Для души всякого, прочитавшего эту книгу, она — ВОЛШЕБНОЕ СНАДОБЬЕ. И не понадобится ни медитация, ни иные специальные методы проникновения в собственное подсознание. Просто прочтите «Акамие», не отрываясь и не думая ни о каком подтексте — и волшебные свойства книги проявятся сами собой. Отнеситесь к ней как к музыке. Во многом это музыка и есть. Она работает сама по себе, независимо от того, читаете вы взахлеб или рассеянно; смакуете слова, выстроенные автором в идеальном ритме, или замечаете лишь собственные ощущения — все это не важно. Ибо говорящий от имени древнего и глубинного на языке символов — обращается к душе напрямую.
Подобно сказкам «Тысячи и одной ночи», эта волшебная история рассказана в традициях древней восточной литературы. Как драгоценный шелковый свиток разворачивается дорога, по которой идет прекрасный юноша — сын пленной северной королевны и могучего повелителя Хайра. Пряная роскошь и неутолимая страсть сопровождают каждый шаг Акамие — раба, наложника, танцовщика, воина, наследующего царство, — но божественная музыка Судьбы хранит его, оставляя душу Акамие свободной…
День Акамие начинался, когда отяжелевший красный шар солнца касался иззубренного края гор на западе.
Рабы вели Акамие к расцвеченному эмалью бассейну, лили благовония в подогретую воду, и заворачивали светлое тело в надушенные ткани, и натирали кожу соком травы ахаб, пока она не принимала оттенок шафрана.
Проворные пальцы сплетали длинные бледно-золотые пряди, скалывали и перевивали — на радость повелителю, на утеху его глазам и пальцам его: расплести и рассыпать по шелковым тканям, покрывающим ложе.
И подавали Акамие засахаренные фрукты и орешки, подогретое вино с пряностями и медовые лепешки.
Тени высоких гор на западе густели, заполняя долину до края, и наступала ночь. Рабы облачали Акамие в текучие шелка, в многочисленные покрывала, которые можно небрежно ронять одно за другим, чтобы они, покорно шелестя, поникали у ног — или сразу все, сорвав, пестрым вихрем отшвырнуть прочь.
Ноги и руки Акамие, тонкие щиколотки и невесомые запястья, увешивали тяжелыми браслетами, на грудь ложились в несколько рядов ожерелья, в ушах, позванивая, качались длинные серьги.
В отполированном серебре зеркала отражалось узкое лицо с терпеливым ртом и высокими бровями. Искусный раб тончайшей кисточкой подводил черной и золотой краской удлиненные глаза цвета черного винограда.
Молчаливая суета вокруг Акамие была привычно слаженной, и заканчивалась задолго до того, как из соседних покоев раздавался тяжелый, властный голос:
— Акамие…
Отпрянув от зеркала, Акамие тишайше — только испуганно звенели украшения и всполошенно перешептывались покрывала — тек, семенил, струился в полутьму за высоким дверным проемом. Босые ступни мелькали из-под покрывал и застывали на самом краю темноты, там, где в камнях украшений уже вспыхивали огоньки от множества светильников, озарявших спальный покой повелителя, как водится, не любившего темноты.
Акамие кланялся: медленно гнулся, пока ладони опущенных рук не касались ковра, и так же медленно выпрямлялся, с безупречной улыбкой, но не смея поднять взгляда выше завитой в крупные кольца смоляно-черной бороды, скрывавшей половину блестящей от благовонных масел могучей груди. К этому телу литой бронзы и предстояло Акамие льнуть всю ночь, оправдывая свое имя, из тех, что дают лишь на ночной половине: Акамие — Услада.
Царь отпустил Акамие, когда стражи на стенах перекликались перед рассветом. Пальцы повелителя лениво шевельнулись, и Акамие послушно сполз с ложа, подхватил с ковра первое попавшееся покрывало и, не распрямляя спины, попятился к выходу. В проеме он выпрямился, натягивая на плечи белый шелк, — и встретился взглядом с царем.
Царь приподнялся на локте, не отрывая от наложника сумрачного взгляда. Угадав желание повелителя — что удавалось ему почти всегда, — Акамие медленно подошел и, не нагнув головы, опустился на колени перед ложем.
Тяжелая рука поднялась и стиснула пряди светлых, нездешних волос с такой силой, что у Акамие слезы выступили на глазах, но он подавил даже судорожный вздох, подчиняясь жестокой ласке.
Царь, строго нахмурив брови, разглядывал бледное, в утренних томительных тенях, лицо своего любимца. Потом оттолкнул, еще сильнее дернув волосы. Акамие только ниже наклонил лицо.
— Похож… — вздох неизлечимой тоски заставил царя откинуться на подушки. Его пальцы снова шевельнулись, и Акамие торопливо выскользнул из покоя.
Поднося повелителю зубочистку, и золотой таз, и кувшин с ароматной водой для омовения, приближенный слуга его, Шала, с многочисленными поклонами пенял своему господину:
— Господин наш слишком изнуряет себя бодрствованием, ведь телу его нужен не такой краткий сон! Ведь господину известно, как вредоносно действует на нервы бессонница и какие случаются от этого болезни!
Повелитель протянул над тазом руки, и струя из кувшина упала в них и загремела о дно таза. Крепко растирая ладонями лицо, царь милостиво отвечал:
— Известно ли тебе, Шала, что подданные вкушают сон, когда правитель, охраняющий их, не спит?
Неслышно ступая за спиной царя, рабы разбирали на пряди осторожно расчесанные волосы, стягивали их в тугую косу, украшали тяжелым косником. Гребень слоновой кости заскользил в кудрявой бороде царя, укладывая ее ровными волнами, стряхивая прозрачные капли воды.
Сапоги с золотыми носами натянули на ноги царю, и поверх рубахи из шелковой тафты накинули парчовое одеяние с широкими, от локтей разрезанными рукавами, и надели тяжелое от камней сверкающее оплечье. Корона сжала виски царю, и он поморщился, мельком заглянув в поднесенное зеркало. Под глазами темнела уже не упругая, не блестящая кожа, и мелкие морщинки расползались на виски и по щекам.
Повелитель имел обыкновение в начале ночи скрываться на ночной половине. Он поднимался в опочивальню или сидел на одном из балконов, никого не допуская до себя. Перед ним горел светильник, а рядом приготовлены бывали чернильница, калам и свиток пергамента. Так, в одиночестве, он предавался размышлениям, записывая важные и ценные мысли, приходившие ему в голову. Лишь когда ночь переваливала за середину, повелитель возвышал голос, называя ожидавшему за занавесом евнуху имя жены или невольницы, с которой хотел провести остаток ночи. Чаще же всего он произносил одно имя, и голос его был слышен в ближних покоях.
Завязав ночной свиток шнурком и завернув в платок, царь вложил его в зашитый карманом широкий рукав.
— О Шала, если бы я только и делал, что спал, то ни в одном из домов Хайра не осталось бы пары глаз, которая могла бы спать спокойно!
Шала поспешил откинуть завесу на двери, и царь покинул ночную половину.
У себя Акамие на бегу разжал пальцы, и покрывало волнами стекло на пол. Рабы кинулись навстречу, подхватили под руки, помогли сойти в бассейн, подобрали волосы, не дав им намокнуть, расчесали и заплели в косы, омыли измученное тело, подали чашу с вином и поднесли блюда с лакомствами. Но Акамие не притронулся к еде, лишь сделал большой глоток из чаши, и торопил хлопотавших вокруг него рабов: скорее, скорее.
Кожу, отмытую от дразнящей яркости ахаб, натерли соком травы эдэ, с запахом резким и бодрящим, белые шальвары затянули на талии расшитым поясом, браслетами прихватили на запястьях рукава рубашки, белоснежной, длинной, расшитой по вороту жемчугом.
Акамие в нетерпениии притоптывал ногой и нервным жестом отстранил рабов, с поклоном поднесших ему зеркало.
Уже за окном воздух стал прозрачен, солнце вот-вот должно было показаться над резко зачерневшими вершинами на востоке, и вот-вот должен был начаться день младшего царевича.
Там, где кончалась ночная половина царского дворца, главный евнух придирчиво оглядел Акамие, проверяя, тщательно ли запахнуто покрывало. Убедившись, что и краешка ступни не увидеть из-под плотной черной ткани, широкими складками волочившейся по полу за Акамие, евнух махнул рукой.
Как мог быстро, поддерживая руками покрывало, чтобы не путалось под ногами и, убереги Судьба, не упало, Акамие помчался в покои младшего царевича, слыша за спиной лязг и бряцание, сбивчивый шаг сопровождавшего стражника.
Главный евнух смотрел ему вслед, негодуя: никогда его подопечные не покидали ночной половины. Но тут уж евнуху приходилось каждое утро выпускать птичку из клетки: так повелел царь, великий и непостижимый в своем гневе и в своей милости.
Четырнадцатилетний Эртхиа, младший из царевичей и ровесник Акамие, понуро дремал под монотонные причитания учителя Дадуни.
Скрестив ноги в нарядных сапожках, царевич восседал на полу в середине зала, отшвырнув мягкие подушки. На царевиче ладно сидел шитый золотом кафтан, бирюзовый, стянутый алым кушаком. Сквозь прорези на рукавах выбивалась белоснежная рубашка. Уши царевича украшали короткие серьги с рубинами. По спине до пояса, тяжелая и тугая, лежала смоляно-черная коса, краса и гордость мужчины знатного рода. Массивный золотой косник отягощал ее.
Царевич невыносимо скучал.
— …И он покорил семь стран: Алору, Даладар, Обширные степи, Бахарес, Иман, Мауфию, Ит-Каср. И была добыча его несметна, а сокровища — неисчислимы. Он разделил свои владения на тридцать частей и правил. И трепетали перед ним подданные и соседи, враги и союзники. И были жены его как полные луны, а наложницы как неисчислимые звезды, а наложники были несравненны…
Голос учителя Дадуни журчал усыпляюще, царевич и не заметил, как с низким поклоном на пороге появилась закутанная в черное фигура и скользнула в угол за спиной Эртхиа.
Акамие опустился на пол, расправляя вокруг себя негнущиеся складки покрывала. Учитель прервал повествование о древних царях Хайра, ожидая, пока устроится удобно его любимый и благодарный ученик. Эртхиа обернулся. С облегчением увидев, что его спаситель явился, царевич потянулся, ухватил пару подушек и перебросил их в угол. Закутанная фигура отвесила торопливый поклон и завозилась, устраиваясь на подушках.
— Благодарю, царевич.
— Тебя благодарю, — лукаво улыбнулся Эртхиа, сгибаясь в шутливом поклоне. Теперь-то учитель Дадуни будет беседовать с Акамие, избавив нерадивого ученика от своего внимания.
Дадуни в задумчивости пригладил ладонью длинную белую бороду, возвращаясь к уроку:
— Велико было царство Эртхадина, и бессчетны его богатства, и не было радости и наслаждения, которых он не испытал бы — кроме одного. Ни одна из множества его жен, ни одна из бесчисленных наложниц не родила царю сына. Печальны были его зрелые годы, горькой и безнадежной грозила быть старость. Не было числа жертвам, которые царь приносил богам, почитаемым в покоренных им странах, жены и наложницы молили богов, чьи имена выучили в детстве. Но кто обойдет Судьбу? И кому ведомы ее намеренья?
Новая наложница, взятая из царского дома Бахареса, понесла с первой ночи. И по истечении положенного срока родила сына. Велика была радость царя о наследнике. И собрал он звездочетов и прорицателей из всех известных стран, обещая неслыханную награду тому, кто откроет тайну судьбы царевича. Но темны и неясны были знамения, звезды плясали в небесах, скрывая грядущее.
Лишь один старик, не поклонявшийся никаким богам, никому не известный, пришел к царю с краткой вестью: нечего поведать, великий, о жизни царевича, но известно место, где навеки закроет он глаза; суждено ему умереть в долине Аиберджит, что находится у восточной границы твоих владений.
И поскольку никто больше не мог ничего выведать о судьбе царевича, царь хотел щедро одарить предсказателя, но тот отказался от награды и ушел, как явился, с пустыми руками, кутаясь в серый пропыленный плащ. Вновь печальны стали раздумья царя, ибо кого обрадует наследник, которому прорицатели при рождении не сулят ни великой славы, ни военных побед, ни долгого и мудрого правления. И поскольку не нашли имени подходящего к такому случаю, нарекли царевича Кунрайо, что ничего не значит.
Но через год бахаресская наложница, ставшая царицей, родила второго сына — и вскоре умерла от яда, добавленного в халву старшей женой Этрхадина. Царь, казнив всех жен, успокоил боль сердца, а созванные звездочеты и прорицатели в один голос превозносили доблесть, и мудрость, и славу, ожидавшую младшего царевича. Но он был рожден младшим. И потому называли его Калтраниэ — Опоздавший или Пришедший-не-в-свой-черед.
Царевич же Кунрайо, подрастая, не проявлял интереса ни к воинскому искусству, ни к искусству управления государством. Со вздохами и стенаниями говорил он, что не в силах жить так близко от места своей смерти, что желал бы жить вечно. И просил царя отпустить его в странствия по дальним землям, где никогда ему не встретиться со своей смертью.
Мольбы юноши смягчили сердце отца, любившего его несказанно и видевшего, что не будет от Кунрайо толку на престоле. Все надежды теперь возлагал он на младшего сына, полагая после отъезда Кунрайо сделать его наследником.
Богатый караван собрали для Кунрайо, и многие славные воины последовали за ним, чтобы охранять его в пути, хотя он, смеясь, говорил, что никогда нога его не ступит в проклятую долину Аиберджит, а значит, нечего ему бояться. Но несчастная жизнь тем хуже смерти, чем длиннее.
И долгие годы прошли, и умер Эртхадин, и правил в Хайре его младший сын Калтраниэ, и славным было его царствование, а о старшем царевиче ни одной вести не долетело из дальних стран. Пешим и конным, на верблюдах и на слонах, под косыми парусами и прямоугольными обошел он и объехал весь свет. Но пришел день — и заныло в нем сердце от тоски по зеленым долинам между черно-синих гор, подобных воинам в блестящих шлемах и белых головных платках, по белым дворцам и тенистым садам, оставленным им годы и годы назад. Немало чудес повидал он, и немало пережил, и многих любил. Но нигде и ни с кем не захотел остаться. И решил отдохнуть в родной стране, прежде чем снова отправиться в путь, и повернул караван домой.
Когда приближались они с востока к границам Хайра, разразилась в горах страшная буря и бушевала три дня и три ночи. Проводник погиб, сорвавшись в пропасть, и путники сбились с пути. Не видя ничего вокруг: ни тропы под ногами, ни неба над головой, ни самих себя, с трудом нашли они приют в тесной пещере и оставались там до утра.
А утром только легкий ветерок, быстро сушивший согретые поднявшимся солнцем одежды, напоминал о ненастье.
Вышел царевич из пещеры — и замер, потеряв дар речи и забыв дышать. Перед ним простиралась долина, прекрасней всего, что видел он в жизни. Глубокой синевой и сверканием вершин под легким сводом небес был окружен правильный круг долины. Сочная трава волнами переливалась от края до края, блестящая, как шкура холеного бахаресского вороного, и в ней густо пламенели и сияли алые и белые цветы. И оглянулся царевич на своих спутников, и спросил, не знает ли кто, как называется эта долина, — и никто не знал.
А по тропе из долины поднялся старик в пропыленном сером плаще и с поклоном сказал царевичу:
— Вот долина Аиберджит.
И сошел с тропы, уступая ему путь.
И кинулся Кунрайо вниз, не разбирая дороги, и замерла свита, испугавшись, что царевич сорвется и смерть его будет ужасной.
Но Судьба ждала его в долине, и он спустился невредимым, и, оглянувшись, остановил слуг, бросившихся было за ним, и сказал:
— Всю жизнь я бежал от этого места, но если бы знал, как оно прекрасно, давно пришел бы сюда, чтобы умереть. Потому что мукой и страданием кажутся мне годы, прожитые вдали от долины Аиберджит.
И царевич Кунрайо лег лицом в траву, и вздохнул, и умер от счастья.
Учитель Дадуни замолчал. Ни звука, ни шороха не раздавалось в зале. Эртхиа сидел неподвижно, глаза сияли тихим восторгом, рот приоткрылся, и зубы влажно блестели между темных губ. Застыла под покрывалом безмолвная фигура в углу. И сам Дадуни, раскачивавшийся на подушках во время рассказа, застыл, любуясь плодами своих трудов.
— Это уже не история, а легенда! Я не так мал, чтобы слушать сказки! — Эртхиа первым стряхнул оцепенение.
— Легенды вырастают из были, — назидательно проговорил Дадуни, но махнул рукой и обратился к Акамие. — Если ты прочел свиток, который я дал тебе вчера, расскажи нам о царствовании Калтраниэ.
Акамие встрепенулся, его осторожный голос зазвучал, приглушенный плотной тканью.
— Калтраниэ, младший сын царя Эртхадина, правил Хайром после смерти отца. Онправил тридцать лет и прославился многочисленными подвигами на поле боя, мудростью и справедливостью своей… — начал было Акамие, но тут занавес на двери отлетел, отброшенный сильной рукой, и в зал стремительно вошел старший царевич, наследник Лакхаараа.
— Эй, Эртхиа, я тебя спасу! Охота тебе полезней, чем заплесневелые свитки! — молодой, но уже густеющий голос заглушил слова Акамие.
Эртхиа резво вскочил на ноги. Учитель Дадуни кряхтя поднялся приветствовать наследника. Акамие тоже рванулся с подушек, чтобы склониться перед царевичем, но, вставая, наступил на покрывало. Оно рухнуло к его ногам, а он остался стоять, оцепенев от ужаса.
Учитель Дадуни, услышав шум падающего покрывала и увидев его на полу, пал на колени, оттопырив костлявый зад, прижал лицо к полу, чтобы царевичи видели: он не поднял глаз на запретное, не узрел красоты, предназначенной лишь одному мужчине во вселенной.
Но царевичи не заметили смиренной предусмотрительности старого учителя. Оба они, онемев от восхищения, впились глазами в побледневшее лицо Акамие.
В душе Эртхиа восторг перед открывшейся ему красотой мешался с удовлетворенным любопытством и страхом за последствия этого несчастного случая, грозившего мучительной смертью Акамие и страшными карами всем видевшим его.
Лакхаараа же забыл и о суровом наказании, и об опасности, нависшей над испуганным мальчиком, застывшим перед ним на подгибающихся ногах. Он чувствовал только не испытанный до сих пор восторг, и небывалый жар в теле, и головокружительную легкость, как будто, шевельнувшись, мог взлететь под расписной потолок. И странно в этой легкости, тяжело и сильно билось сердце, и Лакхаараа понял, что никогда не забудет бледного лица отцовского наложника и не успокоится никогда, потому что светловолосый сын пленной северной королевны принадлежит не ему.
Стражник за занавесом переступил с ноги на ногу, задев секирой о стену.
Акамие упал на колени.
Братья переглянулись: Лакхаараа понял, что Эртхиа согласен с ним. Рванув из ножен кинжал, он шагнул к Дадуни и наклонился. Лезвие уверенно прижалось к шее учителя.
— Одно слово — и тебе подадут твой язык под острым соусом, — вкрадчиво объяснил Лакхаараа. — К тому же царь не поверит, что ты не видел его. А если и поверит, все равно казнит. На всякий случай.
Дадуни с величайшей осторожностью согласно потряс головой. Тогда Лакхаараа махнул рукой Акамие. Мальчик подхватил покрывало, но снова выронил.
Эртхиа подошел к Акамие, поднял его с колен и с учтивым поклоном подал покрывало. А увидев, что руки не слушаются несчастного невольника, помог ему закутаться.
Лакхаараа не отрывал взгляда от Акамие, пока черная ткань не покрыла его с головы до ног.
Эртхиа повернулся к наследнику.
— Говоришь, охота? Здесь и вправду душно!
Лакхаараа ничего не ответил и вышел из зала. Эртхиа поспешил за ним.
Учитель Дадуни вытер лицо платком и осторожно оглянулся. Акамие стоял, прислонившись к стене, такой, каким привык его видеть учитель, — поток тяжелых складок, молчаливый столп покорности Судьбе.
— Не бойся, мой мальчик, — вздохнул Дадуни. — Никто не узнает. Твои братья спасли тебя.
Акамие горестно вздохнул. Рожденный на ночной половине, он мог быть сыном только одного человека и, значит, мог бы называть царевичей братьями, не будь он рожден на ночной половине.
— Пожалуй, на этом мы урок закончим, — учитель протянул Акамие футляр из слоновой кости тонкой работы, однако несравненно менее ценный, чем заключенные в нем свитки. И отвернулся.
Зашевелилось покрывало, изламывая складки, выбралась наружу тонкая рука и тут же нырнула обратно, уже вместе с футляром. Низко поклонившись, Акамие вышел из зала.
Стражник шел впереди него, дабы устранить все препятствия и опасности, а также всех нескромных и дерзких с дороги любимого наложника царя.
Конюхи, уже посланные старшим царевичем, живо седлали Веселого — рослого тонконогого красавца из пустынь Бахареса. Он был весь светло-золотой, кроме белых браслетов и звезды во лбу. Выкормленный из рук отборным зерном, выпоенный верблюжьим молоком, балованый и изнеженный конюхами и самим Эртхиа, резвейший бегун и умница, нрава столь же солнечного, как и его масть, он был любимцем младшего царевича.
Для Лакхаараа готовили каракового злого жеребца из того же оазиса в бахаресских пустынях, где коней выращивают по-одному — негде жителям пустыни гонять табуны, — и выращивают как единственного ребенка в семье, дабы прославил ее имя; где наизусть поют имена всех предков лучших коней, чтобы не забылся их род. И так высока цена тех коней, что, продав выращенного скакуна, семья на долгие годы забывает о нужде. И то, не каждому продадут.
Конюхи распустили косички, и длинные гривы и хвосты заструились мелкими волнами. Хайарды не стригли грив своим коням, как не резали кос себе.
Седла на легких каркасах, обложенных войлоком, были искусно обтянуты лучшей кожей с цветными вставками, окаймленными цепочками золотого шва.
Узду и поводья — звон и сверкание — украшали кисти белого и алого шелка, серебряные накладки и подвески с самоцветами и благородными камнями. Шеи коней обняли ожерелья, которым позавидовали бы и обитатели ночной половины.
На крупы коням накинули шелковые сетки с кистями — зеленую на Веселого и алую на Махойеда, блестящие темные бока и грудь которого, казалось, тронуло пламя.
Коней вывели во двор. Словно сознавая свою редкостную красу, они гордо несли маленькие головы с трепещущими шелковистыми ноздрями, косили огромными глазами в длинных ресницах, высоко поставив тонкие уши, вроде бы и не касаясь круглыми копытами мелкого белого песка, который доставляли от самых южных побережий, чтобы он радовал глаз царя на дорожках дворцового сада.
Привели коней и для слуг, которые должны были сопровождать царевичей на охоте. В переметных сумах помещались припасы: пышные румяные лепешки, халва, ломти печеной баранины, а еще кислое молоко с солью и мятой, а также в маленьких сосудах пряности и приправы на случай, если угодно будет царевичам задержаться и они захотят отведать своей добычи, приготовленной на костре под вольным небом.
Раб вез луки царевичей и колчаны искусной работы, полные стрел, а другие вели борзых, золотистых и белых, с выгнутыми, как луки, хребтами, длинными жилистыми ногами, с редким подвесом на тонких изогнутых хвостах и на платочках ушей. Борзые повизгивали и рвались, длинные шеи изламывались над широкими ошейниками.
Эртхиа только гордость не позволяла приплясывать на месте нетерпеливым коньком. Глаза его сверкали, ноздри раздувались, и весь он дрожал. Но видел Эртхиа, что душу брата его не веселит предстоящая охота: огонь в глазах Лакхаараа был мрачным, и сошлись брови подобно горным баранам, когда, наклонив низко головы, топчутся они на месте, толкаясь и упираясь мощными рогами.
И рука старшего царевича застыла на рукояти кинжала, так что кожа побелела на выпиравших суставах. И не радовался Лакхаараа горячим коням и нетерпеливым борзым.
Первым прыгнуть в седло младший брат не мог, и ему оставалось в досаде так же стиснуть рукоятку кинжала и кусать губы, нервно притоптывая золоченым каблучком сапога позади Лакхаараа, пока тот не вздохнул тяжело, очнувшись от своих темных мыслей.
Откинув голову, поправляя повязку, удерживавшую белый головной платок, Лакхаараа объявил:
— Не догнать Веселому Махойеда! — и барсом кинулся с мраморных ступеней на спину коню. Махойед, захрапев, присел на задних ногах, взрыл копытами серебряный песок и рванул с места мощным упругим галопом.
Эртхиа закричал от досады и гнева. Веселый звонко ржал, танцуя на месте, и Эртхиа взлетел в седло, не касаясь стремян, сжал коленями тугие бока… И только ветер трепал белые платки всадников и длинные гривы коней, когда они промчались мимо поспешно распахнувшей ворота стражи, а рабы и борзые неслись за ними.
Сбросив тяжелое покрывало, Акамие опустился на вышитые подушки, заботливо уложенные рабами в виде ложа у широкого окна. Солнце уже подбиралось к зениту, и времени оставалось немного.
Сняв крышку, Акамие вынул из футляра свиток и развернул его. Пергамент дрожал в его руках, и взгляд не мог уловить смысла, раз за разом пробегая те же строки.
Перед глазами все еще стояли изумленные лица царевичей.
В те ужасные мгновения в покоях Эртхиа Акамие казалось, что свет померк в его глазах, но теперь он ясно видел лица братьев, так похожие на ненавистное лицо повелителя, что казалось: это он сам стоит перед Акамие, чудесным образом раздвоившись: и мальчик с нежной, гладкой кожей смуглого лица, и воин с юной бородкой, темными завитками покрывавшей подбородок. Удлиненные глаза поднимались к вискам, и густые, сросшиеся над переносицей брови в разлете повторяли их линию. Тонкие ноздри хищно изогнутого носа трепетали над надменной складкой полных губ. Широкоплечая узкобедрая фигура была еще стройной и легкой у Эртхиа, но обещала приблизиться к коренастой мощи отцовской у Лакхаараа.
В глазах Эртхиа увидел Акамие восторг и нежность, но темный взгляд Лакхаараа полыхнул такой ревнивой страстью, что мог сравниться лишь с горевшим желанием и ненавистью взглядом повелителя.
Никто ничего прямо не говорил Акамие, но, выросший на ночной половине дома, среди рабынь и рабов, служивших утехам повелителя, мальчик научился понимать больше, чем ему говорили. Он знал, что мать его, северная королевна, прожила в плену недолго. Родив мальчика, она, любимая царем более всех его женщин, стала бы женой и царицей, но умерла в ту же ночь. И отец ненавидел Акамие за эту смерть и желал его неутолимо, потому что бело-золотые волосы и светлая кожа неотразимо напоминали царю о потерянной возлюбленной.
И редкая ночь проходила без того, чтобы властный низкий голос не позвал Акамие в царскую опочивальню. Недаром его покои были самыми роскошными и находились ближе всех к спальне повелителя, чтобы не приходилось посылать за ним. Акамие знал, что пока он не вырос и не обучился нежному искусству, эти покои так и оставались незанятыми после смерти светловолосой пленницы. Акамие трудно было думать как о матери о красивой женщине, так же, как и он, в начале ночи спешившей на зов повелителя, делившей с повелителем ложе — так же, как и он.
Но царевичи — царевичи были его братьями, и он со смертной завистью вспоминал их одежду, приличествующую юным воинам и царским сынам, кинжалы в богатых ножнах, легкие и удобные сапоги, и кожаные штаны всадников — и косы! Длинные, туго заплетенные, украшенные со сдержанной роскошью, как подобает быть украшенным тому, что воплощает волю и честь свободного воина.
Рабам головы брили, кроме тех, что под покрывалом.
Волосы Акамие были густы и намного длиннее, чем у братьев, но служили лишь украшением и забавой.
Самыми горячими и униженными мольбами, самой пылкой ложью и притворством в ночные часы добился Акамие разрешения присутствовать на уроках младшего царевича — и трепетал малейшим проступком вызвать недовольство царя и дать повод к запрету.
Эртхиа же своего счастья вовсе не ценил, предпочитая упражняться в верховой езде и стрельбе из лука.
Часто говорил себе Акамие, вспоминая нерадивого к учению брата-ровесника: твоя бы судьба выбрала меня! — и порой прибавлял: а тебя — моя… И так говорил, если Эртхиа раньше времени обрывал урок, сославшись на нездоровье или, как сегодня, заручившись поддержкой старшего брата. Тогда ведь и для Акамие урок заканчивался, и то, чего он не узнал в этот раз, мог уже никогда не узнать, если бы царь вздумал запретить ему учиться. Что было бы решением разумным и надлежащим, ибо ученый раб — плохо, а ученый наложник — и вовсе никуда. От чтения уменьшается послушание, а тому, чье назначение — радовать и ублажать, достаточно быть искусным на ложе и в танцах, а также петь приятным голосом. От науки же худеет тело и хмурятся брови, лицо становится унылым, а речи — скучными и назойливыми, в тягость господину, проведшему день в государственных делах и не за тем призвавшему наложника, чтобы держать совет.
Да, и завидовал брату Акамие. Ему самому не суждено было ни сидеть в седле, ни держать в руках оружия.
Лишь раз нежной кожи царского любимца могла коснуться сталь.
Акамие должен был упасть с перерезанным горлом в ногах повелителя в черный день его смерти. Ему предназначалось место в гробнице царя, и все его наряды, которыми он радовал взор повелителя при жизни, все подвески, серьги, ожерелья, ручные и ножные браслеты и кольца с бубенцами для танцев, гребни, пояса и булавки, покрывала, притирания и ароматы — все положили бы с ним, а стоило немало посмертное приданое того, кто развлекал бы царя по дороге на ту сторону мира, на встречу с Судьбой, назначающей дальнейший путь.
Жены царя могли умереть своей смертью и лишь тогда были бы помещены в усыпальницу. Но та или тот с ночной половины, кого царь любил более прочих, должен был последовать за умершим немедленно, дабы не удваивать муку расставания с этой стороной мира мукой ревности. Вдов закон хранил от посягательств. Раб же или рабыня становились собственностью наследника и были бы доступны его желаниям.
Судя по всему, страшная честь занять отдельный покой в обширной усыпальнице царя должна была выпасть Акамие. Если ничего не изменится, а с чего бы ему меняться?
Мальчик зябко передернул плечами и обернулся. Шагов евнуха он не слышал, но давно научился чувствовать его приближение. Тучная фигура вплывала в комнату с величавой медлительностью. Редеющие волосы главного евнуха были стянуты узлом на макушке, за широким поясом торчала плеть с дорогой рукоятью — символ его власти на ночной половине дворца. Следом за ним вошли и остановились у порога двое рабов.
— Солнце в зените, Акамие, — сказал евнух. — Повелитель не любит невыспавшихся наложников.
Акамие едва поборол вздох. Чтение придется отложить на завтра. Его день подошел к концу. Бережно свернув пергамент и сложив его в футляр, мальчик взглянул в окно на кусты роз, многочисленные и яркие, на беседку в тени деревьев, на стену, окружавшую его часть сада, и так же спокойно ответил евнуху:
— Пусть мне приготовят постель в саду.
И послушно пошел за рабами в купальню. Там его снова омыли теплой водой, натерли соком травы дали, дающей скорый и сладостный сон, расплели и расчесали волосы и надели легкую белую рубаху до пят, окуренную ладаном, чтобы все дурное и беспокоящее боялось приблизиться к спящему. И проводили Акамие в сад, где в беседке было приготовлено для него в меру мягкое ложе и расставлены блюда с лакомствами, и кувшины с напитками, чтобы Акамие, если пожелает, мог подкрепиться или освежиться перед сном.
Но трава дали обладает мягкой и необоримой силой, и, едва опустившись на ложе, Акамие обессиленно закрыл глаза, чтобы быть разбуженным, когда отяжелевший красный шар коснется иззубренного края гор на западе.
Прозвенев копытами по мощеным улицам Аз-Захры, кони вынесли царевичей на простор. Казалось, посеребренная зноем трава сама неслась под копыта Махойеда, но Веселый, как язык золотого пламени, настигал каракового скакуна, и настиг, и, сильно дернув старшего брата за косу, Эртхиа с торжествующим криком обогнал его и обернулся назад, улыбаясь. Игра была закончена.
Но — странно! — не был Лакхаараа удручен поражением и даже отвечал рассеянно на привычную похвальбу самого младшего из своих братьев. И когда Эртхиа затеял спеть старинную «Похвалу созданным из ветра и огня», Лакхаараа отвечал, где положено:
— Кто из них самый резвый и стойкий в битве?
Если лучших из них пустить вскачь — какой придет первым?
Кто радует глаз, как костер в ночи, как солнце в небе, кто, как блик на воде, слепит красотой и радует?
— Золотистый, сын мой, конь золотистый, созданный из ветра и огня…
— Ах, — упоенно вскричал Эртхиа, — скажи, Лакхаараа, какой конь лучший из всех коней?
И Лакхаараа, в соответствии с «Каноном всадника», миролюбиво ответил:
— Вороной с белыми браслетами на ногах.
