

Ответ на этот ультиматум был не лишен благородства:

«Я, Энрике, Божьей милостью король Кастилии и Леона, приветствую очень влиятельного и могущественного сеньора дона Эдуарда, принца Уэльса и Гиени, графа Корнуэльского и Честер-ского, и сообщаю ему, что он плохо осведомлен об истинном положении дел. Ведь тот, против которого я сражаюсь, убил королеву донну Бланку, свою жену, королеву донну Элеонору, свою тетю, донну Хуану и донну Изабеллу, своих кузин, и других благородных женщин, имущество которых он захватил; убил троих своих братьев, дона Фадрика, дона Хуана и дона Педро, арагонского инфанта дона Хуана, своего кузена и сеньора Альбукерка, своего наставника; погубил большое количество верных идальго, осквернил святые места, посягнул на права папы и святой Церкви…

Бог вынес ему приговор, и он сбежал из своего государства, покинутого Богом. Поэтому по своей воле и благодаря Бога за то, что Он милостиво освободил их от него, все кастильцы с радостью обратились ко мне и выбрали меня своим правителем. Этим не стоит восхищаться, так как такой закон достался нам от готов, которые пожелали, чтобы еще при жизни короля давали клятву верности его преемнику, чего нет ни в одной христианской стране. Таким образом, это королевство перешло мне по воле Бога и под присягой прелатов, рыцарей и славных кастильских общин. Поэтому настоящим письмом должен вас уведомить, что, если я должен к моему большому неудовольствию дать бой, то я выйду вперед, чтобы защитить свою честь и правоту во имя Бога и апостола святого Иакова.

Написано в моем лагере в Нахере, второго апреля 1367 года».

Когда герольд с почтением и богатым подарком вручил это послание Черному Принцу, последний, по свидетельству Фруассара, воскликнул:

— Святой Георгий, да этот бастард — настоящий рыцарь!..

В первый раз с начала их кровавой ссоры братья-враги, Педро Кастильский и Энрике Тра-стамарский, встретились в открытом бою. Обе стороны располагали сильными союзниками и многочисленными войсками. Впрочем, их столкновение уже вышло за рамки конфликта, имевшего характер гражданской войны и ограниченного пределами полуострова. На этот раз, вдали от места основных событий, разворачивается эпизод Столетней войны, столкнувшей две нации, соперничавшие на протяжении всего XIV века, и двух военачальников, которые ее прославили.

Армия Энрике и дю Геклена, стоявшая между Нахерой и Наварреттой, насчитывала около шестидесяти тысяч человек, двадцать пять тысяч из которых были конники. Впереди стояли французские и бретонские наемники и элитные части кастильских рыцарей под руководством дю Геклена и младшего из бастардов, Санчо; среди дворян так называемого ордена Перевязи[6] скромно упоминается историк Айяла. Во втором ряду — две части тяжелой кавалерии и одна легкой, во главе с Тельо и арагонцем Дениа. И, наконец, в арьергарде под командованием графа Трастамарского — пехота и всадники в сопровождении своих рыцарей и вассалов.

Силы короля Педро и Черного Принца по численности меньше: сорок пять тысяч бойцов, из которых двести тысяч всадников, но они состояли из более тяжело вооруженных частей, одетых в доспехи и привычных к боям в сомкнутом боевом порядке. Эти солдаты без труда справлялись с легковооруженными всадниками, составляющими основу вражеской армии.

Авангардом командовали герцог Ланкастер с помощником Хуаном Шандосом, ветераном ги-еньских капитанов, и Калверли, под началом которого было четыреста кастильских бойцов, вооруженных копьями. За ними шли: справа — граф Арманьяк и господин Альбре;[7] слева — военачальник де Буш[8] и граф де Фуа. Оставшееся войско собрано под знаменем Черного Принца, которому помогали король Педро, Яков, король Неаполя, заклятый враг Арагонского, и небольшое чисто символическое войско Карла Злого с его сенешалем Энрикесом.

На рассвете Черный Принц набожно помолился и, протянув руку королю Педро, сказал:

— Ваше величество, сегодня же утром вы узнаете, вы ли король Кастилии…

Затем, поднявшись на холм, он громогласно воскликнул:

— Знамена вперед, рыцари и мужи, во имя Бога и святого Георгия!

То же самое сделал Энрике Трастамарский, но в другом лагере. Оседлав, по своему обычаю, крупного эстрамадурского рысака, он медленно под звуки труб проехал перед шеренгой войска, а вокруг слышались крики: «Кастилия и святой Георгий!»

Сражение, дошедшее до нас благодаря описанию Фруассара, было кровавым и богатым на удивительные подвиги. Мартен Фернандес, рыцарь из Толедо, известный своей необычайной физической силой, сбросил Шандоса с лошади и поставил ему колено на грудь; англичанин сумел вынуть кинжал и убил своего противника в тот момент, когда Фернандес сошел с лошади.

Английские лучники, подпускавшие врага на расстояние прямого выстрела из лука, остановили атаку графа Трастамарского, который, видя беспорядочное бегство своих легких всадников, сам схватил орденское знамя и закричал:

— Кастильцы, неужели вы, сделавшие меня королем, предадите меня? Посмотрите на это знамя, и с Божьей помощью победа будет за нами!

Дю Геклен со своими французскими рыцарями был в центре внимания военачальника де Буша и графа Фуа. Он долго отбивался с мечом в руках и согласился сдаться только самому Черному Принцу и лишь после того, как остался один без коня в окружении множества врагов.

Король Педро проявил не меньшее мужество. Не обращая внимания на то, что его могут взять в плен, он повсюду носился на своем черном коне, ища своего брата Энрике, и гневно кричал:

— Где этот чертов бастард, который называет себя королем Кастилии?

Граф Трастамарский, осознав всю глубину своего поражения, покинул поле боя, а Черный Принц с высоты своего военного опыта сумел сделать правильный вывод из успеха, который из-за этого исчезновения стал сомнительным.

Вечером он спросил на гасконском наречии, на котором бегло говорил:

— А что бастард, он мертв или в плену? Ему ответили, что он сбежал и что след его потерян.

— Все впустую, — спокойно произнес Черный Принц.

Он ясно увидел ближайшее будущее…

Такое пророческое сожаление тем более говорило о проницательности Черного Принца, так как эта победа под Нахерой — у некоторых историков победа под Наварреттой — могла считаться одной из полных и, по-видимому, одной из решающих в эпоху, когда, по крайней мере в Испании, большие сражения в сомкнутом боевом порядке происходили не часто.

Разгром графа Трастамарского и дю Геклена стал очевиден при подсчете потерь, понесенных двумя армиями. Потери Черного Принца выражались — по сведениям Айялы и Фруассара, совпадающим, но не совсем заслуживающим доверия — в гибели 40 пехотинцев, 20 лучников и 4 рыцарей (двух гасконцев, одного англичанина и одного немца), в то время как побежденная сторона оставила на поле боя 7000 пехотинцев, 900 легких всадников и 60 рыцарей.

Весь кастильский авангард оказался в руках англичан; дю Геклен потерял половину своих людей; все дворяне Ордена Перевязи, цвет кастильского дворянства, либо погибли, либо оказались в плену. Но этой победе, как правильно понял Черный Принц, не хватало единственного трофея, который бы гарантировал ей будущее: пленения кастильского бастарда, который в это время скакал во весь опор по дороге в Сорию.

Хотя успех короля Педро и превзошел все ожидания, однако, помимо сбежавшего графа Трастамарского, дю Геклен, бастард Санчо, граф Дениа, маркиз де Вилена, и многие рыцари оказались в руках принца Уэльского. Но триумфальная победа возродила в Педро еще большую жажду мести и жестокость.

Заметив среди пленников Иньиго Лопеса Орско, своего бывшего знакомого, который предал его в Бургосе, король набросился на него, собственноручно заколол его кинжалом и убил еще одного гасконского рыцаря, вставшего между ними и пытавшегося помешать Педро.

Убийство двух безоружных людей, находившихся под защитой закона военного времени, вызвало глубокое возмущение англичан. Кроме того, Педро высокомерно потребовал, чтобы ему отдали всех пленных кастильцев.

— Это незаконно, — ответил ему ледяным тоном Черный Принц… — Мои рыцари, которые защищали свою и вашу честь, за все золото мира не пойдут на это, зная, что вы хотите убить пленников.

— Если так, то я считаю свое королевство столь же потерянным, каким оно было вчера. Союз с вами был бесполезен, как и все деньги, потраченные на снаряжение войска.

— Ваше величество кузен, чтобы вернуть свое королевство, вам нужно использовать другие средства, а не те, которыми вы надеялись его сохранить. Если вы будете упорствовать в прежних заблуждениях, то ни мой отец, король Эдуард, ни я не сможем впредь прийти вам на помощь.

— Не вернете ли вы мне хотя бы тех моих прежних вассалов, которые сами вымаливают мое прощение, если я здесь перед вами поклянусь простить их?

Когда Принц, введенный в заблуждение этим обещанием, согласился на это, Педро указал на своего незаконнорожденного брата, бастарда Санчо, которого он с уважением обнял, и на некоторых кастильских сановников, поцеловавших ему руку в знак почтения. Еще до того, как они вышли из шатра Черного Принца, трое из них — Гомес Гаррилло, еще недавно бывший мажордомом Энрике, Санчес Москосо, командор ордена Сантьяго, и Гарсиа Тенорио, сын адмирала, которого Педро приказал убить в 1358 году, — были схвачены и обезглавлены на глазах англичан.

В то время нарушить клятву считалось более страшным, чем принести в жертву человеческую жизнь. Подобное вероломство того, кого накануне посвятили в рыцари, глубоко оскорбило Черного Принца, и он почувствовал к королю-клятвопреступнику непреодолимое отвращение. Видимо, желая, показать обратный пример душевного благородства, Принц помиловал и пригласил на ужин старого маршала Оденхейма, который как английский вассал был виновен в том, что поднял оружие против своего сюзерена.

Этот урок, судя по всему, ничему не научил короля Педро…

Покинув поле боя, граф Трастамарский бежал на север на коне своего оруженосца. Его узнали в окрестностях Сориа, начали преследовать, и группа всадников догнала его. Он лично убил одного из нападавших и смог уйти от остальных. Наконец Энрике добрался до Арагона, где остановился в замке знаменитого Педро де Луна, будущего антипапы Бенуа XIII, который лично проводил его через горы до Ортеса. Граф Фуа, сеньор этих мест, был во время битвы при Наварретте одним из наместников Черного Принца. Лишь повинуясь закону гостеприимства, он дал графу Трастамарскому лошадей и охрану, чтобы несчастный бастард добрался до французских владений в Тулузе, где он смог бы вздохнуть свободно.

Тельо, брат графа Трастамарского, тоже бежал, взяв с собой невестку, жену графа Энрике, и арагонскую инфанту Элеонору, невесту их сына. В Сарагосе его весьма прохладно принял король Педро IV, который, по своему обыкновению, несмотря на клятву, уже подумывал о том, чтобы перейти на сторону победителя. Подобным же образом были настроены горожане всех городов Кастилии, которые открывали свои двери без сопротивления, но боялись гнева победителя.

Король Педро и Черный Принц вошли в Бургос, очень недовольные друг другом и почти не разговаривая. Ничто не могло излечить Педро от жестокости, превратившейся в манию. Едва обосновавшись в замке, он приказал схватить на ступеньках собора архиепископа Хуана де Кардила-ка, гасконца по происхождению, которого считал подозрительным. А так как король не решался пролить кровь князя Католической Церкви, то его перевезли в Кордову и спустили на веревках в темное зернохранилище со спертым воздухом. Крепкий прелат не оправдал надежды своего палача, проведя на дне каменного мешка два года и завершив свой жизненный путь в сане архиепископа Тулузы.

Диего де Падилье повезло меньше. После битвы при Нахере он бросился в ноги того, кого он называл своим шурином, говоря в свое оправдание, что не поднял на Педро оружия. Король, не сказав ни слова, приказывает посадить его в тюрьму, а месяц спустя — заколоть кинжалом. Вместо него магистром Алькантара стал Мартин Лопес. Рецидив жестокости окончательно испортил настроение Черному Принцу. Вскоре между ними разгорелась резкая ссора.

— Я тороплюсь вернуться в Бордо, ваше величество, но, не имея портов в Бискайи, обещанных по нашему договору, подписанному в Либурне, я рассчитываю, что вы мне их отдадите.

— Кузен, это следует поручить нашим людям, но нужно еще оценить драгоценности, вложенные мной в нашу общую кампанию.

— До этого мои полководцы должны получить жалованье, которое им причитается и выплату которого они ждут.

— Неужели необходимо платить за кражи и грабежи, учиненные их солдатами?.. В любом случае, деньги, которые я им выплатил в Гиени, были мне насчитаны с кабальными процентами, поэтому нужно все пересмотреть.

— Вспомните, ваше величество, что в такой спешке драгоценности, которые вы заложили, можно было продать лишь за бесценок.

— Моя казна была опустошена по вашему требованию, вам следует дать мне время, чтобы я расплатился.

— Это справедливо, при условии, что вы оставите мне в залог оплаты двадцать замков.

Последнее требование кастилец счел оскорбляющим его честь и с такой гордостью отверг его, что пришлось прекратить все больше и больше накалявшийся спор. Дискуссию продолжили назначенные обеими сторонами посредники. Наконец в соборе Бургоса заключили договор. По нему в Бордо в качестве заложниц оставались три дочери короля Педро и де ла Падильи, что гарантировало передачу портов и оплату долга.

Четыре месяца спустя еще ни один пункт договора не был выполнен, а в довершение несчастий на войска Черного Принца обрушилась эпидемия дизентерии, унесшая в десять раз больше народу, чем битва при Наварретте. Приунывший и разгневанный наследник английской короны осенью того же 1368 года вернулся с Гиень с остатками своей армии и решил, что больше никогда ею не пожертвует ради интересов бесчестного короля.

Лишенный жизненно необходимой ему поддержки Педро, без денег, не имея возможности увеличить налоги, так как это запрещали кортесы, и сталкиваясь повсюду с бездеятельностью и беспорядком, вскоре почувствует, что результаты победы при Нахере ускользают от него. Как обычно, он попытается компенсировать это местью и преступлениями.

Прежде чем покинуть Бургос, он приказал повесить без суда и следствия одного из главныхгорожан города и одного гранда, тщетно отстаивавшего свое право быть обезглавленным. Забыв об услуге, оказанной ему Бокканегрой, и помня лишь о том, как тот когда-то его предал, он приказывает отрубить голову ему и Мартину Ханесу, виновному в сдаче одного города графу Трастамарскому. В Кордове он во время прогулки собственноручно арестовывает шестнадцать идальго из лучших семей, которых тотчас же отправляет под топор палача. В Альбукерке, упустив одного рыцаря, Альфонсо де Гусмана, который отказался последовать за ним в изгнание, он вымещает свою злость на его матери, Уракке де Осорио, которую сожгли заживо после жестоких пыток. Рассказывают, что одна из служанок несчастной, Элеонора Давалос, бывшая при казни, увидев, что языки пламени обнажают тело ее хозяйки, бросилась в огонь и погибла вместе с ней, прикрывая ее покрывалом.

Единственным человеком из близких королю людей, который всегда оставался ему предан, разделял все его несчастия и подчинялся ему даже в его бесчинствах, был его камергер Мартин Лопес, магистр Алькантара и вице-король Мурсии. Опасаясь нового мятежа, назревающего в Кастилии, Мартин Лопес и несколько грандов, желавших показать свое рвение, составили план. Согласно ему король должен был согласиться, чтобы Черный Принц незаметно опекал короля, а все королевство предполагалось поделить на четыре части: Педро правил бы Андалузией, а тремя остальными — Фернандо де Кастро, Гомес де Кастанеда и Гарсиа Фернандес де Виллодро. Педро, прознав про эти интриги, так разозлился, что, даже не потрудившись выслушать оправдания своего камергера, пообещал место Лопеса Педро Жирону, одному из своих оруженосцев, и поручил заманить Лопеса в замок Мартос и держать его там в цепях до получения последующих указаний. Кинжал и яд вскоре настигли бы несчастного, если бы серьезные события не развивались так быстро, что о нем забыли, а Педро умер раньше его.