— Но после, после него? — жадно настаивал Эртхиа.
— Золотистый, с такими же браслетами.
Тут Эртхиа поднял Веселого на дыбы, чтобы всему свету были лучше видны широкие белые браслеты над крепкими маленькими копытами.
— Веселый пьет из ручья, не сгибая колен, и слюна его обильна, как у собаки, и освежает рот, спина его пряма и крепка, а бедра полны, и дышит он глубоко. И все, что сказано о лучших конях в «Каноне», все о нем, и он превосходит все похвалы.
Слезая с коня, Лакхаараа досадливо поморщился. Младший царевич уродился речистым, как поэт, но в радости меры не знал и бывал болтлив, как женщина. Впрочем, Лакхаараа любил его за чистое сердце, не умевшее скрывать своих движений: еще не наученное.
— Помолчи, малыш, — мягко сказал Лакхаараа, берясь за повод.
В ожидании, пока слуги с борзыми их догонят, — а ехали они не торопясь, везли благородных псов в седлах, — царевичи прошлись, давая коням отдохнуть.
Суслики, столбиками торчавшие тут и там, проваливались под землю при их приближении, зато из-под ног вспархивали растрепанными комочками жаворонки и повисали, звеня, в вышине.
Обиженно молчал Эртхиа, пиная перед собой носком сапога ком сухой травы, а Веселый тыкался мягкими губами ему в ухо.
Лакхаараа искоса поглядывал на брата. Эртхиа сменил наконец гнев на милость и с просветленным лицом повернулся к нему.
— А как хорош брат Акамие! Ох, и повезло нам сегодня… Как повезло!
— Да уж, повезло, — мрачно согласился Лакхаараа. — Повезло, как луне в конце месяца.
Эртхиа изумленно уставился на него.
Поднося повелителю зубочистку, и золотой таз, и кувшин с ароматной водой для омовения, приближенный слуга его, Шала, с многочисленными поклонами пенял своему господину:
— Господин наш слишком изнуряет себя бодрствованием, ведь телу его нужен не такой краткий сон! Ведь господину известно, как вредоносно действует на нервы бессонница и какие случаются от этого болезни!
Повелитель протянул над тазом руки, и струя из кувшина упала в них и загремела о дно таза. Крепко растирая ладонями лицо, царь милостиво отвечал:
— Известно ли тебе, Шала, что подданные вкушают сон, когда правитель, охраняющий их, не спит?
Неслышно ступая за спиной царя, рабы разбирали на пряди осторожно расчесанные волосы, стягивали их в тугую косу, украшали тяжелым косником. Гребень слоновой кости заскользил в кудрявой бороде царя, укладывая ее ровными волнами, стряхивая прозрачные капли воды.
Сапоги с золотыми носами натянули на ноги царю, и поверх рубахи из шелковой тафты накинули парчовое одеяние с широкими, от локтей разрезанными рукавами, и надели тяжелое от камней сверкающее оплечье. Корона сжала виски царю, и он поморщился, мельком заглянув в поднесенное зеркало. Под глазами темнела уже не упругая, не блестящая кожа, и мелкие морщинки расползались на виски и по щекам.
Повелитель имел обыкновение в начале ночи скрываться на ночной половине. Он поднимался в опочивальню или сидел на одном из балконов, никого не допуская до себя. Перед ним горел светильник, а рядом приготовлены бывали чернильница, калам и свиток пергамента. Так, в одиночестве, он предавался размышлениям, записывая важные и ценные мысли, приходившие ему в голову. Лишь когда ночь переваливала за середину, повелитель возвышал голос, называя ожидавшему за занавесом евнуху имя жены или невольницы, с которой хотел провести остаток ночи. Чаще же всего он произносил одно имя, и голос его был слышен в ближних покоях.
Завязав ночной свиток шнурком и завернув в платок, царь вложил его в зашитый карманом широкий рукав.
— О Шала, если бы я только и делал, что спал, то ни в одном из домов Хайра не осталось бы пары глаз, которая могла бы спать спокойно!
Шала поспешил откинуть завесу на двери, и царь покинул ночную половину.
Он занял свое место на троне, который горой золота и сверкающих камней возвышался над помостом, покрытым коврами и укутанным парчой. И приказал поднять занавес, отделявший его от посетителей.
В этот ранний час приходили к царю его приближенные, советники, вельможи царства и близкие друзья, и он советовался с ними о тех делах, о которых размышлял ночью, и отдавал приказы об исполнении того, что решил, и диктовал писцам указы и послания наместникам.
Когда же время приблизилось к полудню, царь перешел в другой зал и сел за трапезу, и с ним друзья, советники и поэты, восхвалявшие величие и мудрость повелителя.
Насладившись послеобеденным отдыхом — в тени сада влажного, зноем неопаленного, где полноводные ручьи скользили как туловища змей, и где вода многочисленных источников и водометов звенела, будто вливаясь серебряные кувшины, под мерное звучание изысканных стихов, под веселящую сердце музыку, — царь вернулся в тронный зал.
Теперь приходили к нему конюшие, начальники стражи, и те, кто ведал делами простонародья, и казначеи, судьи, законоведы и ученые. И царь занимался делами, сверяясь со своим свитком, лежавшим перед ним.
После того, удалив писцов и стражу, царь принимал лазутчиков-ашананшеди, выслушивал их донесения о делах в Хайре, подвластных ему землях и странах, еще не покоренных.
Тенью из тени выступил ашананшеди, откинул за плечи дымно-серый плащ, поклонился царю.
— Из Аттана, — сообщил он, и царь кивнул, готовый слушать.
— Со времени последнего похода в земли удо минуло два года.
— Я помню, — с расстановкой произнес царь.
Ашананшеди помолчал лишнее мгновение, прежде чем продолжить.
— Великий царь, следующей весной поход может не состояться.
— Ты хочешь сказать, что племена пастухов стали сильны и многолюдны? После того, как вот уже два девятилетия каждую третью весну мы разоряем их кочевья и станы? В каком доме Хайра нет рабов — удо? Мало ли мы истребили мужчин? Некому угрожать Хайру со стороны Обширной степи — мы позаботились об этом.
Лазутчик хмурым кивком подтвердил слова повелителя и поторопился осторожно возразить:
— Не то я имел в виду, господин мой, не опасность со стороны степей. Удо стали малочисленны, и стада их сокращаются. Сама пустыня торопится исполнить желание Великого. Этой зимой снег в степи выпадал лишь ночью и на рассвете исходил паром, не успев растаять. Пустыня поглощает степи удо, иссушая травы на земле и корни трав под землей. Источники иссякают, как дыхание умирающего. Девять племен не могут напоить скот и накормить его там, где раньше было изобилие травы и достаток влаги.
— Хорошо! — хлопнул себя по коленям царь. — Мы пойдем на удо не будущей весной, а этим летом, пока живы и не погибли от жажды и бескормицы наш скот и наши рабы, еще гуляющие по Обширной степи.
— И вот что узнал я, господин мой, — понизил голос лазутчик.
Царь наклонил к нему пахнущую девятью благовониями голову в тяжелой короне.
— Стало мне известно, что удо посылали послов в Аттан и что аттанский царь принял их, и принял благосклонно, и отправил обратно с многочисленными и обильными дарами.
— О чем же они говорили? — скрывая тревогу, медленно проговорил царь.
— Это тайна. До сих пор, как помнит великий царь, никому не удавалось проникнуть в аттанский дворец, он полон необъяснимых чудес, особенно же много там тайных ловушек, подобных которым нет в других местах, и устройство их неизвестно, — ашананшеди значительно кивнул головой, сообщая дополнительный вес своим словам, и тут же скромно заметил: — Но я сам слышал, о чем говорили послы удо с царем Аттана.
Царь вознаградил лазутчика короткой улыбкой и тут же дернул подбородком: не тяни!
— Удо просили… — снова понизил голос лазутчик, — просили впустить Девять племен в Аттан и позволить им поселиться на окраинных землях.
— В пограничье! — нахмурился царь, теребя унизанной перстнями рукой тщательно уложенные пряди бороды. — И под рукой Аттанца удо расплодятся и увеличат свою силу. И тогда Аттанец вспомнит, что они не только пастухи, но и охотники. А удо не забудут, как заботился о них царь соседнего Хайра, враждебного Аттану.
Царь помолчал в задумчивости.
— Что же ответил им Аттанец? Если он не глупец, он открыл перед ними путь в Горькие степи. Так?
Ашананшеди покачал головой.
— Владыки Аттана обещали послать гонцов к вождю Джуэру, когда ответ будет готов.
— Как? Почему? — чуть не вскочил с трона пораженный таким поворотом событий царь.
— Они сказали, что должны подумать: как будут жить на одной земле народ Аттана и народ удо, столь разные и непохожие друг на друга обликом и обычаями.
— О глупец! — с чувством воскликнул царь. — Он отдал мне победу, так что даже жаль трудов, которые мы приложим к этому делу. Пока он думает, мы будем действовать. Пусть наш скот и наши рабы в Обширной степи погуляют до будущей весны. Не все умрут — а живые нарожают новых рабов. Мы же поищем невольников и добычи в Аттане: царь Ханис силен сегодня, но завтра, объединившись с удо, он станет сильнее. Значит, сегодня он слаб и годится, чтобы быть побежденным нами. Скажи мне твое имя, лазутчик, чтобы я знал, кого отличить перед другими.
— Я из клана Шур, — ответил ашананшеди.
— Твое имя спрашиваю.
— Я из клана Шур.
— Судьбе известно твое имя — пусть она тебя отметит.
С этим царь отпустил лазутчика, и тот, поклонившись и запахнув плащ, скрылся.
Шала привел рабов с кувшином и тазом для омовения, и царь смог освежить разгоряченное лицо. Наслаждаясь дуновениями прохладного воздуха от широких опахал, прикрыв глаза, царь сообщил верному Шале:
— Быть войне.
— Кого же Могучий, сотрясающий мир шагами, прикажет своему неудержимому войску победить в этот раз?
— Аттан, Шала.
— Великая цель! Но так много странного рассказывают об аттанском царе… И не богом ли называют его подданные?
— Каждый из покоренных нами царей называл себя богом. А я — только слуга Судьбы и неудержимый клинок в ее руке. Потому угодны Судьбе мои победы.
Cахарный месяц таял и все не истаивал в темнеющем небе. На темно-красных углях шипели капли жира, тяжело падавшие с туши онагра, и запах жарящегося мяса дразнил обоняние. У костра хлопотали рабы: одни следили за углями, другие поворачивали вертел, заботясь о том, чтобы мясо равномерно прожарилось. Особо искусный в приготовлении соусов и приправ раб с южного побережья смешивал в сосуде гвоздику, кардамон, тертый мускатный орех, имбирь, корицу, кориандр, горький перчик и еще тринадцать пряностей, необходимых для приготовления бахарата. Другой раб выкладывал на блюдо печеные яйца с корицей, шафраном, тмином и перцем.
Борзые лежали, опустив узкие морды на лапы. Они уже получили свою долю добычи и сыто дремали, пригревшись у костра.
Кони паслись неподалеку под присмотром рабов, уже выводивших и напоивших Махойеда и Веселого.
— Холодная будет ночь, — заметил Лакхаараа, не отрывая взгляда от тонкого белого месяца, и Эртхиа откликнулся:
— У меня уже сейчас ребра стучат от холода.
Не так давно подкрепившиеся кислым молоком и халвой царевичи с подобающим мужчинам спокойным достоинством ожидали приготовления ужина, достойного царственных охотников. Эртхиа лениво пощипывал струны длинношеей дарны. Разрозненные звуки бередили душу. Лакхаараа, все глядя на сияющий серпик на черном бархате, попросил младшего:
— Спой о «Похитителе сердец»…
Эртхиа поднял к груди дарну, прикрыл глаза, затих, замер. И начал, вскинув голову и бросив высокий голос к самым звездам:
— неожиданно подхватил Лакхаараа, и, вступая друг за другом, братья запели эту песню, которая каждый раз слагается заново, ибо на неизменную мелодию каждый влюбленный положит свои слова:
— звонко вывел Эртхиа и опустил дарну.
И Лакхаараа глухо добавил:
В этот час Акамие танцевал перед повелителем.
Он вился, как вьется на ветру шелковая лента, и глухо вызванивали частый ритм бубенцы на ножных браслетах, и дрожали другие на широком поясе, сжавшем бедра, сквозь шальвары просвечивали легкие ноги, косички взлетали, осыпались, бились о спину и грудь, и трепетали пальцы высоко вскинутых рук, унизанные кольцами с самыми звонкими серебряными бубенчиками.
И тяжелый взгляд царя светлел и разгорался, и хищная улыбка проступала на темных губах.
Вот что случилось накануне отъезда великого царя к войску.
Тяжелый, камнем обрушившийся голос услышали на ночной половине задолго до урочного часа. Акамие только разбудили, и он тер лицо узкой ладонью, зевал и покачивался, сидя на ложе.
Испуганные рабы подхватили Акамие и понесли в купальню. Но вырос на пути евнух, мелькнула над коричневыми спинами раздраженная плеть.
— Утомились головы таскать? — высоким страшным шепотом остановил он рабов. — В покрывало — и к царю!
Откуда ни возьмись, взлетели и заструились в воздухе трепетные полотнища, опускаясь на плечи Акамие. Круглолицый раб кинулся с ножичком для обрезания ногтей, но был сбит и отброшен в сторону ногою евнуха в тяжелой сандалии с золотыми накладками. Последний слой шелка окутал голову с распущенными волосами — и Акамие, не прибранный, не украшенный и не умащенный благовониями, спешил в опочивальню повелителя, не чувствуя под собой ног от бедер до похолодевших ступней.
Только гневом повелителя мог быть объяснен этот зов в неурочное время, только жаждой скорой расправы. И не искал Акамие причин этого гнева или средств спасения от него, только страшился покорно.
Царьсидел на подушке в стороне от ложа, поглаживая пальцами рукоять кинжала, лежавшего поверх исписанного пергамента. Обдумывая перед отъездом необходимые распоряжения, в соответствии с которыми должна была протекать жизнь во дворце в отсутствие повелителя, царь обнаружил, что лишь одну вещь не решится поручить надежным хранителям, которым доверял сокровища и жен.
Лишь одно здесь царь считал своим не по закону и не по праву, а по своему желанию и неутолимой жажде и лишь утраты этого одного опасался. Судьба воина неверна, как дорога над пропастью в безлунную ночь. Бывало, и цари не возвращались из походов. Ненавистна была сама мысль о том, что может принадлежать другому светловолосый мальчик Акамие, воплощенный соблазн.
Тот, что таращил бессмысленные мутные глазки, сбивая пелены.
Тот, что качался на пухлых ножках, вцепившись кулачком в парчовые завесы. А царь не мог простить ему, что вот он жив, убийца той, кого не забыть.
Тот, чьи успехи в нежной науке и совершенную красоту превозносил старый евнух-воспитатель, поднимая пальцами тонкокостный подбородок, отводя волосы от маленьких розовых ушей, еще не отягощенных серьгами, задирая до плеч шелковую рубашку, чтобы повелитель сам мог увидеть золотистую спинку, крепкие округлые ягодицы, нежные ямочки над ними.
Тот, чьи безнадежные покорные вскрики были слышны на всей ночной половине дворца, когда, обнаженный под шелковым покрывалом, он впервые переступил порог царской опочивальни. Он стонал и всхлипывал, и вновь заходился криком, пока царь не насытился и не вознаградил себя за долгие годы ожидания. Потом его унесли рабы, стонущего, с мокрым лицом, отныне и навсегда любимого наложника царя.
Разве мог царь оставить его — другому? Если падет он сам на поле боя, если ворвутся во дворец жадные грабители — разве не Акамие станет самой желанной добычей? А если царь погибнет, но войско его победит, и победители-сыновья вернутся домой — сможет ли его наследник, хоть раз взглянув на Акамие, соблюсти обычай, рассечь золотистое теплое горло холодной сталью? Не захочет ли он…
Отгоняя черные мысли, царь ласково гладил рукоятку и драгоценные ножны: только ему и его кинжалу суждено коснуться Акамие.
Мальчик ждал на пороге, следя за пальцами повелителя. На лице его застыла покорность, только выше поднялись круглые брови, точно вышитые черным шелком. Пряди волос, видные из-под покрывала, почти касались пола. Он тихо покачивался, словно повинуясь плавным движениям пальцев царя, и понимал все. И, как в ту ночь, только покорность неизбежному была в его глазах.
И царь поманил его рукой, и Акамие сразу подошел и опустился на колени возле подушки. Разжал пальцы, придерживавшие у горла покрывало, оно скользнуло вниз следом за руками. И все смотрел на пальцы царя, ласкавшие кинжал.
Если бы успели рабы убрать и украсить Акамие, и натереть его соком травы ахаб, и умастить благовониями — сейчас бы, в эту самую минуту яркая кровь хлынула бы, заливая белый шелк. Грустный и спокойный уехал бы царь наутро к войску.
Но не был сейчас Акамие воплощением соблазна и острием желания. Тихий он был и безучастный, жалкий, одинокий и беззащитный.
Отняв руку от кинжала, царь опустил ее на голову Акамие. Закрыл глаза, будто в сомнении, — но поспешил сказать, отталкивая мальчика:
— Поедешь со мной.
День за днем тряслась и раскачивалась повозка, крытая коврами поверх белого войлока, а в ней, за шелковым пологом, скучал и томился царский наложник.
Кто хочет успеха в военном походе, не предается утехам плоти. Лишь к тому, кто всем существом, всем напряжением духа устремляется к цели, снизойдет Судьба с высоты своего равнодушия. И ни в одну из ночей, проведенных в походном шатре, царь не посылал за Акамие, и был умерен в еде и питье, и сыновья его и военачальники следовали его примеру и требовали того же от воинов.
Тем желаннее будет войску победа, когда вместе со стенами чужих городов падут и развеются прахом запреты и все будет дозволено победителям.
День напролет шли и шли балованные кони, способные выносить тяготы многодневного пути, и голод, и недостаток воды.
День напролет скрипела повозка, Акамие жаловался на духоту и тряску, и евнух, откинув полог, садился у проема, бдительно следя за тем, чтобы никто не приближался к повозке и не заглядывал внутрь. Акамие устраивался за его широкой спиной и разворачивал свиток из данных ему в дорогу учителем Дадуни. Но очень скоро глаза уставали ловить прыгающие строки, и он откидывался на подушки.
Сначала ему, никогда не покидавшему ночной половины царского дворца, было любопытно и радостно наблюдать новую яркую жизнь, закипевшую вокруг. Зажав в руке края шелкового полога, он прижимался к нему лицом, то одним, то другим глазом выглядывая наружу. И видел чудеса, не виданные никогда раньше: видел повелителя верхом на боевом коне и четверых всадников, вплотную следовавших за ним. Всадники были в кольчугах мелкого плетения и в блестящих остроконечных шлемах, повязанных белыми платками, расшитыми золотом и жемчугом. Рукоятки их мечей и скрепы ножен, усаженные драгоценными камнями, разбрызгивали острые блики, а у седел блестели золотым тиснением колчаны и налучи красного сафьяна. И были у них длинные луки, обмотанные белоснежной корой туза, и высокие, туго облегавшие икры сапоги с медными носами, а спины и крупы коней покрывали парчовые попоны.
И по гордым взглядам удлиненных, приподнятых к вискам глаз, по густым разлетающимся бровям, по хищным ноздрям над полными надменными губами Акамие с болью, но и с восторгом узнал в них своих братьев, чьи имена он, раб, не смел произносить. Все они лицом и статью походили на повелителя.
Их заслонили другие всадники, но Акамие сквозь блеск и сверкание дорогой сбруи и вооружения, сквозь мелькание ярких одежд все старался разглядеть белые платки на шлемах царевичей.
Торжественно выезжал повелитель из Аз-Захры. Сопровождавшие его отряды всадников, лучников и копейщиков с трудом помещались в улицах и переходах. И следом за пышной процессией ехала крытая коврами повозка, окруженная двумя дюжинами конных стражников с обнаженными мечами в сильных руках.
Когда же остались позади городские ворота и, удаляясь, затих рев огромных труб и рокот барабанов, Акамие в изнеможении опустился на подушки. В однообразной и размеренной жизни его на ночной половине даже уроки учителя Дадуни оказывались полными потрясающих впечатлений. Утомленный зрелищем множества людей, блеском белых стен городских зданий, оглушенный, измученный духотой в тесной, раскачивающейся повозке, Акамие то ли лишился чувств, то ли уснул. Лишь к вечеру его глубокое забытье встревожило евнуха, поначалу довольного тем, что его подопечный перестал выглядывать из-за полога, рискуя быть увиденным и тем подвергая риску столь любезную евнуху его собственную голову.
Испугавшись, евнух стал брызгать на лицо и грудь Акамие водой из кувшина и обмахивать мальчика платком. Распахнув все, что можно было распахнуть в кибитке, дул в лицо ему, пока не раскрылись помутневшие глаза. А тогда вознес хвалу своей судьбе, избавившей его от жестокой казни, и со всей возможной заботливостью устроил Акамие у края повозки, и поил разведенным вином.
Тяжелые сны измучили Акамие в ту ночь, но утро принесло радость: необъятный простор был виден из-за полога — и ставшие близкими горы, и огромное небо, какого не увидишь из узкого окна или из ограниченного высокими стенами дворика. И на все смотрел Акамие ненасытными глазами, и бормотал, и вскрикивал, и смеялся, так что евнух стал беспокоиться за его разум.
Все, все хотел видеть Акамие и не отрывался от щели в пологе, и часто глаза его замечали белые платки на блестящих шлемах.
Повелитель и его свита прошли в Долину Воинов широким ущельем вдоль быстро несущей с гор ещемутную воду реки, и снова взревели трубы и загрохотали барабаны, и приветственные крики оглашали долину, бесконечно отражаясь от окружающих ее гор. Снова блистало оружие, и воинственно бренчала сбруя, и вертелись перед глазами яркие краски. Но Акамие уже начал осваиваться с этим миром, и обилие впечатлений не приводило его в изнеможение.
Трава в долине была начисто вытоптана. Заливисто ржали кони, мешая с пылью высохшие корни. Звенели и визжали мечи на точилах, стучало и звенело там, где поднимался дым над походными кузницами. В больших котлах булькало и причмокивало густое варево из бобов, в которое щедро добавляли мясо горных баранов и коз.
Тяжелый и острый запах густо стоял в долине: пота, раскаленного железа, пряностей, навоза и крови. Дым поднимался над долиной, как над котлом клубится пар. Все новые и новые отряды скатывались с перевалов и занимали заранее отведенные места.
Деятельными, без суматохи и излишней спешки, были дни до выступления войска в поход — для всех, кроме Акамие. Ему, праздно заточенному в шатре, окруженном молчаливой и грозной стражей, жизнь в военном лагере показалась еще более однообразной и скучной, чем на ночной половине дворца. Однообразный, постоянный шум снаружи, духота в наглухо закрытом шатре, пространство, гораздо меньшее, чем то, которым он располагал во дворце, тоскливая праздность постороннего среди напряженного кипения жизни…
Прежде Акамие никогда не хватало времени, чтобы всласть начитаться, — теперь, за неимением другого занятия, драгоценные свитки скоро стали ему ненавистны, вызывая тяжесть в голове и тупую усталость души.
Изнемогая от скуки, он покинул опостылевший шатер и снова занял место в повозке в день выступления войска. Расшитые подушки, набитые кусочками беличьих шкурок и пухом заморской птицы, превосходящей ростом человека и не имеющей крыльев, уже нещадно намяли бока, Акамие уныло вертелся и беспрестанно заставлял рабов переворачивать и перекладывать их.
Волы не могли угнаться за конным войском, ровной рысью уходившим вперед в просторную гладкую степь, оставляя за собой широкую дорогу вытоптанной земли. Только отряд стражи неизменно охранял повозку. Царь, обремененный немалыми заботами, видно, забыл о прихваченном с собой наложнике. Обоза не следовало за войском: холеные кони были в силах унести всадника, оружие и снаряжение, запас провизии и овса и бежать с таким грузом целый день, почти не утомляясь. Чистокровные бахаресай и хайриши, выведенные для пустыни и набегов, они могли мириться со скудным кормом и мало пили во время длительных переходов по степям. И каждый воин умел позаботиться о своем коне и оружии, а отряды охотников всегда доставляли свежее мясо. Шатры везли на легких повозках, запряженных четверками мулов.
Так и случилось, что пыль, поднятая копытами боевых коней, оседала у самого горизонта красными от заходящего солнца клубами, указывая направление завтрашнего пути, когда, покинув вытоптанный след, белая повозка остановилась среди серебряной травы. Здесь можно было пустить пастись волов и лошадей стражи. Воины первым делом принялись расседлывать коней, обтирать и осматривать их ноги и спины, смазывать обнаруженные царапины целебными бальзамами, неизменно возимыми с собой.
Нечего было и думать об охоте в этой местности, где вся дичь была распугана прошедшим впереди войском. Довольствовались испеченными на углях лепешками и фасолевым фулом, щедро приправленным чесноком, кунжутом и тмином.
Костры вокруг повозки золотом цвели в темноте. Воины, откинув за плечи концы головных платков, наклонялись над мисками, наполненными остро пахнущей кашицей, и зачерпывали ее свернутыми в кулечек кусками лепешки. Трое евнухов, сопровождавших Акамие, сидели в стороне от воинов, у своего костра.
Лежа у откинутого полога, поначалу безучастно глядя на огни, отгородившие повозку от ночи и степи, Акамие чувствовал, как в нем поднимается неудержимая волна, заставляя сердце биться гулко, холодя дыхание, лишая привычного покорного чужой воле спокойствия, позволявшего любое происходящее с ним воспринимать как единственно возможное, и не прекословить, и не сопротивляться. Вокруг и внутри ширилась тянущая пустота, мешала дышать, беспокоила. Она была похожа на то чувство, которое бывает, когда стоишь на качелях, и доска из высшей точки пускается вниз. Если в этот момент не толкнуть ее, упруго разгибая колени, в груди разверзается пустота и в нее валится все нутро. И как на качелях, Акамие испытывал потребность заполнить эту пустоту движением, усилием — собственным своим, самочинным.
Он пошарил вокруг и под подушкой нащупал край покрывала. Завернувшись в него с головой, Акамие перелез через бортик и осторожно стал на землю. Трава под босыми ногами была прохладной и влажной, но надломленные стебли покалывали изнеженную кожу. Акамие подтянулся и неловко повис животом на краю повозки, разыскивая наощупь парчовые туфли, которые должны были где-то валяться. Наконец он выбросил их, одну за другой, наружу и подвинул к краю поднос с лепешками и миской фула.
Обуться, поправить покрывало и взять в руки поднос было делом считанных мговений, но Акамие не представлял себе, что делать дальше.
Устроиться с подносом под повозкой — но стоило ли покидать ее ради столь жалкого подобия свободы? Сквозь перекрещенные нити покрывала яркими и манящими светочами виделись костры. Евнухи располагались слева. Акамие невольно глубоко вздохнул — грудь широко раздалась, наполненная опьяняющим воздухом. Страха и не было, только дрожь пробегала по плечам. Опьяненный собственной дерзостью, покоряясь необъяснимому порыву, Акамие направился прямо к костру, окруженному воинами.
Шорох его шагов, доносившихся изнутри маленького лагеря, никого не встревожил. Черное покрывало не выдало его, когда он остановился, немного не дойдя до костра, еще в темноте, прислушиваясь к разговору.
Широкоплечий стражник со шрамом через левую щеку, в красно-зеленом платке и малиновом кафтане, настаивал на том, чтобы еще до конца ночи послать гонца вслед ушедшему войску — известить царя о создавшемся немыслимом положении и испросить повелений.
Другой воин поддерживал его:
— Воевать хочу, врага сечь, добычу добывать, а не таскаться по степи за покрывалом.
Оба они обращались к темнолицему худому воину, голова которого была покрыта черным платком. Тот молчал, бесстрастно глядя в огонь, лишь неодобрительно сжал губы. Никто больше не произнес ни слова.
Акамие боялся теперь, но только одного: что сейчас отступит, повернет назад, вернется в повозку. Дважды ему не решиться на такое — никогда, он знал. И он шагнул вперед, шагнул еще раз и еще, холодея перед неизбежным, хоть и не представлял себе, каково оно.
Оказавшись за спиной стражников, он носком туфли осторожно подтолкнул в бок ближайшего. Тот подвинулся, думая, что места у костра просит его товарищ, ходивший глянуть лошадей. Но пять пар глаз, направленных на пришедшего, округлились и застыли.
Акамие угадал, что малейшее колебание погубит его. Не торопясь он опустился на освободившееся место, поставил перед собой поднос и закинул край покрывала так, чтобы оно косо нависало надо лбом, скрывая лицо сверху и по бокам. Отломив от лепешки четвертушку, Акамие согнул ее совочком и погрузил в миску.
— Да насытятся путники, — негромко сказал он, как велит обычай, поднося лепешку ко рту. И откусил. И принялся жевать.
Мужчины застыли, не шелохнувшись. Происходило неслыханное: те, что под покрывалом, не сидели с воинами, не ели в присутствии посторонних, откинув тяжелый шелк с лица. Закон и обычай явно нарушались, но так, что никто не знал, чем этому воспрепятствовать. Если бы тот, что под покрывалом, кинулся в степь — мгновенно рванулась бы следом погоня, повалили, прижали бы к земле, связанного бросили бы в повозку, предоставив евнухам решать: наказать ли виновного немедля или доставить на суд и расправук царю. Если бы Акамие сбросил покрывало совсем — повалились бы наземь, закрыв глаза, призывая евнуха навести порядок при помощи увещеваний или плети.
Но тот, что под покрывалом, просто сел у огня и открыл лишь нижнюю часть лица. Видны были, да и то неясно в перебегающих тенях, только старательно жующий рот, гладкий тонкокостный подбородок, светлые кисти рук да складки ткани, громоздившиеся на коленях.
Старший стражник, тот, в черном платке, нервно оглянулся на евнухов. Те с непозволительной беспечностью уписывали фул, не отвлекаясь на созерцание соседних костров, только бросая изредка взгляды на повозку. Но повозка стояла на месте, и внутри был все тот же ком неподвижной темноты, что и раньше. Оглянуться вокруг в поисках Акамие евнухам и в голову не могло прийти.
Акамие же решил во что бы то ни стало закончить трапезу здесь, у костра. Тем не менее нельзя было выказывать торопливости или страха. Словно сидя перед круглым столиком у себя в покоях, Акамие полными отточенного изящества движениями зачерпывал из миски горячую массу разваренной фасоли и подносил ко рту. Рука двигалась плавно и мерно, жевал он неторопливо и тщательно, как подобает воспитанному человеку. Только складки тафты над левым коленом мелко дрожали. Ему не верилось, что никто этого не замечает.
И вот рабы принялись разносить кофе, приготовленный в медных сосудах, вовсе без сахара, очень густой и крепкий, пахнущий имбирем, — мурра. Один из них подошел к костру начальника стражи и, почтительно кланяясь, принялся наполнять чашки, которые машинально подставляли воины. Дойдя до Акамие, он замер.
— Принеси чашку из повозки, — строго сказал Акамие, не обернувшись.
По привычке повиноваться раб кинулся выполнять приказание, и только передав в руки Акамие наполненную чашку, опомнился, окинул круг воинов испуганным взглядом и бросился к евнухам.
Что касается начальника стражи, он уже убедился в том, что лица неожиданного гостя не разглядеть в тени покрывала, а значит, он и его воины вне опасности. Хватать же и силой тащить в повозку царского любимца, когда он смирно сидит, со всех сторон закутанный, окруженный стражниками, под охраной которых он, собственно, и оставлен… Что ни говори, а пока с мальчишки не сняли кожу, его жалоба может стоить головы. Поэтому начальник стражи с непроницаемым лицом поднес к губам чашку, краем глаза наблюдая за обернутой тканью и темнотой фигурой.
Акамие знал, что для него приготовлен другой напиток из кофейных зерен — густой и сладкий, как сироп, мазбут.
Но сейчас, сидя рядом с воинами у походного костра, мальчик и не подумал просить мазбута. Он должен выпить мурра — иначе не стоило и затевать все это.
Нестерпимая горечь обожгла рот, но выражения лица не было видно из-под покрывала. Акамие твердой рукой держал чашку, отпивая из нее неторопливыми мелкими глотками, подражая воинам.
Слева раздался сердитый окрик. Старший из евнухов бежал, размахивая плетью, за ним спешили остальные. У других костров повскакивали на ноги воины. Одни с удивлением следили за поднявшимся переполохом, некоторые бросали тревожные взгляды в темноту, скрывшую ушедшее войско, и двое уже спешили к начальнику, крича и указывая руками в степь.
Но раньше, чем начальник сумел разобрать их крики и отдать приказ…
Акамие не оглядывался: спина его ждала удара плетью, но он только поставил чашку на поднос, чтобы освободить руки. За поясом у евнуха кинжал — на тот случай, если превратности войны отдадут повозку в руки врагу и стража падет, защищая имущество царя: тогда добычей неприятеля станут толстые китранские ковры, шелк, золото и камни украшений, но не Акамие. За поясом у евнуха кинжал, и кто знает, может быть, Акамие удастся дотянуться до него. Он, сидевший у костра с воинами и пивший с ними мурра, не потерпит плети. Он, сын царя…
Но раньше, чем евнух добежал, раньше, чем плеть взлетела над неподвижной грудой плотного шелка, в которой замер Акамие…
Так и должно было случиться: из темноты вырвался конь и встал на дыбы, сбив передними ногами старшего евнуха. Тот с воем покатился по земле. Остальные сами шарахнулись в стороны от завертевшегося на месте жеребца. Золотом отливали его атласные бока в свете костров, а на крепкой спине яростно улыбался белозубый всадник в блестящем шлеме, повязанном белым платком.
Из темноты выскакивали новые всадники, и стража радостно приветствовала их.
Акамие сидел, потому что встать не смог бы. Он чувствовал, что не сможет.
Уже всадник на золотистом коне объехал вокруг костра и остановился перед почтительно склонившимся начальником стражи. Акамие, придерживая обеими руками покрывало, посмотрел вверх.
Тень лошадиной головы металась, закрывая лицо всадника, но белый платок… но гладкий подбородок…
— Брат Эртхиа…
Эртхиа лаской скользнул с коня.
— Брат Акамие!
Начальник стражи до небес превознес милость Судьбы и собственную мудрость.
Царь действительно забыл о наложнике.
Пока разбивался шатер у реки Тирлинэ, вдоль которой повелитель намеревался пройти с войском большую часть пути, царь сам осмотрел ноги и спину своего коня, как каждый из воинов, не доверяя этого слугам.
Потом, воссев в своем шатре, царь принимал ашананшеди.
Лазутчики повелителя Хайра были особенные люди. Они и внешне отличались от прочих подданных, и не одной одеждой. Лица их были светлей, а черты — не так выпуклы и резко очерчены. Ростом они не превосходили хайардов, но были стройнее и тонки в кости, как бахаресские кони.
Они занимали промежуточное положение между знатными семействами, состоящими в родстве с царем, из которых выходили военачальники и советники, и простыми воинами, составлявшими войско.
Но и простой воин, прославив свое имя подвигами и заслужив награды и почести, может стать основателем знатного рода.
И знатный, не оправдавший доверия повелителя и потому лишенный званий и отличий, не замедлит присоединиться к войску, чтобы защищать или расширять границы Хайра и не упустить возможности вернуть себе доброе имя и положение.
Судьба переменчива.
Только царских лазутчиков Судьба словно не замечала. Никто не мог стать лазутчиком или перестать им быть. Лазутчиком можно было только родиться. И умереть.
Никто не знал их путей.
Никто не знал их имен.
Только имя рода — Шур, Тэхет, Ашта…
Представитель каждого из родов нес службу постоянно подле царя, и место отправившегося по царскому поручению занимал другой. Так поступали потому, что хоть любой из ашананшеди справился бы с любым заданием в известных, да и не известных Хайру землях, но род Тэхет лучше знал пути и обычаи южнее оазиса Бахарес, род Ашта привольно чувствовал себя от края до края Просторной степи и за краем ее, в густых и темных лесах, населенных дикими племенами, лазутчики же из рода Шур ходили в Аттан.
Теперь все они, на время похода собранные под началом Шагаты (это вкрадчивое слово из языка ашананшеди означало отнюдь не имя, а звание), были глазами и ушами огромного войска, а также вытянутыми далеко вперед руками, препятствующими распространению слухов.
Их луки били далеко и без промаха, их ножи с листовидными лезвиями летели подобно молниям, а сами они были подобны теням — среди теней и камням — среди камней, и с детства заучивали наизусть описания земель на многие дни пути во все стороны от Хайра: дорог и тайных троп, источников, переправ и селений в них. Выучка их коней вошла в поговорку, хотя одни говорили — послушен, а другие — умен, как конь лазутчика. На этих конях подъезжали они к царскому шатру, скользили с их непокрытых спин и отсылали неприметным движением руки.
Стража беспрепятственно пропускала их к шатру — и у самого входа они, казалось, исчезали: был лазутчик — и нет лазутчика, полог шатра не колыхнулся; а потом так же ниоткуда появлялись, подносили к губам маленькие серебряные свистки, на неслышный зов которых немедленно прибегали их спокойные кони с мудрыми глазами.
Змеиный точный бросок — и всадник уносился прочь, не задерживаясь для отдыха и еды.
Со всего огромного пространства впереди и по бокам войска лазутчики приносили царю известия. Те, что уехали дальше расстояния дневного пути, обменивались с остальными только лазутчикам ведомыми знаками. И все они сообщали сегодня царю: ничто не препятствует продвижению войска, ничто не мешает идти вдоль реки, путь свободен.
После лазутчиков царь принимал доклады военачальников о том, что кони и люди накормлены и устроены на ночлег как подобает.
Лишь после этого он утолил свой голод жареным мясом, лепешками, фулом и чашкой мурра.
Раскинувшись на скромном походном ложе, царь был готов предаться сну, с тем чтобы рано утром вести войско вперед.
Песня, раздавшаяся неподалеку, зацепилась за краешек сознания и удержала его на кромке бодрствования.
Часто дрожал напряженный и страстный звон дарны, и высокий голос привольно парил над ним, и затейливо вился, и падал, и взлетал, замирая у самого неба…
Сон исчез, как не бывало. Кто-то, видно очень молодой, первый раз в походе, на весь лагерь заливался о любви. Негоже это, другие песни пристали воину накануне битвы. Всему войску может это повредить в глазах Судьбы. Послать стражника умерить пыл юнца?
Посмотреть, кто в войске самый влюбленный, да заодно и размять ноги после целого дня в седле вышел царь из шатра. Отстраняюще вскинул руку — стражники, дернувшись было следом, откачнулись назад. Что может грозить царю среди преданного войска? Если в тени шатров, как тень и тень тени, неразличимо струится плащ Шагаты…
Подойдя к костру, царь увидел белый платок над безбородым лицом, яркие глаза младшего сына, проворные пальцы на длинном грифе. Под запрокинутым подбородком дрожало напряженное горло.
Остальные царевичи, включая и наследника Лакхаараа, слушали, как истинные ценители, с закрытыми глазами.
Это все они умеют, мальчишки, качать головами и прищелкивать пальцами, когда под звон дарны один из них пустится перечислять обильные прелести возлюбленной.
Да видел ли он ее хоть раз без покрывала?
Эртхиа — не видел. В этом царь был убежден. Но отметил себе: вернемся из похода — пора женить. И отселить царевича.
Царь с насмешливым любопытством прислушивался к песне. Чем таким мог околдовать Эртхиа старших братьев, у которых в домах ночные половины отнюдь не пустуют?
Младший царевич теперь тихо, бархатно выпевал:
Холодом и жаром вмиг обожгло царя. Один в степи, с двумя только дюжинами стражников — легкая добыча! Тот, кого предпочел бы убить собственной рукой.
Как бичем обожженные, повскакивали царевичи. Эртхиа замешкался, пряча в темноте за спиной дарну, с суеверным ужасом глядя в искаженное лицо царя. На младшего и обрушился отцовский гнев.
Стиснув каменными пальцами плечи царевича, повелитель яростным шепотом велел ему седлать коня и мчаться назад. Где-то в степи отстала крытая белым войлоком и коврами повозка — найти и пригнать ее в лагерь! Немедля!
— Волы не побегут! — осмелился возразить Эртхиа, дивясь странному приказу.
— Так привези того, что в покрывале. Хоть поперек седла! — взрычал царь, хватаясь за кинжал. Левая рука еще сильнее сдавила плечо царевича.
— Что стоишь? Ну!
Эртхиа отпущенной веревкой опал к ногам отца, коснувшись лбом его сапог — и отпрыгнул в темноту. На его месте тут же оказался Лакхаараа, прижал щеку к носку сапога, выкрикнул:
— Меня пошли, царь, мой конь быстрее. Эртхиа — мальчик еще, не справится!
Царь сделал отталкивающее движение рукой, не коснувшись лба наследника. Отвернулся от костра и ушел в шатер, не отрывая ладони от надежной, как смерть, рукояти кинжала. Ибо, как сказал сказавший, нет для красоты хранилища надежней гробницы.
Царевич Шаутара, пятью годами старше Эртхиа, недоумевая, проводил глазами отца и повернулся к старшему: спросить, спросить и… и спросить. Но Лакхаараа, издав неразборчивый рык, развернулся и ринулся в темноту. Тогда Шаутара растерянно оглянулся на другого брата — и онемел, перехватив полный жадного любопытства, цепкий взгляд, устремленный Эртхааной вслед старшему.
Евнух молча стоял у повозки, сложив на груди руки, холодными глазами глядя в темноту между кострами.
Творилось неслыханное, но не ему, жалкому рабу повелителя, спорить с царевичем. Его дело теперь: подробно и без утайки доложить царю все, как было.
Карать, в том числе и евнуха, будет теперь повелитель — на все его воля, и над ним только воля Судьбы.
И евнух расскажет, как срывал с себя царский наложник серьги, ожерелья и браслеты, всё царевы подарки, знаки милости и отличия, — бестрепетно, как попало разбрасывая их по ковру, устилавшему дно повозки. Как кричал на младших евнухов, медливших расплести косички, и велел, как есть, не распуская, сплести их в одну. Штаны и кафтан, привезенные царевичем, напялил на себя бесстыжий сын змеи, и одежда была ему широка, и туже велел затягивать пояс.
Не нашлось головного платка, чтобы укутать огромную косу. И дерзкий высунулся из повозки, лишь рукавом едва прикрыв лицо, перегнулся через край и выхватил кинжал из-под локтя евнуха. А царевич ничего не сказал, только развернул в сторону евнуха пляшущего коня.
И беззвучно двоилась темная пелена на сияющем лезвии острейшей стали.
Широкой полосой, отрезанной от черного покрывала, обернули светлую косу. Один конец накинул все же сын змеи на голову. Туго обмотав над бровями скрученным белым платком, поданным царевичем, затолкнул под него за виском свободный уголок покрывала. Видны остались только глаза да высокие брови.
Босой выпрыгнул из повозки, и царевич, ни слова не говоря, подхватил его и закинул в седло на спине высокого белого жеребца. И рассмеялся.
Последнее, что видел евнух, — округлившиеся глаза между складок черного шелка, белые руки, вцепившиеся в высокую луку.
Царевич сжал бока своего бешеного коня, и тот одним прыжком унес его в темноту. Следом устремились его спутники — дюжина лучников, и стражники, уже успевшие созвать и заседлать коней, попрыгали в седла и умчались за ними.
И белый конь с бесценным грузом унесся следом.
Остались в повозке груда драгоценностей, и разрезанное на полосы покрывало, и сброшенные шальвары с жемчужными застежками.
Рабы, на всякий случай пригнувшись, жались у заднего колеса повозки. Растерянные младшие евнухи, вновь обретшие дар речи, бормотали бессвязное.
Храпели волы за повозкой.
Догорали костры.
То горяча и бросая вперед, то осаживая коня вертелся вокруг Эртхиа. Темноту рассекал его звонкий голос.
Акамие обеими руками стиснул высокую луку. В груди было пусто. Судьбе угодна его смерть в темной степи…
Страх заставлял сильнее сжимать ногами бока коня, и послушный конь стрелой летел вперед, а рядом счастливо смеялся Эртхиа. Он в четыре года уже был лихим наездником, и не помнил, и знать не знал, каково учиться держаться в седле.
— И царь сказал: привези его. Я тебе, брат, Шана привел — славный конь, мой конь, теперь твоим будет, хочешь? Нет, хочешь? Белый конь, брат, после золотистого — лучший! — Эртхиа задорно крикнул, будоража коней. Веселый заржал ему в ответ.
Белый Шан шарахнулся в сторону, взвился на дыбы, выбрасывая перед собой тонкие ноги.
Акамие бросило вперед, отпустив луку, он обнял шею коня, да так и остался висеть мешком, когда Шан возобновил свой бег. Прижав лицо к лошадиной гриве, не пытался выпрямиться, хотя больно била под ребра лука седла. Не было конца этой пытке, Акамие уже в голос стонал от боли и страха и готов был отпустить шею коня — будь что будет, хуже быть не может!
Но реже и реже стучали копыта, и лука в последний раз ударила в живот, и конь остановился. Акамие не мог ни рук разжать, ни распрямить спину. Чьи-то сильные руки рывком подняли его за плечи.
Озадаченное лицо Эртхиа приблизилось. Прислонив Акамие к своей груди, он спросил:
— Что с тобой, брат?
Акамие дрожал, не в силах произнести ни слова.
Эртхиа вдруг рассмеялся звонче прежнего.
— Йох, глупец же я, брат, какой глупец! Садись мне за спину.
Акамие замотал головой, отстраняясь, опасливо оглянулся на окружавших их всадников.
— Нельзя! Это — смерть и гибель нам обоим.
— Что же тогда?
— Поедем медленнее. Может быть, я смогу…
— Дай покажу тебе, — снова загорелся Эртхиа, вложил поводья в бесчувственные пальцы Акамие, вставил онемевшие ноги в стремена, объяснил, как управлять конем. — Держись прямо, брат, отпусти плечи, они у тебя как деревянные. Выше пояса напрягаться не надо.
Кони пошли шагом.
— Тебе неудобно, да, брат? — радостно волновался Эртхиа.
— Ничего, — сквозь зубы ответил Акамие, — ничего.
Его качало в седле из стороны в сторону.
Эртхиа развеселился еще пуще.
— А знаешь, это почему? Твой Шан — иноходец. Настоящий бахаресский иноходец. Этому коню цены нет, вот нет ему цены во всех царствах на все восемь сторон света! Мне его повелитель пожаловал за победу в состязаниях лучников. Он и Веселого обходит! Иногда. А ты прямо держись, брат. Слышишь, прямо! — и пронзительно свистнул.
Акамие мотнуло назад, но он удержался, натянув поводья и сжав колени. Белый Шан завертелся волчком, и не обращая внимания на своего непутевого всадника, пустился ровной иноходью следом за конем царевича. И бежали они рядом, грудь в грудь весь остаток ночи.
У Акамие захватывало дух, но сердце ликовало.
Царь, прекрасный и грозный обликом, стоял перед входом в шатер.
Пальцы правой руки ласкали рукоять кинжала, носившего имя Клык Судьбы.
Неподвижно застыли за спиной царя могучие стражи, нагая сталь клинков в их руках горела на солнце.
В сдержанном шуме готового к выступлению войска только небольшое пространство вокруг царского шатра оставалось неподвижным и безмолвным.
Спокойным было лицо царя, и ровным — его дыхание. Только пальцы размеренно скользили вверх и вниз по драгоценным ножнам.
Спокоен был царь, потому что вот-вот должны были умереть его тревога и ревность. Скоро — уже пора! — должен был вернуться его младший сын с бесценной ношей поперек седла. И знал царь, что был трижды прав, посылая младшего.
Младший, еще чистый душой и легкий мыслями, еще по-детски преданный отцу и — верно сказал Лакхаараа — еще мальчишка! Потому и послал младшего, что остальные не дети уже, а Акамие — прекрасен.
И в таких делах нельзя положиться на сыновнюю преданность и послушание.
Всей ладонью охватил царь рукоять кинжала: только мне и тебе…
Золотой конь скакал впереди трех дюжин всадников, и наездник в белом платке уже натягивал поводья, замедляя его бег. Но не было видно поклажи поперек седла, завернутой в черное покрывало, — и тесно сошлись брови царя.
Белый иноходец рванулся было вперед, обходя Веселого, но Эртхиа, выбросив руку, поймал повод и повел белого, останавливая и его.
И разглядел царь, что лицо всадника скрыто черным шелком, а руки, выпустив повод, неловко ухватились за луку. И высоко поднялись на миг его тяжелые брови, и еще мрачнее стало лицо, и остановились, белея, пальцы на рукояти.
А Эртхиа уже кинулся в ноги отцу и, как всегда, не дожидаясь позволения, заговорил, глядя снизу веселыми глазами:
— Я привез его! Он сам приехал!
Акамие, высвободив ноги из стремян, кулем повалился на землю. Никто не посмел поддержать его.
Обернувшись, Эртхиа рванулся было на помощь, но Акамие сумел устоять, схватившись за спасительную луку.
С трудом переставляя ноги, подошел он и упал на колени, лицом в землю, позади Эртхиа. Царевич повернул озабоченное лицо к отцу — и замер под его тяжелым, темным взглядом. И не сразу понял, что взгляд этот предназначен не ему.
Долго молчал царь, глядя на протянутые к нему по земле бледные руки Акамие, чувствуя на своем лице обжигающий взгляд младшего сына. В глазах Эртхиа языками пламени трепетал испуг и билась мольба, а царь видел, что чисты его помыслы, нет в нем темных желаний, зависти и притворства.
— Ты видел его? — ласково спросил повелитель.
Всем существом почувствовал Эртхиа, что говорить надо — только правду. И правду сказал.
— Да. Давно, но помню. Он был в вышитой рубашке и с девичьими косичками, и матушка не пустила меня играть с ним. Я тогда только учился стрелять из лука…
Это было правдой, и вспомнил об этом Эртхиа только сейчас, и чувствовал себя так, как бывает, когда оступишься на краю ущелья, но неведомой силой, немыслимой судорогой, нежданным везеньем — удержишься.
— Крепкая у тебя память, Эртхиа, — похвалил царь. — Иди, готовься в путь.
Не смея ослушаться, Эртхиа отбежал недалеко и, хоть ничего не слышал, не отрываясь следил за отцовской рукой, не отпускавшей кинжала.
Царь не сразу обратился к невольнику. Задумчиво разглядывал обмотанную черной тафтой косу, спадавшую со спины в сухую пыль. Потом спросил:
— Что, жемчужный мой, понравилось тебе скакать верхом?
У Акамие оборвалось и сжалось что-то в животе от тихого голоса царя. Убил бы уж сразу, не терзал бы страхом…
— Да, господин, — ответил Акамие, но голос присох к гортани.
— Что, мой нарджис, что ты сказал?
— Да, господин! — выкрикнул Акамие, желая положить конец пытке.
— А пальцы твои серебряные дрожат. Не от усталости ли? — тем же ласковым голосом продолжил игру царь.
— Нет! — поспешно ответил Акамие и прикусил губу. Тяжело и горячо стало векам от слез, выступивших не от страха, а от жгучей досады.
— Пристал ли страх столь отважному всаднику? — с нехорошим смешком спросил царь. — Подойди ко мне, мой легконогий.
Акамие поднялся. Ноги едва слушались, но голову он держал высоко.
Царь впился взглядом в его лицо.
Акамие понял, что делает шаг навстречу смерти.
И сделал его.
В глаза царю смотрел спокойно: Судьба исполнится, никому не дано противиться ей.
Исполни же, царь и отец, судьбу мою.
Глядя в отрешенные, небоящиеся глаза, царь положил обе руки на плечи Акамие — не придавил сверху, а, будто поддерживая, сжал с боков. И смотрел, смотрел внимательно. Чего еще не разглядел он в этих глазах за пять лет при колеблющемся, уклончивом свете масляных светильников? И только ли яркое солнце над войском причиной тому, что и светлее, и ярче кажутся виноградово-синие глаза, не обведенные черной и золотой краской?
Громким голосом выкрикнул царь имена сыновей — над лагерем заметались голоса, повторяя приказ царевичам явиться к отцовскому шатру.
Во рту стало солоно. Акамие разжал зубы. Провел языком по занемевшим губам. Нижняя была прокушена.
Царь развернул Акамие, поставил справа от себя, не отнимая руки от его плеча.
Первым подбежал Эртхиа, пеший и без кольчуги. Царь сверкнул на него глазами, и царевич отступил, прячась за конями подъехавших братьев.
— Вот этот, что в покрывале, — медленно, весомо выговаривал царь, — это брат ваш, Акамие. А это, Акамие, твои братья: Лакхаараа, Эртхаана, Шаутара и… — царь строго свел брови, — и Эртхиа.
Акамие видел их наконец-то всех и вблизи. Все похожие между собой, словно царь, старея, оставлял свои облики, как змея — сброшенную кожу, и облик молодого царя продолжал жить отдельной жизнью. В белых платках вокруг высоких шлемов, в ярких кафтанах, все, кроме Эртхиа, в сверкающих кольчугах.
И все смотрели на царя, лишь бросая на Акамие подчеркнуто равнодушные взгляды: не пристало разглядывать того, что в покрывале, если он принадлежит не тебе.
Лакхаараа и того меньше: ни разу его взгляд не остановился на Акамие.
А Эртхиа, не скрываясь, улыбался во все глаза.
— Вам поручаю мое сокровище. Будете ему стражей и охраной. Эртхиа! — царь еще строже сделал лицо и голос. — Научишь его держаться в седле.
Эртхиа кинул торжествующий взгляд на братьев и быстро опустил глаза.
— А ты, смелый всадник, — повернулся царь к Акамие, — прячь лицо надежно, чтобы не было беды и раздора.
И доволен был царь решением своим, потому что знал: каждый из братьев станет зорким соглядатаем за остальными. Не опасны ни угрюмое своеволие Лакхаараа, ни тишайшая хитрость Эртхааны. Шаутара же, беспечный охотник, благороден настолько, насколько позволяет его беспечность. Худого не замыслит, а и замыслит — не совершит. Забудет, времени не найдет.
Эртхиа, младший, душою прям, как добрый клинок. И все его помыслы и побуждения на виду.
Вместе — будут братья как связанные веревкой.
И на все время похода мог царь оставить тревоги о сохранности драгоценной своей игрушки.
Злой зимний ветер пронизывал до кости, и кольчуги не спасали, и не укрывали щиты.
Черные плиты мостовой перед высоким дворцом владык Аттана были завалены телами воинов. Последний отряд дворцовой стражи погибал под ударами прямых мечей завоевателей у входа в башню, где готовились принять смерть наследники владык.
Сам царь и бог Аттана и его жена были найдены сидящими на троне в пустом и гулком тронном зале. Гордые улыбки застыли на мертвых лицах. Повелитель Хайра приказал убрать их тела.
Теперь дворец аттанских владык был пуст и нем, только во внутреннем дворе, у подножия высокой башни, слышался затихающий шум схватки. Защитники дворца погибли, а рабы разбежались. Хайарды, кроме отряда, осаждавшего башню, покинули дворец по приказу царя: им принадлежало право брать любую добычу в городе, но не во дворце.
Перед гладкими до маслянистого блеска широкими ступенями царевичи оставили коней, передав поводья сопровождавшим их воинам, и вошли во дворец, дивясь странной, чуждой его красоте. Ни резьба, ни роспись не украшали огромные пространства стен и высоких потолков, лишь окна, узкими щелями отверзавшиеся по обе стороны, перегораживали залы пластами холодного зимнего света. В других залах окна были сделаны в потолке, и свет стоял узкими колоннами.
Обмениваясь удивленными возгласами, царевичи прошли череду гладких пустынных залов, невольно стараясь держаться вместе: своенравное эхо жило в этом дворце. Оно подхватывало каждый звук, играло и тешилось им долго и прихотливо.
Эртхиа попробовал было поиграть с ним, но Лакхаараа так дернул его за плащ, что ткань затрещала, надорвавшись у золотой пряжки на плече.
Акамие умоляюще посмотрел на брата, прижимая озябшей рукой черный шелк ко рту.
То насмешливые, то грозные отражения голосов пугали его. Таинственная сила, могущественная и недобрая, чудилась ему в огромных и безжизненно пустых помещениях дворца.
Столб яркого света впереди первым увидел Шаутара и молча указал на него рукой. Путь к свету преграждали черные решетки, заметные только на его фоне. Там, где свет не проглядывал за ними, они сливались с темнотой, и только большие золотые ромбы отчетливо светились на них. Это были ворота, и створки их были приоткрыты.
В узкую щель между ними, не колеблясь, скользнул Акамие, угадывая за воротам разрешение тревоги и напряжения, копившихся по дороге сюда.
Вошел, вздохнул глубоко и замер. Сзади слышал только дыхание вошедших следом царевичей и благоговейную тишину.
Ветер крадучись колыхал вдоль стен завесы, и бросался через весь зал, и заводил широкие круги, задевая лица и шевеля полы плащей незваных пришельцев. Ветер теперь хозяйничал здесь, пока новый владыка не займет опустевшего трона.
Трон был необыкновенный, как бы двойной: широкая золотая скамья опиралась на ось трех колес, два поддерживали трон по бокам, и третье — посередине. Скамья предназначалась для владыки и бога Аттана, сына Солнца, и его сестры-жены.
Трон стоял на овальном возвышении у высокой и узкой дальней стены этого зала, имевшего странную форму: как будто стена за троном отрезала вершину треугольника, в основании которого находились широкие ворота с черно-золотыми решетками.
Потолок зала тоже под острым углом сходился где-то в темной вышине.
Окна, так же как и стены, завешенные тяжелой черной тканью, пропускали воздух, но не свет. Золотые орнаменты на завесах состояли из крестов, ромбов и вписанных в них колес.
Но единственным источником света, дававшего блеск золотым украшениям, было овальное окно в потолке прямо над троном. Широкий поток лучей низвергался оттуда, заливая трон золотым сиянием. Колеса горели, будто охваченные огнем.
От их жаркого блеска острее чувствовались неласковые прикосновения зимнего ветра. Акамие прерывисто вздохнул, кутаясь в длинный плащ, повернул лицо к братьям. Все стояли у черных ворот, и ни в ком не было видно желания подойти к трону. Темнота зала давила и пригибала, и никто из братьев не захотел склониться, а пройти через весь зал с прямой спиной, видно, не доставало ни в ком из них отваги.
Чуждая властная сила, незнакомая и враждебная хайардам, все еще царила в этом зале, похожем на святилище чужих богов.
Эхо загремело и захохотало за спиной царевичей. Все обернулись, едва не подпрыгнув, только Лакхаараа не отрывал взгляда от золотой колесницы.
Совершенно невозможно было определить, как далеко находится источник звуков, вызвавших эхо, и шум рос, разбиваясь о стены и падая вниз, чтобы снова взлететь во тьму под потолком.
Наконец фигуры идущих замелькали в ближнем зале, вспыхивая в полосах света.
Это был Ахми ан-Эриди из приближенных царя и сопровождавшие его воины, пригнавшие дюжину черных рабов, с золотыми кольцами, продетыми в широкие плоские носы, в золотых ошейниках и закутанных в пестрейшие плащи на меху.
Поклонившись царевичам, Ахми ан-Эриди сообщил, что царь пожелал пировать нынче вечером в тронном зале поверженных владык со своими сыновьями и военачальниками. Для устройства этого празднества и присланы пойманные воинами ан-Эриди рабы, пытавшиеся покинуть дворец.
Ему же, ан-Эриди, царь поручил проводить царевичей в сокровищницу, чтобы они смогли выбрать по своему вкусу наряды и украшения.
Акамие рад был покинуть тронный зал. Как сможет вернуться сюда для празднества, он не представлял.
Ханис, один, все еще удерживал нападавших перед узкой дверью в башню Небесной Ладьи. Чтобы попасть в нее, надо было пройти коридор длиной всего в три шага, но этих трех шагов хватало, чтобы Ханис мог встречать врагов по одному.
Там, за его спиной, узкая винтовая лестница начинала головокружительный взлет в высоту. А наверху, на открытой площадке, Ахана, сестра-невеста, возносила последнюю молитву Солнцу. За себя и за брата своего, сына царя и бога, наследника владык Аттана, который готов был защищать каждую ступень, лишь бы Ахана закончила свое последнее земное обращение к Солнцу без спешки, в подобающем случаю божественном спокойствии духа.
Выдернув меч из тела очередного противника, Ханис тяжело втянул воздух в измученные легкие. Пот заливал лицо, пересохшее горло горело. Скоро ли Ахана закончит молитву? Ведь Ханису еще должно хватить сил, чтобы вонзить меч себе в живот.
Новый противник был выше Ханиса и по меньшей мере в два раза шире в плечах. Ханис твердо встретил его атаку, но помимо воли прислушивался к звукам снаружи. Сквозь лязг металла о металл и азартные крики чужих гортанных голосов до него долетел наконец звонкий девичий голос, посылавший приветствие Солнцу.
Радостно и гордо воззвала Ахана к божеству, предупреждая, что уже идет к нему.
Крики во дворе разом стихли.
Ханис знал, что сестра его и невеста, став на самом краю площадки, протянула руки к Солнцу и с улыбкой сделала один шаг вперед.
Он замер на миг, ожидая звука удара нежного тела сестры о каменные плиты.
Меч противника плашмя обрушился на его голову.
Знаками объяснив рабам, что хочет вымыться, Акамие добился, чтобы его проводили в круглую комнату с бассейном, всю выложенную плитами белого мрамора, не тронутого резьбой.
Рабы зажгли свечи в кованых фонарях, похожих на редко сплетенные корзины, принесли большие мягкие полотнища, ароматы и масла в прозрачных сосудах, разложили и расставили все на каменных лавках, окружавших бассейн.
Отослав их выразительным движением руки, Акамие сбросил одежду. Воздух был несколько теплее, чем в продуваемом насквозь тронном зале, но не давал надежды согреться. Акамие поспешил к бассейну.
Бассейн был намного глубже, чем казался, и Акамие сразу же по горло погрузился в чистейшую ключевую воду. Ледяную.
На его пронзительный вопль вбежали рабы, и не замедлили явиться воины, но Акамие громко предупредил, что им лучше оставаться снаружи. И что никакая опасность ему не угрожает.
Стиснув пляшущие зубы, кутаясь в полотенце, он пытался объясниться с рабами. Немыслимыми знаками ему объясняли, что купальня эта — царская, лучшая во дворце. А он знаками столь же неописуемыми просил много, очень много горячей воды.
Все же крупная дрожь, сотрясавшая тело Акамие, оказалась лучшим толмачом. Его немедленно растерли, с ног до головы закутали в тонкую шерстяную ткань, а сверху накинули меховой плащ.
И некоторое время спустя Акамие плескался в большом чане с нагретой водой, и наслаждения его отнюдь не умаляло то обстоятельство, что купальней ему служила дворцовая кухня.
А после купания, приказав чем угодно завесить, заставить, забить и заколотить окна в чьей-то опочивальне, он свернулся комочком на твердом, как доска, ложе, укрытый всеми одеялами, какие смогли найти на диво расторопные и старательные рабы.
Тяжелым и сонным было тело, ясной и легкой голова. Гордая улыбка победителя не покидала лица Акамие, когда он, то погружаясь в дремоту, то пробуждаясь лишь для того, чтобы зевнуть и перевернуться на другой бок, вспоминал каждый из дней трудного военного похода, первого в его жизни.
Судьба переменчива.
Теперь уже с умилением возрождал он в душе радость от первого пробуждения в походном шатре. Острый запах кожи сразу обозначил начало новой жизни. Рядом с постелью были разложены дорогие — не получал Акамие дороже — царские подарки: уздечка с налобником из золотых и серебряных пластин в виде распахнутых крыльев диковинной птицы, узорное седло и чепрак из красного бархата, украшенный золотым шитьем и жемчужным низанием.
Брат Эртхиа щедро поделился с ним, и Акамие поспешил облачиться в одежду всадника и воина: узорчатые шерстяные носки, штаны, рубашку, кафтан. Сапоги помог ему надеть слуга младшего царевича, они были велики, да и кафтан широк в плечах, но Акамие был счастлив, и слуга Аэши уверял его, что все сидит прекрасно, и смеялся Эртхиа, надевая на брата кольчугу и шлем, расправляя на плечах кольчатую бармицу, повязывая белый платок. И они смеялись уже все втроем, потому что Эртхиа многое позволял своему слуге Аэши, но правда, что ему никогда не пришлось пожалеть об этом.
— Ничего, брат, в Аттане тебя оденем. Всю мою добычу — тебе подарю!
— Смотри, сам в добычу не угоди! — сурово оборвал его явившийся на шум Лакхаараа. — Ни к чему дразнить Судьбу, когда все мы в ее руках.
И вышел.
Акамие торопливо ощупал край покрывала, заправленный под шлем: не выбилось ли? Хотя Лакхаараа даже не взглянул в его сторону.
Но!
О, эти жаркие дни! Пропыленный, потный, счастливый, мчался Акамие на белом иноходце. Царь будто забыл о нем. Правда, каждый раз, призывая сыновей, придирчиво и строго ощупывал Акамие взглядом, но обращался только к сыновьям-воинам. Перед царем чувствовал себя Акамие тенью среди своих братьев.
А братья вели себя с Акамие осторожно: то ли брат, то ли невольник, то ли воин, то ли тот, что под покрывалом. Острое, едва сдерживаемое любопытство вспыхивало в торопливых, уклончивых взглядах Эртхааны и Шаутары. Во взгляде Шаутары было больше любопытства, во взгляде Эртхааны — другого, и Акамие сам поспешно опускал глаза и старался держаться ближе к Эртхиа. Лакхаараа же и вовсе в лицо Акамие не смотрел и если говорил с ним, то говорил коротко и неласково.
Самые темные глаза были у Лакхаараа. Темные, как у царя, с тайной, упорной думой в глубине.
А самые холодные — у Эртхааны. Будто приценивался: сколько не жалко отдать за невольника.
Шаутара же прятал любопытство за полунасмешливой почтительностью, в которой угадывал Акамие не желание унизить, а смущение.