Граф Трастамарский остался в Тулузе, где герцог Анжуйский, правитель Лангедока, оказал ему вынужденное гостеприимство, которое часто становится участью побежденных или беглецов. Но французский король Карл V был слишком дальновидным политиком и понял, насколько ему выгодны неустойчивое положение короля Педро, обиды Черного Принца, здоровье которого подтачивала водянка (в следующем году она сведет его в могилу), и, наконец, целеустремленность графа Трастамарского, который вполне мог начать новый бой и на этот раз выйти из него победителем. Карл назначил Энрике жалованье, дал ему графство Сесенон, рядом с Безье, за которое тот стал его вассалом, и позволил ему, периодически выдавая ему денежные средства, общатьсяс кастильской знатью, устанавливать тайные отношения в Бискайе и Леоне и возобновить переговоры с дю Гекленом, возможность выкупа которого уже обсуждалась с англичанами.

Англичане, очень рассерженные на короля Педро, бесплатно отпустили всех кастильцев, взятых в плен под Нахерой. Последние поспешили пополнить ряды сторонников графа Трастамарского, обосновавшегося в замке Пьера-Пертуза, в Русильоне, и набиравшего, обещая хорошее жалованье, наемников из местных жителей и из тех недовольных, которым удалось пересечь границу.

Некоторые города в Испании уже были готовы к новому бунту. Город Альбукерк, возмущенный казнью донны Урраки, поддержал голос Го-салеса Мексиа, правителя Эстрамадуры и магистра Сантьяго. В Сеговии, Авиле, Калаорре и других городах царили похожие настроения.

Страстно желая воспользоваться своим превосходством и не дожидаясь освобождения дю Геклена, граф Трастамарский принимает неожиданное решение отвоевать потерянную корону. За короткое время он разработал очень удачную стратегию и не упал духом после тяжелого поражения при Нахере. Король Франции видел только один способ вернуть вложенные средства — продолжать помогать Энрике. Папа одобрял религиозное рвение французского короля, направленное против отлученного от Церкви государя, союзника неверных.

К тому же граф Трастамарский разжигал недовольство англичан; обещал кастильским дворянам места, деньги и льготы; в Арагоне, опасаясь нового предательства Педро IV, заручился помощью его окружения; сам набирал на постоялых дворах и дорогах людей, чтобы пополнить ряды поредевшего и разрозненного войска.

Здесь стало очевидно преимущество бастарда над своим братом… Один — человек жестокий и безжалостный, отвага которого подкреплялась физической силой и надменностью, но быстро падавший духом, неспособный выдержать продолжительную нагрузку, подлый и злопамятный в несчастье; другой — не очень воинственный, скорее дипломат, чем воин, вежливый, вкрадчивый, умеющий забывать и прощать, одаренный невероятным упорством; он не почивал на лаврах успеха и не падал духом от поражений.

Энрике Трастамарский еще раз докажет это и в конце концов победит после двадцати лет опасностей и скитаний.

На Рождество 1368 года Энрике в сопровождении 400 французских рыцарей под командованием бастарда из Беарна — которого он посвятил в рыцари и сделал графом де Мединачели — и небольшого войска кастильцев под предводительством графа Доссуна пересек границу Арагона на равнине Арана.

Несмотря на сопротивление Педро IV, который еще колебался и хотел ему помешать, он продолжил путь, готовый при необходимости к отчаянному сопротивлению и уверенный, что к нему присоединятся по дороге все сеньоры и общины, уже уставшие от неисправимой тирании короля Педро.

Поддержка французского короля, одобрение папы Урбана V, раздраженного преступным и кощунственным поведением короля Педро Жестокого, скорее неприязненный нейтралитет англичан — все это давало ему настоящую силу, и Педро IV, сделав вид, что отрекся от своего вчерашнего союзника, позволил ему продолжить путь через Арагон.

Проезжая через Эбро, граф Трастамарский при виде безграничной равнины Кастилии встал на колени, начертил мечом крест на земле, с благоговением поцеловал его и воскликнул:

— Клянусь этим крестом, символом искупления: что бы ни случилось, я не уйду живым из этого королевства, где меня ждет судьба или смерть, назначенные мне Богом!

Затем он приказал своему небольшому войску идти на Бургос. Смелость бастарда не подвела его. На всем его пути замки, города и селения спешили встать под его знамя.

Бургос раскололся на две неравные части. Более многочисленную составляли сеньоры, духовенство и корпорации, выражавшие чаяния графа Трастамарского. Им противостояла партия замка, оборону которого возглавлял сын короля Хайме Майоркского, имевший в своем распоряжении немногочисленных приверженцев и двести воинов гарнизона. На стороне этой партии были лишь местные евреи, благосклонно расположенные к королю Педро хотя бы из-за его ссор с Церковью.

Архиепископ в окружении влиятельных горожан сразу же пошел навстречу графу Трастамар-скому и вручил ему ключи от города, куда тот вошел как победитель. Замок и еврейский квартал несколько дней оказывали сопротивление. Победитель Энрике проявил великодушие, ограничившись только повышением налогов с евреев и требованием выплатить восемьсот тысяч дублонов за освобождение короля Майорки.

Педро Жестокий скрылся в Севилье, не зная, что делать. Узнав, что Кордова сдалась бастарду, он покинул свою любимую столицу и занял крепость Кармона, в четырнадцати километрах от нее. Покинутый своими лучшими вассалами, он напрасно пытался заручиться поддержкой эмира Гранады, хранившего молчанье, и построить с Тельо интригу, где зависть и скупость его партнера давали ему ложную надежду.

Граф Трастамарский пошел на север; Вальядолид, Паленсия, Мадрид поспешили сдаться на его милость. Толедо проявил более сдержанное отношение, и бастард ограничился его плотной осадой.

Вскоре во власти короля Педро остались только Эстрамадура, юг Андалузии, Мурсия, Галисия, которой управлял Фернандо де Кастро, и несколько портов в Бискайи и Гипускоа. Хотя кто знает, не скрывалась ли за этой видимой преданностью скорее нерешительность, а не противостояние бастарду?

Между тем захват Кордовы, которую мусульмане считали своей святыней, склонил эмира Мухаммада наконец уступить настояниям того, кто еще недавно помог ему вернуть корону. Он дал Педро тридцать тысяч пехотинцев и пять тысяч легких всадников — настоящее народное ополчение мавров Гранады, при условии, что они тотчас же пойдут отвоевывать Кордову.

Эта армия до такой степени усилила позицию короля Кастилии, что он без труда собрал еще 1500 андалузских конных копейщиков и четыре тысячи пехотинцев. Они стремительно атаковали Кордову, которую защищал небольшой гарнизон.

Благодаря орудиям арабов, нападавшие быстро пробили в крепостной стене брешь, и солдатня уже кинулась на женщин, когда Гонсалесу Мексиа, магистру Сантьяго, с помощью Альфонсо де Гусмана, сына несчастной Урраки, который примчался из соседнего замка, удалось собрать свой народ и отбить атаку, сопровождая отступление врага градом стрел.

Разгневанный король Педро, вынужденный снять осаду, приказал протрубить на всех крепостных стенах, что он скоро вернется и предаст мечу всех жителей, а мятежный город сровняет с землей. Затем он призвал гранадских эмиров самих окупить свой поход на Кордову. Те устроили ужасный разгром и захватили несколько тысяч женщин и столько же юношей, чтобы продать их и пополнить свои гаремы. Неужто подобными нелепыми и отвратительными методами, восстанавливающими против него всех крестьян, неисправимый деспот надеялся вновь завоевать доверие своих подданных?..

В Бордо дю Геклен, все еще находившийся в плену у англичан, страстно желал присоединиться к графу Трастамарскому и взять реванш за поражение при Нахере. Черный Принц, продолжая обращаться с ним как с другом и сотрапезником, не решался освободить его, опасаясь, что вооружит против собственной страны грозного противника. Хитрый бретонец смог задеть его слабые струнки — честь и гордость. Однажды вечером за ужином Принц спросил, хорошо ли ему в Бордо.

— Ваше высочество, — ответил тот, — я самый уважаемый здесь человек, но вы же знаете, как и почему я остаюсь вашим пленником.

— Что это значит?

— Во французском королевстве ходит слух, что вы так обращаетесь со мной, потому что не решаетесь отпустить меня.

— Да ну! Мессир Бертран, неужели вы думаете, что ваше рыцарское достоинство внушает нам опасения? Установите сами выкуп, и мне этого будет достаточно, даже если это будет обычная соломинка.

Дю Геклен, как поведал нам Фруассар, «поймал его на слове» и ответил:

— Такой бедный рыцарь как я, ваше высочество, найдет в кошелке своих друзей, надежных поручителей, по меньшей мере сто тысяч золотых флоринов.

Черный Принц не мог отречься от своих слов, и верхом благородства стало то, что эту сумму предложили оплатить Хуан Шандос и другие английские капитаны. Но дю Геклен не менее благородно отказался и обратился к королю Карлу V, который без труда собрал необходимые деньги и добавил из своей казны тридцать тысяч золотых франков, чтобы его верный коннетабль восстановил свое пропавшее снаряжение.

Дю Геклен, первый меч Франции, за несколько дней добрался до Кастилии и доставил к Энрике шестьсот отборных рыцарей. Он нагнал графа Трастамарского перед Толедо. Этот город еще продолжал сопротивление, и бастард начал его осаду. Подкоп, проведенный его инженерами, закончился неудачей, но в городе начался голод. Гарсиа де Виллодро, комендант Толедо, вынужден был забить всех лошадей, чтобы накормить жителей. Он обращается к Педро, ждущему у Кармо-на, с душераздирающими просьбами.

Король не терял времени даром. К полутора тысячам легких всадников из Гранады, которые у него уже были, он добавил три тысячи пехотинцев, набранных в Эстрамадуре и Галисии. Возглавив эту небольшую армию, уставшую после трудного горного перехода, он располагается лагерем в Монтьеле, на Ла-Манше, где один из его вассалов, Гарсиа Моран, командор Сантьяго, принимает его и размещает у себя.

Положение очень серьезно, так как граф Трастамарский, узнав о приближении своего врага и позвав на помощь Гонсалеса Мексиа, который тотчас же покинул Кордову со значительным подкреплением, сам выступает ему навстречу в сопровождении тысячи всадников.

Войска встречаются в Оргасе, куда прибывает также дю Геклен под охраной четырех-пяти сотен французских копейщиков — опытных наемников, жаждущих вступить в схватку. Здесь, накануне битвы, которую каждый считал решающей, король Педро совершил единственный благородный поступок в своей жизни. Депутатам Логроньо, пришедшим к нему просить разрешения передать их город под власть короля Наварры, чтобы не отдавать его графу Трастамарскому, Педро с необычайной резкостью ответил:

— Не делайте этого и помните, что корона Кастилии должна прежде всего оставаться единой!..

Ответ настоящего короля, как замечает Айяла в своем труде…

Кроме того, такой ответ свидетельствует об определенном национальном чувстве, которое, несмотря на уродливую эпоху, уже зародилось в душах испанцев и предвосхищало великое будущее Испании.

13 марта 1369 года часовые замка Монтьель ближе к концу ночи сообщили, что на равнине зажглись огни и они, кажется, приближаются к крепостным стенам. Это был авангард Энрике, который при свете факелов выбирал позиции для сражения. На рассвете король Педро на расстоянии полета стрелы от первого укрепления увидел блестящие доспехи французов и более темную толпу кастильских легких всадников.

Надеясь врасплох застать врага, устанавливающего свои шатры, он приказывает поднять свой флаг и лично отдает приказ начать сражение. Под яростной контратакой войск Бега де Вилена его маленькая армия разбегается и в беспорядке отступает к замку, где у нее хватает времени только на то, чтобы укрепиться. А в это время дю Геклен и Энрике осаждают стены замка и расставляют своих людей перед главными воротами.

Не считая мавров, которые имели неосторожность слишком рано начать атаку и были разбиты наголову, бой закончился без большого кровопролития, но Педро теперь занял центральную башню, без еды и оружия, почти без воды, и лишился своего лучшего друга, Хуана Ксименеса из Кордовы, ставшего одной из немногих жертв этого боя.

В этом критическом положении королю приходит необычная мысль (такое могло прийти в голову только людям, которые судят остальных в меру своей низости!): подкупить храбреца дю Геклена, которого он считает вожаком наемников и разбойников, готовым на любое выгодное предательство. Педро тайно посылает к дю Геклену переодетого рыцаря Родригеса де Сенабриа. Тот хорошо знает коннетабля, так как недавно был его пленником и смог оценить его отвагу во время взятия Бривьески в 1366 году. Сенабриа приходит к месту стоянки дю Геклена, находит его в своем шатре и откровенно говорит ему:

— Мессир Бертран, умоляю вас пожалеть благородного короля, моего хозяина. Его благодарность будет огромной, а для вас будет большой честью, когда все узнают, что он обязан вам своей жизнью и короной.

— Друг мой, — отвечает дю Геклен, удивленный таким вступлением, — когда-то я с вами обошелся благородно, поэтому вы не должны со мной так разговаривать. Мой король послал меня сразиться с союзником англичан, и я бы предал его, если бы спас вашего короля.

— Если вы согласитесь перевезти дона Педро в безопасное место, — неловко отвечает Родригес, — то он обещает отдать вам города Сория, Атьенсу, Альмазан, Монтеагудо, Деса и Серон, а, кроме того, двести тысяч золотых дублонов высшей пробы. Вы будете первым в этом королевстве, и он всегда будет считать себя вашим должником.

Нахмурив брови, бретонец прибегает к одной из своих хитростей, которые не раз помогали ему в боях:

— Друг мой, раз так, то мне нужно время все обдумать и переговорить со своими командирами.

Дю Геклену пришла в голову мысль притвориться, что он принимает сделку и, таким образом, заманить короля Кастилии в его же ловушку. Но его сдерживало одно сомнение: будет ли достойно выдать секрет рыцаря?.. Однако дю Геклен быстро находит ответ: раз Сенабриа сам задал такой позорный вопрос, то тем самым он поставил себя вне рыцарского закона. Поэтому он не имеет никакого права на соблюдение тайны и, даже напротив, было бы нечестно скрыть разговор от графа Трастамарского и не посоветоваться с ним, как поступить.

Когда Энрике сообщили об этом разговоре и спросили его мнение, то тот, желая прежде всего отблагодарить дю Геклена, пообещал подарить ему предложенные Педро поместья. Затем он предложил выманить короля Педро из замка и схватить его.

Историки не могут прийти к единому мнению о том, хотел ли коннетабль, чтобы Педро стал его пленником (в этом случае он, конечно же, сохранил бы ему жизнь), или он пообещал передать его графу Трастамарскому, что означало бы заранее принести короля в жертву. Фруассар придерживается первой версии, Айяла — второй. Зная благородство дю Геклена, мы склонны думать, что драма, о которой речь пойдет дальше, была егоошибкой и даже вызывала у него горькие воспоминания.

Продолжая колебаться, дю Геклен все-таки отправил Родригеса де Сенабриа за королем и попросил привести Педро в свой шатер.

23 марта 1369 года, спустя десять дней после битвы при Монтьеле, Педро с Родригесом, Фернандо де Кастро и двумя оруженосцами под покровом ночи покидают замок через потайной ход, ведущий в ров. Чтобы создавать меньше шума, копыта лошадей обвязали тряпками. Король был одет в легкий камзол, на который он сверху накинул темный плащ. Дю Геклен ожидал у крепостной стены.

— Не будем терять время, — сказал ему тихо король, — пора идти.

И, как будто почувствовав в молчании француза какой-то подвох, он сделал мимолетный жест, словно поворачивая обратно. Но его лошадь уже держали за узду и вели по направлению к шатру бретонского капитана Ива де Лаконнета.

Только он подошел туда, как на пороге шатра, приподняв занавес, появился человек в доспехах с поднятым забралом шлема. Это был граф Тра-стамарский.

— Где, — воскликнул он громовым голосом, — этот еврейский бастард, сукин сын, который называет себя королем Кастилии?

Неожиданный намек на ходивший когда-то по Испании слух (упоминающийся, например, в не внушающих доверия произведениях французского монаха Филона де Венета), о том, что королева-мать Мария, отчаявшись родить наследника королю Альфонсу, якобы подменила своего мертворожденного ребенка сыном одного еврейского торговца…

— Я — король Кастилии, — ответил Педро, сделав шаг навстречу своему брату, — а сукин сын — это ты!…

Энрике, ухмыляясь, быстро подходит к Педро, ударяет его рукоятью своего кинжала, как бы приглашая сразиться, и готовится вытащить меч. Но они так близко стоят друг к другу и настолько плотно окружены, что никто из них не может вытащить оружие из ножен. Тогда они схватываются врукопашную. Король Педро, который сильнее Энрике, валит его наземь и, бросив его на походную кровать, не дает встать под тяжестью своего веса и пытается проткнуть его кинжалом, найдя зазор в латах. Согласно рыцарскому закону, в их поединок никто не вмешивается, а вокруг них образуется круг людей, наблюдающих за сражением.