И ревниво следили старшие царевичи друг за другом.
Что им платок, скрывающий лицо, — мужчинам Хайра, влюблявшимся в замеченную издали фигуру, закутаную в покрывало с головы до ног. Была бы походка легка!
А легка была походка Акамие.
И тело, наученное с детства в любом помещении и в любой обстановке двигаться и покоиться так, чтобы и собой украшать окружающее, и быть украшенным им, невольно продолжало следовать этой науке.
И не раз вспомнили братья песни беспечного Эртхиа:
Мускус не спрячешь в платке, красоту не скроешь покрывалом…
Впрочем, после памятного случая на первой стоянке войска Эртхиа стал осторожнее. Любовных песен в походе он не пел.
А старшие царевичи, посылая вперед горячих коней, то и дело оборачивались: не откинет ли ветер черный платок от лица?
Впрочем, Шаутара быстрее всех утомился этой игрой. С отрядом охотников он отправлялся впереди войска настрелять онагров и дзеренов, чтобы на вечерней стоянке воинов ждала готовая горячая еда, — и радовался возможности и в военном походе предаваться любимой забаве.
Эртхиа же в игры не играл. Он постоянно был рядом с Акамие, скрашивая тяготы воинской науки то ободряющей шуткой, то растерянными утешениями. И ему некогда было испытывать неловкость или бояться быть неверно понятым. Многое, очень многое должен уметь всадник, а Эртхиа был нетерпеливым учителем.
Ученик, впрочем, был на редкость терпелив и усерден. Нежному искусству обучают с младенчества. Многие науки были преподаны Акамие. И немногие были ему в радость.
Эта — была.
И даже, уступая горячим просьбам Акамие, Эртхиа позволил ему попробовать выстрелить из лука.
— Я не думал, что ты сможешь, — клянусь, брат! — что рука у тебя достаточно сильна… — пылко восхищался Эртхиа, когда Акамие, хоть и с усилием, натянул лук.
На это Акамие неслышно усмехнулся под платком и поднял руки высоко над головой.
— Я вот как могу.
На ярком солнце по шелку рукавов пошли волнами блики. Руки Акамие изгибались и струились, а кисти трепетали, как головки цветов на ветру.
— Я могу так хоть всю ночь, если угодно… — Акамие не договорил, бросил руки вниз, отвернулся.
Эртхиа не знал, как утешить его на этот раз.
Но с того дня на каждой стоянке, обиходив коней, они отправлялись в степь в сторону от лагеря размять ноги, и Аэши нес луки и колчаны, а Лакхаараа и Эртхаана, оба, всегда сопровождали их.
Вот какую песню, выученную еще в детстве, пел теперь Эртхиа, и Аэши при этом светлел лицом и улыбался узкими черными глазами.
Натягивай левой, мой сын, и не целься долго, пусти стрелу, а она найдет себе цель, но помни, мой сын: первая — поводырь, вторая — указатель, третья — догоняющая, а четвертая — преследующая.
Но пятая — наносящая удар, а шестая — безоговорочная, помни об этом, мой сын…
И тут же Эртхиа принимался толковать названия стрел: первая может пройти ниже цели, а вторая — выше, третья и четвертая могут лететь левее или правее. Но пятая должна поразить цель, а шестая — добить, потому и зовется безоговорочной. Если же лучник не попадает в цель в пятый и шестой раз, он никогда не научится метко стрелять.
— Ну, брат, правая у подбородка, левую выпрямляй резко — так, прямее руку, а теперь дотяни тетиву до уха… и осторожно ослабь.
— А стрелять? — Акамие искоса бросил взгляд на расположившихся поодаль старших царевичей. Лакхаараа полулежал, опираясь на локоть, и пристально разглядывал что-то далекое, ему одному видимое и ведомое. Эртхаана, поправлявший за поясом кинжал, вдруг поднял голову и посмотрел Акамие прямо в глаза. Потом не торопясь повел взглядом вниз, по плечам, схваченной тугим поясом талии, стройным ногам, переступавшим по высушенной летним солнцем траве, осваивая полуоткрытую стойку… и снова в глаза.
Акамие дернулся как ужаленный и повернулся к Эртхиа.
Эртхиа покачал головой.
— Ты ведь не хочешь без пальцев остаться? Подними левую руку. Видишь, как сустав в локте развернут? Тетива прямо по нему и пойдет, а она, брат, бьет больно, до кости рассечет, это я тебе говорю, первый в Хайре лучник. Ну, не считая лазутчиков, так они и в состязаниях не участвуют.
— Куда же я локоть дену? — Акамие озадаченно взглянул на свою вытянутую руку.
— Денешь-денешь, — засмеялся Эртхиа, на зависть старшим братьям хлопая Акамие по плечу. — И локоть денешь, и всей пятерней хвататься за рукоять отучишься, и много чего, о чем и не думал…
В Аттан въезжал Акамие с собственным луком в сафьяновом налуче по левую сторону седла и с тремя дюжинами стрел в колчане — по правую.
Бок о бок с белым Шаном легко рысил Веселый, брат Эртхиа былвсегда рядом. С ним и с его лучниками Акамие участвовал во всех главных битвах этого похода.
С ним же сидел у походного костра и, осторожно приподнимая край черного платка, обжигал губы расплавленной горечью мурра.
Однако, опомнился Акамие, вырываясь из дремоты, пришло время поспешить в сокровищницу Аттана, чтобы выбрать одеяния праздника взамен изношенной и немало пострадавшей в походе одежды.
Эртхиа был еще там, задержавшись в оружейной палате, и принялся расхваливать Акамие особенно приглянувшийся ему лук, уверяя, что именно этот как нельзя лучше придется брату по руке: и легок он, и упруг на удивление, и костяные наконечники надежны и изящны, и футляр с запасными тетивами закрывается плотно и украшен тончайшей резьбой.
— Вот увидишь, — обещал Эртхиа, — когда будет повелитель распределять добычу между нами, этот лук отдаст мне. А не отдаст — так выпрошу. И тебе подарю.
Акамие улыбался, кивал. Лук нравился ему, и он не спешил отговаривать Эртхиа и делиться с ним своими сомнениями.
Выбирали наряды.
Эртхиа — небрежно, и только привычка к красоте направляла его руку, когда он наугад выдергивал из ворохов одежды то одно, то другое — мгновенно прельстившись чистым цветом, текучестью бликов, какой-то особенной складкой, мелькнувшей, вспыхнув, по шелковому рукаву, густотой бархата, необыкновенным отливом подкладки, незнакомым узором вышивки ли, тиснения или неожиданным сочетанием камней в украшениях. И все получалось ладно и шло одно к другому, что он кидал на руки бродившему следом за ним Аэши. И бросал-то Эртхиа, не разбирая, одним ворохом, — и для себя, и для слуги.
Акамие выбирал одежду с неохотой: душа не лежала наряжаться в это, словно бы ворованное, добро. Но нарядиться следовало со всей тщательностью, ибо такова воля царя, а от его расположения сегодня, как всегда, зависят жизнь и смерть, воля и неволя Акамие. Поэтому он взял для праздничного наряда широкое одеяние, голубого бархата, украшенное золотым шитьем и жемчугами, подобное придворным облачениям Хайра, и дюжину локтей белой тафты, и принял от Эртхиа выбранный им платок золотистого шелка, замечательный вытканным узором и длинной, бисером низаной бахромой.
Что, в самом деле, мог понимать Эртхиа? А платок, и правда, был хорош.
В тронном зале теперь горело множество светильников, сплетенных из железных прутьев, где черных, а где блестящих позолотой. Собранные, видно, по всему дворцу, они стояли теперь прямо на коврах, которыми укрыли каменный пол. В середине зала расстелили яркие ткани, и рабы уставляли их блюдами. Царь распорядился, чтобы угощения к празднику готовили и здешние повара, и те, что сопровождали повелителя в походе.
Гости — военачальники и те из воинов, кто особенно отличился в битвах, — уже сидели на коврах, блистая нарядами и украшениями из своей добычи, негромко переговариваясь, и не приступали к еде, ожидая появления царя.
Акамие, радуясь, что не опоздал, сел возле Эртхиа.
На золотую колесницу он старался не смотреть, отделенный от нее всеми братьями, сидевшими в обычном порядке: Лакхаараа — ближе всех к царскому месту, за ним Эртхаана и Шаутара. Место после Эртхиа оставалось свободным, пока Акамие его не занял. Сидевший следующим пышнобородый Ахми ан-Эриди неодобрительно покосился на него и поджал губы: не место, мол, тем, что под покрывалом, за одним столом с воинами, но так ничего и не сказал. Эртхиа, перехватив его взгляд, совсем по-отцовски дрогнул побелевшими ноздрями и дождался, пока ан-Эриди опустит глаза.
Акамие счел за лучшее сделать вид, будто ничего не заметил. Он сел так, чтобы складки одежды слегка завернулись вокруг него, точными прикосновениями придав им нужную глубину, пробежал пальцами по бисерной бахроме платка, затянутого на талии вместо пояса. Голова его и длинная коса были укутаны, упрятаны под белой тафтой, оставлявшей открытыми только глаза.
Вдруг потрясенный вздох вырвался у всех. Лица гостей все разом повернулись в сторону трона. Акамие подался вперед, чтобы увидеть, — и, ослепленный, зажмурил глаза.
Неслышно появившись неведомо откуда, царь сидел на золотой скамье по правую сторону от срединного колеса. Его красное одеяние полыхало сотнями драгоценных камней, на голове, пронзенные лучами, расплескивали алый свет крупные лалы короны Хайра.
Это было неправильно и страшно.
Под сердцем шевельнулась холодная змея. Акамие стиснул руки и уставился в скатерть перед собой.
Мановением руки царь начал пир.
Акамие не ел и не пил на людях, ибо не мог открыть лицо, и сейчас это его ничуть не огорчало. Он не смог бы проглотить ни куска. Только, осторожно приподняв платок, пригубил вино.
Эртхиа толкнул его локтем.
— Ты жив после купания? Что за радость быть царем и купаться в ледяной воде?
Акамие посмотрел на него рассеянно и кивнул головой.
— И здесь нет ниш для отопления, а ведь зима холоднее нашей. Что ты скажешь об этом?
— Погоди, — прервал его Шаутара. — Будет говорить царь.
Обычай не велит хозяину заводить речь, пока гости не насытятся. Но если хозяин царь, а гости его подданные, только беспечный не поторопится утолить голод.
Акамие в изумлениии обвел глазами зал. Мужественные воины и искусные полководцы, славно послужившие царю в походе и тяжких трудах войны, родичи и сыновья — неужели никто не чувствовал опасности, нависшей над повелителем? Ни у кого не дрогнула рука, поднося ко рту ломти дичи, нашпигованной чесноком и фисташками, ни у кого не застрял в горле кусок пухлой, как щечки младенца, лепешки, никто не поперхнулся темным вином из высокой чаши.
Его била дрожь. Он спрятал руки под плащ, чтобы никто не заметил этого. Но и укрытые мехом, пальцы оставались ледяными.
В ушах шумело. Акамие казалось, что это продолжает свои игры злобное эхо, обитающее во дворце.
А может быть, царская купальня не прошла ему даром. Может быть, он заболевает — и от этого неукротимый озноб, от этого так перепуганно бьется сердце, то дрожит, то мечется, глухо ударяясь о ребра.
Акамие был рад, что лицо его укрыто от чужих глаз. Он сидел оцепенев, прикусив губу, мучительно борясь с головокружением и охватившим его ужасом. Но плащ и лицевой платок не выдали его, а что закрыл глаза, так ведь слушает повелителя… а он ни слова не мог разобрать.
Вдруг громкие крики огласили зал, все повскакивали с мест, опрокидывая чаши, разливая кровавое вино.
Акамие вскочил тоже, в ужасе огляделся…
Царь закончил речь, и приближенные бурно приветствовали его. Повелитель милостиво взирал на изъявления восторга и преданности, величаво восседая на чужом троне.
Акамие почувствовал, что и последние силы оставляют его.
Ведь ночь?
Уже давно ночь…
Откуда же этот столб света, это пламя, объявшее колесницу?
А раньше — разве и тогда не был он слишком ярким для ненастного зимнего дня?
Блеск колесницы подобно клинку полоснул по неосторожным глазам. Акамие изо всех сил зажмурился.
— О царь, да сопутствует тебе удача, пусть взойдет высоко на небосклоне твоя звезда и не закатится вовеки, пусть будут долгими дни твоей жизни и власти… — нараспев декламировал придворный восхвалитель.
Акамие приоткрыл глаза. Гости слушали, покачиваясь и согласно кивая, и каждый камень в их украшениях вспыхивал яркой искрой, окруженной радужным сиянием. Но их блеск был тусклым по сравнению с пламеющими одеждами повелителя.
Неужели никто не замечает?
Погрузившись в оцепенение, Акамие пропустил тот момент, когда все изменилось. Неугомонный Эртхиа несколько раз окликнул его — тогда Акамие увидел.
Как будто мягкое сияние разлилось между ним и нестерпимым блеском царских одежд.
Перед царем стоял юноша.
Мягкий свет, казалось, излучали надетая на нем длинная рубаха из тонкой светлой ткани с разрезами от бедер, стянутая широким жестким поясом, прикрепленные к нему простые гладкие ножны из белого металла и само его невиданно светлое, жемчужной белизны лицо. А особенно волосы, крупными кольцами вольно падавшие на плечи.
«Как светлое пламя,» — подумалось Акамие, и вздох Эртхиа вторил его мыслям: «Как грива Веселого…»
Когда же Акамие встретился с юношей глазами, лед его взгляда обжег. Смутившись, Акамие отвел глаза, а когда снова поднял их, увидел, что одежда юноши в засохшей крови, ножны пусты, а руки туго связаны в локтях за спиной.
— Я — Ханис, сын царя и бога, сто первый царь, носящий имя вечного Солнца. Кто ты, севший на трон моих предков и мой? — так говорил юноша, глядя в глаза царю.
Мертвая тишина застыла в зале. Даже эхо, ловившее малейший шорох, и то затаило дыхание.
Это продолжалось мгновение, не больше. Но мгновение полновесное, как капля в водяных часах.
А потом…
— Скормить гаденыша шакалам!
— О царь, позволь мне самому задушить его!
— Вырвать дерзкий язык…
Одним движением руки царь унял злобный гул. Эхо, поворчав, тоже послушалось.
— Ты смеешь говорить это мне, раб? — тяжелый голос царя заполнил весь зал.
— Сегодня я твой пленник, — спокойно ответил юноша. — Но рабом я не буду никогда.
Лицо царя потемнело.
— Сколько тебе лет?
— Четырнадцать.
Тихие возгласы удивления прошелестели по залу. Ростом и шириной плеч пленник походил на двадцатилетнего, а до сих пор не замечали, чтобы жители Аттана превосходили ростом хайардов.
— Ты раб, мальчик, — со всей мягкостью, позволительной в разговоре старщего с младшим, объяснил царь. — Ты мой раб.
— Нет, я — не раб. Я сын бога и бог.
— Ты! — теряя терпение, вскричал царь. — Ты — презренный раб, последний из моих рабов, сын шакала и змеи. Твой отец — трус! Разве мужчина умирает, не вступив в в бой? Даже ты, мальчишка, на чьем лице лишь детский пушок, оказался храбрее его… Но теперь, запомни, ты мой пленник и раб. В моей власти послать тебя в каменоломни, или сделать моим наложником, или — евнухом. Для каменоломни ты слишком красив, и слишком строптив для ложа. Но евнух из тебя выйдет отличный. Что ты скажешь на это?
Ханис ничего не сказал.
Он смотрел вверх, на овальное окно в потолке, и яркий свет не слепил его.
— Увести его! — приказал царь. — Содержать отдельно. Глаз не спускать! В Аз-Захре я хочу видеть его живым.
Уходя, Ханис оглянулся на Акамие. Его взгляд был Акамие непонятен.
Вскоре царь покинул тронный зал, знаком повелев продолжать пир без него. Акамие хотел, но не осмеливался уйти, пока оставались за столом старшие царевичи.
Музыканты, настроив кто дарну, а кто ут, принялись наперебой расхваливать отвагу воинов Хайра, и красоту пленниц, и богатую добычу, которой нет ни цены, ни счета, и мудрость военачальников, ведущих воинов, и величие царя, могучего повелителя вселенной, сотрясающего мир шагами, под чьей пятой корчатся покоренные народы…
Тихое поцокиванье вернуло Акамие из глубокой задумчивости. Кто-то осторожно подергивал его за складку плаща. Акамие обернулся: раб из царских рабов пытался незаметно для окружающих привлечь его внимание.
Акамие тут же поднялся, не потревожив увлеченного музыкой и вином Эртхиа, и поспешил за посланником.
Лакхаараа, против воли, обернулся ему вслед, стиснул зубы.
Эртхаана оборачиваться не стал. Он искоса глянул на старшего брата и поднес ко рту чашу, полную темно-красного густого аттанского вина.
Витые-плетеные фонари бросали черный узор теней на голые каменные стены просторного покоя. Расставленные широким кругом на полу, они освещали наваленные грудой драгоценности, высотой до колена Акамие. Он устало прикрыл глаза. Столько сокровищ, как сегодня, он не видел никогда. И уже не хотел видеть.
— Что, Акамие, глаза слепит?
Темная могучая фигура царя отделилась от стены. Облачко пара, рваное в пляшущем на сквозняке свете фонарей, отлетело от его рта. Акамие низко поклонился, прижимая ладони к груди.
— Открой лицо.
Подняв один из фонарей, царь подошел ближе.
— Как загорел твой лоб. А щеки и шея так же белы. Нет! Белая кожа у того щенка. Видел его? Он один убил не меньше дюжины моих воинов, если мне не солгали. Впрочем, не это важно. Его сестра бросилась с башни. Его отец принял яд, и мать тоже. Из его рода он один попал мне в руки живым. Я приказал следить за ним днем и ночью, иначе он покончит с собой, как все они. Что ты скажешь об этом, читатель свитков с древней и новой мудростью?
— Мой повелитель, спроси своих советников, более просвещенных и умудренных, нежели твой недостойный раб.
— Спрошу. Когда пожелаю. Сейчас я спрашиваю тебя.
Акамие торопливо облизнул губы.
— Их поступок мне непонятен, мой повелитель. Я читал, что в отдаленных землях люди вольны сами выбирать между жизнью и смертью, но это выше моего разумения.
Вопросительно взглянув на царя, Акамие воспользовался паузой, чтобы перевести дух. Царь кивнул: продолжай.
— Мой повелитель, конечно, уже обратил внимание на несуразности устройства этого дворца.
— Он внушает подданным трепет и повиновение…
— Но он неудобен и неуютен для самих владык. При такой суровой зиме на окнах нет ставен, камень стен ничем не укрыт, и нет отопительных ниш. В купальнях чистейшая вода, и мне показали: они наполняются бьющими здесь ключами. Но, мой повелитель, кто может купаться в такой воде среди необогретых каменных стен, где гуляет ледяной ветер? Ложа здесь тверды, а одеяла тонки, и нет подушек, и у лестниц ступени чересчур высоки…
— Этому мальчишке, когда бы он вырос, стали бы впору. Как и его отцу, и всей сотне его предков. Что ты думаешь об этом, Акамие?
— Мой повелитель, я видел сокровищницу, она просторна и состоит из многих помещений, но в ней тесно от сундуков с золотыми и серебряными монетами, с невиданной красоты и величины камнями — язык не поворачивается назвать их редкими, когда они собраны в таком множестве. Мой повелитель всегда был щедр со мной, и среди его даров недостойному рабу немало подлинных чудес… Но то, что я видел здесь… А если упомянуть о драгоценных одеждах и грудах лучшей парчи, и шелка, и этой светлой ткани, которая сияет сама в полумраке, а также о несметных количествах богато изукрашенного оружия, и брат… — Акамие замялся, не решившись при господине произнести имя царевича, вольного и воина, имя, запретное устам раба. — Мне сказали, что все оружие — превосходного качества.
Царь внимательно смотрел на него, то ли изучая, то ли ожидая продолжения. Молчание затянулось. Акамие понял, что он приговорен идти до конца.
— Мой повелитель, по моему разумению, все эти богатства либо подарены правителями других государств, посольствами и купцами, либо предназначены для награждения подданных. Ведь одежда самих владык проста, а ножны царевича не имели украшений.
— Впору назначить тебя советником. Кто бы подумал, что так много сумеет заметить юнец, выросший на ночной половине и не покидавший спальных покоев до нынешнего лета. Смотри, это все твое. Я видел, ты не торопился забрать свою долю добычи. В моем войске ни один воин не будет обделен, а ты проделал этот путь вседле и с оружием в руках.
Акамие снова поклонился.
— Но как же ты истолкуешь все, что видел здесь? — снова спросил царь.
— Только одно истолкование я вижу по моему неразумию, но оно не может быть истиной. Ибо богов нет, и всеми равно правит Судьба.
— Богов нет. Я же — смиренный слуга Судьбы, человек, предпочитающий склепу — комнату, согретую горящими ветками сандала, и мягкие перины — каменным ложам. Я справедливо вознаградил тебя за твою службу в походе, и я слушал твои разумные речи. А теперь слушай меня ты. Эта комната слишком темна. Это ложе слишком холодно и жестко. Прекрасные пленницы… подождут до завтра.
Царь отшвырнул в сторону фонарь, и он с глухим звоном покатился по полу, заставив тени отпрянуть и смешаться.
— Ты думал, что-то изменилось?
С этими словами царь намотал на руку длинную косу и бросил Акамие на груду драгоценностей, сваленных на полу, — принадлежавшую ему долю военной добычи.
Солнечный зайчик пригрелся на щеке.
Ханис прерывисто вздохнул, как вздыхают дети после долгого плача, и проснулся.
Он лежал на каменном полу, вытянувшись на животе. Плечи болели нестерпимо, рук он не чувствовал.
В темноте один тонкий прямой луч протянулся от щели в заколоченном окне к его щеке.
После нескольких мучительных рывков Ханису удалось подтянуть ноги и сесть, наклонившись вперед. Плечи болели — впору кричать, но боги не кричат от боли. Ханис подставил солнечному лучу поочередно лоб, глаза, губы.
— Ахана, сестрица… Здравствуй.
Ласково, как в земной своей жизни, Ахана целовала его лицо теплыми губами. Ханис почувствовал мокрое на щеках и устыдился своих слез перед сестрой, но не мог их вытереть. Ему было жаль огорчать сестру.
Но надо было рассказать о том, что он видел ночью, пока она спала (как хорошо, что ты успела, сестрица): о толпе варваров, обжиравшихся в священном зале Дома Солнца (о Ахана, они хватали пищу руками и громко рыгали от сытости), о царе, одетом с нелепой роскошью, смешном и жалком в своей жестокости и алчности (разве не вкус и умеренность, и непоколебимое спокойствие духа отличают владык от черни и рабов?), который сел на священную колесницу богов, вообразив себя всемогущим повелителем вселенной (мы увидим, как вечное Солнце покарает осквернителя).
— Я пока не могу, Ахана, но я приду к тебе. Подожди, сестра…
Луч замигал — стражник прошел мимо окна — и снова прильнул к щеке. Привет и утешение коснулись души Ханиса, и он сказал задумчиво:
— Только двое среди них показались мне людьми, Ахана. Они сидели рядом: мальчик, похожий лицом на царя, и девушка, та дева-воительница, о которой нам доносили, помнишь? Ты еще не верила, что такое возможно у хайардов. У нее брови подняты высоко, как бы от удивления или жалости. Я не понял ее взгляда, а лицо ее закрыто покрывалом. Мальчик же отравлен их дикостью, но у него добрые глаза. Остальные — свиньи, бараны и гиены, вообразившие себя львами.
— Скоро мы встретимся, Ахана. Передай отцу и матери: я не задержусь здесь надолго.
О, голова, о…
Солнце било из широкого окна — прямо в глаза. Окно нерешительно покачивалось из стороны в сторону. И невозможно было отодвинуть в тень непомерно тяжелую голову.
Все же Эртхиа попытался — и был жестоко наказан. Боль ударила в оба виска, отдалась в затылке. Окно, медленно наклонившись влево, качнулось обратно и совершило полный оборот. Желудок подпрыгнул… Едва-едва успел Эртхиа свесить голову с кровати.
Ему стало немного легче.
— Эй… — сипло простонал Эртхиа. — Эй, кто-нибудь…
Черное лицо с яркими белками глаз возникло перед ним. Оно кровожадно скалило людоедски-белые зубы, а в носу блестело кольцо.
С хриплым воплем Эртхиа отпрянул, но вынужден был снова перегнуться через край кровати, и остался так, беспомощный и беззащитный.
Черные руки протянулись к нему, обтерли лицо и рот мокрой тканью, подняли за плечи и посадили.
Так действительно было лучше. Но окно продолжало опасно крениться, и тяжелый молот мерно бил в затылок. Отвратительный запах заставлял желудок нехорошо напрягаться. С острой тоской Эртхиа обвел взглядом голые стены опочивальни — и все вспомнил.
Вот оно, тяжкое бремя героев. За победой следует пир в честь победы. И лучше бы на этом закончилась жизнь. Эртхиа не верил, что эта пытка когда-нибудь прекратится.
Но черные дворцовые рабы знали свое дело. Эртхиа ловко избавили от замаранной одежды, под руки проводили в купальню и, невзирая на ругань и мольбы, погрузили в воду. Содрогнувшись, Эртхиа приготовился умереть, но внезапно и против всех ожиданий почувствовал себя безмерно счастливым. Стены больше не качались, желудок утих, в голове прояснилось.
— О! — воскликнул Эртхиа тоном умудренного жизнью человека. — Теперь я понимаю.
И с этой минуты полностью доверился и поручил себя заботам необычайно толковых рабов.
По возвращении в прибранную и окуренную благовониями опочивальню Эртхиа обнаружил Аэши, лежавшего в углу, на полу, завернувшись в плащи и одеяла. Окликнув слугу, господин дождался в ответ лишь неразборчивого бормотанья, сопровождаемого сиплым стоном. Что ж, для господина и раба первый военный поход окончился одинаково.
Энергичными жестами Эртхиа велел черным привести страдальца в чувство. И просветлел лицом, когда до него донеслись возмущенные крики и плеск воды.
Чаша холодного, остро пахнущего напитка окончательно утихомирила желудок царевича, а сильные пальцы черных рабов вернули каждой мышце бодрость и силу. Подкрепившись ломтями холодного мяса, приготовленного с пряностями, он улыбкой и кивком головы сообщил рабам, что доволен ими, и, помахав пальцами над плечами, велел одевать себя.
Явился закутанный в шерстяную ткань Аэши. С коротких волос на лицо стекала вода, он прятал взгляд за мокрыми прядями. Эртхиа ободряюще улыбнулся и указал рукой на блюдо с мясом.
В алом кафтане и зеленых штанах, с кинжалом за бело-золотым поясом, мягко постукивая каблуками узорных сапог, Эртхиа стремительно шел широкими коридорами дворца. Каждое утро начинал он по привычке — приветствием брату Акамие. А сегодня спешил осведомиться о его самочувствии. Оказались ли рабы брата столь же умелыми и расторопными? И куда он делся в самом начале пира? Эртхиа припоминал, что какое-то время ждал его возвращения, но вот дождался ли…
А как, однако, все пусто, голо и одинаково… Жилище последнего нищего в Хайре украшено богаче. Отшельник — и тот приносит в свою пещеру белые горные цветы. Не об этом ли и хотел Эртхиа потолковать с братом Акамие? И где искать его теперь? У кого спрашивать?
Тихо здесь… Как в гробнице.
Но, прислушавшись, Эртхиа различил звук шагов. Сварливое, проказливое эхо не посещало задних помещений дворца, и царевич без труда определил, что шаги приближаются и что идут двое в сапогах, какие носят воины Хайра. Опасаясь разминуться, если они свернут в боковой коридор, Эртхиа поспешил навстречу.
И вскоре убедился, что ошибся: воинов и впрямь было двое, но между ними беззвучно двигалась безликая фигура в черном покрывале до пят. Та, что носила покрывало, шла мелкими ровными шагами, отчего покрывало красиво плыло, почти не раскачиваясь.
Эртхиа, как подобает, отступил в сторону, чтобы не оказаться слишком близко к чужой тайне и заветному сокровищу.
Проплывая мимо него, покрывало качнулось, будто споткнувшись, и торопливо двинулось вперед, так что воинам пришлось ускорить шаг.
Эртхиа какое-то время стоял, прислонившись к стене. Мысли описали круг, задев по пути костры в ночной степи в одном дне пути от Долины Воинов, и растерянное молчание, когда он предлагал в подарок еще не принадлежащий ему лук, и пустое место рядом с ним на пиру в тронном зале, и покрывало, чуть слышно шурша уплывавшее в темноту.
— Брат… — прошептал Эртхиа.
— Акамие! — закричал он, бросаясь следом.
И он догнал их, и его пальцы почти коснулись черной ткани, но тот, что под покрывалом, отпрянул и кинулся бежать от него. А стражники почтительно, но твердо встали перед Эртхиа, преградив ему путь.
В середине весны отягощенное небывалой добычей войско подошло к границам Хайра. За глубокими ущельями, из которых и днем видны звезды, лежали родные долины.
Теперь двигались не торопясь. Обоз был огромен: в повозках с колесами выше человеческого роста везли сундуки со слитками, монетами и разными золотыми и серебряными украшениями, оружие, ценную посуду и прочую утварь, меха, ковры, ткани, одежды, сосуды с благовониями, маслами, винами и медом, изукрашенные резьбой и инкрустациями столики, ящики и ларцы из драгоценного дерева, просторные ложа с балдахинами на витых опорах, шелковые перины и подушки, набитые чистейшим пухом лучших сортов, и прочее, чего немало добыто было в домах богатых аттанцев.
Везли кедр, сосну, дуб и акацию, мирровое дерево и смолу его, киннамон и ладанник.
В повозках ехали также красивые девушки, дети и искусные мастера: плотники, каменотесы, скульпторы, строители, инкрустаторы, ювелиры, оружейники, кузнецы, ткачи, гончары, виноделы и пивовары…
Крепких молодых мужчин гнали пешими, привязав по пять пар к длинным шестам.
Рабы стали так дешевы, что, когда у царского повара кончился перец, он отдал троих за горсть пряностей.
Кони ценились больше. Теперь, когда не было необходимости двигаться спешно и скрытно, на стоянках для лучших коней — и своих, и тех из добытых в Аттане, которые стоили бы прежде более десяти рабов — ставили отдельные шатры, остальных гнали табунами.
Также гнали стада черно-желтых, с широко развернутыми рогами аттанских коров, тонкорунных и курдючных овец, черных коз, косматых верблюдов и ослов.
Между гружеными повозками и вереницами пленников неторопливые волы тащили кибитку, крытую коврами снаружи, убранную изнутри дорогими тканями, украшенными вышивкой поистине бесценной.
Отряд стражников бдительно охранял кибитку, не убирая мечей в ножны.
На остановках из-за полога высовывалась голова, украшенная пучком волос на затылке, и тонким сварливым голосом отдавала приказания рабам, спешившим принести свежую воду в серебряных кувшинах с журавлиными шеями, подносы, нагруженные всевозможной снедью, редкие и дорогие диковинки из подарков царя.
Но ароматные ломти вяленой дыни, груды влажного белого сыра, комья светлого меда, бугрящиеся орехами, — все оставалось нетронутым.
Днем и ночью Акамие лежал на подушках, не отвечая навязчивой заботе евнуха ни словом, ни взглядом.
Неотрывно смотрели в колеблющийся потолок повозки его сухие тусклые глаза, и ни звука, ни вздоха не слетало с бледных губ.
Иногда снаружи долетал частый стук копыт: то один, то другой всадник, спеша проверить сохранность своей добычи в обозе, делал круг вокруг крытой коврами повозки. Евнух озабоченно хмурился и вздыхал, провожая глазами белые платки, трепетавшие на головах всадников.
Акамие же будто не слышал.
Но каждый вечер, когда вокруг костров затевались под пылкую дарну и мечтательный ут дозволенные теперь песни о страсти, выше всех взлетал юный голос неподалеку от пестрой повозки:
Роняешь слезы, как жемчуг с нитки — не разоряй своего ожерелья!
Чем себя украсишь, когда придет праздник?
Судьба переменчива…
Тогда проступал влажный блеск между полузакрытых век, и слезы текли по вискам.
На закате того дня, когда обоз миновал ущелье Черные врата, неожиданный шум снаружи обеспокоил дежурного евнуха.
— Куда лезешь, старый пес? Пошел вон!
Стражники с улюлюканьем и свистом погнали кого-то от повозки. Евнух слышал, как удалялись их крики и топот копыт.
Затем полог откинулся и показалась голова, не обремененная ни единым волоском. Из узких щелок между множества морщин остро глянули черные зрачки.
Евнух всполошенно замахал руками, оторвал зад от подушки… и рухнул на нее студнем, не издав ни звука. Глаза его сами собой закрылись, губы растянулись в блаженной улыбке, подбородок опустился на грудь.
Удрученно кряхтя, старик влез в повозку, втянул за собой длинный плащ, невероятно поношенный и запыленный, и опустил полог. Доковыляв до светильника, подвешенного под потолком повозки, он осмотрелся.