Тут арагонский рыцарь Рокабери (по свидетельству Фруассара) или один из пажей Энрике (по словам Айялы), или сам дю Геклен (если верить некоторым народным рассказам) приблизился к дерущимся и схватил короля Педро за ногу. Это помогло графу Трастамарскому освободиться, одержать верх и воткнуть Педро в бок кинжал. Итак, согласно проклятию Священного Писания, тот, чей кинжал столько раз убивал, сам умер от кинжала!..

На глазах свидетелей этой ужасной сцены, чувствовавших, что игра закончена, и не решавшихся вмешаться, граф Трастамарский плюнул на труп своего брата, а затем приказал одному из оруженосцев отрубить голову, которую он отправил в Севилью, чтобы повесить ее при входе в королевский замок. Один каталонский летописец того времени утверждает, что до этого ее провезли по улицам города, а тело, зажатое между двумя досками, висело на зубцах крепостной стены.

Только век спустя при Хуане II эти мрачные останки погребут в Мадриде, в крипте монастыря Сант-Доминго эль Риаль. Потом на какое-то время они пропадут, пока в 1868 году их не перевезут в королевскую часовню в Севилью.

По странному стечению обстоятельств Педро Жестокий покоится там между могилами де ла Падильи и дона Фадрика — любовью и ненавистью, двумя сторонами его страшной жизни.

Прежде чем перейти от хроники Педро Жестокого к легенде о Педро Справедливом, в оправдание тирана следует отметить, что было бы слишком несправедливым не учесть эпоху и место, где он жил. Он стал не единственным королем в череде испанских правителей, получившим такое прозвище, но своей жизнью и поступками Педро Жестокий воплотил самую роковую эпоху, которую когда-либо знал христианский Запад.

Когда начнут защищать этого государя, то постараются найти оправдание его преступлениям и безнравственности в тех горьких уроках, которые он получил в собственной семье, в трудной юности, в жестокости его врагов, в желании уничтожить враждебно настроенную аристократию. Но все эти причины не выдерживают беспристрастного исторического анализа. Единственная причина, оправдывающая или, по крайней мере, объясняющая жестокость правления, словно бы обагренного кровью, — это некая эпидемияубийств, ставшая болезнью XIV века и заразившая даже начало XV века.

Спокойствие XIII века, который часто называют первым Возрождением, сменяется почти ста сорока годами жестокости и убийств, мрачного и бесплодного периода застоя в развитии цивилизации, после которого восторжествует XVI век. Достаточно взглянуть на Европу: ранее она явила нам безупречные и благородные личности Святого Фердинанда, Святого Людовика, Дениса Пахаря, Рудольфа Габсбурга, а также не менее великие фигуры Ричарда Львиное Сердце, Григория X, и вдруг ею овладел некий демон резни, кровавой лихорадки, поглотившей забытое великолепие средневековья. Возможно, наиболее наглядно этот резкий регресс проявился в Испании, но и в соседней Франции тоже можно найти его следы.

Последние годы царствования Филиппа Красивого омрачены казнью тамплиеров и унижением папы в Ананье. Три последних прямых потомка Капетингов оставили после себя память о своих бессмысленных преступлениях: Людовик приказал задушить свою жену Маргариту Бургонскую и своих невесток, повесить Ангеррана де Мариньи, подвергнуть пыткам канцлера Франции Латили и заместителя прокурора Рауля де Пре-сля, преследовал и грабил евреев; Филипп Длинный продавал с молотка дворянские титулы и истреблял прокаженных; Карл Красивый за свое недолгое царствование успел устроить жестокую казнь барону Иль-де-Журдену, племяннику папы, и беспринципно давил на вынужденного оставаться в Авиньоне верховного Понтифика.

Первые Валуа тоже отличаются жестокостью. При Филиппе VI Робер Артуа отравил свою тетю и двух своих кузин, пытался навести порчу на короля, своего дядю, а когда его уличили в колдовстве, бежал в Англию, где вскоре был убит. Дофин Иоанн — будущий Иоанн Добрый — и его кузен Карл де Блуа прикажут перед взятием Нанта обезглавить тридцать бретонских рыцарей, головами которых обстреляют из балистов крепостные стены города. Сам король Филипп пригласит четырнадцать бретонских рыцарей на турнир и, как только они приедут, прикажет убить их у себя на глазах. В 1348 году во время чумы в Париже он обвинит евреев, что те осквернили фонтаны, и чернь с одобрения королевских офицеров заживо сожжет более сотни евреев. И, наконец, именно он во время битвы при Кресси прикажет своей кавалерии пройти по телам своих собственных лучников и «убить этих бродяг, мешающих идти вперед».

Иоанн Добрый, его сын, которого прозвали так лишь из-за его отваги, превзошел всех Валуа в хитрости и преступлениях. Странная дружба, которую он питал к своему фавориту, Карлу де Ла Серда, заставила его отдать приказ обезглавить коннетабля де Бриеня. Когда наемники Карла Злого Наваррского, отомстили, зарезав Ла Серду, король Иоанн за ужином приказал отрубить топором на его глазах голову графу Даркуру и трем сеньорам из его свиты. Захваченный англичанами во время битвы при Пуатье в плен, он, чтобы заплатить за себя выкуп, продает свою одиннадцатилетнюю дочь, Изабеллу, Джану Галеццо Висконти, герцогу Милана, другому образцу жестокости и низости.

На эту эпоху приходится и известное кровопролитие, когда «жаки», пока их всех самих не истребили, резали в парижских пригородах женщин, детей и стариков; когда французские и английские наемники грабили на дорогах и в постоялых дворах; когда Этьен Марсель, заставив дофина Карла присутствовать при резне маршалов Нормандии и Шампани, отдал Париж королю Наварры, а его самого мясник Майар убил на ступеньках городской ратуши.

При Карле V, который, бесспорно, был великим королем, и в эпоху правления несчастного Карла VI кровожадные нравы этой печальной эпохи ничуть не смягчились.

Убийство де Бусико в Милане; ужасная напасть «больших банд», которые убивали крестьян в их собственных домах, насиловали их дочерей, грабили их имущество; страшный приговор к сожжению, отсечению головы и казни через повешение, который герцог Анжуйский, дядя короля, вынес шестистам горожанам в Монпелье; массовые убийства, организуемые майотенами и тюше-нами, несмотря на беспомощную мудрость короля, превратили Францию в настоящую груду трупов.

При въезде молодого Карла VI в Париж триста горожан вместе с президентом Десмаром повесили без суда и следствия. Чуть позже Жана Бетизака, фаворита герцога де Бери и правителя Лангедока, не за бесчинства, а за привязанности отправят на костер; Пьер де Краон попытается зарезать кинжалом Оливье де Клиссона; гнусные оргии королевы Изабо позорят двор, а ее предательство отдает королевство в руки врага.

Если в Испании в первой половине XV века преступления уже перестают носить массовый характер, то во Франции они все еще многочисленны, даже несмотря на искупительную миссию Жанны д'Арк и благотворную политику Людовика XI.

Кровавое соперничество арманьяков и бургиньонцев продолжает опустошать страну. Жестоко убили Людовика Орлеанского, которого наемные убийцы буквально разрезали на куски; Иоанн Бесстрашный убил пятнадцать тысяч жителей Льежа; мерзкие подвиги кабошьенов, вооруженных бандитов времен Столетней войны, скандалистов, ретондеров, мясника Капелюша и Танги Дюшателя заполонили Париж трупами, которые мальчишки ради развлечения таскали по улицам. От трупа коннетабля Бернара д'Арманьяка они отрезали полоску кожи, чтобы «использовать ее дома как веревку».

Богатые вельможи тоже заразились этим бешенством. Герцог Бретани убивает своего брата; герцог Гельдерский — своего отца; сеньор де Жиак (которого король прикажет утопить) — свою жену; графиня Фуа — свою сестру. Знаменитый Жиль де Рец упражняется на детях: сорок детских скелетов найдут в подземельях Шантоса. Ришмон прикажет заколоть мечом Ле Камю де Болье, фаворита Карла VII.

Карл VII, опасаясь мятежа со стороны собственного сына, схватил бастарда Бурбонского и приказал засунуть его в мешок и бросить в реку.

Правление Людовика XI, каким бы плодотворным оно ни было для короны, вовсе не положило конец варварству этой ужасной эпохи, хотя в это время успокоившаяся Испания уже греется в первых лучах золотого века.

Кардинал де Балю и епископ Верденский десять лет провели в заточении в камерах площадью восемь квадратных метров. Герцога Гиени, брата короля, отравили персиком, который ему дал его собственный духовник. Графа де ла Перша, заточенного в камере, кормили с вил. Судьба графа Немюра, младшего Арманьяка, еще хуже: Людовик XI рассердился, что разжали тиски, ломавшие тому ноги. В конце концов Немюру отрубили голову на Центральном рынке, а за ним и графу д'Альбре, коннетаблю де Сент-Полю и многим другим…

Но ниже всего пал Жан д'Арманьяк, женившийся с согласия недостойного монаха на собственной сестре. Кардинал Альби осадил его в Лектуре. Его зарезали в кровати в объятиях беременной жены, которую также не пощадили.

В Англии XIII век был не таким спокойным, как в Испании и Франции, и правления Иоанна Безземельного и Генриха III не дали в этом отношении ничего поучительного, но их эпоха все-таки осталась эпохой Великой хартии вольностей и рождения Парламента. Зато последующие два века, начиная с правления Эдуарда I вплоть до XV века, до Генриха VIII и Елизаветы Великой, погружают страну во мрак.

Эдуард I, по большому счету великий государь, приказал четвертовать Давида, предводителя валлийцев, на которого он напал без причины; отправил на казнь храброго Уоллеса; оставил Шотландию в руинах и крови; грабил и преследовал евреев. Эдуард II, слабый и порочный, выдает своего фаворита, Гавестона, его врагам, которые его зарезали. Мучимый угрызениями совести, он пытается восстановить справедливость, отрубив голову своему кузену, Томасу Ланкастеру. Его новые фавориты, отец и сын Спенсеры, устраивают такое массовое истребление сеньоров, что против них замышляется заговор по подстрекательству самой королевы Изабеллы Французской, официальным любовником которой был Роджер Мортимер. Спенсеров повесят на виселице высотой в четырнадцать метров. В конечном итоге несчастного короля свергли и бросили в тюрьму, где двое наемных убийц, Монтравер и Гурне, пронзили его внутренности раскаленным железом. Эдуард III, победитель при Кресси и Пуатье, заточил в тюрьму свою мать и приказал повесить ее любовника, что, однако, не помешало ему иметь любовницу, грабившую королевскую казну и предававшуюся безумным сумасбродствам.

Черный Принц, который наряду с дю Гекленом, своим соперником, считается воплощением рыцарства, приказал разграбить Лимож, где — по свидетельству Фруассара — «были жестоко убиты более трех тысяч человек, среди которых дети и женщины». Ричард II, его сын, проливал реки крови, подавляя мятеж Уота Тайлера, сжег двадцать городов в Шотландии, конфисковал земли и графства, отправил на эшафот Арундела. Окруженный фаворитами и любовницами, он приказал задушить Глостера, своего дядю, который на некоторое время лишил его власти, после чего Херефорд, его кузен — будущий Генрих IV — сверг Ричарда с трона и оставил умирать от голода на дне каменного мешка.

При династии, основанной Генрихом IV, узурпировавшим трон, разразилась фанатичная война Алой и Белой роз, в которой братья и кузены безжалостно убивали друг друга: Нортумберлент, Глостер, юный сын Маргариты Анжуйской, сам Генрих VI, зарезанный в Тауэре… Эдуард IV, король энергичный, но порочный и находившийся под влиянием Джейн Шор, своей любовницы, утопил своего брата Кларенса в бочке с мальвазией.

Вслед за ним появляется жестокая фигура Ричарда III, физического и духовного монстра, двойное и мрачное уродство которого обессмертил гений Шекспира. Приказав сначала заточить, а потом задушить юных сыновей своего брата Эдуарда IV, опекуном которых он являлся, Ричард III захватывает трон, приговаривает к смерти своего кузена Риверса и великого камергера Гастингса, отправляет на эшафот герцога Бэкингема, отравляет свою жену Анну Невиль. Он погибает в битве при Ботсворте, всеми преданный и ненавидимый, а с ним угасает после трех сотен лет беспокойного существования грозная династия Плантагенетов.

В Германии, если говорить лишь об императорах, XIV век начинается с убийства Альберта I Австрийского, который, чтобы получить скипетр Карла Великого, собственными руками зарезал Адольфа Нассаского.

Генрих VII Люксембургский, достойный правитель, умирает от отравленной просфиры, которую монах Политьен, подкупленный гвельфами, подал ему на алтаре. Людовик V Баварский свергает папу Иоанна XXII, сомневающегося в его императорском достоинстве, и приказывает посвятить себя в антипапы. Карл IV Люксембургский — хоть и был автором Золотой буллы! — избавляется от своих соперников с помощью яда, продает дворянские титулы и привилегии городов и не дает покоя евреям, желая присвоить их имущество.

Его сын, Ванцлав Пьяница — другая типичная фигура XIV века, которая казалась бы еще более мерзкой, чем Педро Жестокий, если бы его поступки не объяснялись некоторым умственным расстройством. Он был человеком распутным и склонным к самым экстравагантным излишествам. Ванцлава заточил в тюрьму его брат, Сигизмунд, но ему удалось сбежать на лодке с помощью девушки из простонародья, на которой он впоследствии женился. Затем, продав Ломбардию Джану Галеаццо Висконти за сто пятьдесят тысяч золотых экю, пфальцграф Рупрехт изгоняет его из империи и заточает в пражскую башню. Ванцлав опять сбегает, и запуганный им сейм провозглашает его королем Богемии. С именем этого государя, которого очевидцы того времени сравнивают с Нероном, Сарданапалом, Копронием, связано множество отвратительных историй. Недовольный блюдом, он приказывает насадить на вертел и зажарить своего повара. Рядом с собой он держит злого дога, который кидается на каждого встречного. Он ни на шаг не отпускает от себя палача и обедает с ним за одним столом. Он бросает во Влтаву священника, который отказался раскрыть ему тайну исповеди.

Ванцлав умер смертью, достойной своего правления: поссорившись со своим виночерпием, он схватил его за волосы, пронзил кинжалом, а затем, как описывает историк того времени, неожиданно рухнул на землю «со страшными криками и покраснев как лев». Его хоронят в гробнице чешских королей, но чернь откапывает его труп и бросает в реку. Тело вылавливает рыбак и продает за двадцать дукатов родственникам государя.

В миланском герцогстве, рассказом о котором мы закончим это долгое повествование об убийствах и преступлениях, яростная борьба гибеллинов и гвельфов связана с такими же кровожадными интригами.

Аццо Висконти, наместник императора, приговорил к смерти своего дядю Марка. Лучано Висконти был убит своей женой Изабеллой де Фиеско, которую он уличил в измене. Матео II, племянник Лучано, точно так же поступил со своими братьями Галеаццо и Бернабо. Бернабо, погрязшего в насилии и распутстве, отправили в тюрьму, где его впоследствии заколол его зять Джан Галеаццо.

Джан Галеаццо, который одновременно купил свой титул герцога Миланского и свою молодую супругу, Изабеллу Валуа, почти не успевает запятнать себя новыми преступлениями, так как умирает от чумы под стенами Флоренции. Но его сын, Джан-Мария, превосходит отца в низости. Отравив свою мать Екатерину, он изощряется в жестокости и преследованиях. Тиран и садист, он кормит псов трупами своих жертв. В конце концов его заколет кинжалом бастард Астор, его кузен.

В XV веке на смену Висконти придут Сфорца, которые будут не лучше их. Якобо, сын пахаря, ставший кондотьером простого ландскнехта, приказал зарезать Оттобона Терци, предал всех, кого только мог, и умер в уличном бою. Один из его незаконнорожденных сыновей, Франциско-Алессандро, захватывает герцогство и становится хозяином Италии; менее кровожадный, чем его предшественники, он отличается только своим коварством и порочностью.