Тот, кого он искал, лежал на подушках, вытянувшись, как мертвый. Только глаза следили за стариком без тревоги или любопытства.
— А вот и ты, — закивал старик так, что его тонкая морщинистая шея чуть не переломилась. — Приветствую тебя, Алмаз Судьбы, Отменяющий неизбежное, Возлюбленный случайностей!
Брови Акамие дрогнули, но он не пошевелился и ничего не сказал в ответ.
Тогда старик уселся под фонарем, поджав тощие босые ноги.
— Я слышал здесь песню, Удаляющий необратимое, песня глупа и слезлива, а певец слишком юн, но одна правда в его песне была: Судьба переменчива. Знаешь ли ты об этом, Повелитель желаний?
— Почему ты называешь меня этими именами? — медленно произнес Акамие. — Судьба — колесо, и ось ее неизменна… Перемены — обман и морок, отводящие глаза. Горе раздавленному колесом, горе и вознесенному им, ибо его ожидает та же участь.
— Имена эти — твои имена, Усыновленный надеждой и Покорный любви.
— Нет ни любви, ни надежды в моем сердце! — воскликнул Акамие, вскакивая на ноги, но пошатнулся. Старик неожиданно легко подскочил к нему и помог сесть на подушки. Назидательно выставив тощий желтый палец, он проворчал:
— На того, в ком нет надежды и любви, не действуют их имена. Того же, кто полон любви и надежды, эти слова поднимут, хотя бы он умирал. Тот звонкоголосый юнец пел о слезах — правда ли, что ты плачешь?
Акамие пожал плечами.
— Так, иногда. Что слезы? Мне не становится легче от слез.
— Слез не бывает там, где нет надежды.
Акамие посмотрел на старика, склонив голову набок.
— Ты пришел утешать меня, мудрый учитель?
— Я не учитель, о Любимая игрушка Судьбы, и еще меньше я — утешитель. Учителем тебе будет любой свиток, неважно, исполненный мудрости или вздорных вымыслов и наивных бредней непосвященного. Тебе открыты врата тайны, и у всех ты найдешь, чему научиться. Утешишься ты сам и сумеешь утешить многих, ибо вид твой приятен глазам и сердцу. У меня к тебе дело поважнее, о Делатель необходимого!
— Что же я могу сделать для тебя? — изумился Акамие. — Я раб среди рабов и более пленник, чем связанный веревками и скованный цепью!
— Предсказываю, — важно молвил старик, подняв руку. — По возвращении в Аз-Захру неизлечимая болезнь поразит царя. И он ослепнет и потеряет силу, откажется от пищи и питья и исчахнет без видимой причины. И смерть станет близка к нему, и приготовится он сделаться третьим между прахом и камнями…
Старик замолчал, озорно глянул на Акамие. Тот слушал, впившись в старика глазами, и уголок рта у него подергивался, но трудно было понять его взгляд.
— Готов ли ты тогда спасти царя? Ибо только ты мог бы исцелить его.
— Нет! — закричал Акамие, стиснув кулаки. — Пусть наконец исполнится моя судьба, пусть он скорее умрет, пусть меня зарежут в день его смерти и положат в его гробнице. Пусть. Благодарю тебя, вестник радости, ибо никто не сообщал мне ничего более радостного!
— Тиш-ше! — зашипел на него старик. — Разбудишь этого несчастного.
Какое-то время он вглядывался в лицо Акамие.
Потом растерянно пошевелил губами.
— Так вот оно что… Но как же, о Колесничий неожиданностей, ведь только ты и можешь… Я и пришел, чтобы передать тебе вот это, — старик извлек из складок ветхой ткани, служившей ему одеянием, круглую коробочку из белого нефрита. На крышке мягко блеснул причудливый знак, незнакомый и непонятный.
— Что это? — хмуро спросил Акамие.
— Лекарство для царя.
— Лучше бы дал мне яду для него!
— Ты не отравишь и крысы, — беспечно отмахнулся старик. — А вот лекарство тебе пригодится.
— Лечи его сам, — угорюмо бросил Акамие, отворачиваясь.
— Ах, Создатель нечаянного, этот порошок не имеет силы ни в чьих руках, кроме твоих. Только любовь отнимает у смерти, и знай, что сама смерть придет к царю и склонится над его ложем. Только рука любяшего заградит ей дорогу и лишит ее силы, только твоя рука.
Акамие свел брови над расширившимися глазами.
— В своем ли ты уме, старик? Не к тому ты пришел! Уходи, если тебе дорог твой порошок, пока я не рассыпал его и не развеял по ветру. Скорее смерть пощадит царя, чем я. Убить его я… не могу, но и спасать не стану. Его смерть — моя смерть, и лучше умереть, чем жить рабом и наложником — мне, сыну царя и воину. Нет во мне любви и не было никогда. Но ты подарил мне надежду — надежду на скорую смерть.
Акамие перевел дух.
— Уходи, старый безумец, пока не вернулись стражники.
— Ох, ох, как же я забыл о них! Бедные юноши и бедные их кони! Ты прав, мне пора. Когда я тебе понадоблюсь, ты меня найдешь.
Старик хитро улыбнулся и, не удержавшись, захихикал.
И пропал.
Акамие тряхнул головой, прижав веки. Старика не было.
Евнух, сладко позевывая и потягиваясь, завозился у полога.
Снаружи раздался топот копыт и развеселый хохот стражников.
— Ну какие же тощие ноги у старикашки!
— Ох и подпрыгивал он!
— Задирая тряпье…
— И проворный же, однако!..
Акамие упал лицом в подушки. Плечи его сотрясались от рыданий.
Опираясь локтем на подушку, уложив голову на ладонь, Акамие любовался первой розой, распустившейся под его окном.
Яркая среди темной листвы, нежная и величественная, она была именно такой, как сказал о ней поэт: «Яхонтовое ожерелье в оправе изумрудных листьев, и концы ее лепестков блещут золотом».
— Невольница моего сада, — говорил ей Акамие, подражая книгам, которых он теперь был лишен, и следуя канону, как следовал ему в танце и на ложе, и в речах, поскольку для каждого движения и слова в его жизни существовал канон.
И нарушение канона влекло за собой нарушение соответствия Акамие тому облику, который был единственным дозволенным ему обликом, и раз утратив это соответствие и оказавшись беззащитным и неготовым перед лицом внезапных перемен, он теперь, чувствуя болезненную тесноту навязанных ему уставов, тем ревностнее стремился им соответствовать. Ибо только так он мог предвидеть и принимать все, что могло с ним случиться. Ибо все, что могло с ним случиться, исчерпывалось тем, что могло случиться с невольником, впавшим в немилость. А это было страшно, но известно в подробностях, и не таило в себе пугающей неожиданности и непредсказуемости, принадлежало, по крайней мере, той жизни, которая была для Акамие естественной в силу привычки. — Невольница моего сада…
— Ты прекрасна, выросшая в неволе. Строгие руки садовника удалили искривленные побеги, придав соразмерную пышность твоему кусту. Под защитой глухих стен ты не знаешь бури, ломающей ветки и уносящей лепестки. Зной не страшен тебе, ибо земля, на которой ты растешь, всегда увлажнена. Ты радуешь взор и услаждаешь обоняние, ты веселишь сердце своей красой. В этом твое предназначение и судьба. Научи же меня твоему царственному спокойствию, ведь в тебе видны лишь довольство и гордость, и непохоже, чтобы тебе знакома была тоска. Отчего я не могу радоваться своей судьбе, оградившей меня от тревог и опасностей? Отчего стены давят мне на сердце, а ожерелья стискивают мне горло, так что я задыхаюсь?
Говоря так, он сжимал в руке нити жемчуга, обвивавшие в несколько рядов его шею. Сплетенные косички сетью лежали на спине. Браслеты с камнями и эмалью тяготили запястья.
Колесо повернулось, и все стало по-прежнему. Только новые ковры в три слоя устилали пол в его покоях, и вдоль стен составлены были близко один к другому подносы, на которых кучами громоздилась аттанская добыча Акамие — так велел царь, чтобы напоминание о походе и особенно о ночи победного пира всегда было перед глазами наложника.
И еще царь запретил ему покидать ночную половину. Уроки учителя Дадуни возобновились только для Эртхиа.
Сегодня ночью — и ни разу с тех пор, как вернулись в Аз-Захру — царь не позвал его. Каждый день посланные от царя приносили подарки, и груды вдоль стен росли. Каждую ночь, наряженный и накрашенный, Акамие до рассвета просиживал, от нечего делать безрадостно перебирая драгоценные безделушки.
Перед рассветом главный евнух позволил ему раздеться и лечь спать: царь уже уснул, насытившись прелестями новой красавицы. Их появилось на ночной половине вдвое больше прежнего. Акамие же оставалось спать, есть и смотреть в окно.
Бесшумное, как всегда, появление евнуха заставило Акамие, как всегда, вздрогнуть и обернуться.
И действительно, евнух стоял, подкравшись, за его спиной и подозрительно глядел в окно через плечо Акамие. Лицо его сегодня было особенно строгим, а под мышкой были зажаты три футляра для свитков.
Акамие открыл было рот, но евнух грозно нахмурил брови и молча, не глядя на Акамие, положил футляры на подоконник. Потом он пожевал губами и величественно вынес из комнаты свое пышное тело.
Акамие проводил его потрясенным взглядом.
Неужели царь отменил запрет?
Но тогда главный евнух не стал бы утруждать себя: он шел бы тогда впереди троих рабов, каждый из которых нес бы на вытянутых руках футляр, обернутый расшитым шелком.
Что за чудеса? Евнух тайно принес ему свитки!
Может быть, один из них пропитан ядом?
Что ж, тем лучше. Акамие решительно потянул к себе ближайший футляр.
Только в Башне Заточения Ханис снова встретился с сестрой. Царь приказал везти его тайно, в плотно закрытой повозке, чтобы у народа Аттана не оставалось сомнений: их владык больше нет, их боги мертвы. Пришел более могущественный властелин, и остается лишь покориться ему, свергнувшему богов.
В глухой час после полуночи с Ханиса сняли цепь, которой он был прикован к повозке, связали ему руки, и два стражника повели его к башне, прямоугольными зубцами вгрызавшейся в бок Великой Белой Змеи высоко в небе.
Сто девяносто девять ступеней лестницы, обвивавшей башню снаружи, подарили Ханису острую радость внезапной надежды, но стражник ловко обмотал веревкой его ноги, Ханиса подняли и понесли.
Каждая четверть витка лестницы заканчивалась небольшой каменной площадкой, над которой в стене темнела обитая железом дверь. Кое-где в стене, намного выше дверей, чернели маленькие полукруглые оконца.
В такое оконце едва можно было просунуть руку. Но Ахана вошла в него, когда наступило утро, и оставалась весь день с братом, заточенным в каменном мешке под самой крышей башни.
Принесли еду: миску вареной фасоли, две плоских лепешки, кувшин воды. Ему уже была знакома такая посуда. Сшитая из толстой, пропитанной маслом кожи, она не билась и не могла дать Ханису острых осколков. Одежду у него отняли, оставив взамен два куска толстого войлока: постелить на пол и укрыться.
Не прикоснувшись к пище и воде, он расстелил войлок так, чтобы косо спускавшийся из-под потолка луч освещал его, лег и тихим голосом начал свое утреннее обращение к Солнцу.
Лишь второй свиток открыл Акамие тайну загадочного поведения грозного стража ночной половины.
Раскачиваясь с полуразвернутым свитком на коленях, Акамие нараспев читал:
Акамие прикрыл глаза, осмысливая прочитанное. Это было похоже на истину: ведь железо всегда движется к магниту, и никогда не бывает наоборот.
— Вот царь силен, а я слаб, но я иду к нему и спешу на его зов: против природы, не добровольно, но по необходимости… — Акамие усмехнулся. — Выходит, железо — наложница магнита, и никогда не бывает наоборот.
Акамие прокрутил сандаловые палочки, разматывая свиток, чтобы продолжить чтение. Тут-то между слоями пергамента и показался краешек шелкового лоскута. Акамие торопливо развернул свиток, и лоскут целиком оказался перед его глазами.
Строчки с уползающими вверх хвостами состояли из угловато выведенных знаков базиликового письма. Под ними не было подписи, но Акамие будто глазами увидел, как брат Эртхиа старательно выводит их, прикусив кончик языка:
Акамие прижал лоскут к сердцу, и его губы сложились в дрожащую, мокрую от слез улыбку. Эртхиа так старался порадовать его и угодить, что написал свое послание самым изящным шрифтом, самым утонченным слогом, на какой был способен. Акамие же расслышал слова, какие мог бы прокричать Эртхиа, поднимая на дыбы золотого своего коня:
— У тебя есть брат и друг, который тебя не оставит!
Слизывая слезы с губ, Акамие лег животом поперек подоконника, вытянул вниз руку и, зажав в кулак, оторвал от стебля сразу все алые лепестки. Рассыпав их по пергаменту, Акамие свернул свиток и вставил его в футляр. А потом позвал раба и послал его за главным евнухом.
Евнух явился, когда Акамие уже кусал губы от нетерпения.
— Забери это. Мне не надо. Отнеси туда, где взял.
Евнух не принял футляра, скептически оглядев Акамие с головы до ног.
— Ах, да! — сообразил тот. — Вот, возьми.
Наклонившись, он схватил с подноса горсть перстней. Весело глянув евнуху в глаза, отсыпал половину и протянул ему.
Евнух поджал губы, но взял.
Когда он ушел, унося перстни и свиток, Акамие с хохотом упал на ложе.
Целого золотого браслета с бирюзой, между прочим, приносящей здоровье, стоило царевичу Эртхиа согласие главного евнуха провести его к Акамие.
Решили, что царевич придет проведать свою матушку, это дозволялось. Когда же настанет время покинуть ночную половину, евнух встретит его и укажет путь в тайное тайных — в ту часть сада, обнесенную забором, которая принадлежала любимцу повелителя.
Первая часть плана удалась вполне благополучно. Эртхиа с важным видом восседал на лучших подушках, набитых чистым лебяжьим пухом, выслушивая охи-ахи и восторженные восклицания матушкиных служанок, скупо отвечая на расспросы о тяготах, которые ему пришлось перенести в походе, и о подвигах, которые, несомненно, довелось совершить.
Ради соблюдения приличий ему пришлось набивать рот халвой, как посыпанной корицей, так и политой медом, огромными пышками, начиненными тремя видами повидла и украшенными сверху горкой взбитых сливок. Подавали ему и хрустящие «пальчики невесты», и мед с сушеным инжиром, а также он уделил внимание «газельим рожкам» из розовой воды и миндаля.
Матушка, с той поры, как он вырос и покинул ночную половину, ежедневно посылавшая ему лакомства, радовалась редкой возможности своими глазами убедиться, что мальчик здоров и благополучен. Об этом явственно говорил его прекрасный аппетит, блестящие глаза и румяные смуглые щеки, напоминавшие спелые абрикосы в тонком пуху. Впрочем, над верхней губой младшего сыночка уже зачернело…
Мудро улыбаясь, царица Хатнам-Дерие завела речь о том, что, став воином, пора Эртхиа стать и мужем. Служанки и рабыни захихикали, перемигиваясь. В старшие жены царевичу они не метили, но любая не отказалась бы быть подаренной в наложницы красивому и легкому характером Эртхиа. Все ведомые им признаки говорили о том, что он будет господином нестрогим, щедрым на ласку и поощряющим веселье и забавы.
Эртхиа зарделся, будто сам был невестой, отговорился поздним часом и пообещал матушке на днях же зайти обсудить этот вопрос. Если, конечно, матушка и повелитель придут к согласию относительно своевременности такого шага, и выбора невесты, и сроков…
Едва выпутавшись из беспомощно затянутого обещания, Эртхиа наконец покинул матушкины покои, сопровождаемый игривыми взглядами и перешептыванием матушкиных служанок, которых царица не сочла нужным приструнить.
Евнух, увидев Эртхиа, задул фонарь, который держал в руке. В темноте, держась за конец шарфа, царевич крался следом за евнухом по ночной половине отцовского дворца, чувствуя себя вором и осквернителем.
Но выбора не было. Акамие, брат, которого он сам учил держаться в седле и стрелять из лука, воин, рядом с Эртхиа сидевший у походного костра и на пиру в честь победы, теперь, словно раб, был заключен на ночной половине.
Восторженная любовь к отцу боролась с возмущением, похожим порой на ненависть.
Эртхиа не знал покоя с того утра во дворце поверженных владык Аттана, когда Акамие убежал от него, закутанный в покрывало, убежал, чтобы Эртхиа отчаянным поступком не погубил себя.
Как мускус не спрячешь в платке, так покрывалом не скроешь ни красоты, ни позора.
Тогда Акамие спас его — и Эртхиа, опомнившись, сам испугался того, что могло последовать за его выходкой. Он дорого заплатил бы за свой порыв, но Акамие — еще дороже.
Теперь Эртхиа шел к брату, не зная, чем может помочь, не надеясь утешить, но желая хотя бы разделить его боль.
Ночная половина представляла собой настоящий лабиринт, и Эртхиа знал, почему так высока цена сговорчивости главного евнуха: без его помощи постороннему ни за что не достичь цели, плутая на ощупь в кромешной тьме, нарушаемой лишь полосами света, пробивавшегося из-под завес на дверях в покои царских жен и комнаты наложниц. Вместе с тусклыми лучами оттуда просачивались ароматы амбры и мускуса, сандала, ладана и розового масла, и долетал то звонкий зевок, то приглушенный звук дарны, то сварливый, то нежный голосок. Эртхиа вспомнил деликатные, но настойчивые намеки матушки и оживление среди ее служанок — щекам стало жарко, и жар охватил все тело.
Но мысль о том, что где-то поблизости находится опочивальня отца, заставила его почувствовать озноб.
Пару раз ему показалось, что он слышал голос Акамие, и он останавливался, весь обращаясь в слух. Но евнух торопил его:
— Это другие — здесь их немало. Но тот, что тебе нужен, почтенный, он не здесь. Идем же, если ты не передумал.
— Долго еще?
Но евнух все тянул и тянул за свой конец шарфа, и Эртхиа ничего не оставалось, как следовать за ним, если он не хотел до конца ночи плутать по запретным закоулкам. Да, он рос здесь, но всей ночной половины он не знал и в темноте не нашел бы дороги туда, где никогда не бывал.
Наконец перед ними, не скрипнув, приоткрылась решетчатая дверца, и евнух подтолкнул Эртхиа в квадратный дворик, над которым обильными гроздьями сверкали звезды.
При их свете легко можно было разглядеть скорчившиеся под стеной кусты роз и беседку, деревья с плоскими кронами и белые дорожки.
— Прямо и направо не ходи, почтенный, — шептал в ухо евнух. — Слева стена — ничто для воина, как ты. За стеной его сад, дверь между окон. Рабов я отослал, повелитель его не позовет. Но если вдруг… — то ты, почтенный, не выходи из его покоев, иначе погубишь и меня и себя. Я приду за тобой.
Эртхиа решительно выдохнул и выпустил из пальцев шелковый шарф.
— Слева?
— Да-да, поторопись…
— За такую плату мог бы показать дорогу и поудобнее, — ворчливо заметил Эртхиа, оценивающе глядя на розовые кусты под стеной. Он-то с малолетства запомнил их коварный и злокозненный характер. Они не выпускали пленника без дани. Ведь не только украшением служили они в саду ночной половины, но и стражами.
— Только мимо опочивальни самого повелителя, — с готовностью пояснил евнух. — А там стража, почтенный, с фонарями и секирами…
— Смотри, — пригрозил Эртхиа, — браслет у меня с собой. Если меня поймают…
— Если тебя поймают, — вздохнул евнух, почесывая пальцем макушку под узлом волос, — если тебя поймают, почтенный, мне будет не до браслета.
Шипя от злости, Эртхиа продрался сквозь колючие кусты и тогда, прикинув высоту стены, оглянулся. Евнух все еще стоял у незакрытой двери.
— Ну и?.. — спросил Эртхиа.
— Ну и раз ты, почтенный, не можешь справится с этой жалкой оградой, придется предложить тебе веревку с крюком.
— Так давай же ее! И почему не дал мне ее сразу? — посетовал Эртхиа, догадываясь, что евнух не полезет в кусты, чтобы подать ему веревку.
— Видишь ли, почтенный, за веревку надо платить отдельно… и сразу! — твердо закончил евнух.
Эртхиа сорвал с пальца перстень.
— Давай веревку!
Евнух на минуту скрылся за дверью и появился, уже неся в руках моток веревки с трехлапым крюком.
— Возьми же ее, почтенный…
Эртхиа взвыл и с треском ринулся через кусты. Евнух испуганно зашипел, Эртхиа вырвал у него из рук веревку и пару мгновений спустя был уже на стене.
— А перстень, почтенный, ты же обещал?
— На, — протянул Эртхиа перстень на ладони и как бы невзначай наклонил ее чуть сильнее, чем следовало. Перстень сорвался, туско блеснул в полете и упал в самую гущу розовых кустов.
По другую сторону стены Эртхиа ждали точно такие же заросли, но слыша шорох веток и сдавленное оханье за стеной, он чувствовал себя отмщенным.
Одно из окон было слабо освещено изнутри, Эртхиа подкрался к нему.
Заглянув, испугался, не обманул ли его евнух.
Перед двумя большими аттанскими фонарями на подушках вполоборота к окну сидел мальчик, из тех, что под покрывалом. Его волосы были заплетены в тонкие косички и искусно уложены на спине в узор, скрепленный не одним десятком заколок с головками из драгоценных камней. В ушах висели тяжелые гроздья рубинов. На обнаженных плечах и груди драгоценные камни в ожерельях и бусах теснились гуще, чем в оплечье царского наряда. Руки были унизаны браслетами от запястья до плеча. Алый шелковый шнурок, несколько раз обвитый вокруг талии, поддерживал белые шальвары из ткани тонкой, как паутинка.
Между фонарями на подставке стояло большое свеженачищенное серебряное зеркало, бросая свет на лицо невольника. Мальчик сидел, закрыв обведенные черным и золотым глаза. Губы его были искривлены сдерживаемым плачем — он боялся повредить искусно наложенную краску.
С болью, какой не помнил за всю свою жизнь, Эртхиа поверил в то, что уже увидели его глаза: волосы золотисто-белы, пальцы намного смуглее, чем все тело, — это мог быть только брат Акамие.
Нет, нельзя было приходить сюда, понял Эртхиа. Разве обрадуется Акамие тому, что брат увидел его — таким?
И Эртхиа решил, что не станет звать брата, а неслышно уйдет и вернется обратно на свой страх и риск. И все стоял, прижавшись ртом к резной раме, и все не мог уйти.
Акамие встрепенулся, обвел комнату тревожным взглядом. Эртхиа присел, отодвигаясь от окна — и как раз угодил в розовый куст. Резко выпрямившись, он услышал треск рвущейся ткани и понял, что кафтан стал добычей хищных шипов. Затаив дыхание, он поднял глаза.
Надежда его не оправдалась: Акамие, высунувшись из окна, вглядывался в нарушителя ночного покоя. Испуг на его лице сменился удивлением, а удивление — еще большим испугом.
— Брат Эртхиа…
— Прости меня, брат, — Эртхиа смущенно отвел взгляд. Провалиться бы на этом месте — так стыдно было ему.
Лучше бы стража поймала его по дороге сюда, чем видеть, как дрожат губы Акамие и как он прижимает к груди руки, будто хочет спрятать покрывающие ее украшения.
— Хочешь, я уйду?
— Ты не найдешь дороги.
— Хочешь, я буду сидеть в беседке, пока евнух не придет за мной?
Акамие покачал головой.
— Войди.
Акамие надел поверх украшений парчовый халат с большими кистями.
— До рассвета я не должен снимать это, — объяснил он, проведя пальцами по ожерельям и подвесками.
Эртхиа дергал и мял бахрому из шелковых шнурков, которой была обшита подушка, предложенная ему в качестве сиденья.
Акамие сел напротив.
— Я рад тебя видеть, — сказал он, глядя в сторону.
Эртхиа удрученно вздохнул. Все не так, совсем не так, как он придумывал, складывая в бархатный мешочек алые лепестки. Хотел принести брату радость, а принес стыд. Эртхиа нащупал под кафтаном бархатный уголок. Выдернул наружу за витой шнур.
— Здесь твоя роза.
— Это с того куста, который поймал тебя, — вдруг улыбнулся Акамие.
— Я расплатился с ним лоскутами моего кафтана! — воскликнул Эртхиа, и оба рассмеялись.
— Послушай, — несмело начал Акамие, — ты пришел… Будь моим гостем? Ко мне никто не приходил в гости, никогда!
Эртхиа закивал, улыбаясь.
Акамие поманил его за круглый серебряный столик, уставленный плоскими тарелочками с ломтиками вяленой дыни, сушеным виноградом, синим и белым, колотым миндалем и фисташками, арахисом, сладким и соленым, засахаренными фруктами, кувшинчиками с разведенным лимонным соком с мятой и подслащенной розовой водой. Тихой тенью мелькнув туда и обратно, принес из второй комнаты кувшин и таз для омовения рук. Поклонился гостю.
Эртхиа отвечал на его поклоны, с важностью кивая головой.
— Извини, дорогой гость, ты пришел неожиданно. Мне больше нечем угостить тебя. Я не могу позвать рабов…
После пиршества у матушки Эртхиа потребовалось все его мужество и преданность другу, чтобы принять еще одно приглашение в гости.
— Что ты, что ты! — замахал он руками и уверил Акамие, что этого угощения вполне достаточно, ибо вечерняя еда не должна быть обильной и тяжелой для желудка.
Омыв руки и обменявшись пожеланиями удовольствия и насыщения, они приступили к трапезе. Акамие с улыбкой и поклоном предлагал своему гостю попробовать того и этого. Эртхиа с поклоном принимал угощение и ел неторопливо, наслаждаясь ароматом и вкусом. Он хотел быть настоящим гостем.
Вслед за угощением настал его черед развлечь хозяина занимательным рассказом.
— Ходил ли ты сегодня к учителю, брат? И о чем он рассказывал тебе? — спросил Акамие.
Эртхиа замялся. Посидев немного с наморщенным лбом, он признался честно:
— Видишь ли, я больше думал о том, как передать тебе свитки, которые он заставляет меня читать. Но если хочешь, я буду слушать очень внимательно и запоминать, а когда приду в следующий раз…
— Ты придешь… — просиял Акамие.
Эртхиа звонко хлопнул себя ладонью по лбу.
— Я ведь принес тебе подарок!
Он снова полез за пазуху и вынул оттуда увесистый сверток. Это были три глиняные таблицы, каждая — в две ладони величиной, покрытые забавными значками, похожими на птичьи следы.
— Когда грузили на повозки свитки и сшитые книги из аттанского дворца, это оставили на ступенях — я подобрал, чтобы не растоптали. И сохранил… для тебя.
Акамие благодарно улыбнулся. Эртхиа привык и уже не замечал краски на его лице, только искренние глаза под высокими, будто удивленными бровями.
Акамие взвесил таблицы на ладони, потрогал пальцами испещренную значками поверхность.
— Это древние письмена. Мне их не прочесть. Но — спасибо тебе. Это очень ценная вещь.
— Так ты доволен? Я рад, ведь я обещал тебе подарок из моей добычи, но…
Эртхиа смутился и загрустил.
— Твои подарки всегда радуют меня, брат. Как поживает Шан?
— Его стойло рядом со стойлом Веселого, они дружат, честное слово, как мы, — серьезно сказал Эртхиа. — Я сам каждый день осматриваю и чищу его. Он готов пуститься в путь в любую минуту…
Акамие вздохнул.
— Куда мне бежать? И разве где-нибудь я буду в безопасности?
Они согласно помолчали. Бежать Акамие было некуда: земли, подвластные повелителю Хайра, были столь обширны, а лазутчики его столь бдительны и ловки, что не оставалось надежды скрыться незамеченным.
— Смотри, — сказал Акамие, вертя в руках первую попавшуюся безделушку. — Говорят, аттанские владыки пользовались этим, чтобы не пачкать рук во время еды.
— Да, — с облегчением подхватил Эртхиа, — у меня тоже есть такие. Я пробовал, но мне это показалось неудобным. Еще мясо — куда ни шло, но фул ею не зачерпнешь, и лепешку с нее откусывать неловко.
— Все удивительно в Аттане… — вздохнул Акамие. — Как жаль, что мне удалось узнать так мало. Этот поток света, обливающий золотую колесницу — среди ночи!
— Наверно, повелитель узнал этот секрет, если смог воспользоваться им.
Акамие нахмурился, пытаясь уловить мысль, но она не далась, укрылась за другую:
— А помнишь того юношу по имени Ханис, наследника аттанских владык?
— Того бесстрашного, который говорил с повелителем не как пленник, а как царь?
— Да, Эртхиа. Я не могу забыть. Он словно рожден для того сильного, ровного света и сам кажется созданным из него.
— Вот уж кто наверняка знает все секреты дворца! — усмехнулся Эртхиа.
— Но его уже нет в живых…
— Как? Почему? — Эртхиа вскочил с подушки. — Я ничего не знаю об этом.
— Думаю, он нашел возможность умереть. У них плен, видимо, считается большим позором, чем самоубийство.
Недоверие и отвращение отразились на лице Эртхиа.
— Как такое может быть?
— Повелитель говорил мне, что из рода владык Аттана один только Ханис живым попал в плен.
— Да, я слышал об этом, но… Умереть, чтобы не попасть в плен! Так поступают только лазутчики, но у них свои счеты с Судьбой. И правда ведь: нет других пленников царского рода. В таком ужасном дворце в самом деле могли жить люди, способные уклониться от исполнения Судьбы!
— Как я хотел бы поговорить с кем-нибудь из них… Жаль, что это невозможно.
— Почему невозможно? Дворцовая стража и тюремщики не ходили в поход — и они не откажутся от пары перстней с изумрудами и рубинами. Чужое богатство сделало их алчными.
— Что ты говоришь? Так он жив?
— Живехонек! Он в Башне Заточения — я сам видел, как его закрыли в верхней темнице. Мой отряд лучников охранял его всю дорогу до Аз-Захры.
— Сколько радости ты принес мне, брат!
Эртхиа потупился.
Расстались они на рассвете, сговорившись о новой встрече и о том, что Эртхиа попытается подкупить стражу в Башне Заточения. Ему самому не меньше, чем Акамие, хотелось познакомиться с Ханисом. Знакомство с бесстрашным и гордым помогает человеку обрести эти качества в своей душе.
Евнух получил свой браслет, когда вывел Эртхиа с ночной половины. Низко кланяясь, он сказал:
— Если удовольствие, которое получил почтенный, велико, а иначе и быть не может, ибо Акамие — истинная и несравненная услада..
— Ты-то откуда знаешь? — зарычал Эртхиа, хватая его за пучок на голове.
Евнух часто заморгал.
— Я только хотел сказать… Не добавит ли почтенный еще немного в уплату за то, что не имеет цены?
— В следующий раз, — отрезал Эртхиа, краснея от злости и стыда.
Царевич Эртхаана разгладил пальцами лоскут, поданный ему черным рабом.
— Где ты, говоришь, нашел его?
— На подносе с драгоценностями, господин. Он спрятал записку под грудой колец и браслетов, которые каждый день присылает ему повелитель…
— А это? — Эртхаана ткнул пальцем в обрывки плотного алого шелка, из какого шьют кафтаны.
— Это — под его окном. Вечером, когда я пришел разбудить его, куст был весь зелен, а утром…
Эртхаана резко махнул рукой.
— Иди. И молчи об этом. Я щедро заплатил тебе — и еще заплачу. Сообщай обо всем мне — слышишь? — мне, и никому больше, хоть бы тебя спрашивал сам царь! Ты понял?
Раб бормотал что-то на своем неразборчивом языке, целуя ковер возле ног царевича.
— Поди, пока тебя здесь не застали…
Ведь у старших царевичей были свои покои в отцовском дворце, где они проводили некоторое время ежедневно, занимаясь делами в зависимости от того, что поручит им повелитель. Все, кроме младшего, имели свои дворцы, и ночные половины их не пустовали. Здесь же были комнаты, где они сидели с писцами и разбирали дела об управлениями царскими имениями и конюшнями, записки наместников, а также дела почтового ведомства, чтобы затем доложить царю свои мысли и выводы.
Так Эртхаана находился теперь в комнате, смежной с его кабинетом, во дворце повелителя.
Оставшись один, царевич расправил на ладонях записку. Алый шелк, взлетающие строки, рука к каламу непривычна… Вчера он видел алый кафтан на Эртхиа. Но может ли быть, чтобы юнец, подобный Эртхиа, зажегся страстью не к деве высокогрудой и грузной бедрами, а к усладе мужа опытного и искушенного в удовольствиях — мальчику тонконогому и изнеженному, благоухающему ночью подобно жасмину и спрятанному от солнца в сумраке опочивальни?
От горечи и досады Эртхаана впился зубами в лоскут. Как случилось, что младший стал первым? Да может ли быть? Чтобы невольник, знавший ласку повелителя, уступил юнцу и соблазнился неопытным, равным себе по возрасту? Может ли быть?
Но пиши эту записку Лакхаараа — так ли писал бы он?