Его сын, Галеаццо Мария, отравит свою первую жену, Доротею Гонзаго, и свою мать, Бланку Висконти, а его самого убьют три дворянина, которые поплатятся за это жизнью. И, чтобы закончить это печальное перечисление преступлений, вспомним, что Джана Галеаццо Марию, сына Галеаццо Марии, отравил его дядя, знаменитый Людовик Моро, который, чтобы захватить власть, вначале отрубил голову Симонетте, министру и регенту герцогства, одному из редких порядочных людей той ужасной эпохи.

Если бы Педро Жестокий один менее чем за двадцать лет своего правления не совершил то, что потом пытались превзойти самые худшие правители, Испания казалась бы зараженной этой кровавой чумой XIV и первой половины XV веков менее, чем другие христианские нации. До Педро Жестокого и после него в Кастилии и на остальном полуострове были достойные государи.

Его отца, Альфонса XI, несмотря на беспутную семейную жизнь можно считать великим королем. Следовавшие за Педро правители, начиная с Энрике Трастамарского и заканчивая Энрике Беспомощным, будут бледными и слабыми личностями, но им нельзя поставить в упрек ни одного по-настоящему преступного деяния.

Такими же были и короли Арагона до Педро IV и после него (на личности этого монарха мы еще остановимся подробнее), и ничто не свидетельствует об этом лучше, чем доброжелательные прозвища, которым их наградят потомки: Отец Отчизны, Добродушный, Монах, Честный, Великодушный. В Наварре Карл Злой также был единственным, кто резко отличался от других, не столь выразительных королей.

Зато Португалия — которая почти что являлась частью Испании того времени и по географическому положению, и по династическим связям — показывает нам более долгую преемственность жестоких и порочных королей. После Педро I, супруга знаменитой «Мертвой королевы», на трон вступает Фердинанд, его сын, неверный муж и отцеубийца. За ним следуют бастард Хуан I, убийца своей невестки и графа Андейро, ее любовника; Хуан II, который благодаря своему мудрому правлению получил прозвище «Заботливого короля», но он же, отправив на казнь герцога Браганского, собственными руками зарезал герцога Визеу, брата своей жены. Но, с другой стороны, Эдуард I и Альфонсо Африканский прославили XV век до того, как Эммануэль Счастливый блистательно начал XVI век.

В целом можно сказать, что хроническая склонность к преступлениям была заметна в Испании преимущественно во второй половине XIV века. Кроме того, по странной прихоти истории, придающей некоторым ее событиям характер театральной интриги, три Педро, все прозванные «Жестокими», а именно Арагонский, Португальский и самый выдающийся из них Кастильский, будут оспаривать эту грустную славу в период, ограничивающийся тридцатью годами.

Мы так долго перечисляли преступных и порочных государей и так подробно остановились на описании их бесчинств только для того, чтобы лучше показать, что Педро Жестокий если и был одним их худших примеров властителя того смутного времени, то далеко не единственным. Однако возникают вопросы: дала ли история XIV века что-нибудь другое? Неужели ни одно радостное событие, ни одна великая идея не осветила этот мрачный век? Неужели хоть некоторые из королей, несмотря на всю свою жестокость, не оставили после себя достойных завоеваний, память о мудром правлении, о благотворительности?

В действительности кроме времени французского Карла V, по праву называемого Мудрым, ни одна творческая идея, ни одно настоящее гуманное событие не оживляют конец средневековья, заполненный ужасными потрясениями Столетней войны, войнами Алой и Белой роз, гибеллинов и гвельфов, Великим расколом, наемниками, кондотьерами, колдунами и антипапами.

Что касается достижений мысли, то XIV век, в отличие от XV века, в котором, каким бы разобщенным тот ни был, покажутся, в первую очередь в Италии, первые колосья урожая, создавшего славу последующих веков, останется столь же бесплодным, сколь и кровожадным.

Цветы творчества плохо приживаются на сильно изможденной войнами и распрями почве, а Фруассара во Франции, Петрарки и Боккаччо в Италии (Данте относится скорее к предыдущему веку), Чосера в Англии недостаточно, чтобы заполнить период, который в Испании не оставит ни одного имени, достойного упоминания.

Единственное прогрессивное достижение, которое можно вписать в актив XIV века, — это рождение еще не сформировавшейся национальной идеи, которая вскоре придет на смену этому феодальному строю, чьи тирания и грабежи ускорили его закат.

Прародителями национальной идеи стали Вильгельм Телль в Швейцарии и Риенци в Риме. Во Франции она пробуждается во время Столетней войны, а в Испании ее рождение вызвано последним вторжением арабов.

Именно осознание национального единства заставляет общины и собрания почти повсеместно прийти к пониманию своей силы; поставить под рыцарские знамена свое народное ополчение; начать влиять на политику этих посредственных и недостойных монархов.

Но ошибочно было бы ставить в заслугу королям того времени эту тенденцию, влияние которой они почувствуют и которую используют ради грабежей и междоусобных ссор. Например, в Испании так называемая борьба Педро Жестокого против феодализма была не столкновением двух точек зрения, а яростной борьбой двух мужчин, средством, а не целью.

Виктор Дюри в своем замечательном труде по истории Франции, незаслуженно забытом в наше время, в нескольких фразах дает описание того, что представлял собой XIV век: «Этот век глубокого разложения является остановкой в ходе истории. Ни великих дел, ни великих ученых. Сила духа и морали ослабли. Средневековье спускается по склону, ведущему в пропасть все, что уже закончило в этом мире свое движение». Пожалуй, вот единственное смягчающее обстоятельство, что можно привести в оправдание короля, о котором в народном романсеро сказано: «Никогда столь черная душа не жила в груди христианина».

Читатель, ограничившийся изучением жизнеописаний Педро, которые оставили нам два живых свидетеля, Айяла и Фруассар, очень бы удивился, если бы ему сказали, что медленное и необъяснимое изменение общественного мнения создаст из личности Педро Жестокого портрет, который в нескольких словах можно представить следующим образом.

У злого короля, Альфонсо XI Кастильского, был единственный сын от супруги, которую он не уважал и которой изменял. Гордая любовница подарила ему сыновей, которых он признает своими. Пока Педро, наследник, чахнет со своей матерью в забытом Богом замке, Энрике, незаконнорожденный ребенок, купается в любви. После смерти Альфонса XI Альбукерк, его фаворит, не может помешать кортесам провозгласить Педро наследником, но старается его погубить. Он бросает в объятия молодого короля понравившуюся ему девушку, колдунью, которая его очаровывает. Педро тайно на ней женится. Вскоре, не решившись объявить об этом браке, он вынужден взять в супруги племянницу французского короля Бланку Бурбонскую, которая очень некрасива и, кроме того, становится любовницей Фадрика, одного из бастардов.

После этого таинственной смертью умирает мать бастардов Элеонора. Энрике напрасно обвиняет своего брата в смерти матери и признается, что страшно его ненавидит. Он переманивает на свою сторону большую часть дворянства, которую настраивает против короля или же подкупает. Педро, который, несмотря на свою молодость, уже претворил в Кастилии мудрые нововведения, ничего не оставалось сделать, как подавить мятеж своих братьев и интриги беспокойной аристократии. Он вынужден вершить жестокое правосудие и строго наказывать врагов государства. Король не раз прощает Энрике и других бастардов, но они каждый раз отвечают ему неблагодарностью.

Педро отрекается от Альбукерка, организовавшего против него заговор, и решает править единолично. Он посвящает себя этому с похвальным старанием, по ночам как внимательный страж проходит по улицам Севильи, защищает слабых и угнетенных, наказывает злоупотребления, не останавливаясь ни перед гербом сеньора, ни перед рясой духовника. В конце концов он терпит поражение от мятежников, с которы-ми он пытался в последний раз помириться. Но ему удалось убежать от них, собрать армию и разбить Энрике под Торо. Энрике спасается бегством, а в это время его братья вымаливают у короля прощение, которое тот щедро им дарует.

Так как его дядя, арагонский король, давал приют заговорщикам, Педро справедливо объявляет ему войну и решает проявить беспощадность. Его отлучают от Церкви за то, что он осмелился наказать злоупотребления и грабеж евреев духовенством. Увы! Все предали этого замечательного короля, включая его казначея Самуэля эль Леви, виновного в том, что он навел на него порчу, желая захватить его казну.

После того как королева Бланка умирает от чумы, Педро женится на Марии де Падилье, на этот раз официально. Та вскоре тоже умирает, и ей устраивают трогательные похороны.

Между тем Энрике без колебаний прибегает к помощи банды французских наемников под командованием хитрого рыцаря дю Геклена и короля Наваррского Карла Злого. Но у Педро есть союзник — Черный Принц, заклятый враг французов. Энрике одерживает над ним верх и захватывает трон, но вскоре недовольный им народ поднимает восстание и требует возвращения своего законного короля, скрывающегося в Гиени.

Педро и Черный Принц собирают новые силы и разбивают Энрике при Наварретте. Энрике снова спасается бегством. Уговорив дю Геклена со своими бандами наемников еще раз помочь ему, он заманивает Педро ложными обещаниями о капитуляции в свой шатер и на глазах своего союзника собственными руками подло убивает безоружного брата. Педро умирает, простив его…

Такая невероятная легенда, предание за преданием, роман за романом в итоге заменит в общественном мнении хронику Айялы. Откуда она появилась и кем придумана? Как она развивалась? Это мы и попробуем узнать далее.

Трудно поверить, что имя Педро Жестокого могло обрасти таким необычным преданием и даже заменить прозвище, которым историки по-прежнему его называют, именем Справедливый, искусно объединяющим понятия правосудия и наказания и объясняющим самые зверские убийства только строгим исполнением приговора.

Такие легенды обычно возникают либо благодаря стихийному самосознанию народа, которое в конечном счете одерживает верх над реальными фактами, либо благодаря официальной ревизии событий, продиктованной неким государственным интересом, которую, в отличие от настоящих историков, намеренно или по наивности охотно подхватывают моралисты и поэты.

В ходе беспристрастного анализа выяснилось, что такое снисходительное отношение к личности Педро Жестокого не сложилось, как может показаться на первый взгляд, в ходе медленного и естественного исторического развития, подкрепляемого результатами кропотливых исследований, как это произошло, например, во Франции с Людовиком XI. Здесь все по-другому. Такая несколько странная реабилитация короля Педро началась благодаря стремлению очистить хронику кастильской монархии от порочащих ее воспоминаний. К тому же легенда эта тешила испанскую национальную гордость и соответствовала постоянной тенденции XVIII века восхвалять государей, которые, как считалось, сражались против феодальной тирании или не боялись церковной анафемы.

В Испании, как и во всех других странах, подобное искажение исторических фактов с легкостью разжигает воображение романистов и поэтов. Можно подумать, что некоторые правители именно из-за своей невероятной тяги ко злу и бесчинствам вдохновили на произведения, которые, возможно, не увидели бы свет, будь их герои повинны в меньших грехах. Приведем только два примера. Педро Жестокий в Испании и Ричард III в Англии, бывшие настоящими чудовищами, не заинтересовали бы Кальдерона и Вальполя, если бы они совершили только несколько государственных преступлений, достаточных, чтобы затмить величие весьма выдающихся монархов. Такой парадокс объясняется масштабами величия, связанного с чрезвычайной бесчеловечностью этих персонажей, что привлекало прекрасных писателей богатством и романтизмом образа.

Странно было совсем недавно обнаружить отголосок этой мысли у такого опытного философа, как Менендес-и-Пелайо, который так точно определил характер испанских королей. В его утонченной речи, где чувствуется, несмотря ни на что, некоторая сдержанность, он полон снисходительности к Педро Жестокому. Вот его описание: «Взбалмошный и капризный герой, иногда благодетельный тиран, который смог быстрым и необычным способом и хитростью восстановить попранную справедливость. Он вызывает сочувствие не столько необузданной гордостью своего характера и зловещей логикой своих бесчеловечных поступков, сколько трагическим фатализмом, втянувшим его в водоворот событий». Вся суть и — позволим себе добавить — вся ошибочность позднее возникшей легенды скрываются в этом искусном портрете, который мы постараемся оценить объективно.

С первого взгляда само стремление оправдать, пусть даже несколькими сдержанными замечаниями, такого отвратительного деспота, как Педро Кастильский, кажется немыслимым. Если мы перечислим зловещие преступления этого короля, жестокость которого напоминает нам дикость Птолемеев, мы с ужасом насчитаем около двухсот тридцати хладнокровно задуманных и совершенных убийств, даже без намека на справедливый суд, единственным поводом большинства из которых стали обида или гнев. Трудно найти логику этого списка пострадавших от массовых убийств, оправдать которые могло бы военное положение. Речь идет об отдельных расправах, не имеющих отношения к опьянению битвой и которые мы назвали бы уголовными преступлениями.

Если мы продолжим наш мрачный анализ, то кроме ужаса совершенного бросается в глаза разнообразие способов. Примерно сотне жертв гнусного тирана — с которыми обошлись самым лучшим образом, если можно так сказать — отрубили голову. Тридцать человек были убиты булавой или топором, примерно стольких же зарезали или убили кинжалом, двенадцать или пятнадцать были преданы мечу, тринадцать сожжены заживо или брошены в кипящее масло, одиннадцать умерли во время пыток, девять четвертованы, шесть отравлены, только двое повешены. Одной из самых драматических стала смерть правителя Гранады и его эмиров: их буквально разорвала в клочья тысяча дротиков и стрел, с отвратительным весельем выпущенных в них королем и его оруженосцами.

А как объяснят его защитники, пытающиеся оправдать Педро, почему ужасный король карал не только мятежников или предателей? Почему в этом кровавом списке находятся его мать, супруга, двоюродная тетя и три его брата, двое из которых еще были детьми? Как не вспомнить в ответ тем его адвокатам, что считают его только борцом с феодалами и грандами, массовые убийства горожан в Бургосе, Каринене, Толедо, четвертование оруженосцев в Кабесоне, кровавую резню пленных каталонских матросов, сожжение бедного монаха из Нахеры? И объясняет ли, наконец, образ короля — поборника справедливости и бесстрастного защитника государства — садизм некоторых убийств, совершенных на его глазах или его собственными руками?

Нет ли в этом мрачном списке по крайней мере положительных деяний, как в случае с другими государями, строгость которых осудила история, но успехи которых объясняли или сглаживали впечатление от их ужасающего поведения — увеличение границ государства, долговременные реформы, наказание злоупотреблений, успехи внешней политики, удачная дипломатия?

Было бы трудно вписать на счет короля Педро хотя бы одно из этих достижений. По письменным свидетельствам его защитников, он считался с мнением кортесов Вальядолида, которые приняли действительно мудрые ордонансы. Но они относятся к тому времени, когда совсем недавно занявший трон Кастилии Педро, еще подросток, не мог иметь ни склонности к делам, ни опыта. Их труды стали последним творением канцлера Альбукерка, наградой которому скоро станет яд. Все остальные девятнадцать лет этого правления пройдут в междоусобных войнах, бесполезных сражениях, в ссорах и кровавых преступлениях, где не найти ни малейшего полезного дела, ни малейшей творческой мысли.

Ослабление феодальной тирании принято считать большим достижением и главным оправданием Педро Жестокого. Однако недовольный тем, что ему это не удалось, он скорее отдалил упадок тирании, оставив Кастилию в хаосе, который на время удалось устранить его отцу Альфонсу XI и средство от которого его преемник Энрике Трас-тамарский попытался найти.

Другое говорящее в пользу короля Педро обстоятельство, к которому поэты и драматические авторы более чувствительны, чем моралисты, — его страстная любовь к Марии де Падилье. Сила этого чувства говорит о том, что не так уж плохо было пылкое сердце короля и что при более спокойной политической ситуации он бы проявил неизвестные достоинства, дремавшие в нем. Это сентиментальное предположение подтверждается тем, что Педро всегда заботился о Марии и стремился оградить ее от опасностей все продолжающейся гражданской войны. Он нежно относился к трем дочерям, которых она ему родила, провозгласил наследником Кастилии ее последнего ребенка и, наконец, устроил ей торжественные похороны, на которых со слезами на глазах шел за гробом покойной.

Вероятно, здесь путают чисто физическое влечение с настоящим чувством, что легко происходит у любителей романов. Айяла говорит нам, что Педро «неистово любил женщин», а большое количество измен, которые он не считал за таковые, являются прекрасным свидетельством того, что ла Падилья в его беспутной жизни была просто не столь мимолетной, как все остальные, привязанностью, которую укрепило появление четырех детей.