Если донести об открывшемся отцу, виновного найдут, и схватят, и предадут суду. Но тогда не получить Эртхаане желаемого, ведь раньше, чем найдут вора, палачу отдадут нежного, обликом подобного нарджису и жемчугу, чтобы снял с него кожу целиком вместе с волосами. И кожу его повесят во внутреннем саду, чтобы все обитатели ночной половины увидели, и устрашились, и остереглись. Нежному позволят умереть самому, и никто не сократит его мучений. Но не в этом дело, а в том, что Эртхаана останется ни с чем.
Следовало выжидать, пока обстоятельства сложатся иначе, а до той поры собирать и сохранять доказательства вины наложника.
Переведя дух, Эртхаана спрятал записку и лоскуты от кафтана в шкатулку из слоновой кости, оправленную в серебро, прижал крышку сухими от жара пальцами. Он сумеет дождаться.
Но кое-что следует предпринять немедленно.
К клочьям алой тафты пристали белые нити. Если подобные когтям шипы разорвали рубашку, не миновали и кожи…
Эртхаана вышел в комнату, где сидели писцы, и продиктовал приглашение всем братьям собраться этим же вечером в царской бане, где они смогут отдохнуть и развлечься. Запечатав послания перстнем, он приказал срочно доставить их царевичам.
Пары дней хватило предприимчивому Эртхиа, чтобы договориться с начальником стражи. И хотя царевич уже озабоченно прикидывал, надолго ли хватит его военной добычи, он был доволен: жизнь его наполнилась заботами более значимыми, чем охота да опостылевшие уроки учителя Дадуни. И то сказать, учитель уже не казался ему никчемным старым словоплетом. Он довольно толково разъяснял все, чего Эртхиа не удавалось понять с первого раза, — а это было очень важно, ведь понятное легче запомнить…
Во второй раз Эртхиа пришел к Акамие днем, когда уже спали все на ночной половине дворца. Один Акамие, которого не натирали сегодня соком травы дали, в нетерпении ожидал гостя.
Евнух провел их к дальней стене дворцового сада извилистым проходом между внутренних двориков.
— Если задержитесь — я не смогу вас дождаться, — предупредил он, запирая за ними калитку.
— Мы не задержимся, — заверил его Эртхиа, больше стремясь успокоить Акамие. — Жди к следующей страже.
Эртхиа, знай, ободряюще улыбался невидимому под покрывалом брату, а когда поднимались по обвившей Башню лестнице, пропустил его вперед и все сто девяносто девять ступеней заслонял вытянутой рукой от пустоты справа.
Стражник открыл им дверь на верхней площадке. Эртхиа вошел первым. Сначала синие пятна в ослепленных солнцем глазах вспыхнули между ним и зловонным мраком темницы. Только протянувшийся сверху косой жгут солнечного света указал ему на бледное лицо узника. Рядом с шорохом упало тяжелое покрывало, и Акамие, светлый и быстрый, уже опустился на колени рядом с лежащим. Косы и косички упали с его плеч на лицо Ханиса, когда Акамие наклонился послушать дыхание.
Ханис отвернул лицо и открыл глаза.
Эртхиа подошел ближе.
— Кто ты? — выговорил Ханис, когда Акамие откинул косы за спину и ласково улыбнулся узнику.
Акамие растерянно приподнял брови. Тогда Ханис облизал потрескавшиеся губы и сказал на языке хайярдов:
— Ты — та девушка-воин, которую я видел среди завоевателей в моем дворце.
— Я не девушка! — отшатнулся Акамие.
Эртхиа положил руку ему на плечо и угрюмо пояснил:
— Это Акамие, мой брат. А я — Эртхиа, младший сын царя.
— И тебя я видел, — снова удивился Ханис. — Вы сидели рядом и были там единственными людьми среди… них.
Эртхиа нахмурился, Акамие виновато опустил глаза.
— Можем ли мы чем-нибудь помочь тебе?
Ханис скептически ухмыльнулся.
— Может быть, но едва ли вы это сделаете.
— Что, говори?.. — пылко воскликнул Эртхиа. — Ты доказал свою отвагу, одолев дюжину воинов и не побоявшись разговаривать с победителем, вольным решить твою судьбу, как равный с равным. Для такого человека, даже если он мой враг, я готов сделать все, что в моих силах! Таким врагом дорожить надо, как другом.
— Дай-ка мне нож, — попросил Ханис.
Эртхиа с готовностью потянул из ножен кинжал. Акамие быстрым движением остановил его руку.
— Он убьет себя!
Эртхиа сглотнул.
— Это правда? — строго спросил он у Ханиса.
Ханис улыбнулся разочарованно и устало. Эртхиа набрал в грудь побольше воздуха, готовый объяснить этому несчастному, сколь преступна человеческая слабость, подсказывающая уклонятся от исполнения Судьбы… но увидел, что Акамие качает головой, прижав пальцы ко рту, и шумно выдохнул.
Ханис лежал с закрытыми глазами, до подбородка натянув кошму и всем видом давая понять, что незваные посетители более не представляют для него интереса.
Акамие наклонился к нему и тихим голосом задал вопрос.
— Ты был царем и богом в своей стране?
— Я царь и бог, — поправил его Ханис.
— Да, — согласился Акамие. — Да. Почему же ты хочешь умереть?
— Царю и богу не пристало жить в неволе. Умерев, я соединюсь со своими в золотом сиянии Солнца.
— Но ты бог? Единственный бог своего народа — это так?
— Так. Единственный.
— Как же ты оставишь свой народ в такое время, бог? — недоумение змейкой юркнуло из начала в конец вопроса и замерло между бровей Акамие.
И Ханис удивленно открыл глаза. Некоторое время он молчал, нахмурившись, а потом обратился к солнечному лучу:
— А ты что скажешь?
Ахана заглянула в глаза. Ее взгляд согревал и ласкал, но она молчала.
— Это закон. Сыны Солнца не живут в плену. Я должен умереть.
Правда, в голосе Ханиса было теперь больше раздумья, чем уверенности.
— Но если ты — единственный… — подсказал Акамие.
— Если я — единственный, кому я поручу мой народ?
Ханис приподнялся на локте и с живостью спросил:
— Ты считаешь, что мой долг — остаться здесь?
— Ты сам это знаешь, — опустил глаза Акамие.
— Значит, до сих пор я думал только о себе? — ужаснулся Ханис.
— Это прошло.
Акамие поднялся и отошел к выходу. Приподняв покрывало, он вынул узелок, который принес с собой.
— Ты давно не ел, — сказал он Ханису, и тот не возразил. — Это поможет тебе восстановить силы.
Акамие развязал платок. В нем оказались два плотно закрытых сосуда и горсть сушеных фруктов.
Эртхиа наклонился к его плечу.
— Как ты обо всем догадался?
— У меня очень много времени, чтобы думать, — печально заметил Акамие. — Только боги, лишенные человеческих слабостей, могут, обладая могуществом, отказаться от удобств и роскоши. Что им золото и камни, мягкое ложе и горячая вода? Они дети Солнца, в них самих горит огонь, согревающий их и озаряющий их жизнь. Они намного сильнее и выносливее любого человека, не боятся холода, не зависят от тепла. Все это мы видели в Аттане. Да, Эртхиа?
Ханис пристально всмотрелся в лицо Акамие.
— Кто ты?
Акамие протестующе поднял руку.
— Почему же, если они так могущественны, мы победили их? — усомнился Эртхиа.
Акамие улыбнулся.
— Повелитель — такой же человек, как его подданные, только волей Судьбы поставленный над ними. Он вел войско, состоящее из равных ему и свободных, из людей, покорных только Судьбе — и ему, поскольку так хочет Судьба. У подданных богов Аттана — глаза рабов, поверь мне, Эртхиа. Я хорошо знаю такие глаза, потому что часто их видел. Намного чаще, чем глаза свободных. И потому что я сам — невольник.
— Я хотел бы еще поговорить с тобой, — попросил Ханис.
— И я — с тобой, — кивнул Акамие. — Мы еще придем, правда, Эртхиа?
— Я велю стражникам убрать здесь, — пообещал Эртхиа. — И пришлю тебе хорошей еды.
Уже на нижних ступенях Эртхиа, хмурясь, спросил:
— Ты действительно веришь в то, что он — бог?
— Какая разница? — удивился Акамие. — Достаточно того, что он сам в это верит.
И недолгое время спустя братья снова навестили Ханиса. В темнице, по приказу Эртхиа, вымыли и вычистили все, что можно, и узнику дали вымыться.
Окрепший и повеселевший — Эртхиа посылал ему сначала, по совету Акамие, миндальное молоко, сушеные фрукты, густой черный чай с мятой и анисом, а потом и более плотную и сытную пищу — Ханис сидел на кошме, как и его гости, подтянув под себя ноги, а на плече его примостилось солнечное полукружие, цепляясь за светло-рыжие кудри, перебирая их, когда Ханис качал головой.
Они говорили и говорили, вопросы обгоняли друг друга — не успел ответить на один, как он обернулся двумя совсем разными, а ответы увели тебя так далеко, что начинай сначала и не забудь ни о том, ни о сем…
Только Ханис больше не спрашивал Акамие, кто он.
Иногда Ханис касался пальцами плеча, как бы проверяя, на месте ли солнечный лоскуток, и свет накрывал пальцы, лаская теплом.
Но в третье посещение все изменилось.
Ханис сидел теперь в темном углу, виноватыми глазами глядя в наклонное течение луча.
— Твои доводы ложны! — упрекнул он Акамие. — Что я, узник, могу сделать для моего народа?
— Я думаю о том, как помочь тебе! — вступился за брата Эртхиа. — Бежать отсюда нелегко, но возможно.
— И ты готов предать отца и повелителя, которому присягал? — не поверил ему Ханис.
Эртхиа пробормотал нечто неразборчивое о священных узах дружбы, но сник и умолк.
— Судьба переменчива, — уговаривал Акамие. — Все может измениться. Если ты выжил даже вопреки своему желанию, значит, Судьба еще не отпускает тебя. Как ты можешь знать, что о тебе задумано? Надо с благодарностью принимать благоприятные перемены и с терпением — неблагоприятные. Взгляни на меня… Я рожден от царя, но я более узник, чем ты. В жизни таких, как я, всех перемен — милость или немилость господина. Но вот ты видел меня в Аттане, и ты принял меня за девушку, да, но не за наложника, а за воина! А я наложник. Я был предназначен к этому с рождения и воспитан для украшения опочивальни и развлечения господина. Ты и теперь уверен, что меня видел среди воинов моего царя? Но я там был, и брат мой тому свидетель, и ты сам. Переменчива Судьба! Вот я здесь, беглец с ночной половины, в Башне Заточения я обретаю свободу — так кто из нас узник? И нет у меня надежды на лучшую долю, но кто знает, как переплетаются нити в узоре Судьбы… — Акамие перевел дух. И невольно вырвалось у него:
— Только кажется мне, что лучшие дни моей жизни уже позади.
— Если не можешь жить как должно — умри.
Ханис сурово посмотрел на Акамие. Он слышал, что хайарды держат в своих опочивальнях и мальчиков. Но впервые видел такого. Да, он мог бы догадаться и раньше, но об Акамие не хотелось догадываться…
— Разве это в моей власти? — Акамие отвернулся. — Судьба моя еще не исполнилась.
— Кто тебе мешает? — возмутился Ханис. — Разветы не найдешь ножа, или шнурков и поясов у тебя недостаточно?
— Как можно?! — Акамие, оторопев, забыл о стыде. Потом объяснил:
— Судьба не любит, чтобы человек уклонялся от исполнения ее. И разве там, на обратной стороне мира, не в ее же власти пребуду? И как она карает за ослушание?
— Как? — заинтересовался Ханис.
— А никто этого не знает! — рассмеялся вдруг Акамие. — Говорят разное, но никто из говорящих не обладает знанием испытавшего. Кто побывал на обратной стороне мира и смог вернуться? Я прочитал много свитков и сшитых книг, и наших, и чужеземных — мудрецы спорят друг с другом, и нет одной правды. Я читал даже, будто там обитает некто, ожидающий с любовью, чтобы позаботиться и утешить. Там. Но если любит, почему бы ему не любить меня — здесь? — и горечь проступила в голосе, и Акамие замолчал.
Эртхиа кашлянул, глянул на одного, на другого — и ничего не сказал. Ханис ему ободряюще улыбнулся.
— А здесь мы утешаем друг друга.
— Да! — обрадовался Эртхиа.
— Я сам сын бога и бог, и я знаю: там вернусь в золотой огонь Солнца, из которого создана моя душа. И если бы смог — уже сейчас горел бы одним из его лучей. Но я жду, и случай представится. Тогда не забуду по утрам заглядывать в твое окно, Акамие, как ты посещаешь меня в одиночестве и заточении.
— Благодарю тебя, — Акамие низко поклонился. — Но хотел бы раньше покинуть тюрьму этого мира.
— Нет, вы это бросьте! — не выдержал Эртхиа. — Сидят передо мной и наперебой хвалятся, как им не терпится меня покинуть! Друзья, а! Что же это ты, брат, начинаешь с того, что уговариваешь Ханиса жить, а заканчиваешь обещанием опередить его в пути на ту сторону…
И так пылко упрекал их преданный в дружбе Эртхиа, что не оставалось иного, как рассмеяться легко и радостно. И на этой стороне мира можно жить, пока друзья вместе, пока они есть.
Акамие только украдкой вздохнул. Вся его надежда заключалась в том, что странный сон или видение, бывшее ему по дороге в Аз-Захру, окажется вещим. Хотя чего не привидится, когда разум мутится от горя и обиды? Однако с того вечера его настроение изменилось, и он с покорностью и терпением ждал обещанной развязки. Ни словом не обмолвившись Эртхиа.
Загремел замок. Мальчики переглянулись: было еще рано.
Эртхиа вскочил, схватившись за кинжал, левой рукой протянул Акамие покрывало. Тот поспешно накинул его на голову. Ханис тоже встал, шагнул в солнечный луч. Если его друзьям будет грозить опасность, у него появится возможность погибнуть в схватке.
Стражник, приоткрыв дверь, пролез внутрь, быстро прошептал:
— Из дворца пришли за узником — к царю! — вы пока сидите здесь… — и гаркнул: — Выходи!
Ханис, как был, обнаженный шагнул к выходу. Стражник крепко связал ему руки за спиной и выпустил на площадку.
— Не надо меня нести, — хмуро попросил Ханис. — Я не буду прыгать вниз.
— И не прыгай, — ухмыльнулся стражник, показывая намотанный на руку конец веревки. — Только руки выломаешь.
Когда дворцовая стража увела Ханиса, тюремщик выпустил Акамие и царевича. Евнух, обмахиваясь веером, сидел у калитки.
— Постараюсь узнать… — Эртхиа многозначительно кивнул.
Акамие из-под покрывала протянул ему тонкую руку и пожелал удачи. Калитка пропела дважды, впустив Акамие и закрывшись за ним.
Прежде всего Ханиса отвели в баню. Там ждали рабы, чтобы вымыть его. Узник из башни заточения не должен раздражать повелителя своим видом и запахом.
— Однако он воняет гораздо меньше, чем должен, — шептались рабы.
— Он совсем не воняет!
— Может, и вправду он — бог?
Одетый в штаны и рубаху, со связанными за спиной руками, босой, Ханис шел между стражниками через дворцовый сад. Вымытые волосы уже высыхали под заботливой лаской солнечных лучей.
Наслаждаясь, Ханис глядел вокруг. После долгой тьмы плена и заточения сверкающий сад радовал его глаза, никогда не боявшиеся Солнца.
Струи воды, блистая, вырывались из прудов, обложенных розовым и зеленым камнем, и, круто изогнувшись, с плеском и звоном падали вниз. Важные зеленые переливающиеся птицы с куриной походкой мели узорчатыми хвостами дорожки, посыпанные серебристым песком.
Солнце обливало всю эту праздную, беспечную роскошь щедрым любящим светом. Как будто не испытывало гнева и вражды…
И разве не жизнь — веление Солнца? Каждая тварь и каждая вещь имеет Судьбу, говорит Акамие. И нам неведомы ее намерения. Надо быть внимательным к ней и расторопным в послушании. Так о чем хочет сказать ему Судьба этой неожиданной прогулкой в цветущем саду? И что велит ему Солнце, освещая живую прелесть этого сада?
Звонкий крик раздался откуда-то слева, и золотой мячик покатился под ноги Ханису. Высокий, полудетский голос опять прозвучал своевольным предупреждением — и стражники повалились на колени, прижимая к земле закрытые ладонями лица.
Ханис остался стоять и единственный увидел ее.
Она выбежала из золоченой калитки, беззаботно хохоча, и вслед ей неслись стенания и мольбы немедленно вернуться. Длинная рубашка из желтого шелка, вышитая по подолу и рукавам алым и зеленым, украшенная подвесками из золота и рубинов, прикрывала почти до щиколоток золотисто-смуглые ножки, обутые в парчовые туфельки с бубенцами. Ликующий звон раздавался, когда она бежала, перепрыгивая клумбы с цветами. Темно-зеленый бархатный жилет, покрытый золотой вышивкой, распахнулся на груди, и Ханису было видно, как подпрыгивают блестящие складки желтого шелка, выдавая юное, прекрасное и тайное, скрытое под ними.
Она взмахнула маленькими ручками — сверкнули браслеты и камни на рукавах, взлетели и опали бесчисленные косички, будто шнуры черного шелка, украшенные драгоценными наконечниками. Она замерла, удивленно и гневно озирая Ханиса большими блестящими глазами такой глубокой, таинственной темноты, что у него перехватило дыхание.
Маленькая грудь часто поднималась, она ловила воздух губами цвета финика, Ханис разглядел даже ровные белые зубы. На шее билась жилка. Приподнятые к вискам, сходящиеся пухом над переносицей брови хмурились грозно, почти как у царя, — но она была прекрасна!
Ханис улыбался, не отводя глаз от ее лица, а она сердилась еще пуще — только тонкие ноздри затрепетали над пухлым надменным ртом. Она топнула ногой. Бубенцы звякнули жалобно. Ханис рассмеялся.
— Кто ты такой? — вскрикнула красавица. Смех поразил ее больше, чем смелый взгляд незнакомца прямо в лицо — ей!
— Я — царевна Атхафанама! А ты кто?
— Я — Ханис, царь, сын бога и бог, — просто ответил Ханис.
Глаза Атхафанамы расширились, а рот так и открылся. Она растерялась. Медленно переступая, она обошла Ханиса кругом. Белая тонкая кожа, какой не видывали в Хайре, крупные золотые кольца волос, мягко и вольно лежащие на плечах, высокий рост и широкие плечи — все было удивительно в дерзком пленнике. Если бы Судьба послала ей такого жениха, Атхафанама, пожалуй, согласилась бы стать и второй, и третьей женой, хоть и не пристало это царской дочери. Но он не был женихом, он был невольником…
Ханис, наклонив голову, следил за ней. Когда она скрылась за его спиной, он быстро повернул голову в другую сторону, и снова встретился с ней взглядом.
И все-то он увидел в ее глазах! Атхафанама вспыхнула, досадливо тряхнула косичками.
— Тоже мне! Я вот попрошу отца, чтобы тебе отрубили голову.
— Только приходи на казнь, чтобы мне еще раз полюбоваться на тебя! — беспечно откликнулся Ханис.
Атхафанама поджала губы.
— Лучше пусть тебя повесят за ноги.
— Только напротив твоей калитки… — Ханису нравилась ее злость, более притворная, чем казалось самой Атхафанаме.
Задохнувшись от возмущения, Атхафанама часто заморгала длиннющими ресницами. Так и не найдя слов, она схватила свой мячик, пнула в бок ближайшего стражника и побежала прочь, не щадя цветов на клумбах. Остановилась только у золоченой калитки.
— Я попрошу, чтобы тебя сварили в масле! — крикнула оттуда и торжествующе рассмеялась.
Хлопнула калитка, прозвенели еще издали бубенцы — и все стихло. Солнце обнимало Ханиса с головы до ног светом и теплом, и странным образом блеск желтого шелка был родственен Солнцу. Кто бы знал, что столько света может изливаться из хайардских черных глаз, и даже против воли их хозяйки?
Стражники поднимались, осторожно озираясь из-за испачканных травяным соком ладоней в отпечатках стеблей.
— Нельзя смотреть на царскую дочь! — нравоучительно рявкнул старший за спиной Ханиса. — Уж сварят тебя или четвертуют, но не быть тебе живым после такого…
Ханис пожал плечами.
— Вас самих казнят, если узнают.
Стражник ткнул его кулаком между лопаток.
— Поговори мне…
Царь сидел на восьмиугольном троне, напоминавшем стол на низких ножках. Красный ковер, сотканный по форме трона, переливался через края низаной жемчужной бахромой, почти скрывавшей золотое свечение мощных львиных лап, поддерживающих трон. Высоко над головой царя на золотых цепях висела восьмиугольная рама, с которой позади и по бокам трона ниспадали шелковые завесы, алые и цвета темного вина, отягощенные золотым шитьем и драгоценными камнями. По бокам, близко, но не касаясь завес, стояли высокие, могучего вида стражи в богатой одежде, с обнаженными мечами, поднятыми перед собой.
Ханис понимающе повел бровью. Здесь точно был на месте этот грозный варвар в тяжелых темно-красных одеждах, украшенных золотом и рубинами, в высокой тяжелой короне на блестящих от масла волосах. В Аттане он был смешон. Здесь — величествен.
Взгляд царя был тяжел и неподвижен. Не мигая он глядел в глаза своему пленнику. И не утратил величия, заговорив, хоть Ханису казались нелепыми его слова. Здесь и в устах этого правителя они были уместны.
Если бы не о Ханисе шла речь.
— Ты еще жив, и ты — мой раб.
— Разве царь пригласил меня, чтобы продолжить пустой спор? — улыбнулся Ханис.
Царю показалось, что радужный ореол окружает золотую голову Ханиса, как огонек свечи, если смотреть на нее сквозь тонкую завесу. Царь озадаченно прищурился, но сияние не исчезло, оно все разгоралось, блеском заслоняя от глаз царя все, кроме белого лица пленного аттанского бога.
Лицо царя на миг утратило величественное выражение. Он вопросительно нахмурился и осторожно поморгал. Ноздри встревоженно дрогнули, и губы сжались. Вслед за тем лицо его окаменело. Царь снова заговорил, и голос его был по-прежнему густым и тяжелым, только внезапно охрип.
— Я хочу задать тебе вопрос, мой… пленник. Ответишь ли ты добровольно, или сразу послать за палачом?
— Если я не отвечу на твой вопрос по собственному желанию, палач тебе не поможет, — уверенно возразил Ханис. — Но почему бы и не ответить, если это не противоречит моему достоинству, а также моему долгу перед Аттаном?
Царь молчал. Лицо его не меняло выражения напряженного спокойствия. Наконец он заговорил — медленно, негромко.
— Твоя сестра разбилась о каменные плиты во дворе перед башней Небесной Ладьи. Я видел: от нее не осталось ничего, что могло бы выжить. Она была не целее раздавленного винограда.
Ханис прикусил губы. Сами сжались в кулаки связанные за спиной руки, и боль в них была сладка. Он ничего не говорил, ожидая вопроса.
— Как могло это случиться, что в Аттане появилась девица, называющая себя Аханой, богиней и царицей?
Вырвался, вырвался растерянный взгляд — прямо в глаза царю, взгляд испуганный и недоверчивый. Но царь словно и не заметил его, и глаза его, неподвижные и темные, смотрели как бы сквозь Ханиса.
— Она собирает смутьянов и мятежников, призывает изгнать из Аттана захватчика — так называя властителя, в руку которого Аттан отдан самой Судьбой. Скоро разбойничья шайка, которую она именует войском, будет разогнана и ее саму за косы приволокут к подножию моего трона. Это не вызывает моего беспокойства. Но объясни мне другое: могла ли действительно твоя сестра воскреснуть, или девица эта — самозванка? Мои лазутчики доносят, что у нее рыжые косы, белая кожа и золотые глаза, как у тебя.
— Что тебя удивляет, царь? — холодно спросил Ханис, хоть побежали по спине мурашки. — Разве могло быть по-другому? Или ты надеялся владеть землей, принадлежавшей богам, когда твои предки еще пасли овец на горных пастбищах?
Ханис ожидал гнева, на который так скор вспыльчивый и надменный повелитель Хайра. Но царь не шелохнулся, не удостоил его даже взглядом, и Ханису стало не по себе. Однако он твердо закончил:
— Это несомненно моя сестра Ахана.
— Если так, ты будешь рад увидеть ее, — тяжело потек неторопливый голос. — Это будет скоро. Это будет в день вашей казни.
Когда пленника увели, царь долго сидел неподвижно. Только услышали стражники глухой стон из-за красных завес — дважды. Потом очень тихим голосом царь приказал:
— Лекаря мне.
У входа в зал его приказ был подхвачен встревоженными голосами и перелетая от одного поста к другому затих в отдаленных переходах дворца.
Вскоре перед троном пал ниц невысокий худощавый южанин средних лет, с редкой, коротко подстриженной бородкой и волнистыми волосами чуть ниже плеч. Их длиной измерялся срок его свободы, полученной из рук царя в награду за исцеление наследника. Лакхаараа сгорал в лихорадке, признанной всеми придворными врачевателями внезапной, злокачественной и ведущей безусловно к скорой гибели больного. Тогда раб, служивший на кухне у главного царского конюшего, сумел пробиться к царю и поклялся своей судьбой на этой и на той стороне мира, что вылечит царевича, потому что час его еще не настал.
Царь, не раздумывая, велел провести его в опочивальню больного и предоставить немедленно и беспрекословно в его распоряжение все, чего он ни потребует. Конюшему же возместил стоимость раба, с тем чтобы наградить или карать как своего. Когда же Лакхаараа после болезни впервые сел в седло, с Эрдани сняли ошейник и из уха вынули серьгу с именем господина, и он стал владельцем большого дома, хозяином имения, носящим дорогие одежды. В жены ему достались дочери царских советников и именитых мужей. И он стал личным врачом повелителя. И с того дня бритва не касалась его головы.
Теперь Эрдани вдыхал пыль, набившуюся в высокий ворс, и торопился произнести положенные приветствия:
— Мой повелитель, пусть дни его не иссякнут, звал меня — я здесь и готов ему служить…
— Подойди ко мне, — позвал сверху сдавленный голос.
Эрдани поспешно приблизился к царю и, взглянув на него, издал тревожный возглас.
— Ты что-нибудь заметил?
— Мой повелитель простит мою дерзость, если я осмелюсь задать вопрос?
— Говори проще! — поторопил его царь.
— Мой повелитель видит что-нибудь?
— Нет.
Осторожно, взяв за руку, лекарь помог царю спуститься с возвышения и подвел к окну. Повернув его лицом к высокому полуденному солнцу, Эрдани покачал головой.
— Глаза повелителя как будто ослеплены слишком ярким светом. Повелитель расскажет мне, что случилось, чтобы я мог выбрать наилучшее лечение?
Царь медленно кивнул головой. Ему помнилось яростное сияние, плеснувшее над головой пленника, ударившее в глаза пронзительной болью — и погасшее. Вместе с ним погас день.
— Ты прав, мой Эрдани. Слишком яркий свет. Скажи, надолго ли это?
— Пока не знаю причины, повелитель, не могу предполагать. Если глядеть на солнечную корону во время затмения — слепота необратима. Но затмения не было… Я не знаю другого источника света, который мог бы поразить глаза повелителя. Разве что магия… Но нет магии, которая не была бы запретной для слуги Судьбы. Как бы то ни было, повелителю не повредит покой, затемненная комната, тишина и легкая пища. Чтобы развлечь повелителя, я допустил бы музыкантов в соседнюю комнату, но с мелодиями простыми и мирными, и рабыню, искусную в поглаживании и растирании тела, но не более того, повелитель, не более…
— Довольно будет и этого, мой Эрдани. Я чувствую, что устал.
И три дня спустя Ханис все еще не мог ответить себе на вопрос, заданный царем. Он не видел сестру-невесту мертвой. Но был уверен, что она бросилась с башни, а значит, не могла остаться в живых. Это подтвердил и царь.
Кто же была это белокожая с рыжей косой, назвавшаяся священным именем Ахана, носимым только царицами? Если описание ее внешности было правдивым, то она должна принадлежать к роду богов. Но Ханис был уверен, что все, кроме него, покончили с собой, обретя на Солнце убежище от плена и рабства. С наибольшей уверенностью это можно было сказать о девушках: если бы у какой-нибудь из них не хватило мужества в решительную минуту, о ней позаботился бы отец или брат.
Так неужели это действительно Ахана — воскресшая для борьбы? Он так уверенно говорил об этом царю. Душе бы его столько уверенности, сколько было в его голосе!
Каждый день, подставив ладонь солнечному лучу, он спрашивал и просил совета. Ответа не было.
Только золотым мячиком катился по темнице торжествующий смех царевны Атхафанамы.
Стражник у лестницы, обвивающей Башню Заточения, прислушался.
Юный месяц, подобно разгорающемуся светильнику, не давал еще достаточно света. Шаги приближались, но такие легкие, что стражник не раз спросил себя: не мерещется ли? Наконец он увидел: кто-то крадучись приближался к Башне. Черное покрывало оставалось едва заметным в темноте.
Стражник присвистнул беззвучно. Водил тут царевич одну в верхнюю темницу. Вот и сама пришла, ночью, — совсем порядка не стало во дворце. Однако платил царевич щедро. Посмотрим, сколько сама посулит. На всякий случай, проявляя осторожность, стражник спросил: «Что нужно?» Впрочем, негромко спросил, не поднимая тревоги.
Нежный голосок покашлял. Потом из-под покрывала, открывая подол женской рубашки и низ шальвар, высунулась тонкая ручка. На ладони лежали три крупные жемчужины, снятые с нити. Убедившись в том, что перед ним женщина, а не переодетый злоумышленник, стражник протянул руку. Жемчужины скатились ему в ладонь.
— К Аттанцу пропусти, — прошептали из-под покрывала.
Опережая шепот, стражник уже кивнул понимающе и зашагал по ступенькам наверх.
Ханис был разбужен знакомым лязгом замка. Отбросив кошму, он вскочил. Дверь приоткрылась, и черная фигура заслонила показавшиеся на миг звезды. Знакомо прошуршало покрывало. Ханис ждал в недоумении и тревоге.
— До второй переклички, — буркнул стражник и закрыл дверь.
— Что случилось? — едва успел спросить Ханис, как покрывало, отброшенное быстрым движением руки, упало на пол.
В теплом свечении Ханис увидел и не поверил: нахмуренные брови и капризный рот, смуглое лицо — царевна Атхафанама.
В прижатой к груди руке она держала глиняный горшочек, внутри которого взволнованно колебался огонек свечи.
Сердито и умоляюще смотрели ее глаза. У Ханиса перехватило дыхание: таким теплым светом сияло ее смуглое лицо с детски округлыми щеками и пухлым ртом.
Мгновения хватило, чтобы понять, зачем она пришла, — и отвергнуть это понимание; смутиться своей наготы — и не сметь шевельнуться, наклониться за сброшенной кошмой.
Она протянула к Ханису руку, освещая его лицо. Еще больше нахмурила брови и сказала:
— Я царевна. Эта весна была тринадцатой в моей жизни. Я выбрала тебя в мужья.
Ханису показалось, что она вот-вот топнет ножкой. Он тихо засмеялся. Царевна испуганно вскинула брови, губы задрожали от неслыханной обиды. Ханис кинулся к ней, и обнял, и прижался губами к теплому лицу. Потом ласково отнял горшочек и опустил его на пол, чтобы она могла положить тонкие руки ему на плечи.
— Ты — маленькая, — прошептал он ей в макушку.
— Я — взрослая, — возразила она и прижалась к его груди. — Сколько у тебя жен?
— Ты одна.
Лакхаараа, наследник престола и временный правитель Хайра, сидел на низкой скамеечке у подножия красного трона. Он был одет просто, как подобает сыну человека, дни которого сочтены. Только два широких браслета, по завезенной из Аттана моде, стягивали высоко над локтем рукава его темно-зеленого кафтана, и золотая пряжка удерживала на плече тяжелый плащ цвета корицы.
Стражники в темном стояли по обе стороны трона. Слева от возвышения, на обычном месте, сидели писцы, торопившиеся закончить работу до сумерек, уже растекавшихся по залу. В их руках быстро двигались каламы, нанося на пергамент широкие ряды знаков в царском стиле.
Продиктовав указ о запрещении и отмене празднеств, правитель приказал писцам составить послания к наместникам во всех областях Хайра и подвластных его царю земель. Теперь он ожидал, когда они закончат работу, чтобы оттиснуть на каждом свитке знак разъяренного барса с поднятой для удара лапой — знак Лакхаараа, украшавший его перстень.
Его широкие, как у отца, плечи, и высоко поднятая голова, и спокойно и твердо лежащие на коленях руки были неподвижны, будто каменные. Привычно нахмуренные брови, казалось, давили на полузакрытые глаза. Только темный блеск из-под ресниц и вздрагивающие ноздри над жестко сложенными губами выдавали огонь, бушевавший внутри его каменно-неподвижного тела.