Если здесь и можно говорить о любви, то скорее со стороны де ла Падильи, из которой та же самая легенда сделала властную и корыстную любовницу, хотя она тщетно пыталась успокоить своего вспыльчивого любовника, всегда замыкалась в молчании и уединении, неоднократно была готова постричься в монахини и умерла в смирении и раскаянии. Многочисленные похождения короля, его выставляемые напоказ связи с Хуа-ной де Кастро, Марией де Альдонсой, сестрами Коронель, таинственной Изабеллой Севильской и многими другими соперницами печалили ее, так и не излечив от нежности, которую она перенесла на своих детей.

Что касается Педро, следует напомнить, что он решил сделать де ла Падилью королевой только из-за отвращения, которое испытывал к Бланке Бурбонской; что он без колебаний приговорил к смерти Диего де Падилью, ее брата; что в официальном завещании в 1363 году, когда еще не потухли свечи на ее смертном одре, он публично одарил четырех любовниц низкого происхождения и узаконил неизвестного незаконнорожденного сына, который родился от него у кузины его фаворитки… Если бы Мария де Падилья не умерла так рано, как знать, не погибла бы она в один прекрасный день от кинжала или яда того, кого странная легенда хочет представить как непонятого влюбленного?

Другой аргумент, который приводят защитники короля Педро, напоминает о необузданном честолюбии графа Трастамарского, его постоянных изменах, двуличии, с помощью которого ему удавалось вовремя забыть обиды и предательства, о его ложной либеральности, о том, что он обратился за помощью к иностранцам. Все это противопоставляется законному праву монарха, защищающего свой трон, непримиримой принципиальности, твердости его позиции по отношению к грандам и духовенству, ревностному «испанскому самосознанию»…

Мы уже убедились, как обвинения, предъявленные графу Трастамарскому, могут обернуться против короля, нашедшего упоение в клятвопреступлении и хитрости, каравшего без различия сильных и слабых, и, что бы там ни говорилось, вступавшего в союз то с арабами, то с англичанами. В конце концов его соперник, хотя мы не отрицаем его слабости и жестокости, поднял знамя восстания лишь на следующий день после убийства матери, в тот момент, когда у него и его братьев отобрали все их имущество, а жизнь их оказалась в опасности. Вполне вероятно, что он стремился к власти не ради ее самой, а чтобы отнять ее у недостойного короля, свержения которого желала вся Кастилия.

Впрочем, Энрике II проявил себя как прилежный государь, сумевший терпеливо залечить раны долгой междоусобной войны, удержать в равновесии права сеньоров и общин и оградить свое королевство от посягательств Португалии, Арагона и Наварры. Его союз с замечательным монархом Карлом V, в морских битвах которого он участвовал, будет в интересах как Франции, так и Кастилии. В 1379 году он оставит своему сыну Хуану I, который тоже стал одним из лучших королей своего времени, страну спокойную настолько, насколько это позволяло еще смутное время. Но Испания все еще остается разделенной, и лишь католические короли смогут вытащить ее из распрей.

Как бы сторонники Педро Жестокого не настаивали на образе защитника и друга простых людей, нет ни малейших подтверждений, что, скажем, легенда о «короле — поборнике справедливости» родилась в народе и оставила следы в устном фольклоре и кантиленах, как это произошло, например, с Пелагом, Сидом, инфантами де Лара. Наоборот, до середины XV века в кастильском фольклоре можно обнаружить только резкое осуждение короля Педро и выражение сочувствия к его жертвам.

Нам известны по крайней мере три наивные сказки, представляющие исторический интерес, которые, предупреждая или поддерживая недоброжелательство Айялы, обвиняют короля-убийцу.

Первым приведем написанный около 1375 года «Романс о магистре доне Фадрике», принадлежащий неизвестному автору. В нем говорится, что Педро, новый царь-ирод, приносит Падилье на серебряном блюде голову бастарда; фаворитка берет ее за волосы и бросает догу; тетю короля, которая вмешивается в это, сажают в камеру, — и другие подобные невероятные фантазии.

«Романс о донне Бланке», несколько более высокохудожественное произведение литературы, приписывает королеве трогательные слова: «Франция, моя прекрасная страна! О моя благородная кровь Бурбонов! Мне уже почти восемнадцать лет, а король меня еще не познал… Я умру девственницей. Кастилия, скажи мне, что я тебе сделала?..» Но привратник ударяет ее булавой и, как говорится в тексте, «ее мозги разлетаются по всей комнате».

И Фадрик, зарезанный кинжалом, и королева Бланка, отравленная травами, умерли иначе, но эти ужасные приукрашенные подробности вполне доказывают, что народное мнение той эпохи не выказывало никакой симпатии к так называемому поборнику справедливости.

Подобным образом обстоят дела и со знаменитым «Романсом о доне Педро», где, говоря о драме под Монтьелем, рассказчик заканчивает описание такими словами: «Тогда Энрике наносит удар лжекоролю, оборвав нить его жизни, и из тела вырывается самая черная душа, когда-либо жившая в теле христианина…» Таким было надгробное слово, которым добрый народ Кастилии приветствовал смерть Педро Жестокого.

Эти народные рассказы только опровергают утверждение, что легенда о «поборнике справедливости» родилась из стихийного общественного мнения. Подтверждение тому можно найти у многих авторов мемуаров XIV века, где почти не найти снисхождения по отношению к покойному королю Кастилии.

Альварес де Альборнос, бывший в 1380 году архиепископом Севильи, считает его маньяком клятвопреступлений и убийств. Другой прелат, Родригес Санчес, сравнивает его с царем Иродом и Нероном. Араб Бен Жалдун[9] в своей «Энциклопедии королей» пишет, что «все пошли за графом Энрике из-за того зла, которое они держали на дона Педро, и отвращения, которое он им внушал». Фруассар называет его «идолопоклонническим безбожником» и не раз намекает на ужас, который он внушал своим подданным.

Наконец, Матье Виллани, брат и продолжатель знаменитого историографа Флоренции, дает представление о том, что в 1360 году — то есть перед смертью короля Педро — о нем думали за границами Испании. «Я не могу удержаться, — пишет он, — чтобы не «укусить» самого бесчестного и несправедливого тирана… Я читал и перечитывал в старых манускриптах рассказы о злодеях-язычниках и варварах, но не помню, чтобы встречал рассказы о том, чтобы столько несправедливости, святотатства и жестокости проявлял христианский король».

В годы, когда общественное мнение в Испании и за ее границами уже строго осуждало покойного короля, его правление описал настоящий историк. Его рассказ тем более заслуживает доверия, что автор лично участвовал в описываемых событиях.

Перо Лопес де Айяла начал службу при короле Педро в роли пажа. В тридцать лет он становится капитаном его флота и принимает участие в морском походе против Арагона. В 1366 году, когда Педро, спасаясь бегством от своих восставших подданных, скрывается в Гиени, он переходит в наемники к графу Трастамарскому. В битве при Наваретте его захватывают в плен и освобождают за выкуп. Энрике II сделает его послом при французском дворе, Хуан I произведет в знаменосцы Ордена Перевязи, а Энрике III сделает великим канцлером. Айяла умрет в 1407 году в возрасте восьмидесяти лет. Разносторонне образованный, как большинство ученых того времени, он оставил после себя перевод Тита Ливия, поэмы на латинском и кастильском языках и замечательный труд о соколиной охоте.

Часть его хроники, посвященная Педро Жестокому, была написана к концу правления графа Трастамарского. Впоследствии он опишет правление двух его наследников и в итоге создаст целостную картину под названием «IV всеобщая хроника Испании». Предыдущие хроники были об Альфонсе Мудром, Санчесе де Товаре и Нуньесе де Вилезане. Его рукопись, само собой разумеется, была напечатана только много времени спустя, но копии стали ходить по рукам по мере того, как он писал. Похожая судьба была у многих произведений такого рода.

Возможно, милости, которыми пользовался автор при дворе Энрике II, и побудили его к некоторой лести в адрес своего правителя, однако неукоснительная точность его повествования не вызывает ни малейшего сомнения. Мериме, самый образованный и самый квалифицированный из исследователей правления короля Педро, признает, что можно заметить некоторую предвзятость Айялы, но правдивость его повествования бесспорна, в то время как труды его оппонентов изобилуют грубыми ошибками. К почти что бесспорным свидетельствам Айялы, особенно в том, что касается вмешательства дю Геклена и битвы при Монтьеле, добавляются слова Фруассара, чья слава как правдивого рассказчика тоже не подвергается сомнению.

Маловероятно, чтобы два знаменитых историка, современника Педро, которые к тому же лично участвовали в описываемых событиях, неожиданно согласились исказить образ своего героя. Очевидно, это можно считать достаточным доводом для того, чтобы не воспринимать всерьез легенду, которая через короткий промежуток времени стала уже не оправдывать Педро Жестокого, а восхищаться им.

На самом деле эта любопытная речь в защиту Педро приняла четкие очертания не в романсеро-сах и не в хрониках того времени, а при дворе Кастилии, где она превратилась в некий миф, ставший даже скорее литературным, чем историческим. В 1372 году, спустя три года после смерти Педро, Констанция, одна из незаконнорожденных дочерей де ла Падильи, находившихся в заключении у англичан в Бордо, вышла замуж за родного брата Черного Принца, Иоанна Гентского, герцога Ланкастера, который таким образом думал сохранить за собой притязания на корону Кастилии, и подарила ему дочь Катерину.

В 1380 году Хуан I, сын графа Трастамарского, только что унаследовавший трон, желая заставить забыть, что его отец узурпировал престол, и скрепить благоприятный союз двух соперничающих ветвей, женит своего сына Энрике — будущего Энрике III — на своей кузине Катерине Ланкастер. Таким образом, этот союз делает из Педро Жестокого прямого прадеда наследников его убийцы.

Естественно поэтому Хуан I, прекрасный государь, счел необходимым в лучшую сторону пересмотреть хронику, уже готовившуюся Лопесом Айялой, его слугой, с которой он был знаком. Он поручил это своему королевскому дворецкому по имени Родригес де Куенка, который в своем «Кратком обзоре королей» вдохновлялся, по-видимому, тайной перепиской с неким Хуаном де Кастро, епископом Хаена.

Его рукопись, изобилующая ошибками и неточностями, бьша обнародована только после смерти Хуана I, но сразу же после опубликования манускрипта Айялы, то есть около 1410 года, а напечатали ее лишь в XVIII веке. Спустя сорок лет, в 1450 году, Диего де Валера, надежный и внимательный историк, возобновит хронику Айялы и вынесет о «Жестоком» настолько строгое суждение, что закончит свое повествование такими словами: «Дон Энрике убил короля Педро только с благословения нашего Господа Бога Иисуса из-за бешеной и дикой жестокости Педро».

Тем не менее в аристократической среде, окружавшей Энрике III, Хуана II и несчастного Энрике IV, сказка о «поборнике справедливости» пускает корни еще до того, как мелкое дворянство и городская буржуазия забыли преступления их предка. При Хуане II летописец Диас де Гамес утверждает, что Педро не был виноват в преступлениях, потому что на самом деле он находился под влиянием чар, вызванных дьявольскими приемами еврея Самуэля Леви!..

Вскоре на выручку приходят искусство и поэзия. Благодаря стараниям принцессы Кастилии в мадридском монастыре доминиканцев, настоятельницей которого она была, воздвигнуто в память о короле Педро великолепное надгробие.

Внучатый племянник покойного короля от внебрачных детей, Франсуа Кастильский пишет торжественное похвальное слово в стихах четырнадцатью стопами. Позднее другой потомок бастардов, Диего, настоятель Толедо и искусный толкователь текстов, поставит под сомнение свидетельство Айялы, заявив, что в его версии якобы было две хроники, одну из которых, говорившую в пользу Педро, уничтожили.

В итоге вокруг почившего предка накрутили семейные интриги, и Айяла, которого уже не было в живых, не смог защитить свой труд, а поэтому можно привести слова Мольера: «Мертвые — самые честные люди»…

Изабелла Католическая, ведущая свой род от короля Педро и графа Трастамарского, от которых ее отделяет всего три поколения, тоже приложит руку к отпущению грехов, начатому за полвека до нее. Что удивительного в том, что эта великая королева, ценившая все, что могло послужить величию трона и имени Кастилии, постаралась опровергнуть обвинение Айялы более ловко, чем ее предшественники? А также в том, что за это берется герольд ее дома Педро де Гратиа-Деи? С исторической точки зрения его защита не убедительнее оправдательных речей его предшественников, но она удачнее построена, так как, хоть и не оспаривая жестокости короля Педро, он стремится оправдать его поведение мотивами, способными расположить в его пользу народное мнение.

Так, де Гратиа-Деи неоднократно упоминает, что Педро боролся с феодальным беспорядком, сбивал спесь с грандов, защищал от них свободы городов и безопасность деревень, пытался сохранить целостность Испании при одном государе. Такое множество мнимых заслуг делает из ужасного правителя безжалостного, когда идет речь о правом деле, предшественника католических королей, раз и навсегда победивших старый феодальный строй и построивших на его обломках новую Испанию.

С этого времени и под покровительством Изабеллы Великой «правосудие» короля становится признанным на уровне государства. В то же самое время испанский патриотизм, поддерживаемый романистами и драматургами, может безнаказанно приукрашать его память, так как забывается его жестокость, последние свидетели которой исчезли.

Как бы то ни было, XIV и XV века кроме Айялы, Фруассара и Диего де Валера подарили нам только безвестных и явно выполняющих чей-то заказ составителей хроник. Но вот наступил золотой век, а с ним пришли и великие классические историки: Сурита, Гарибай, Мариана и Фахардо. Однако стоит заметить, что ни один из них не подумал ни оспаривать версию Айялы, ни критиковать досужие вымыслы его оппонентов.

Мариана ограничивается скромным упреком в преувеличении в адрес автора «IV общей хроники». Фахаро туманно критикует бесчувственность и сухость этого труда. Сурита более категорично оспаривает ошибочные высказывания настоятеля Диего Кастильского.

Некоторые менее знаменитые историки, такие как Мигуэль Карбонель и Фрай Радес-и-Андрада, обвиняют короля Педро. Другие, например андалузец Ортис де Зуньига, житель Сеговии Колме-нарес, житель Толедо Гонзалес Давила, попытаются найти ему определенное оправдание, но в осторожных выражениях. Зато несколько авторов все еще упрямо продолжают его защищать, представляя его непризнанным защитником монархических устоев, а в его репрессиях видят только желание сохранить свою власть.

Наибольший интерес представляют Салазар де Мендоза и граф де ла Рока, потому что в их произведениях чувствуется возрождающееся стремление, спонтанное или навязанное, освободить правящую династию от недоверия, которое бременем лежит на предках по материнской линии.

Первый, современник правления Филиппа III и Филиппа IV, родом из Толедо и обласканный при дворе, в своем довольно объемном труде об испанской монархии осмеливается утверждать, что «не следует замечать врожденных недостатков королей из-за большого почтения, которым мы обязаны положением, данным им Богом, и что нужно относиться к ним так же, как поступил художник, которому поручили написать портрет Филиппа Македонского, отца Александра. Он нарисовал его в профиль, чтобы лишний раз не напоминать, что у него нет одного глаза…»

Монархический оппортунизм еще более ярко проявляется под пером графа де ла Рока, который не ограничивается неумеренным восхвалением Педро Жестокого, а делает это темой целой книги, вышедшей в 1648 году, — «Защита короля Дона Педро», где он перещеголял и так чрезмерное оправдательное рвение Салазара.

1648 год — год заключения Вестфальского договора, и не исключено, что автору, дворянину и близкому советнику Филиппа IV, который пожаловал ему звание и назначил его послом в Савойю, поручили в этот период упадка испанской короны поднять с помощью своей защитной речи престиж династии. Его труд, изобилующий очевидными ошибками, развивает версию о справедливом короле до такой степени, что вот как, в частности, объясняется ужасное убийство двух юных братьев графа Трастамарского:

«Он приказал их убить с горестным чувством, так как тот факт, что они не совершили никакой ошибки и что им было всего восемь и десять лет, делало для него эту жертву только еще более мучительной. Оба инфанта были замешаны в одном заговоре, и, если не совсем справедливо наказывать за ошибку заранее, то иногда это приемлемо и необходимо».

Такой была кажущаяся правдоподобной диалектика, ценой которой историки из вторых рук, не отвергая тем не менее факты, изложенные Айялой, считали возможным послужить интересам короны и по-своему поддерживали легенду о короле Педро, невольном преступнике и палаче, защищающем государственные интересы.

Защите Педро Жестокого в XVII веке, когда испанская монархия устала и испытывает необходимость укрепить к себе доверие, не хватало только помощи своей «белой вороны» Франсуа де Кеведо, который, к счастью, не страдал тогда лестью и низкопоклонством по отношению ко двору. Он сделал это в свойственной ему полушутливой-полусерьезной форме. Поэма, вписанная под номером 492 в «Испанский Парнас», в серию, которую он помещает под знаком Талии, является одной из самых любопытных поэм, вышедших из-под его пера.

Кеведо, не в силах противостоять прелестям сарказма и парадокса, решает произнести похвальное слово одновременно Педро Жестокому и… Нерону. Подобное сравнение, на первый взгляд, вряд ли могло бы понравиться Филиппу IV, которому он без стеснения посвятил около сотни стихов, составляющих похвальное слово. К счастью для Кеведо, это не имело последствий, а память о короле Педро вовсе не пострадала от таких строф: «Дон Педро Кастильский, такой храбрый и справедливый, — что он делал кроме того, что наказывал и карал?.. Спокойная и процветающая Кастилия может хвалить свое правительство, а камни Кандилехо — прославлять его справедливость… Несчастный церковник и счастливый сапожник воспевают благодеяния его суда… Если донна Бланка не смогла ни завоевать его, ни удержать его, почему он не мог обменять ее на другую?.. Ла Падилья была очень мила, а ее белые руки подали не один кинжал… Если он уничтожил Тельо, то только потому, что тот восстал против него, а убил Фадрика потому, что он должен был это сделать… Французский предатель, коварный рыцарь убил его. Эта трагедия произошла в Монтьеле, и сразу после его смерти народ начал его оплакивать».

Неужели нужно было, чтобы легенда о Поборнике Справедливости приобрела видимые очертания, чтобы о ней таким образом высказывался самый опасный памфлетист и самая недоброжелательная критика того времени? Или лучше предположить, что Кеведо, который только что отсидел четыре года в тюрьме за оскорбление его величества, очень хотел показать — не без некоторого лукавства, поскольку упоминание имени Нерона очень подозрительно — безупречную лояльность?

Но вполне может оказаться правдой и то, что автор стольких обидных памфлетов против церковников, грандов и самого графа-герцога, человек, часть из произведений которого сожгла инквизиция, действительно чувствовал некую тайную симпатию к королю Кастилии, погибшему от двойной неприязни аристократии и Церкви.

Когда литераторам попадается такой редкий персонаж, как Педро Жестокий, они очень быстро преступают границы, пересечь которые хотя бы благодаря фактам и датам не может самый несознательный историк. То, что у историка было всего лишь тенденцией или гипотезой, под пером поэта или драматурга легко становится вымыслом, преувеличением, фантазией. Любопытное предположение превращается в достоверный факт, неимоверный вздор — в благородство. И именно из такого скопления исторических ошибок и творческих взлетов литераторов рождаются легенды.

Под робкой защитой Гратиа-Деи и графа де ла Рока фигура Педро Жестокого стала бы всего лишь темой ученого спора. Но если Лопе де Вега или Кальдерон напишут пьесу и по-своему переработают его образ, парадокс достигнет вершины признанной истины. А толпе, естественно, гораздо ближе очарование театра, чем аргументы историков. Особенно если в пьесе отражается нацио-нальное самосознание, а зрителям обещают избавление от тягостных воспоминаний.

Таким образом, в течение ХVI-ХVII веков образ несчастного короля, создание которого было только не слишком удачным исполнением официального заказа и работой лишь нескольких писак, вскоре войдет в моду и будет встречен рукоплесканиями, объединив вокруг почти проигранного дела лучших драматических авторов того времени.

И самое любопытное в этой истории, что в то же самое время — как мы это видели, — когда лучшие испанские историки могли лишь одобрять хронику Айялы, она ушла в небытие и уступила место самым дерзким романам.

Великий Лопе де Вега посвятил не менее семи своих комедий и драм событиям, в которых король Педро играет существенную роль. Каким бы богатым ни было его театральное творчество (оно насчитывает более шестисот произведений), понятно, что, обращаясь так часто к образу одного и того же персонажа, знаменитый писатель поддался очевидному желанию ярко описать его черты.

Поэтому примечательно, что во всех этих пьесах Лопе осторожен в том, что касается отражения исторических фактов. С удивительной ловкостью он впутывает своего героя в воображаемые интриги, но умалчивает о его злодеяниях, ограничиваясь смутными намеками.

Он представляет его то как строгого судью, который умеет с достаточным основанием наказать или простить, то как влюбленного, который хочет справиться со своими чувствами и достойно положить им конец. Эти две черты характера, приписываемые им королю, сильно отличаются от жестокой правды. Одна появляется в «Дворянине из Иллескаса», которая, по мнению Менендеса-и-Пелайо, стала лучшей пьесой этого сборника, другая — в «Серебряной девочке», пьесе менее совершенной, но с тонким юмором.

В первой пьесе король Педро защищает скромную крестьянку от сеньора, который хочет ее соблазнить и дерзость которого король наказывает следующим образом: сначала инкогнито на дуэль, а затем, назвав свое имя, милостиво прощает. Здесь, как мы видим, все выдержано в версии «поборника справедливости»: защита слабых от сильных, рыцарская храбрость, заслуженное наказание и, наконец, милосердие. Когда король говорит злому дворянину, которого он держит в своих руках: «…Запомни, что короли из-за Божественного права, данного им, на посту сюзерена сильнее, чем обычные люди», — в этих словах явно сквозит главная мысль защитников Педро Жестокого: слепое уважение королевского звания и утверждение, что мнение народа не играет роли.

В «Серебряной девочке», где король — всего лишь несчастный любовник, или в «Угольщице», где он чуть было не влюбился в одну из своих незаконнорожденных сестер, происхождение которой ему неизвестно, тезис остается прежним: король есть король и не может поступать плохо…

По сути, пьесы Лопе представят нам скорее образ не Педро Жестокого, а некий безымянный обобщенный образ «доброго деспота». Однако драматург, чтобы чересчур не искажать исторической правды, почти всегда вставляет, как будто ненароком, в постановку такую деталь из жизни Педро, которая подтверждает, что автору все известно.

В «Дворянине из Иллескаса» появляется привидение церковника, которого Педро казнил и который упрекает его в жестокости. В «Серебряной девочке» арабский астролог предсказывает графу Трастамарскому — играющему в пьесе роль плохого мальчика — казнь Фадрика и трагедию при Монтьеле. Это не что иное, как истории о монахе из Нахеры и старике из Толедо, рассказанные Айялой.

В заключение отметим, что искусство Лопе заключается не в искажении хроники, а в создании с помощью недомолвок образа Педро Жестокого, олицетворяющего одновременно величие и тяжесть доли короля.

Руис де Аларкон использует похожую хитрость. Несмотря на то, что в его творчестве преобладают комедии, а не драмы, он, вероятно, поддался тому ореолу популярности, которым его старшему собрату, Лопе де Вега, удалось окружить образ Педро Жестокого. Создается впечатление, что обеление памяти этого короля стало профессиональной обязанностью театральных авторов и все хотят внести свой вклад.

В развязке «Приобрести друзей», одной из лучших его пьес, он выводит на сцену короля Педро в образе нового Соломона, величественного судьи, который умеет отличать добро от зла и воздать каждому по заслугам. Спрятавшись за ковром, он все видел и слышал и появляется как даритель милосердия и справедливости.

У Монтальвана совершенно другой стиль. В своей «двухдневной» трагедии «Дверь Макарены», написанной почти сразу после смерти Лопе, учеником и коллегой которого он был, он вольно обращается с историей и пытается пересмотреть хронику Айялы, приукрасив ее несколькими сюжетами, выдуманными специально для театра.

В действительности Монтальван вовсе не хочет представить нам короля с чертами добродушного монарха, а его стремление к исторической точности вынуждает не скрывать его жестокости. Но он пытается оправдать Педро, описывая злость и интриги других актеров драмы — Фадрика ла Падильи и в первую очередь королевы Бланки.

Он делает из несчастной принцессы, игнорируя историческую правду, неверную супругу и заговорщицу, казнь которой выглядит единственным способом защитить трон. Не граф Траста-марский, поднявший французов против короля Кастилии, убивает короля Педро — нужно уважать личность будущего Энрике II… — а погибает он от руки жестокого дю Геклена, который вероломно заманил его в свой шатер.

Это драматическое произведение, которое в литературном отношении едва ли достойно пера известного автора «Теруэльских любовников», беспричинно искажает правду, что даже не объясняется, как у Лопе, стремлением прославить монархический принцип. Но уже в ту эпоху театр служил источником знаний по истории, и Мон-тальван таким образом, поддерживая смелую легенду о «борце за справедливость», укреплял доверие к ней зрителей.

Самое популярное восхваление короля Педро принадлежит Кальдерону де ла Барка. Его знаменитая комедия «Врач его чести», появившаяся в 1637 году, вероятно, одновременно с пьесой Монтальвана, считается, по мнению многих, в частности Менендеса-и-Пелайо, образцом жанра и одним из лучших его произведений. Впрочем, он, возможно, позаимствовал ее сюжет из одной последней пьесы Лопе о Педро Жестоком под таким же названием, пьесы настолько посредственной, что нет уверенности в авторстве Лопе.

Нет смысла пересказывать сложный сюжет этого произведения, основная мысль которого — некая теория семейной чести, как ее мрачно и строго проповедовала мораль средневековья. Разве что следует отметить, что король Педро играет в ней роль величественного и мудрого судьи, и показывает себя хранителем основ, чтящим семейные традиции старой Испании.

Поскольку сам король в сюжете занимал скромное место, то показательно, что, представляя защитника долга и добродетели, Кальдерой выбрал из длинной вереницы кастильских правителей того, кто меньше всего похож на этот образ. Неужели пьеса стала бы менее интересной, если бы клятву чести произнесли Альфонсо X, Изабелла Великая, Карл V?.. В этом проявляется горячее желание поддержать легенду о «борце за справедливость», что подтверждают разные фрагменты текста.

Вот, например, как король объясняет свои ночные прогулки по Севилье, которые, по словам Айялы, давали ему еще одну возможность подебоширить и подраться:

«Я гуляю по ночам по улицам этого города, так как хочу знать, что в нем происходит… таким образом, я знаю все обо всех и могу предпринять соответствующие меры».

А дон Диего ему отвечает:

«Хорошо, что король является бдительным Аргусом в своем королевстве…»

В большой сцене между доном Гутьером и Педро первый восклицает:

«Ты, великий король, увенчанный Божественной благодатью, ты, Аполлон Испании, ты, Атлант Кастилии, на плечах которого светится шар из сапфира и алмаза… я жду, когда ты восстановишь мою честь, и я, таким образом, вновь обрету ее».

То, что Кальдерой не нашел персонажа лучше Педро Жестокого на роль судьи и хуже графа Трастамарского на амплуа обвиняемого в пьесе, где подобные роли мог бы сыграть любой другой государь или предатель, что были в истории Кастилии, явно говорит о стремлении реабилитировать Педро Жестокого. Подобное стремление, конечной целью которого была защита трона и династии, ранее вдохновляло Лопе и Мон-тальван.

Менее чем через двадцать лет, еще при правлении того же Филиппа IV, теперь уже Морето проникнется подобным желанием в драме «Мужественный судия» — не самой лучшей из его драм. Но не только великие драматурги XVII века ставили перед собой задачу прославить Педро Жестокого и вывести его на сцену. Писатели менее известные, хотя в свое время и весьма популярные, пошли за ними следом и тоже постарались представить его как борца за справедливость и реформатора общества.

За исключением Андреса де Кларамонте, который в своем произведении «Не буду пить эту воду» втягивает Педро в запутанную любовную историю, но показывает его скорее в истинном свете, Белес де Гевара в «Сатане в Кантилане», Энрике Гомес в «К чему обязывает честь», Хуан де ла Ос в «Жане Паскале Горце» соревновались в снисходительности и даже в восхищении в его адрес.

Последний автор стоит того, чтобы рассказать о нем подробнее. Именно его перу принадлежат знаменитые истории о «Старухе с лампой» и «Сапожнике». Лопе уже упоминал их в «Приемах у короля Педро», а двести лет спустя они вдохновят испанских романтиков, в частности Сорилу и герцога де Риваса. Эти истории заслуживают особого внимания хотя бы еще и потому, что свидетельствуют о переменах в легенде о Педро. Такие изменения со временем и благодаря тому, что мы сейчас называем театральной рекламой, в итоге совершенно переписали историю и сделали общепризнанным народным мнением то, что начале было не более чем робкой попыткой оправдания со стороны нескольких сторонников.

Мы оказываемся в Севилье 1354 года, в тот момент, когда, избавившись от опеки Альбукер-ка, король играет в Гарун-аль-Рашида и каждую ночь носится в поисках приключений от одной таверны к другой. На углу улицы он ссорится с незнакомцем, бросает ему вызов и убивает его. Судебные приставы начинают расследование. Единственным свидетелем поединка была старая женщина, которая на почтительном расстоянии шла за ним при свете лампы candilejo, масляной лампы. Она не смогла разглядеть лица убийцы, но уточнила, что «его колени при ходьбе издавали странный звук». Этот небольшой физический недостаток вместе с другими уликами выдает короля. Педро очень благородно сознается в преступлении, за которое полагается обезглавить преступника. Чтобы соблюсти принцип его неприкосновенности и учесть требования закона, он приказывает, чтобы его гипсовую голову с короной поставили в нише на месте драки как искупительное напоминание, а старухе он дарит кошелек с золотом.

Другая история не менее любопытна. Один священник несправедливо обошелся с сапожником, который, пожаловавшись церковникам и не получив удовлетворения, нещадно избил своего противника. Арестованный и приговоренный к смертной казни за оскорбление духовного лица, он обращается к королю, который отменяет приговор и ограничивается тем, что запрещает вспыльчивому ремесленнику делать туфли в течение десяти месяцев. Еще более занимательна история «Рыцарей из Кабесона», основанная на неизвестной хронике, которую, возможно, около 1430 года написал капеллан Хуана II Кастильского.

В 1357 году, как известно, Педро осаждает замок Кабесона, где скрывались сторонники графа Трастамарского. Так как осада затянулась, десять молодых оруженосцев, одуревших от скуки, цинично требуют у коменданта крепости отдать им его жену и дочь, «чтобы развлечься с ними», а в противном случае они откроют ворота крепости кастильскому королю. Выслушав этот шантаж, комендант спрашивает мнение сведущих людей и церковников, которые, сославшись на поговорку: Permititur homicidium filii potius quam deditio[10] и на исторические прецеденты, высказываются по аналогии за то, чтобы все было принесено в жертву защиты замка. И несчастный комендант подчиняется…

Король Педро, узнав об этом, не может сдержать праведного гнева и просит коменданта обменять десять оруженосцев на десять своих идальго. Получив согласие коменданта, Педро приказывает четвертовать у себя на глазах этих молодых распутников, сжечь их останки и развеять пепел.

Суньига, добросовестный историк «Севильских хроник», обоснованно называет эти россказни глупыми и несерьезными. Но несмотря на это, Морето рассчитывает на легковерие публики, до сих пор готовой аплодировать государю, так благородно защищающему старых женщин, сапожников и отцов семейств.

Можно ли объяснить такое настойчивое стремление всех драматических авторов XVI и XVII веков представить короля Педро если не самым совершенным из правителей, то по крайней мере лучшим из деспотов желанием польстить королевской династии? Вероятно, нет, и прежде всего потому, что большинство этих авторов не раз доказывали свою независимость и мужество, а также потому, что ничто не говорит о том, что Карл V и его наследники беспокоились о доброй славе короля Педро так же, как это делала осторожная Изабелла. Для поддержания величия испанской короны это им было не нужно.

На самом деле авторы пьес, видимо, прислушались к чувству национальной гордости. Драматическое творчество этой эпохи, и в особенности произведения Лопе, в первую очередь глубоко национально. Объединение Испании, ее господство в Европе, ее военные успехи породили чувство гордости за страну и нацию, которое лучше всего выразил театр, постоянно прославляя героические деяния истории Кастилии и Арагона и величие их династий. Естественно, они стремились отмыть короля Педро от того пятна, которое легло на его память.

Легенда о борце за справедливость, перейдя от трудов историков к перу великих драматургов, накануне XVIII века получила распространение в народном сознании. Поднявшись еще на одну ступеньку, она неожиданно примет форму политической догмы.