Писцы начали вставать из-за наклонных столиков, за которыми писали. Один за другим подходя к правителю, они опускались на колени и протягивали свитки. Лакхаараа, скользнув по строчкам угрюмым взглядом, прижимал перстень к пергаменту, и писец, трижды коснувшись лбом ковра, уступал место следующему. Когда все пятеро, нагруженные свитками, покинули зал, чтобы отправить послания с гонцами царской почты, Лакхаараа приказал удалиться и стражникам.
Выждав несколько минут, он поднял голову и негромко позвал:
— Дэнеш…
Сейчас же Лакхаараа обнаружил, что он не один в зале: невысокий, гибкий, как ласка, человек в кожаных штанах и безрукавке, стянутой на груди сложной шнуровкой, отделился от стены и подошел к нему. Откинутый за спину, след в след и также неслышно следовал за лазутчиком его плащ.
Остановившись перед правителем, ашананшеди ограничился легким наклоном головы: они были молочными братьями. Правитель кивнул ему в ответ.
— Давно ты здесь?
— Только вошел, сразу, как ты позвал меня, — ответил Дэнеш особым голосом, слышным только стоящему очень близко. Это не был шепот, но никто в пяти шагах от Дэнеша не услышал бы ни звука.
— Я снова не заметил, как ты вошел, — хмуро одобрил Лакхаараа. Дэнеш из вежливости сдержанно улыбнулся. Такая мелочь не стоила похвалы. Он сел на ковер перед правителем, показывая, что готов слушать. Лакхаараа кивнул.
Он прижал пальцы к губам и закрыл глаза, собираясь с мыслями. Потом наклонился к Дэнешу и тихо начал:
— Царь умрет если не сегодня ночью, то завтра. Я хочу, чтобы еще до рассвета ты проник на ночную половину дворца и нашел там наложника по имени Акамие. У него светлая кожа и белые волосы. Доставь его тайно живым и невредимым в мой дом и поручи заботам евнухов. Все должно выглядеть так, будто он сбежал сам — или с помощью любовника. Сможешь ты сделать это?
Дэнеш, не раздумывая, кивнул, только сжал губы: последний вопрос правителя мог расцениваться как оскорбительный для достоинства ашананшеди. Но правители часто задают подобные вопросы, а дело действительно было очень щекотливым.
Лакхаараа не заводил речь о награде: это было бы смертельным оскорблением. Лазутчик служит не за мзду, а по обету. Время от времени господин и брат посылает в дом лазутчика ценные подарки — но разве это не принято между родственниками?
Поэтому Лакхаараа отпустил его со словами:
— Я буду ждать известий из моего дома.
Дэнеш согласно кивнул, легко поднялся, не коснувшись руками ковра, и совершенно открыто пошел через весь зал к выходу. Его мягкие сапоги не издали ни звука. Дойдя до двери, он оглянулся, еще раз кивнул и, продолжая всегдашнюю игру с господином и братом, распустил плащ и растворился в тенях.
Но ни Лакхаараа, ни даже Дэнеш не знали, о чем говорили трое царских детей в Башне Заточения несколькими часами раньше.
Эртхиа взял за руки Ханиса и Акамие.
— Настал час, дорогие мои, когда мой выбор должен быть сделан. Нет уже у меня времени обманывать себя, называя вас моими друзьями и ничего не делая для вашего спасения. Подожди, Ханис. Мой долг перед отцом священен, но отец умирает…
Ханис вгляделся в лицо Эртхиа: брови надломлены, и слишком твердо смотрят глаза. Царь умирает — так должно быть. Но горе друга причиняло боль и Ханису. Он вздохнул и отвернулся — а что еще? Странно, что Атхафанама, навещая его каждую ночь, ничего не говорила о болезни царя. Но и это понятно: по обычаю здешних женщин, она могла уже не считать себя принадлежащей отцовской семье. И не должна была огорчать мужа в короткие часы их свиданий.
— А вместе с царем умрет и Акамие, — продолжал Эртхиа.
— Но почему? — растерялся Ханис.
Акамие улыбнулся.
— А-а… — Ханис вспомнил и этот обычай. Месть Солнца внезапно обернулась против его друзей, против него самого. Остановить же ее он не мог.
— Нет! — Эртхиа яростно замотал головой.
— Клянусь тебе, Акамие, и тебе, Ханис… — царевич схватил их за руки, — Вам обоим сейчас приношу клятву: не будет ни один из вас убит раньше меня. Между вами и вашей смертью — я, Эртхиа. И прошу Судьбу, с покорностью ее воле и надеждой на ее милость, чтобы она позволила мне исполнить эту клятву и не обрекла меня нарушить ее.
После этого Эртхиа выпустил руки друзей и прижал ладони к сердцу.
— А теперь я скажу вам, братья: бегите завтра. Я приготовлю коней и снаряжение. У Акамие есть Шан, тебе, Ханис, я дам Веселого… И сменных коней дам — хороших коней, сможете скакать днем и ночью, не останавливаясь. Два дня они выдержат без еды и питья, не щадите их, ваши жизни дороже. И ты, Ханис, не оставляй Акамие и береги его. Что скажете, дорогие мои?
Акамие с минуту растерянно смотрел на Эртхиа. Вдруг судорожно вздохнул, закрыв лицо руками, разрыдался.
Эртхиа смущенно отвел глаза. Чтобы дать время нежному брату справиться с чувствами, обратился к Ханису:
— Теперь ты сможешь вернуться в свои владения, бог.
Ханис задумчиво расчесывал пальцами бледно-золотую прядь солнечного луча. Его пальцы светились, плавно двигаясь вниз — то одна рука, то другая.
— Нет, — сказал Ханис и улыбнулся. — Я останусь.
— Что? Как? Да что ты говоришь? Ночной дух похитил твой разум!
Ханис тихо усмехнулся, опустив золотые ресницы.
— Я останусь, Эртхиа. Прости меня. Я не могу назвать тебе причину. Пока не могу.
Поймав луч в ладонь, Ханис коснулся ее губами. Эртхиа, нахмурившись, опустил голову: трудно понять бога. Акамие тронул его за плечо.
— Ты учил меня держаться в седле и стрелять из лука. Может быть, мне удастся бежать одному. Я готов попробовать — что я теряю?
Эртхиа задумчиво оглядел его и воскликнул:
— Хорошо! Я был бы спокойнее, если бы Ханис отправился с тобой, но терять в самом деле нечего. Я дам тебе Шана и Веселого, и ты отправишься сегодня ночью. Я приду, как только стемнеет, я знаю дорогу через сад. Принесу тебе одежду всадника, а кони будут ждать в конюшне. Попрощайся теперь с Ханисом. Нам пора. Многое должно быть приготовлено к ночи.
Ханис и Акамие обнялись.
— Надеюсь, Судьба исполнит обещания, данные тебе, сын Солнца. Жизнь, которую она тебе сохранила, будет великой и славной.
— Тогда мы встретимся в Аттане, — улыбнулся Ханис. — Ты будешь гостем в Доме Солнца.
— Почему бы тебе самому не проводить его в Аттан! — в сердцах воскликнул Эртхиа.
Ханис виновато посмотрел в глаза Акамие.
— Не могу, поверь.
— Верю.
— Пусть Солнце освещает твой путь и ослепит погоню.
— Пусть Судьба бережет тебя.
Ночь, вступавшая в царский дворец, несла тревогу и страх одним его обитателям, тайную надежду и ожидание торжества — другим.
Эрдани, скорбно разведя руками, признал, что царь едва ли доживет до утра. Болезнь, столь же необъяснимая, сколь и очевидная, в десять дней превратила могучего мужа в расцвете лет в изможденного, равнодушного ко всему умирающего, слепо глядевшего в потолок затемненной комнаты. Сначала он еще мог пить, но желудок извергал любую, даже самую легкую пищу. Потом жажду повелителя пытались утолить, смачивая его губы водой и разведенным вином. Ни одно лекарство не улучшило его состояния.
— Судьба… — определил Эрдани. — Это болезнь, которую я не смогу вылечить.
В эту ночь царь должен был умереть и знал об этом. Он велел — голос больного можно было расслышать, только наклонив ухо к самым его губам, — чтобы к нему позвали его сыновей.
Лакхаараа, Эртхаана и Шаутара незамедлительно явились в опочивальню повелителя. Они по очереди опускались на колени у ложа отца и касались губами его пугающе холодной и сухой руки. Казалось, царь не замечает их прикосновений. Но после Шаутары шел черед отсутствующего Эртхиа. Царь беспокойно зашевелил пальцами. Из груди вырвался тяжелый хрип.
Лекарь склонился к его лицу. Повернувшись к царевичам, он повторил то, что с мукой выговаривали губы царя:
— Акамие!
Эртхаана, сузив глаза, полоснул братьев ледяным взглядом. Лицо Шаутары выражало лишь изумление. Но тревожный блеск, мелькнувший из-под опущенных век скрытного Лакхаараа, насторожил Эртхаану. Насторожил, но не обеспокоил. Царь не дождется Акамие. Лакхаараа, что бы он ни задумал, останется ни с чем. Акамие уже никто не увидит живым. Кроме него, Эртхааны.
Некоторое беспокойство вызывало отсутствие Эртхиа. Царапины на локтях и бедре, замеченные внимательным Эртхааной во время братской пирушки в бане, выдали младшего царевича. Но мальчишку не стоило принимать всерьез. Лазутчик легко справится с ним. И, если смерть не замедлит, еще до рассвета Эртхаана достигнет желаемого. И долго платить, и не расплатиться невольнику за то, что достался Эртхаане только после отца и младшего брата. И в этом тоже наслаждение, острее и желаннее прочих.
Минуты текли и утекали, но главный евнух, посланный за Акамие, все не возвращался. Царь, лежавший так неподвижно, будто уже умер — даже дыхание было незаметно, — вдруг забеспокоился. Пальцы его зашевилились, потянулись к чему-то, губы кривились. Лекарь снова наклонился к нему, старался успокоить.
— За ним послали…
Но царь хрипел, качая головой из стороны в сторону. Эрдани прислушался и, пожав плечами, передал его слова:
— Пусть все уходят. Пусть приведут Акамие.
Судьба была немилостива к главному евнуху в ту ночь.
В покоях Акамие евнух его не нашел. Только черный раб, приставленный к Акамие для услуг, бормотал что-то, высунувшись в окно. Вытянув плетью вдоль спины, евнух отпихнул его и сам наклонился из окна. Там не было ни шевеления, ни звука.
Обернувшись к рабу, хныкавшему, скорчившись на полу, евнух чередовал удары плетью с одним-единственным вопросом, пока не добился внятного ответа:
— Он ушел с младшим царевичем…
— В Башню Заточения! — взвыл евнух, хватаясь за голову. И ринулся прочь из комнаты.
За окном, удаляясь, прошелестел ветерок.
Дождавшись, когда и он стихнет, и не замеченный черным рабом, скулившим на полу, из комнаты скользнул некто, окутанный как бы сгустком тени, струившимся в такт стремительному и плавному движению.
Из троих, торопившихся к Башне Заточения, евнух успел первым. Из троих он единственный спасал свою жизнь. И несказанно обрадовался, заметив закутанную в покрывало фигуру, спускавшуюся по лестнице. Фонарь стражника слабо светился на верхней площадке.
Со всех ног кинувшись к черному покрывалу, евнух ловко ухватил того, кто скрывался под ним, за руку и потащил за собой.
Раздался удивленный и гневный возглас, руку попытались освободить, но евнух, не обращая внимания, свирепо отчитывал своего пленника:
— Змеиное отродье! Ума ты лишился, шакалий сын, что среди ночи бегаешь к любовнику! Ну ничего, если сегодня тебя не прирежут, то уж завтра точно снимут шкуру!
Царевна Атхафанама под покрывалом прикусила язык. Если ее с кем-то перепутали, то не в ее интересах устранять недоразумение… до поры до времени. Кожу с нее не снимут, но накажут примерно. Атхафанама решила молчать и ждать удобного момента, чтобы избавиться от евнуха и потихоньку вернуться к себе. Евнух же продолжал изливать свой гнев, больно дергая ее за локоть.
Царевна, непривычная к такому обхождению, быстро теряла терпение. Она уже подумывала, не укусить ли евнуха, как вдруг пальцы его разжались и выпустили ее руку, а сам он грузно повалился на землю лицом вперед.
Атхафанама не успела ни оглядеться, ни толком испугаться: огромная ладонь накрыла половину ее лица, прижав к губам шершавую ткань покрывала. Сильные руки стиснули ее тело и подняли в воздух. Оказавшись на твердом, будто каменном, плече, Атхафанама изо всех сил замолотила коленями в грудь похитителя. Шарф, завязанный поверх покрывала, не давал ей кричать, руки были прижаты к телу железной рукой неизвестного. Она рвалась и извивалась, как могла, но силы быстро оставляли ее: ей не хватало воздуха, а противник был так могуч, что, казалось, не замечал ее попыток освободиться.
Обессилев, она повисла на его плече, глотая злые слезы. Она не испугалась, но горше горького было думать о том, что похищение разлучит ее не только с матушкой и отцом, родным домом и счастливой судьбой, но с любимым, с мужем, с Ханисом. А он, узник, не сможет прийти ей на помощь и едва ли даже узнает о постигшей ее участи…
Атхафанама зарычала и с новой силой забилась в железных руках похитителя. И полетела вниз, ударилась бедром о землю и едва не задохнулась — край туго завязанного шарфа врезался в шею, не давая ей выпасть из покрывала.
Дэнеш поспешил на помощь: его длинный нож, пригвоздив похитителя к деревянным воротам конюшни, зацепил и покрывало. Сильно дернув, Дэнеш разорвал его до края и подхватил бесчувственное тело на руки. На неслышный зов серебряного свистка ответил глухой топот копыт. Закинув добычу на спину коня, Дэнеш прыгнул в седло и умчался в темноту.
— Что это за шум? — встревожился Акамие.
Прислушавшись к возне за воротами конюшни, Эртхиа оглянулся на Веселого. Умница золотистый конь повел ушами и переступил маленькими копытами. И без тревоги ткнулся мягкими бархатными губами в руку Эртхиа, не выпрашивая лакомство, но как бы подразумевая, что хозяин еще не все дал, что собирался.
Пожав плечами, Эртхиа успокоил брата:
— Это не сюда, — усмехнулся и зачерпнул из мешочка пригоршню финиковой муки.
Белый Шан ревниво подтолкнул Акамие головой в плечо. Акамие почесал его пальцем под налобником и протянул руку к мешочку.
— Все бахаресай любят финиковую муку, — с удовольствием заметил Эртхиа. Он гордился тем, что Веселый и Шан — настоящие бахаресай.
Дверь в задней стене конюшни приоткрылась, и показалось узкоглазое скуластое лицо. Раб Аэши пробирался между стойлами, еще от двери громким шепотом оповещая:
— Господин! Повелитель зовет тебя, срочно!
Эртхиа сунул в руку Акамие мешочек с мукой. Быстро проверив подпруги на Веселом и Шане, поцеловав коней в узкие морды, царевич повернулся к Акамие. Они обнялись.
— Беги, брат. Здесь — верная смерть, там — все в руках Судьбы. Пусть бы она отдала тебе всю мою удачу.
Эртхиа отвернулся, толкнул раба к Акамие.
— Оставайся здесь, помогай! — и торопливо выбежал из конюшни.
— Открой ворота, — попросил Акамие, запихивая мешочек с финиковой мукой в седельную сумку. Аэши кинулся к задней двери.
— Стой! Подожди!
Акамие прикусил зубами кончики пальцев. Как он мог забыть! Записка, спрятанная на подносе с царскими подарками — она могла погубить брата Эртхиа.
Тяжело вздохнув, Акамие сказал рабу:
— Жди меня здесь.
И, накинув покрывало, побежал к себе.
— Где же ты был? — строго и печально спросил Лакхаараа, когда Эртхиа стремительно вошел в маленький зал, примыкавший к ночной половине дворца, называемый Крайним покоем. Здесь на подушках, уложенных вдоль стен, сидели царевичи, ожидая, что отец все же захочет проститься с ними как должно.
— Где ты был? За тобой посылали дважды.
Эртхиа виновато опустил глаза. И в голову ему не пришло загодя придумать оправдание своей задержке, а теперь надо сослаться на причину достаточно серьезную, чтобы и не усугубить своей вины легкомыслием, и не вызвать подозрений…
— Я, видишь ли… — начал Эртхиа, поднимая полные совершенно искренней печали глаза — и осекся, поймав ледяной, всеведущий взгляд Эртхааны. Невольно вздрогнув, он поспешил опустить ресницы.
Лакхаараа, отвернувшись, хмуро заключил:
— Если не простишься с отцом, только себя вини.
— Разве уже?.. — испугался Эртхиа.
— Еще нет. Но он не хочет никого видеть.
Назвать истинную причину их ожидания по соседству с покоем умирающего отца, упомянуть о том, что законные сыновья были изгнаны ради наложника, было слишком унизительно, и Лакхаараа обошел эту подробность.
Но у Эртхааны была своя цель, и он, не спуская глаз с младшего брата, язвительно уточнил:
— Повелитель пожелал проститься с Акамие. Может быть, потом он позовет тебя.
— Как! — распахнув глаза, Эртхиа изо всех сил пытался выдать испуг за возмущение. — Отец простится с рабом, сыном рабыни, своим наложником — раньше, чем со мной, законным сыном?!
Язык Эртхиа сам собой выстраивал длинные периоды, полные горького гнева и обиды, в то время как царевич лихорадочно соображал: значит, сейчас Акамие ищут, не застав на месте, по всей ночной половине, по всему дворцу, и, может быть, уже заподозрили его бегство. Успел ли он? Добрые кони способны унести от любой погони, но нежный брат так и не научился менять коня на скаку. Если погоня отправится немедленно — ему не уйти.
А они-то рассчитывали, что Акамие не хватятся до утра…
Облизав пересохшие губы, Эртхиа уселся на подушку подальше от светильника и понуро опустил голову, являя собой зрелище человека, убитого горем и глубоко уязвленного в своем достоинстве. Эртхаана окинул его торжествующим взглядом и почти откровенно ухмыльнулся. Эртхиа успел перехватить этот взгляд сквозь опущенные ресницы и задумался.
Что бы это значило? И отчего так неспокоен Лакхаараа? Вместо торжественной скорби в глазах наследника то и дело вспыхивает страсть и нетерпение.
Как бы ни ждал Лакхаараа часа, когда корона Хайра перейдет к нему, — не может он так жадно радоваться смерти отца! Не таков Лакхаараа. Суров, нравом тяжел, но и благороден, что отличает прирожденного властелина от суетливого ловца случая.
Размышляя так и не находя объяснения странному поведению братьев, Эртхиа сидел, как все, оцепенев в торжественной неподвижности — скорбная фигура среди скорбных фигур.
Тонкие язычки огня над светильниками робко лизали грузную тушу темноты, заполнившую зал.
Комната была пуста. Облегченно вздохнув, Акамие сбросил покрывало и кинулся к подносу. Раскидав драгоценности, он безнадежно опустился на колени. Записки не было. Акамие оглядел комнату, тщетно пытаясь вспомнить, не перепрятывал ли он шелковый лоскут, грозивший гибелью брату Эртхиа. Перевернул поднос, заглянул и под него. Сжав руками виски, замер, не находя объяснения пропаже.
— Ах, вот ты где, порождение ящерицы и гиены!
Акамие вскочил в испуге. Главный евнух, потрясая кулаками, навис над ним.
— Живо беги к царю, бесстыдный, лукавый раб! Наконец-то я от тебя избавлюсь…
Наклонившись за покрывалом, евнух обиженно застонал, поглаживая затылок. Осторожно выпрямился и пнул покрывало.
— Что это за одежда на тебе? — евнух дернул Акамие за рукав кафтана. — Закройся — и бегом.
Акамие ничего не оставалось, как подчиниться. Пытаться бежать не имело смысла. Ведь с евнухом не справиться, и он поднимет шум. А на конюшне стоят оседланные кони, принадлежащие Эртхиа…
Акамие натянул на голову покрывало и, глотая слезы, пошел за евнухом.
Лишь на ночной половине дворца наследника обнаружил Дэнеш свою ошибку. Передавая добычу евнухам, в ярком свете факелов разглядел лазутчик свисавший из-под разорванного покрывала конец толстой, тяжелой косы.
Черной как смоль.
Прошипев проклятие, он торопливо развязал шарф и отбросил покрывало. Евнух протестующе заверещал. Дэнеш досадливо качнул головой.
— Заткнись. Это не тот, кого желает твой хозяин, — и внимательно вгляделся в черты красавицы, без чувств обвисшей на руках евнуха.
— Положи ее, — велел лазутчик. — Принесите воды.
Вырез верхней губы, напоминающий две крутые волны, столкнувшиеся в разбеге, и выдающийся подбородок, и разлетающиеся к вискам брови напомнили Дэнешу черты его господина и брата и, кстати, черты самого повелителя.
Что ж, на ночной половине оставалась только последняя не выданная замуж царевна — а наряд девушки не оставлял сомнений в том, что она именно царевна и еще не покинула отцовского дома ради брачных покоев.
— Проклятие Ашанана! — обескураженно воскликнул Дэнеш. И побрызгал в лицо девушке водой. — Очнись, госпожа.
И госпожа очнулась. Растерянно оглядевшись, Атхафанама обнаружила, что находится среди незнакомых людей, в незнакомом месте. Взгляд ее остановился на том, кто был ближе всех.
— Лазутчик… Где я?
— Ты в доме моего господина, достойная госпожа. Тебя похитили, но…
Договорить Дэнеш не успел.
— Ты ответишь за это! — кричала разгневанная госпожа. — Мой отец велит посадить тебя на кол! Сварить в масле! Четвертовать! Содрать с тебя кожу! С живого!
Дэнеш понимал, что проделать с ним все это не удастся и всесильному повелителю Хайра. Но мысль даже об одной из этих казней заставила невольно содрогнуться молодое сильное тело лазутчика.
— Госпожа, дай же мне сказать… — попытался он умерить гнев девушки.
Но та, окончательно придя в себя, вспомнила все и, обливаясь слезами, упала на ложе.
— Скажи своему господину, что царевна Атхафанама скорее умрет, чем примет ласки своего похитителя! — и безутешно зарыдала, закрыв руками лицо.
— Выслушай меня, достойная госпожа… — умолял ее Дэнеш. — Мой господин — твой брат, царевич Лакхаараа.
Атхафанама отвела пальцы от лица, забыв о слезах.
— Что ты сказал?
Дэнеш уже придумал историю, способную оправдать его в глазах царевны и не наносившую урона чести и безопасности его господина.
— Тебя похитили неизвестные. Разве ты не помнишь?
— Да, я помню, — нахмурив брови, осторожно подтвердила царевна. — Я в самом деле не знаю, кто это сделал.
Пока еще ни один из них ни словом не обмолвился о том, где ее похитили. Что ж, это было на руку обоим.
— Я ехал во дворец по приказанию моего господина, царевича Лакхаараа…
— Моего брата, — вставила Атхафанама, кивая головой.
— Да, и на темной улице недалеко от дворца встретил троих верхом. Лица их были скрыты платками, а один из них удерживал на спине своего коня закутанную в покрывало девушку. Она вырывалась и кричала.
— Да? — искренне удивилась Атхафанама. — Я этого не помню.
— Конечно, госпожа, ведь ты была вне себя и очень напугана. Но подумай, если бы ты не кричала и не вырывалась, как бы я догадался прийти к тебе на помощь?
Хорошенько подумав, Атхафанама согласилась и с этим.
— Значит, ты отбил меня у похитителей? Сколько же их пало в этом бою?
— О нет, госпожа, они оказались трусами и позорно удрали, а ты упала на землю и, должно быть, сильно ударилась?
— О да… — признала Атхафанама, потирая бедро.
— Я подобрал тебя и доставил в дом моего господина, не зная, кто ты такая. А теперь я поспешу сообщить ему, как велика милость Судьбы к дому его отца.
— Да, — с облегчением одобрила царевна. — Поспеши, потому что нигде я не чувствую себя так спокойно, как в доме моего отца.
Занавешенные темной тканью окна, слабый огонек масляного светильника в углу, душный запах болезни. Трудное дыхание измученного тела, бессильно утопающего в подушках огромного ложа.
Акамие оставил покрывало у порога. В комнате были только они вдвоем: царь и его наложник, как многие и многие ночи прежде.
Акамие не видел повелителя с тех пор, как во дворце Аттана царь заново преподал забывшемуся рабу науку знать свое место.
Медленно подходя к ложу, Акамие пристально вглядывался в лежащего.
Это не мог быть царь.
Не было ни грозной красоты, ни великой силы в распростертом теле, ни суровости, ни жестокости в застывшем лице. Только мука.
И ожидание.
Просунув пальцы под холодную ладонь, Акамие понял, кого ждал повелитель. Слабые, исхудалые пальцы царя неловко шевельнулись в попытке нежности.
— Это ты, мой мальчик?
Акамие угадал эти слова в судороге, искривившей рот царя. И накрыл его ладонь второй рукой.
— Это я.
— Как жаль, что я не вижу тебя…
Акамие читал слова царя по губам, по неприметной дрожи ресниц, по слабым движениям пальцев. Он один мог так понимать повелителя, потому что дважды был одной плотью с ним.
— Распахни завесы, пусть будет светло. Может быть, хоть тень твою смогу увидеть…
— Ночь, — прошептал Акамие, прижимаясь губами к виску царя.
— Ночь… уже ничего не успеть. Я так много должен тебе, мой мальчик.
Акамие свел брови: к чему теперь об этом? Судьба исполнится уже сейчас. Им обоим не дожить до утра. Он снова поцеловал висок, а потом — холодные пальцы повелителя.
Где-то, наверное в сердце, еще сохранились остатки силы. Пальцы царя стиснули руку Акамие. И сразу разжались. Акамие испуганно вгляделся: нет, еще нет, грудь еще поднималась, и едва шевелились губы.
— Я любил тебя, мой мальчик.
Высвободив руку, Акамие впился в нее зубами.
Сердце рвалось — в груди жгло огнем.
Медленно отступая, Акамие не сводил глаз с царя: только бы еще один вдох, только бы не опоздать…
Не глядя, он подобрал покрывало. И — кинулся прочь.
— Стой! Куда? — взвизгнул евнух, когда Акамие змеей скользнул под его вытянутыми — схватить! — руками. Тяжело топая, он ринулся в погоню. Акамие, обернувшись, набросил ему на голову покрывало.
— Ловите! Хватайте! — вопил евнух, наступая на конец покрывала, попавший как раз ему под ноги. Судорожно выбросив вперед руки, он не нашел опоры и обрушился на скользкие мозаичные плитки, проехал вбок и, ударившись головой о стену, затих.
Сзади в коридор плеснул свет: откинули плотную завесу, отделяющую ночную половину от других помещений дворца. Чей-то силуэт зачернел в проеме — и устремился внутрь.
— Где ты, брат? — раздался отчаянный крик.
— Эртхиа!
А он уже был рядом.
— Куда?
Акамие схватил его за руку и пустился бежать к выходу в закрытую часть сада, принадлежащую к ночной половине. Он, в отличие от Эртхиа, прекрасно ориентировался в лабиринтах этой части дворца.
Сзади доносились растерянные и гневные крики: братья не смели нарушить священную границу.
За поворотом беглецов встретили стражники с обнаженными мечами. Их было трое. Один высоко поднял в руке витой аттанский фонарь.
Эртхиа, выбросив вперед руку, свирепо гаркнул:
— С дороги! Именем царя!
Узнав царевича, опешившая стража расступилась, опуская мечи. Эртхиа бросился между ними, увлекая за собой Акамие. Дальше Эртхиа бежал впереди, следуя указаниям брата. Не встретив больше препятствий, они добрались до решетчатой двери. Эртхиа отпустил руку брата и замешкался в темноте.
Акамие толкнул решетку — она не поддалась.
— Заперта… — упавшим голосом сообщил он и, не в силах поверить в неудачу, налег на дверь плечом.
— На себя! — подсказал Эртхиа, шаря ладонями за ковром, завешивавшим стену справа от двери.
— Никак! — в отчаянии простонал Акамие, опускаясь на колени перед решеткой.
— Уже ничего не успеть… Судьба моя, я сам отрекся от тебя!
Эртхиа, схватив его за плечи, оттащил от решетки.
— Не время причитать, а? — нетерпеливо заметил он. — Держи!
Сунув в руки Акамие тяжелый крюк с мотком веревки, Эртхиа отодвинул засов и распахнул дверь.
— Быстрее!
Выскочив в сад, Эртхиа быстро нашел калитку, ведущую в проход между стенами. Она была заперта. Закинув крюк, Эртхиа помог Акамие перебраться через стену и спрыгнул вниз по ту сторону ее, прихватив крюк с собой: впереди ждала еще одна калитка, наверняка запертая, а ключ от нее остался у евнуха…
На ходу сматывая веревку, Эртхиа бежал следом за Акамие. Они были уже на стене, когда у первой калитки послышались крики и топот многолюдной погони. Дымно-рыжий свет факелов метался над стенами.
«О нет, — думал Дэнеш, мягко погоняя Ут-Шами, Сына Тени, — царевна рада подтвердить мою ложь, и это выгодно мне. Но это выгодно и ей. Евнух сразу решил, что если наложник ушел с царевичем Эртхиа, то ушел в Башню Заточения. Вместо наложника там, однако, оказалась царевна. Но уличить ее открыто я не могу. И признать перед господином мою ошибку… Значит, придется нам покрывать проступки друг друга. Но хотел бы я знать, — и я узнаю! — что делала царевна в Башне Заточения? И куда ушел наложник по имени Акамие с царевичем Эртхиа? И зачем?»
Подъезжая к задним воротам дворца, Дэнеш увидел, что они распахнуты настежь. Он осадил коня и направил его в тень. Мышастый жеребец остановился без звука: не всхрапнет, не ударит копытом. Не шелохнется и всадник, наблюдая, как два коня, белый и золотой, испуганными птицами вырвались из ворот, а следом с гиканьем и топотом неслась погоня.
Дэнеш послал коня наперерез. Могучим прыжком Ут-Шами прянул из тени, почти врезавшись в грудь белого коня. Белый шарахнулся вбок, едва не скинув седока. И золотистый, повинуясь опытной руке, вклинился между ними, оттесняя Сына Тени. Дэнеш ловко перегнулся и, ухватившись за стремя, с силой дернул вверх. Золотистый пронесся вперед — уже без всадника.
Юноша в алом кафтане не успел подняться — Дэнеш прыгнул из седла прямо ему на спину, прижал к плитам мостовой. Подоспевшая погоня окружила их.
Заглянув под белый платок, Дэнеш отшатнулся: знакомый разлет бровей, знакомый надменный рот. Младший из царевичей, Эртхиа, стал на этот раз его добычей.
Подняв голову, Дэнеш увидел, что он и его пленник окружены дворцовой стражей, а еще двое — Дэнеш признал в них лазутчиков своего клана — уже погоняли коней следом за белым иноходцем. Его всадник не слишком ловко держался в седле. Но иноходец летел во весь опор, и Дэнеш запоздало сообразил, что коса, бившая коня по боку, была слишком длинной для воина — и белой!
— Проклятие Ашанана… — ахнул Дэнеш и, отпустив царевича — им займется стража, — прыгнул в седло. Сын Тени понесся по улице, медленно, но неотвратимо настигая ашананшеди. Часть стражников пустилась за ним. Остальные торопливо вязали руки царевичу и пытались поймать метавшегося вокруг золотистого жеребца.
Иноходец взвился — Акамие чудом удержался в седле. Старик отступил в сторону, поцокал языком. Белый Шан перебирал копытами, прижимал уши, но не двигался с места. Старик потрепал коня по влажной шее, неодобрительно покосился на Акамие.
— Поводи его! И кто тебе такого коня доверил?
Акамие оглянулся: погоня приближалась. Старик, перехватив его взгляд, пренебрежительно махнул рукой.
— Не обращай внимания.
Акамие послушно спрыгнул с коня и взял его под уздцы. Старик пошел вперед.
— Нашел все-таки, — через плечо бросил старик. — Я было решил, что Судьба в тебе ошиблась.
— Разве такое бывает? — изумился Акамие.
— Почему бы нет?
— И часто?
— На каждом шагу, — ворчливо ответил старик. — Садись.
Акамие увидел у самых ног расстеленный на траве коврик, такой же ветхий, как плащ старика.
— А конь?
— Что он, маленький? Сам знает, что ему делать.
Акамие, пожав плечами, отпустил Шана. Иноходец, фыркая и потряхивая головой, принялся ходить по большому кругу, в центре которого находился коврик.
Старик уселся, поджав ноги, и долго возился, расправляя плащ. Опасливо покосившись на Шана, Акамие собрался устроиться рядом со стариком, но, вспомнив, обернулся.
Ему была видна пена на морде передней вороной лошади. Она скакала, вытягивая длинную шею, напрягая широкую грудь, сильно ударяя копытами в землю. Акамие слышал частый топот ее копыт.
Но она не приближалась.
Акамие, поежившись, отвернулся.
— Значит, ты передумал? — уточнил старик.
— Да, — ответил Акамие. — Если возможно его спасти, я сделаю это.
— Это ты правильно решил, — улыбнулся старик. — Я рад.
Порывшись в складках плаща, он выудил нефритовую коробочку с золотым знаком. Но, подняв глаза, обнаружил, что Акамие снова смотрит назад. Недовольно кряхтя, старик сунул коробочку обратно.