В предыдущих главах мы видели, как внезапно во времена Хуана II, а затем Изабеллы Католической сложилась легенда о Педро Справедливом, что вызывало удивление у историков того времени. После нескольких лет затишья, приходящихся на царствование Карла V и Филиппа II, которых не интересовал второстепенный, на их взгляд, персонаж, сторонники короля Педро, поддерживаемые Филиппом IV, с новой силой возобновили его оправдание. Этим занялись придворные, желавшие воспользоваться возможностью прославить абсолютизм и принципы монархии.

В то же время литераторы и драматурги, безусловно не из-за желания пересмотреть историю, а скорее из стремления поэксплуатировать отличную романтическую тему, способную прославить национальное чувство, берутся за образ короля Педро, придают ему новые черты, возвеличивают и в итоге навязывают новые представления публике, которую обычно легче увлечь вымыслом, чем правдой.

Таким образом, общественное сознание сделало решительный шаг: ныне оно видит в Педро государя, подвергшегося несправедливым нападкам авторов исторических хроник, а его так называемая жестокость теперь кажется лишь выражением вряд ли достойных осуждения мудрости и прямолинейности.

XVIII век пошел еще дальше. В угоду свойственному этой эпохе образу мысли он не ограничится версией борца за справедливость, а сделает из него ревнителя народных свобод, защитника слабых и угнетенных. Педро станет трагическим образом борца за государственные интересы, столкнувшегося с тиранией аристократии, от ударов которой он в итоге и погибнет. Очень многие писатели XVIII века с энтузиазмом и страстью использовали подобный образ, а Вольтер напишет «Дона Педро», где речь в защиту короля перерастет в панегирик.

Самое странное, что такая всеобщая симпатия по отношению к Педро Жестокому проявится именно в тот момент, когда один ученый издатель в Мадриде, Эжен де Льягуно, выпустит в свет хронику Айялы, которая до того была известна лишь по первым копиям и, может быть, по нескольким немногочисленным экземплярам, напечатанным в начале XVI века. Правда, Льягуно, не чуждый идеям своего времени, постарался добавить критические исправления и напечатать при-мерно в это же время очень спорную версию Гратиа-Деи. В конце концов возникает вопрос: не эта ли двойная публикация повлияла на возрождение с новой силой легенды, очень удачно отражающей политические воззрения эпохи?

На этот раз серьезные историки и юристы объединятся и открыто предпримут оправдательную кампанию в защиту короля Педро, опирающуюся на более серьезные труды, чем забавные истории и невероятные рассказы, которыми руководствовались авторы прошлого века. Первым, кто перешел Рубикон, стал Хуан де Феррерас, иезуит, который на страницах своей «Общей истории Испании», опубликованной около 1730 года, выступил в защиту Педро и обрушился на графа Трастамарского.

Но двадцать-тридцать лет спустя, в эпоху, когда дух Просветительства начинает свое шествие и из Франции при покровительстве Карла III переходит в Испанию, многие эрудиты с рвением возьмутся искать в государе, преступления которого они постоянно оправдывали, некие добродетели, сделавшие его противником и жертвой феодалов и церковников.

Пока почтенные летописцы, такие как Каскалес, Торрес-и-Тапия, Валладарес, в совместных исследованиях проявляют много снисходительности к королю Педро, издатель Эжен де Льягуно принимается за анализ хроники Айялы и оспаривает ее. С другой стороны, два ученых профессора университета, Берни-и-Катала в «Диссертации о доне Педро Кастильском» и Ледо дель Посо в «Похвальном слове дону Педро, основанном на хронике Айялы», разрабатывают, приводя множество доказательств, версию о непонятом первооткрывателе. Стоит привести несколько типичных цитат из труда второго автора, так как они показывают, до какой степени дошла здесь любовь к парадоксу и необычности.

Кандидат наук Жозеф Ледо дель Посо в 1770 году руководил кафедрой философии и права в университете Вальядолида. Он был известен своими вольтеровскими взглядами, реформистскими убеждениями и возможной принадлежностью к масонству. Хотел ли он, чтобы избегнуть инквизиции, которая в этом вопросе проявляла меньшую терпимость, чем его католическое величество, скрыть свои антиклерикальные взгляды показным раболепством по отношению к монархии? Или он просто поддался, как свидетельствует название его книги, соблазну глубокомысленных ученых толкований, стремясь подтвердить то, в чем с самого начала был убежден?

Бесспорно, что он терпеливо старается найти в строгих суждениях Айялы, не оспаривая при этом фактическую точность повествования, доказательства явной гениальности короля Педро и подлости его врагов. Более четырехсот страниц его увесистого труда форматом в пол-листа можно обобщить тремя строками из предисловия: «Достоверность хроники дона Педро де Айяла обще-признана, но из его же текста можно сделать вывод, что король, суверенный вершитель судеб невиновных и виноватых, принимал решения, которые считал нужными».

Подобная точка зрения приводит автора к следующим заключениям: «Зачем восхищаться как героем сыном восьмидесятилетнего золотых и серебряных дел мастера, который подставил шею под нож королевской мести, чтобы вымолить помилование своему отцу? Сыновья преданность — вполне естественное чувство… Но, с другой стороны, возмущение этого старика было преступлением, требующим наказания, и оно заставило короля согласиться, чтобы сын отдал долг своего отца. А впрочем, кто знает, не пытался ли таким образом молодой человек вымолить у государя снисхождение и не хотел ли дон Педро таким образом обойти двусмысленное предложение?»

С такой жестокой логикой, которую Ледо дель Посо применяет ко всем преступлениям короля Педро, легко делать заключения. Вот, например, какой вывод делает наш кандидат наук: «При этом блистательном правлении развивалась система правосудия, принимались политические и военные законы, процветало сострадание к бедным, почитание Церкви, уважение к религии, богослужение в храмах, богобоязнь — одним словом, все способствовало тому, чтобы дон Педро Кастильский остался в памяти как честный законодатель, храбрый военачальник, строгий судья, прекрасный христианин, нежный отец и замечательный монарх, который был бы достоин прозвищ Добрый, Осторожный и Справедливый…»

Кажется неправдоподобной мысль, что возможно до такой степени прославлять короля, виновного в убийствах родственников, двоеженстве, святотатстве и клятвопреступлениях, обагрившего свои руки кровью многочисленных жертв и к тому же четыре раза отлученного от Церкви. Но, читая это произведение, осознаешь, какой неожиданный толчок в своем развитии получила к концу XVIII века легенда, которая еще недавно лишь зарождались и находила выражение только в литературных образах, а теперь достигла наивысшего расцвета в серьезных исследованиях историков и философов. В то же время роман и сцена не хотят выходить из игры, в которую их так решительно втягивает эта традиция.

Не стоит и перечислять многочисленные труды испанских писателей XVIII века, где король Педро наделен всеми добродетелями, так как, в отличие от предыдущего века, среди них нет ни одного литератора, кто по популярности приближался бы к Лопе де Вега или Кальдерону. Как мы позднее увидим, именно во Франции факел легенды попадает в руки самого великого литератора того времени, Вольтера, и разожжет огонь его хитроумного ума. В Испании же количество превысит качество, и многочисленные романические и драматические произведения Канисареса, Кинтаны, Виллануэвы-и-Солис, Иньигеса, Жиля-и-Сарате, Эспронседы и многих других, где прославляется Педро Жестокий, почти не стоят того, чтобы рассматривать каждое из них в отдельности. В целом их анализ говорит, что в значительной степени благодаря этим писателям, а не их предшественникам народная вера прониклась тем, что Менендес-и-Пелайо называет «символическим образом» так называемого борца за справедливость. В основу этой литературы легли прежде всего анекдоты. Естественно, не просто выдуманные истории, которыми никого не обманешь, а собранные из разных ненадежных источников, из малоизвестных поэм или сказок. Они, много раз пересказанные и весьма приукрашенные, в конце концов приобрели четкий облик и заняли свое место в истории. В действительности нет ничего любопытнее большого количества наивных рассказиков, которые в конце XVIII века, когда все были готовы рукоплескать открытому врагу духовенства и дворянства, постепенно разошлись в народе и создали вокруг образа короля Педро, истинная жизнь которого потерялась за этой придуманной жизнью, ореол силы и беспристрастия, поставивший его в один ряд с самыми достойными его предками.

Мы уже упоминали сказки о старухе с лампой и помилованном сапожнике, рассказанные Хуаном де ла Оз, или историю о десяти рыцарях Кабесона, всерьез пересказанную Льягуно. Можно привести и другие истории, такие же неправдоподобные и сознательно направленные против представителей Церкви.

Один священник отказывает в христианском погребении бедняку, умершему без исповеди. Это становится известно королю. Он приказывает повесить священника и похоронить в одном гробу оба тела. А вот другая история. В монастыре Святого Франсуа в Севилье жил монах, известный своим ловким обращением с оружием, который держал в страхе все окрестности. Король решает собственноручно наказать его, переодевается и бросает ему вызов. Монах одерживает над ним победу. Педро ранен, но он умеет признавать поражения, поэтому прощает своего победителя при условии, что тот будет вести себя спокойно, а в знак примирения предоставляет монастырю право брать воду из городского водопровода.

Разве не достаточно было с помощью забавных историй показать, что король Педро творил правый суд, хотя бы в том, что касалось священников и монахов? Так ведь нет, чтобы облегчить тяжесть его преступлений, понадобилось очернить одновременно его противников и близких и представить его жертвой жестокости одних и интриг других.

Отсюда явное желание обвинить, основываясь по-прежнему на сомнительных рассказах, бастардов, Альбукерка, ла Падилью, Самуэля эль Леви и даже бедную королеву Бланку. Конечно, у графа Трастамарского были недостатки и его честолюбие бесспорно, но на его совести не так много убийств, а его правление станет правлением внимательного и проницательного государя. Тем не менее в рассказах XVIII века он предстает в отвратительном свете, и в этом большую роль сыграют исторические анекдоты. Его охотно, но несправедливо рисуют уродцем маленького роста, завидовавшим представительной осанке Педро и его успеху у женщин, избегавшим честного боя, нарушавшим договоры. Рассказывали, что якобы однажды Педро и граф Трастамарский вступили в поединок из-за одной женщины. Граф ранил короля кинжалом, а затем вымаливал у него прощение, которое ему великодушно даровали, но отплатил неблагодарностью. Он без колебаний привлекает к участию в восстании ту самую королеву Марию, которая была инициатором убийства его матери Элеоноры; получает денежную поддержку из-за границы; призывает на помощь самых отъявленных бандитов. В трагической дуэли под Монтьелем он ведет себя как вероломный рыцарь и, кроме того, в решающий момент принимает помощь одного из своих пажей. Он же придумывает легенду о еврейском происхождении короля Педро и распространяет ее.

Братьев графа Энрике, бастардов Фадрика и Тельо, так же как и канцлера Альбукерка, пощадили не больше. И, возможно, в этом случае обвинения более обоснованны. О Самуеле эль Леви говорилось, что тот был настоящим опытным колдуном, который сознательно навлек порчу на своего хозяина, чтобы за его счет обогатиться. Король Педро — жертва колдовства Леви, превратившего его в кровожадный автомат, хотя на самом деле он — сама доброта и кротость. Еврей, ожидая конфискации, в которой он примет участие, гадает на кофейной гуще, кипящем масле, внутренностях барана, смотрит на звезды, применяет гипноз, пророчествует и таким образом узнает о предательстве одного богатого сеньора, а суеверный и легковерный король поспешно выносит тому приговор и обирает его.

Но все эти глупые россказни еще ничто по сравнению с теми, жертвами которых станут две женщины, королева Бланка и ла Падилья, единственные вызывающие симпатию лица в королевском окружении. Широко распространились нелепейшие рассказы о будто бы имевшей место любви королевы Бланки и дона Фадрика, легшие в основу рассказа Гратиа-Деи.

Фадрик, которому его брат король поручил попросить у Иоанна Доброго руку его племянницы Бланки Бурбонской, сопровождает ее из Парижа в Вальядолид. И во время путешествия молодая принцесса принимает ухаживания своего будущего шурина. Якобы здесь скрывалась истинная, скрытая из-за боязни скандала причина, по которой Педро Жестокий испытывал к Бланке отвращение, и именно это заставило сурового мужа принести в жертву и жену, и ее любовника. «Если инфанту дону Фадрику и донне Бланке, — намекает один из этих рассказчиков, — потребовался целый год, чтобы доехать из Франции в Испанию, то это потому, что дороги были очень плохие или они выбрали не лучшую дорогу…»

Однако в брачном контракте несчастной королевы, который сохранился во французских архивах, не упоминается о присутствии Фадрика на этой церемонии. По другим документам Фадрик почти не покидал Лерену в этот период, а Бланку сопровождали лишь Альвар Гарсия Дальборнос и архиепископ Санчес де ла Роша. Что касается длительности путешествия через Францию, оно объясняется только тем, что Иоанн Добрый слишком долго собирал приданое.

Вторая нелепая история, заимствованная из неизвестной андалузской легенды, рассказывает о том, что Падилья, чтобы отдалить Педро от его жены, по совету еврея-колдуна подарила королю золотой ремень, который в день свадьбы превратился в змею. После этого ла Падилье не составило большого труда убедить своего любовника короля в том, что королева Бланка — колдунья, желающая его гибели.

Еще одна история рисует наивного короля Педро жертвой другого колдовства. Ла Падилья благодаря любовному напитку, полученному от цыган, тайной королевой которых она являлась (цыгане появились в Европе только сто лет спустя!), заколдовала молодого государя, и он увидел свою жену в таком отвратительном свете, что та навсегда вызвала в нем отвращение.

Вот такой вздор большое количество писателей XVIII века не боялись использовать и находили его достаточным, чтобы снять с Педро Жестокого, этого защитника, с их точки зрения, невиновных и слабых, обвинение в том, что он отравил, естественно, с самыми чистыми намерениями, несчастную Бланку Бурбонскую, свою супругу…

Итак, теперь легенда сильна как никогда. Все виды творчества — история, роман, поэзия, театр — внесли свой вклад в укрепление ее позиций. Когда такие взгляды на дона Педро прижились в беспокойном обществе XVIII века, с энтузиазмом приветствующим борьбу с аристократией и духовенством, пусть даже исходящую со стороны самого жестокого короля, они стали, в определенном смысле, национальной идеей. И тот же самый король Педро, вступавший в союз сначала с португальцами, затем с англичанами и наконец с маврами Гранады, отныне выглядит героической жертвой иностранного вторжения, инспирированного злым королем Франции.

Этого оказалось достаточно, чтобы заинтересовать Вольтера.

В то время, когда Дель Посо пишет и публикует в Испании «Защиту короля Педро», во Франции два драматических автора, разные по своей известности, разрабатывают образ того же персонажа. Судя по всему, этот герой и их привлек возможностью обвинить дворян в высокомерии, а духовенство — в незаконном присвоении чужих территорий.

Нет никаких указаний, что такое совпадение объясняется связью между ними, неким общим замыслом, следы которого можно безуспешно искать в предисловии, посвящении, переписке. Однако сложно представить, что легенда о Педро Жестоком пересекла Пиренеи лишь по воле случая, а популярность, которой она пользовалась тогда на полуострове, не повлияла на выбор сюжета, который сам по себе вряд ли мог заинтересовать французское общество. Но с уверенностью можно утверждать лишь то, что литература Франции и Испании развивалась тогда в одном направлении; их писатели очень тесно контактиро-вали друг с другом; в театре, как и в XVII веке, очень часто происходили заимствования и с той и с другой стороны, а иногда речь шла даже о плагиате. Более чем вероятно, что Белуа и Вольтер, поставив первый в 1772 году, а второй — в 1775 году трагедию о Педро Жестоком, черпали вдохновение в легенде, пришедшей из Испании, тем более что она отражала идеи, которые они разделяли.

Мы слишком увлеклись бы анализом, если бы стали комментировать пьесу Белуа, которая представляет собой всего лишь высокопарную компиляцию всего того, что до него уже сказали многие испанские авторы. Белуа — это псевдоним Пьера-Лорана Бьюрета, под которым ныне забытый драматург в 1750 году весьма скромно начал карьеру комического актера. Прославил его бурный успех «Осады Кале», и благодаря этому произведению он стал членом Французской академии, несмотря на насмешки Гримма. Зато потом ему в течение нескольких месяцев пришлось пережить холодный прием публики, которым она встретила его «Дона Педро Жестокого», трагедию из пяти актов в стихах, сыгранную всего два раза. Пьеса так и осталась бы неизвестной, если бы швейцарский издатель Вольтера не сделал в предисловии двусмысленного намека в ее адрес. Там, в частности, говорилось, что «известный автор "Осады Кале"», узнав, что Вольтер «что-то пишет на этот же сюжет», уступил ему дорогу и отказался ставить свою пьесу. Ясно, что такое высказывание не имело отношения к истине, но Белуа к тому времени уже был мертв и не смог это опровергнуть. В действительности оба произведения различаются в одном существенном моменте. В пьесе Белуа, несмотря на невероятное нагромождение исторического вранья, похвала в адрес Педро выглядит случайной, а героической фигурой является граф Трастамарский, из уст которого звучат великие заповеди:

Легенда о короле Педро, ставшая до такой степени неправдоподобной, не могла не попасть под пристальный взгляд историков и гуманистов XIX века. Можно было предвидеть, что она найдет отражение в творчестве поэтов-романтиков благодаря яркому ореолу, который окружал такого необычного героя. Тем не менее примечательно, что дорогой Вольтеру персонаж не привлек внимания ни одного из французских авторов этой школы. Можно было бы ожидать, что, например, Виктор Гюго охотно выберет его, хотя бы для того, чтобы воспользоваться им для мстительной тирады в адрес какого-нибудь дона Салюста или Лафмаса. Но кроме тяжеловесной трагедии Анселота, поставленной в 1838 году, в основу которой, видимо, легла довольно неплохая опера Доницетти, и довольно посредственной оперетты Кормона и Гранже, увидевшей свет в 1857 году, где король Педро, переодетый в трубадура, поет серенады под балконом молодой мусульманки, его образ не привлек французский театр. То же самое можно сказать и о французских поэтах и романистах.

Нам придется вернуться в Испанию, чтобы удостовериться в необычном литературном бессмертии версии «борца за справедливость», отразившейся в одной из лучших драм театрального репертуара.

Среди последних сторонников легенды встречаются имена прекрасных поэтов, несколько забытые в наше время, таких как Аролас или Кано-и-Куэто, которых особенно привлек любовный эпизод с ла Коронель; Мора, который бросает в объятия короля Педро жену графа Трастамарского, его золовку; или такие романисты, как Труэ-ба-и-Коссио, Лопе Солер и в особенности замечательный Фернандес-и-Гонсалес со многими новеллами: «Паж дона Педро», «Голова короля», «Шкура правосудия» и другие. Что касается театра, то там мы найдем такие имена, как Гарсиа Гутьеррес, известный автор «Трубадура»; Маркина, автор «Архидиакона Сан Хиля», где повторяется приукрашенная история о священнике, который отказал в погребении бедняку; и, наконец, два титана драматического искусства, испанские романтики Ривас и Сорилья, которые вслед за своими предшественниками XVI века подадут голос в защиту короля Педро. Однако герцог Ривас, несмотря на свои либеральные идеи, которыми он навлек гнев правительства Фердинанда VII, так и не решился вывести на сцену персонажа, позволившего бы ему более открыто выступить в защиту демократии и против ультрамонтанства. Он ограничился несколькими довольно большими поэмами, диалоговая форма которых роднит их с театром: в «Альказаре Севильи» Фадрика наказывают за предательство; в «Братоубийстве» он описывает свое видение убийства в Монтьеле; в «Антиквариате Севильи» появляется избитая басня о «старухе с лампой».

У Сорильи, который десять лет спустя рисковал меньше, свободно выражая свое мнение, легенда о Педро Жестоком становится темой драмы, по размаху и качеству исполнения намного превосходящей трагедию Вольтера, а образ главного героя в ней выписан лучше, чем в комедиях Лопе де Вега и Кальдерона. Вновь рассказ о «Короле и сапожнике» ложится в основу одноименной пьесы, состоящей из двух четырехактных частей. Название ее очень удачно, но сюжет заходит намного дальше того, что оно обещает, так как пьеса заканчивается трагедией под Монтьель, а на сцену выводится не менее двадцати восьми персонажей, не считая массовки. В пьесе Сорильи, как и в его знаменитом и до сих пор популярном «Доне Хуане Тенорио», весь текст написан гептаметром, придающим легкость и живость диалогам. Образ Педро Кастильского отличается от вольтеровского персонажа только приемами, которые различаются в романтической драме и традиционной трагедии.

У Вольтера мы видим величественного и спокойного государя, страдающего от наветов и старающегося своим спокойствием, пониманием и великодушием их опровергнуть. У Сорильи Пед-ро выступает как пылкий рыцарь, импульсивный, не жалеющий себя, не отделяющий себя от простого народа, разоблачающий интриги и заговоры, который вдруг появляется в роли нежданного и властного судьи…

Но легенда о короле Педро остается неизменной: жестокость, приписываемая королю, есть не что иное, как всего лишь суровое воплощение его справедливости, его желания защитить вдов и сирот, а негодяи, наказываемые им, — это все те же гранды, честолюбцы, богачи и в первую очередь служители Церкви. В этом отношении типична благородная сцена, завершающая первую часть. В ответ на угрозы папского легата отлучить короля от Церкви король говорит во всеуслышание:

— Скажите в Риме, что, так как мой дядя Арагонский воюет со мной, а от Церкви хотят отлучить только меня, то либо нас обоих должны отлучить, либо я — да простит меня Бог! — выставлю ваше преосвященство за дверь этого дворца. Если в Риме предпочитают забыть свои обязанности, то я брошу в его стены десять тысяч кастильских копий, и тогда мы посмотрим, кто настоящий правитель на земле.

А возражения прелата Педро обрывает так:

— Не спорьте, отправляйтесь в Арагон и отлучайте нас обоих от Церкви. Или же, к своему сожалению, я отправлю вашу голову в мешке в Рим, а остывшее тело брошу в эту реку, чтобы ее поглотила вода. Подите прочь, скажите в Риме, что захотите, но если завтра вы будете еще в моем государстве, я направлю вам посланника с плохими вестями!

После чего, повернувшись к заговорщикам, окружившим посла римского папы, он приказывает своей страже арестовать их и произносит:

— Остальные пусть уходят, а с ними и все, что их поддерживают… Я собью спесь с Арагона, Франции и Наварры, а Рим заставлю подавиться своими анафемами. Знайте, мои вассалы, что ваш король слышит вас, видит, судит и выносит решение, что его суд открыт как для простолюдина, так и для дворянина и что если ему приходится проявлять жестокость, то только для того, чтобы все научились бояться его правосудия.

Затем, приговорив к смерти нескольких сеньоров, среди которых почему-то упоминается Самуэль эль Леви, он великодушно прощает «подлый и неблагодарный сброд» из их сторонников и с презрением выгоняет их.

Вторая часть еще богаче первой на неожиданности: переодевания, частые и внезапные появления палачей, астрологов, лжеотшельников, привидений — короче, весь набор романтической драматургии. В ней на сцене появляется граф Трастамарский, — естественно, в роли отвратительного предателя, который без колебаний призывает на помощь иностранцев.

Пьеса заканчивается в Монтьель, в шатре дю Геклена, которого Сорилья почему-то называет Белтраном де Клакеном. Два брата встречаются, осыпают друг друга ругательствами, и как только граф Трастамарский убивает Педро, капитан Блас Перес, сын сапожника, проклинает своего нового хозяина: «Правь, дон Энрике! Но знай, что кастильцы все до одного при любом удобном случае назовут тебя клятвопреступником и предателем. Спи, дон Педро, но ты, дон Энрике, вступивший на трон благодаря предательству, твое сердце навеки увенчано шипами!..»

И не думайте, что драма Сорильи, может быть не столь надуманная, как трагедия Вольтера, но намного превосходящая ее в восхвалении Педро в роли «борца за справедливость» — которого он также называет «Храбрым» — встретит равнодушный прием публики. Если произведение Вольтера почти не увидело сцены, то творение великого испанского романтика получило невероятное признание. Каждая из двух частей, составляющих пьесу, первая в 1840 году, а вторая в 1842 году была показана в Мадриде около тридцати раз подряд — немыслимая для того времени цифра. И принесла постановка автору 25 000 дуро, что эквивалентно двадцати миллионам современных франков.

Не только Сорилья познал такую выгодную известность. Ее удостоились также такие замечательные авторы, как Гонсалес Элипе, Ксавьер де Фокса, Уиси, Педро Сабатер, которым понравилось обрабатывать незамысловатые сюжеты тех же самых исторических анекдотов и стереотипов. Достаточно упомянуть, что легенда о короле Педро, весьма значительно отличающаяся от исторической действительности, вплоть до конца XIX века была удивительно крепка в сознании народа. Особенно это характерно для правления Изабеллы II, когда Испания одинаково благосклонно сначала приняла новый для нее либерализм, а затем демагогию военных диктаторов. С другой стороны, возможно, не последнюю роль в росте ее популярности в законопослушной Кастилии, поддерживающей законные права на престол государя, которому угрожал бунт его родного брата, сыграли происки карлистов.

Но отныне выдуманному образу Педро Справедливого не хватает поддержки историков и юристов. Теперь наблюдается обратная тенденция, и в первый раз после стольких лет мы видим, что мнение критиков резко изменилось. Теперь они отвергают легенду и восстанавливают грубо попранную правду.

Надо заметить, что некоторые писатели, может быть, не столько историки, сколько литераторы и публицисты, продолжали вести речь в защиту дона Педро, еще популярную в театре. Но следует признать, что в своих аргументах они были одновременно и осторожны, и сдержанны и не ссылались на очаровательные побасенки.

Это относится к Франко де Жаку, 1830 год; историку Амадо Саласару, 1852 год; и академику Фернандесу Герра, его очень красивой вступительной речи 1868 года. Затем труды Флоранеса Роблеса о «Литературном творчестве Лопеса де Айялы» и исследования Мила-и-Фонтаналя, знаменитого гуманиста, о романсеро XIV и XV веков завершат историографию правления Педро Жестокого и докажут тщетность басен, которыми хотели ее окружить.

И, наконец, спустя какое-то время два очень достойных эрудита, практически одновременно, первый в Испании, а второй во Франции, положили конец этой странной ссоре, которая четыре века подряд разделяла на два лагеря противников и защитников Педро Жестокого, историю и литературу, хронику и легенду. В Испании это был Антуан Феррер дель Рио, член Королевской академии, который в 1850 году создал «Критическое исследование правления дона Педро Кастильского» — серьезный труд, написанный восхитительным стилем. Во Франции — Проспер Мериме, опубликовавший за несколько месяцев до того подробную биографию с примечаниями и ссылками, озаглавленную «История дона Педро, короля Кастилии», чтение шестисот страниц которой доставляет настоящее наслаждение.

Надо заметить, что Проспер Мериме и Антуан Феррер дель Рио не были друг с другом знакомы. Это еще больше подчеркивает ценность их общего мнения, что хроники Айялы и Фруассара, бесспорно, достойны доверия и что все, что написано после них в защиту кастильского короля Педро Жестокого, является не более чем выдумкой, парадоксом или преследует какие-то цели. Нельзя не упомянуть, что и тот и другой не очень строги к мрачному XIV веку, когда жестокость и продажность коснулись всех слоев общества, включая духовенство, но даже в таком отвратительном окружении Педро, с их точки зрения, следует считать невиданным образцом коварства и жестокости.

Избегая ненужных повторов, мы остановимся на анализе книги Мериме, тем более что в ней сохранились едва заметные следы легенды, которая никак не желает уйти в небытие. Мериме не только признает авторитетность хроники Айялы, по его мнению, достойной доверия вплоть до малейших деталей, но и защищает ее от нападок клеветников, труды которых он называет «абсурдными и неудобоваримыми». Что касается Кальдерона, Вольтера и Сорильи, он даже не удостаивает чести упомянуть о них в работе, представляющей собой исключительно историческое исследование.

С холодной точностью он вспоминает и описывает все преступления короля Педро, и по этому рассказу чувствуется, что они вызывают у автора праведный гнев. Однако проанализировав контекст более подробно, мы тотчас обнаружим, что за гибким мышлением и совершенством стиля Мериме скрывается странная, проявляющаяся то тут, то там некая благосклонность по отношению к этому неприятному персонажу.

Уже в предисловии, учитывая все, что мы знаем о романсеро того времени, с удивлением читаем, что «народ Кастилии тотчас же инстинктивно оценил усилия, прилагаемые Педро Жестоким в борьбе с феодальной анархией… чтобы заменить беспокойную тиранию сеньоров на порядок просвещенного деспотизма». Что не мешает ему тем не менее несколькими строчками ниже отметить, что по подстрекательству католических королей почти официальная историография, основанная на недостоверных источниках, с кажущейся правдоподобностью создала легенду о короле — борце за справедливость.

В ходе самого повествования автор с присущим ему изяществом то тут, то там туманно объясняет приступы гнева короля Педро или высказывает легкое сомнение в беспристрастности Айялы:

«Хуан де Лара и его племянник, возможно, умерли от "таинственной болезни". — Убийство Гарсиласо было, скорее всего, делом рук канцлера Альбукерка. — То же самое можно сказать об убийстве Коронеля и его друзей. — В отношении Нуньеса де Прадо и Хуана де ла Серды был слишком поспешно исполнен приказ короля. — Решив жениться на Бланке Бурбонской, молодой король, вероятно, уступил давлению своей матери, королевы Марии. — Убийство Мартина Тельо, бесспорно, соответствовало кодексу феодальной чести. — Убийство Самуэля эль Леви можно объяснить подозрительным происхождением его состояния. — Возможно, Бланка Бурбонская умерла от чумы, свирепствовавшей тогда в Испании…»

Эти любопытные недомолвки, выражаемые чаще всего полунамеками и довольно заманчиво, говорят о некотором замешательстве и сомнениях Мериме. Складывается впечатление, что его совесть ученого осознает всю малосимпатичность своего героя, но чувства, вызванные странным стыдом или слабостью, вынуждают его подправить образ короля. Может быть, это объясняется тем, что автор посвятил свою книгу графине де Монтихо, матери императрицы Евгении, и из чувства такта боялся задеть ее национальное чувство испанки, представив короля Кастилии в черном свете?

Как бы там ни было, но после хроник Айялы и Фруассара труд Мериме, бесспорно, остается самым точным и полным из когда-либо сделанных описаний жутковатой жизни Педро Жестокого. Благодаря ему история вновь говорит на достойном ее языке, который заглушили поэзия и псевдонаучные спекуляции.

После Феррера и Мериме их авторитет будто бы положил конец длительному спору; во Франции и в Испании «история» короля Педро перестанет вдохновлять литераторов и историков.

Ближе к нашему времени несколько авторов серьезных и объективных работ, написанных в Испании, изучали если не сам вопрос, то близкие ему темы и, в частности, тот аспект этой истории, который касается отношений Педро с женщинами. Г-н Тубино интересовался в 1890 году романом короля и Марии Коронель. Двадцать лет спустя, в одно и то же время, появляются труды Тореса-и-Франко и Ситжеса о браках короля Педро и о его любовницах.

Безупречная эрудиция Ситжеса не мешает ему, однако, проявлять к личности «Жестокого», последним и скромным сторонником которого он является, симпатию, превосходящую очень осторожную защитительную речь Мериме. Но ни один из авторов, описывавших любовную жизнь короля, не упомянул новую и нелепую историю, явно порожденную фантазией гидов ради того, чтобы пленить внимание зевак.

Посетителям «альказара» в Севилье показывают бассейн, где Мария де Падилья, гордо обнажившись, якобы принимала перед всем двором ванну, а в это время, повинуясь приказу короля или стремясь польстить ему, идальго набирали в ладоши надушенную воду и благоговейно ее пили. Гермон де Лавинь в «Алмазном гиде» повторил заманчивый эротический образ, а художник Жан-Поль Жерве в 1890 году изобразил эту сцену в большой композиции, находящейся в музее Тулузы. Эта картина часто воспроизводится на почтовых открытках.

Однако самые враждебные к фаворитке исследователи ничего похожего или близкого не упоминают, и Ситжес, очень подробно описывавший в своих исследованиях все детали, даже не удосуживается упомянуть о таком образе. Эта довольно неуклюжая «испаньолада», опровергаемая известной скромностью и преданностью де ла Падильи и подозрительной ревностью ее любовника, является последней данью, которой лжеистория обогатила спорную жизнь Педро Жестокого.

В остальном можно сказать, что легенда о «борце за справедливость» ушла в небытие. Как бы долго она ни существовала, какими бы авторитетными ни были ее сторонники, ей суждено было исчезнуть, как рано или поздно исчезает ошибка в свете истины.