— Так дело не пойдет. Они тебя отвлекают. Ты пропустишь самое главное из того, что я собираюсь сказать тебе.
Старик махнул рукой — и всадники наскакали, окружили их. Они вертели головами и спорили друг с другом:
— Туда!
— Нет, туда!
А копыта коней топтались вокруг, едва не наступая на коврик. Акамие, подобрал ноги и съежился.
Кто-то первым закричал: «Вот он!» — и, подхватив его крик, всадники послали коней бешеным галопом — в разные стороны.
— Стало тише, — одобрил старик, снова извлекая коробочку.
— Что означает этот золотой знак? — спросил Акамие, облизнув пересохшие губы.
— Не помню точно. Вроде бы «жизнь», а может быть, «любовь».
— Разве это не одно и то же?
— Отнюдь не всегда, — заверил старик. — Впрочем, ты убедишься в этом на собственном опыте.
Акамие удивленно посмотрел на него.
— Нет-нет, не в этот раз. Бери порошок и отправляйся назад. Сколько можно тянуть?
— А что мне делать с порошком? — спросил Акамие, пряча коробочку за широкий пояс.
— Разведешь половину в чаше густого вина. Аттанского. Вообще это неважно, но Судьба любит симметрию.
— Значит, царь заболел из-за трона аттанских владык? — Акамие подивился безошибочности своего предчувствия.
— Неужели в Аттане царь не сделал больше ничего такого, за что ему следовало заболеть? — возразил старик.
Акамие смутился. Поймав Шана, он забрался в седло. Повернув коня в сторону Аз-Захры, оглянулся на старика.
— А я успею?
Старик рассмеялся.
— Теперь поздно об этом спрашивать. Поспеши и ни о чем не беспокойся. Судьба терпелива.
Акамие наклонился с седла, пораженный внезапной догадкой.
— Скажи, а ты не знал ли царевича Кунрайо?
— Помню, — кивнул старик. — Ох и упрямец был! Не хуже тебя, — и шлепнул Шана по крупу.
Иноходец, будто отдыхал всю ночь, резво пустился в обратный путь.
Когда края гор окрасились розовым, звонкие копыта Шана коснулись белой мостовой Аз-Захры. Ровный их перестук пригоршнями бусин рассыпался между глухих стен.
Акамие поправил сбившийся платок, плотнее подоткнул у виска край и безрадостно подумал, что привычной стала для него женская стыдливость. Не из боязни жестокого наказания прятал он лицо: не по себе было от мысли, что кто-то посторонний увидит его без покрывала. Эртхиа и Ханис не в счет. Акамие наконец знал, что значит: любить, как братьев.
Старик… И его Акамие не чувствовал чужим, хотя не мог назвать ни одним родственным именем.
И говорить с ним — будто по ту сторону жизни, в чудном задумчивом мире, неспешном и строгом, где лишь они вдвоем, и между ними — Судьба. И они втроем — и все уже здесь, и некуда спешить…
Шан, умный, сам вынес Акамие к воротам дворца. К закрытым воротам, в которые не стучат: перед одними они сами распахиваются настежь, другим приходится смиренно дожидаться, когда через открывшиеся ворота можно будет обратиться к привратнику. Должность это высокая и почетная: обладатель ее единолично решает, кто будет допущен к царю, чья просьба будет выслушана повелителем.
Акамие натянул поводья. Шан присел, подобрав передние ноги, злобно заржал: он не привык останавливаться у ворот.
Акамие крикнул стоявшим у ворот стражам:
— Именем царя!
Стражники недоуменно переглянулись.
— Открывайте! — закричал Акамие, набираясь злости и решимости, внезапно чувствуя себя не кем-нибудь — царевичем! Ах, Эртхиа, спасибо за урок… И, поверив в свое право, Акамие сжал бока коня, посылая его прямо на ближайшего стражника.
— Именем царя!
Ворота приоткрыли изнутри. Степенно вышел привратник в долгополом кафтане, с длинным мечом в обильно украшенных ножнах.
— Кто такой? Открой лицо, всадник!
Акамие развернул Шана к нему и поднял на дыбы.
— Как смеешь? Пропусти немедленно! — и высоко поднял в руке нефритовую коробочку. — Лекарство для повелителя!
Золотой знак на крышке вспыхнул, бликом полоснул по лицу привратника, и привратник, сглотнув, заорал на стражей:
— Не стоять! Открыть ворота!
Акамие еще успел удивиться действию, которое оказал на привратника золотой знак, но времени выяснять причину уже не было. Он бросил коня в распахнутые ворота и спешился только у широких ступеней дворца. И пусть всем положено пешком идти от ворот до дворцовой лестницы — но не ему, царевичу!
Радостный и смелый, прикрикнул Акамие на стражников вверху:
— Коня примите! Где стремянные? — и кинулся бегом, стуча каблуками по узорным плиткам.
А куда?
Этой части дворца он не знал совсем. Схватил за плечо первого подвернувшегося слугу.
— Где ночная половина? Показывай! — и подтолкнул в спину. Слуга побежал впереди. Акамие запыхался, пока добрались до маленького зала, отделенного от ночной половины плотной завесой. Туда слуга войти не посмел.
Растерянные взгляды троих царевичей встретили его: беглец, за которым послана погоня, вернулся — сам! Никто не шелохнулся и не издал ни звука.
Акамие, резко остановившись, крутнулся, окинул торопливым взглядом зал. Коса, пролетев над плечом, упала на грудь.
Эртхиа не было. Но это, наверное, могло подождать. Кто знает, насколько терпелива Судьба? Повернувшись к Лакхаараа, Акамие потребовал:
— Чашу вина! Аттанского! Скорее…
Лакхаараа поднялся. Хмурый, подошел к Акамие, пристально посмотрел в глаза.
— Лекарство для повелителя, — умоляющим шепотом объяснил Акамие, прижимая к груди коробочку. Здесь, перед наследником и законными сыновьями, он не был царевичем, а был беглым невольником, и молчание обступило его, и он понял, что погиб.
— Эй, стража! Евнухи! Взять его! — вскочил Эртхаана.
Из-за ковровой завесы выскочили стражники, за ними — евнух с плетью в руке. Акамие обреченно закрыл глаза.
Но снова бросил отчаянный, требовательный взгляд на Лакхаараа. И тот поднял руку, останавливая стражников. Не глядя, властно повторил им слова Акамие:
— Чашу аттанского вина. Быстро. В опочивальню повелителя.
И, взяв Акамие за локоть, повел его на ночную половину.
Ночь не уходила из опочивальни повелителя.
— Он умирает, — оповестил из темноты спокойный голос Эрдани. Он тоже готовился к смерти, не сумевший спасти царя. Лекарь не виноват в смерти повелителя: такова судьба повелителя. Но такова и судьба лекаря: нужен ли лекарь, от которого отвернулась удача, которого обрекла сама Судьба? Эрдани сказал:
— Он умирает.
Ответом ему был хриплый рык Лакхаараа:
— Вот лекарство!
Он втолкнул в комнату Акамие.
— Ну же!
Акамие растерянно огляделся.
— Вино?
— Кто там с вином? — сквозь зубы вытолкнул Лакхаараа. — Шевелитесь, безголовые!
Раб кинулся ему в ноги, протягивая обеими руками царскую чашу. Лакхаараа выхватил ее, расплескивая вино, протянул Акамие. Акамие принял чашу и понес ее, тяжелую, одной рукой прижимая к груди. Вино насквозь промочило рубашку и текло по животу.
Опустившись на колени, Акамие сначала положил на ковер перед ложем нефритовую коробочку, а потом, двумя руками, поставил чашу.
— Света! — приказал он, потому что тревожное нетерпение снова пересилило страх. Кто-то поднес поближе треногу со светильником.
Акамие взглянул на царя и понял, что опоздал. Лицо царя было серым, с темными провалами вокруг сомкнутых век. Губы казались в темноте черными. Грудь была неподвижна.
Такой холод обрушился на Акамие, что он и шевельнуться не мог, скованный ледяным, безнадежным отчаянием. Но вырвалось стоном запретное, никогда не произнесенное — ибо не ему, рабу, произносить имя повелителя:
— Эртхабадр…
Так совпало, что голова царя судорожно дернулась и раскрылся черный рот. С хрипом и свистом гибнущее тело пыталось втянуть еще глоток воздуха — грудь едва поднялась, несколько рывков сотрясли тело царя, а потом с сиплым стоном оно обмякло.
Слезы как бусины катились по лицу Акамие, пока он торопливо, дрожащими руками всыпал в чашу алый порошок — около половины, как велел старик. Вино вскипело, мелкие пузырьки метнулись со дна и с шипением лопались на поверхности.
Эрдани, наклонившись над коробочкой, тихо охнул и кинул на Акамие взгляд, полный почтительного изумления. Нашарив в одном из бесчисленных кармашков, покрывавших его кафтан, узкую костяную пластинку, лекарь с ее помощью разжал зубы царю и помог Акамие влить лекарство ему в рот.
Вдвоем они ждали, наклонившись над царем, и лекарь, казалось, был более уверен в успехе, чем Акамие. Лакхаараа подошел и тоже наклонился над ложем, впившись глазами в лицо больного, иногда бросая быстрые взгляды на лекаря и на Акамие, который то и дело смаргивал огромные, застилавшие взгляд слезы.
Но все произошло так постепенно и тайно, что они не замечали никаких перемен, пока лекарь не вскрикнул растерянным шепотом:
— Он спит!..
И тогда Акамие, отерев пальцами глаза, увидел, что лицо царя бледно, но это бледность живого, и грудь его медленно, но ровно движется вверх и вниз, и покой его — это глубокий сон выздоравливающего.
И Акамие упал на колени перед ложем царя, и прижался лицом к его руке, согревая ее дыханием, и она согревалась, отвечая губам Акамие ровным живым теплом.
Счастливый, повторял Акамие, губами и сердцем, имя живого возлюбленного своего и в счастливых слезах, держась обеими руками за его руку, уснул на коленях у его ложа.
Лакхаараа велел не беспокоить его.
Братьям же предложил разойтись по домам. Когда царь достаточно окрепнет, то позовет их к себе, если будет на то его воля.
Эрдани подобрал коробочку из белого нефрита, обвел пальцем знакомые только посвященным золотые линии великого непроизносимого имени Судьбы, задумчиво оглядел Акамие. Коробочку следовало припрятать до случая. Не должна потеряться и не может быть украдена, но все же, все же не место средоточию сил и талисману мудрецов среди суетных безделушек и утех тщеславия, тех драгоценных и хрупких вещиц, которыми заполняют сундуки и шкатулки на ночной половине.
Снова осмотрев царя, Эрдани обнаружил на его щеках румянец — пожалуй, слишком жаркий для здорового, но вполне приемлемый для того, кто должен бы уже умереть. Дыхание больного было ровным и глубоким, ровно и сильно билась жила на шее, когда лекарь прижал ее пальцами.
Удовлетворенный осмотром, Эрдани вышел, чтобы позаботиться о приготовлении целебных отваров и освежающих напитков, которые в большом количестве понадобятся царю, столько дней страдавшему от жажды.
Оставить больного без присмотра лекарь не опасался. Пока тонкие пальцы избранного Судьбой держат горячую от жара руку царя, нет причины беспокоиться за него.
Уже третий вечер поневоле слушал Ханис исступленные крики и завывания, которые здешние варвары гордо именуют пением. Голос, молодой и звонкий, почти на одной ноте проборматывал начало фразы — и смело бросался вверх, достигая высот немыслимых, бесконечно растягивая облюбованный слог, то гибко обвивая его, то дрожа на пределе связок.
От скуки Ханис порой прислушивался, пытаясь разобрать слова, сплавленные страстью певца в один долгий выдох и вопль. Сегодня уже удавалось понять:
…в гриву твою вплетены ветер и удача, пыль Судьбы на твоих копытах, лети же, широкогрудый, раздувая ноздри, уноси на спине мою радость и надежды брата…
…обличьем подобного жемчугу и нарджису, созданного из вздохов всех, кто его видел, унеси от погони, конь мой белый, унеси с моим сердцем, унеси, сбереги, белый иноходец…
Кинувшись под окно, Ханис задрал голову и закричал что было силы:
— Эртхиа! Эртхиа!
Пение оборвалось.
— Эртхиа! — снова позвал Ханис, со смехом и смущением принося в душе извинения другу за то, что не оценил в должной степени его певческий талант.
— Ханис! Друг! Я здесь! — возликовал в ответ Эртхиа.
— А он? — встревожился Ханис, сразу поняв причину заточения царевича.
— Свободен! — гордо отвечал Эртхиа, хотя в сердце его было больше надежды, чем уверенности.
Топот ног по лестнице и разъяренные крики стражников дали понять, что долго разговаривать им не придется. Но до верхней площадки еще надо было добраться! Ханис поторопился спросить:
— Что теперь с тобой будет?
— А не знаю! — беспечно отозвался царевич. — Что Судьбе угодно.
— О, Эртхиа… — Ханис хотел спросить царевича о его сестре, но не решился. Атхафанама, когда навестила Ханиса в памятную ночь побега Акамие, умоляла не раскрывать их тайны брату. Но как исполнить обещание, если с тех пор Ханис не видел царевны, и невозможно узнать, не случилось ли с ней беды…
— Эртхиа, Эртхиа! — окликнул Ханис, решившись.
Но, с грохотом распахнув дверь, в темницу ворвались стражники. Плеть обвилась, впиваясь в плоть. От боли у него потемнело в глазах. Едва устояв на ногах, он все же обернулся — и кинулся бы на стражников, но…
Ханис не хотел, чтобы девочка-царевна узнала, каково остаться одной, разлучиться навеки, на всю земную жизнь, со своей любовью — то, что Ханису довелось узнать и пережить.
Задержав дыхание, он сумел растворить боль и гнев в терпении и теперь смотрел на стражников спокойными светлыми глазами.
Те вдруг сникли под его взглядом, забыли, что привело их сюда, озадаченно смотрели на юношу, будто и не заметившего удара, валившего с ног взрослых мужчин. Тот, что держал плеть, с сомнением оглядел ее. Второй, с важностью крякнув, изложил:
— Кричать нельзя. Переговариваться нельзя. Что, первый день сидишь? За нарушение порядка плетью бьют. Если повторится — бьют до полусмерти. В третий раз… Так что смотри у меня…
Ханис кивнул.
Когда стражники вышли, он осторожно потрогал спину. Пальцы стали липкими. Он хотел рассмотреть их на свету, но, опомнившись, отдернул руку из луча: не омрачать ясного взгляда Аханы видом крови.
— Что с ней, сестра? — безнадежно спросил он. — Ты ее видишь? И где ты сама теперь, сестра?
Царь открыл глаза.
И долго лежал, вглядываясь в темноту, пытаясь понять, отчего проснулся среди ночи и отчего не горят светильники — царь не любил темноты, и не менее десятка их горело по ночам в его опочивальне.
Идругое удивило царя: он не только не мог вспомнить сон, разбудивший его, но и не помнил прошедшего дня. Он потерялся в темноте и забвении.
Темнота, со всеми населявшими ее чудовищами, вспучивалась, сгущалась, наваливалась на грудь, давила. Непроизвольно руки царя сжались в кулаки — и в правой он почувствовал чью-то руку, мягкие пальцы, доверчиво и сонно покоившиеся под его ладонью.
Царь торопливо ощупал тонкое запястье, далеко выступавшее из слишком широкого рукава. Рука была знакома пальцам царя, как его собственная. Приподнявшись на локте, царь другой рукой нашел собранные в косу волосы, мягче которых он не гладил, нащупал под бархатом кафтана тонкие, голубиные кости плеча.
Он был здесь наконец-то, драгоценный его мальчик, по которому истосковалась душа. С блаженными, легкими слезами воскресшей жизни царь опустил голову на его плечо. Акамие, радость, вздохнул, просыпаясь, и накрыл ладонью его щеку и висок. Прерывистый вздох вырвался из груди царя: бывает блаженство непомерное, почти непосильное душе. Бывает радость острее боли.
— Иди ко мне, — попросил царь.
Акамие осторожно высвободился и зашевелился, зашуршал одеждой. Царь ждал его так, как не ждал ни в одну из ночей, когда призывал на ложе для утоления страсти. Не было в этом ожидании жажды и муки распаленной плоти, но оно было невыносимо.
И когда прохладное, нежное тело робко прильнуло, осторожно вытянулось вдоль его тела, царь испытал странное чувство воссоединения, как будто неполное стало полным и разделенное — единым. И ощутил царь себя — живым, и вспомнил все, и прижал лоб Акамие к своей щеке, а руку его — к своим губам, и говорил ему тихие, медленные слова любви, благодарности и доверия, каких и не знал в жизни своей. И Акамие отвечал царю восторженными, пылкими словами любви, прощения и преданности.
И когда их души насытились радостью, они снова уснули, не размыкая объятий, и даже во сне царь блаженно ощущал невеликую тяжесть головы возлюбленного на своем плече.
Когда царь проснулся, Акамие лежал чуть отстранясь, откинув голову между подушек, и только рука его, легонькая, лежала на груди царя, слева, оберегая любимое сердце. Царь приподнялся, поцеловал Акамие под закинутым подбородком, между ключиц, сдув выбившуюся прядь, поцеловал возле уха. Мальчик потянулся, раскидывая руки со сжатыми кулачками, выгнулся дугой. Улыбнулся и открыл глаза.
Нежно и внимательно смотрел Акамие на царя. И царь видел в его глазах теперь не страх и покорность, а такую бесстрашную преданность, что сердце сжималось.
— Почему на тебе была одежда всадника?
Акамие опустил глаза.
Царю показалось, что он понял: мальчик пытался бежать, чтобы спастись. Закрыв ему рот ладонью, царь покачал головой.
— Не хочу знать. Ты прощен. И горе тому, кто мне напомнит о твоем проступке.
Акамие взглянул растерянно — и не решился спорить. Как объяснить то, что случилось, и чтобы царь поверил? Просто поцеловал руку повелителя. Считая, что он виновен, царь простил ему такое, за что кожу сдирали с иных и приколачивали вместе с волосами в саду ночной половины.
Чего больше желать? Виданы ли цари с мягким сердцем? Прощают ли измену и бегство тем, кто под покрывалом? Если и бывало такое, о том никто не знает, а узнает — не поверит.
Акамие, втайне улыбаясь, прижал ладонь царя к своей щеке. Улыбался он своей невиновности и тому, что узнал любовь царя и что ей нет меры. А вины за собой он не знал, потому что не помнил уже, что сначала хотел бежать от смерти, а не искать спасения повелителю. И не помнил, в щедрости счастливого сердца, как боялся и ненавидел царя. Так же, как он забыл о зависти и нелюбви к Эртхиа, когда царевич привел ему коня и назвал братом.
И теперь, при воспоминании об Эртхиа, тревога нарушила безмятежную негу, в которой пребывал Акамие. Но спросить царя о его младшем сыне Акамие неосмелился, чтобы не бросить на Эртхиа и тени подозрения. И сразу, сообразив, обрадовался, что не спросил: царь ведь еще не мог знать об этом деле.
Акамие, сдержанно потянувшись, прильнул к царю, обвил его руками, стал нежно целовать плечи и грудь. Царь усмехнулся, ласково потрепал его по затылку.
— Не сегодня, мой серебряный, еще не сегодня.
Акамие послушно опустил голову ему на грудь, они вздохнули одновременно и рассмеялись.
— Видеть тебя хочу. Здесь темно, а я так давно не видел светлого твоего лица. Света! — крикнул царь. — Эй, слуги, света!
Четверо рабов вбежали, не разгибая спин, в опочивальню и кинулись к окнам.
— Подождите, — остановил их встревоженный голос лекаря, вошедшего следом.
Акамие, вскрикнув, бросился лицом в подушку.
— Мой повелитель, — низко кланяясь, обратился Эрдани к царю. — Твоим глазам еще нужен покой и вреден яркий свет. Я полагаю, что следует лишь немного приподнять завесы, дабы полуденные лучи не нанесли ущерба твоему зрению.
Царь кивнул, и лекарь махнул рукой слугам. Те принялись сворачивать нижний край занавеса, закрепляя его продетыми шнурами. Акмие сразу сполз под одеяло, натянув его рукой так, чтобы не видно было и макушки. И в порыве озорства неожиданно поцеловал царя в бок. Царь вздрогнул и широко улыбнулся, сдерживая довольный смешок.
— Подойди поближе, мой Эрдани. Я хочу благодарить тебя, слава врачевателей, за чудесное спасение. Вели шире распахнуть ворота твоего дома: еще до заката прибудут носильщики с наградой. А кроме этого, пойди и скажи хранителю моей сокровищницы, что тебе дозволено самому выбрать то, что наиболее приятно будет твоим глазам и развеселит душу. Судьбе было угодно, чтобы ты спас меня, а я желаю, чтобы ты радовался и ликовал. Распорядителю моего двора я прикажу доставить в твой дом все необходимое для праздника. Будешь веселиться со своими друзьями и гордиться перед ними своим искусством, милостью Судьбы и честью, которую оказывает тебе царь. И невольниц из Аттана подарю тебе, с тяжелыми бедрами и тонким станом, которые были взяты из их домов невинными и не побывали в руках купцов и перекупщиков. И двух коней из пустыни: им нет цены — пришлю тебе, как только сам смогу их выбрать. Доволен ли ты наградой, искуснейший из лекарей?
Эрдани слушал, склонив голову, не перебивал царя, но лицо его озабоченно хмурилось.
— Что тебе не по душе? — нахмурился и царь, не дождавшись ответа. — Тебе кажется малой награда?
— Мой повелитель! — воскликнул Эрдани. — Я не смел перебивать тебя, но позволь устранить недоразумение. Тебя спас не я.
Лекарь поклонился так низко, как только мог.
— Как? — развел руками царь. — Не слишком ли ты скромен? Ясно, что человека губит или спасает Судьба, но она спасла меня твоими руками — тебе и моя благодарность, а Судьбе — покорность и почитание.
— Прости меня, царь, или прикажи казнить за то, что я спорю с тобой, но я снова скажу: не моими руками Судьба спасла тебя. Тебя исцелил не я, а твой невольник, из тех, что под покрывалом.
Царь рывком сел в постели.
— Что говоришь? Объясни немедленно!
— Я объясню, повелитель, если позволишь, все, что знаю; а знаю я мало. Вот, взгляни, — лекарь протянул царю нефритовую коробочку. — Это лекарство, исцелившее тебя. Этот порошок бесценен, ибо прислан тебе из Храма Судьбы, единственного, того, что в долине Аиберджит, где обрел обещанную и предсказанную смерть царевич Кунрайо. Редко кто находит путь в долину Аиберджит, это ты знаешь, царь. Я там был и прошел посвящение. Мне известны при твоем дворе еще двое, побывавшие в долине, но их имена, повелитель, мне не дозволено называть. Они, как и я, доверенные слуги Судьбы. И никому не известно, когда и какая служба будет угодна ей. Есть, однако, некоторые признаки. Но раскрывать их не дозволено. Я и не смог бы раскрыть их тебе, царь. Я узнал их во время обрядов в Храме, а то, что дано в откровении, объяснению не поддается…
— Я и не спрашиваю тебя об этом! — сердито заметил царь. — Расскажи о лекарстве — и о невольнике.
— Повинуюсь, мой царь! — воскликнул лекарь. — Я сказал, что редко человеку открывается путь в долину. Но еще реже появляются в мире вещи, принадлежащие Храму. Я впервые видел нечто, исходящее из долины Аиберджит, когда твой невольник принес эту коробочку. Я сказал, что порошок, содержащийся в ней, бесценен, и это истинная правда. Это лекарство исцелит любую болезнь и любую рану. Но знай, мой повелитель, что оно имеет силу лишь в руках того, кому оно дано Судьбой. Никто, кроме этого невольника, не мог исцелить тебя, ибо такова воля Судьбы.
— Где же он взял лекарство? — ревниво недоумевал царь.
— Если позволишь, я скажу, что невольник мог получить его только из рук верховного жреца, а где и когда, это мне неведомо. Спроси невольника, и, если позволено, он ответит тебе, а если нет — жги его огнем, он не сможет сказать. Власть жрецов Храма так велика, что людям не объять ее мыслью. Но и они — лишь начальники над слугами и сами слуги.
— Я понял то, что ты сказал, — прервал известного красноречием лекаря царь. — Теперь иди. Мне надо все это обдумать. Да не забудь зайти к хранителю сокровищницы. И держи открытыми ворота твоего дома, чтобы моим посланным не стучаться в них. Я не отнимаю своих даров. Иди.
Низко склонившись и пятясь, лекарь покинул опочивальню. Царь повертел в пальцах коробочку. Она не открывалась. Акамие под покрывалом не шевелился и, казалось, не дышал.
Царь резко сдернул одеяло с его головы. Акамие лежал вытянувшись, с закрытыми глазами, будто уже мертвый.
— Ты тоже — доверенный слуга? — строго спросил царь.
— Нет! — встрепенулся Акамие. — Разве царь не знает, что я никогда не был в долине Аиберджит? Я только слышал легенду. Если царь помнит, мне было дозволено посещать уроки царевича Эртхиа…
— Я не об этом тебя спрашиваю, — перебил царь торопливые оправдания Акамие. — Где ты взял лекарство?
Акамие вздохнул и снова закрыл глаза. Царь тряхнул его за плечо.
— Говори же, сегодня я прощу тебе все… — царь досадливо рыкнул, обронив небывалое обещание.
Акамие прижался головой к его плечу.
— Мой господин спрашивал, почему на мне одежда всадника…
Сразу Акамие понял, что о старике говорить не дозволено. Но он попытался объяснить хоть что-то, лишь бы не потерять едва обретенное доверие и милость царя.
— Мне было обещано… что я найду лекарство для тебя… если стану искать. Ты позвал меня и сказал, что любишь — я готов был умереть за тебя. Вот я и кинулся искать… и нашел… Это все! — взмолился Акамие. — Больше я ничего не могу тебе сказать.
Он с рыданиями спрятал лицо в подушки.
И не одно мгновение протекло, прежде чем царь схватил его и прижал к себе, как самое дорогое свое сокровище.
Вонь и скука — вот две пытки, которыми не утруждают себя палачи, но всякая темница ими изобильна.
Сначала Эртхиа старался не дышать, потом притерпелся. А немного погодя невыносимое для пылкой и предприимчивой натуры безделье заставило его набрать полную грудь воздуха — и запеть.
Песни одни давали отраду душе, измученной тревогой за нежного брата, за свою собственную, видимо, недолгую жизнь и за жизнь отца.
Но свет и тьма чередовались в крохотном окошке под потолком темницы, и переклички стражи отмечали течение часов, и мычание, блеянье и глухой рокот пригоняемых стад, и ржание коней, и крики торговцев водой, и мастерская ругань распорядителей двора — все голоса и звуки повседневной жизни долетали до Эртхиа; а все не слышно было воплей и стенаний жен и наложниц повелителя, дворцовых рабынь и служанок, погребальным хором провожающих своего господина на другую сторону мира.
Значит, отец был жив. Может быть, он уже выздоравливал. Не могло у Эртхиа быть радости большей. Но, готовый к любой казни, ничуть не сожалея о содеянном, он все же дрожал в ознобе при мысли о суровом отцовском суде.
Петь — вот последняя радость. Петь и надеяться, вопреки очевидному, что Акамие ушел от погони, что где-то в чужой стороне будет он жив и весел, вспоминая брата своего Эртхиа.
— Где Эртхиа? — строго вопросил царь, обведя взглядом сыновей.
Царевичи стояли перед троном по старшинству: Лакхаараа, Эртхаана, Шаутара. Не было только младшего.
На вопрос царевичи отвечали смущением на лицах, потупленными взглядами и нахмуренными бровями. Благородное воспитание и требования приличий не позволяли им переглянуться, да и что переглядываться! Каждому известно, в чем дело, а говорить надлежит Лакхаараа, старшему.
— Что случилось с вашим братом? — громче спросил царь, уже пряча тревогу за строгостью. И то, если старшие не уберегли младшего, спрос с них будет суровым. Откинув голову, царь строго посмотрел на наследника.
Лакхаараа, проглотив проклятие Судьбе за незавидную честь держать ответ перед отцом, нерадостно признался:
— Эртхиа, твой сын и наш брат, находится в Башне Заточения.
Царь в крайнем изумлении хлопнул себя рукой по колену.
— Видно, пока я болел, все во дворце вверх дном перевернулось! Ну, объясни же мне, за что этот мальчик неженатый, за кем не помню ни злого дела, ни злого умысла, оказался в темнице?
Лакхаараа вздохнул тяжко: Эртхиа виноват, но губить его было жалко. Да куда деваться, когда он сам погубил себя?
— Отец мой и повелитель, Эртхиа брошен в темницу, за то что вывел за ворота раба, не принадлежащего ему, пытался похитить невольника с ночной половины твоего дворца.
В душе Лакхаараа уже в который раз вознес благодарность необъяснимо благосклоной Судьбе за неудачу лазутчика. Неудачу, которую царевич щедро вознаградил немедленно по выздоровлении царя. Говорят же, что ашананшеди никогда не ошибаются, и вот случилось, что Дэнеш спас господина тем, что не сумел выполнить его приказ. А не то быть бы сейчас Лакхаараа на месте младшего царевича.
Царь молча, взглядом, обратился к Эртхаане и Шаутаре. Те опускали глаза, не желая подтвердить и не имея возможности отрицать. И черное сомнение мучительным, жгучим ядом растеклось по жилам царя, и вернулся озноб и жар еще недалеко ушедшей болезни. Разве не говорил ему Эртхаана еще в походе, что младший царевич и тот, что под покрывалом, непозволительно сблизились и не проводят часа дневного один без другого? Царь тогда отмахнулся, зная завистливость Эртхааны и чистую преданность Эртхиа. Но вот — мальчик неженатый крадет невольника из отцовской опочивальни. Да ведь не девушку, что было бы объяснимо, а… Не иначе как виноват в этом сам раб, соблазнивший мальчишку.
Царь вопросительно взглянул на Эртхаану. Тот вздохнул со скорбным видом человека, вынужденного сообщить о делах неприглядных и огорчительных.
— Повелитель, прикажи говорить.
— Говори.
Прижав руку к сердцу, Эртхаана сокрушенно поведал о том, как исполненный тревоги за честь и благополучие отцовского дома, он осмелился подкупить черного раба, приставленного к наложнику по имени Акамие, ибо подозревал главного евнуха в продажности и пособничестве. Беспокоить же повелителя своими подозрениями, не имея доказательств, он на этот раз не решился, памятуя о невнимании к его словам по дороге в Аттан. Теперь же он может предъявить доказательства, неопровержимо обличающие виновность младшего царевича.
И предъявил. Вынул из-за пазухи шкатулку, подал царю разорванную надвое записку и клочья алого шелка. Шелка лучшего качества, чистого алого цвета, с вытканными соколиными перьями — как раз из такого сшили дюжину кафтанов младшему царевичу.
А кроме того, призвав братьев в свидетели, Эртхаана рассказал о длинных царапинах на руке и бедре Эртхиа, виденных всеми в бане. И братья не могли отрицать, что царапины видели, и что на вопрос Эртхааны младший брат смущенно и слишком торопливо ответил, что был на охоте. И Шаутара тогда не захотел обличать брата перед Эртхааной — мало ли, какие у брата дела, почему Эртхаане непременно надо знать? и кто же мог предположить… Но теперь на вопрос царя Шаутара вынужден был признать, что в тот день Эртхиа на охоту не ездил.
И Лакхаараа скрепя сердце подтвердил это.
На Эртхаану наследник старался не взглянуть, потому что был уверен: увидит его — не выдержит, удавит гадину. Пусть Эртхиа был виноват, Лакхаараа был виноват не меньше, и только чудом… Хвала снисходительности Судьбы и безошибочной неудаче ашананшеди!
Но Эртхиа — брат, так что же его губить, тем более что Эртхаана сам не без греха, уж в этом-то Лакхаараа был уверен. Не для того же он подкупал раба, чтобы обличить младшего царевича…
Царь слушал, хмурясь и кусая губы. Он так же знал, что Эртхаана — змея, но сказанное им было, несомненно, правдой. Да, до сих пор Эртхиа был предан отцу. Но сыновняя почтительность так легко сгорает в пламени страсти. А в ком страсть вспыхивает легче, чем в юноше, созревшем для женитьбы, но еще не женатом? Те же, что под покрывалом, верны лишь настолько, насколько надежна приставленная к ним охрана.
Если Эртхиа с детства не забыл нежной прелести брата-невольника, что помешало бы ему теперь, взрослому, пожелать Акамие? Неотразимую силу его красоты царь испытал на себе. И если раб лукавый пустил в ход свое искусство возбуждать желание и распалять страсть, чему был с малолетства обучен, то не Эртхиа устоять перед ним…
Но виновны оба!
— Эртхиа — сюда, — потребовал царь. — И немедленно!
Вымытый, причесанный и переодетый в чистое предстал Эртхиа перед повелителем. Ибо и преступник должен являться к царю в чистом платье, источающем благовония. Унция галийи, втертая в волосы царевича, должна была сделать его присутствие приятным для царя, а ладан, которым окурили рубашку и кафтан — умерить гнев и раздражение повелителя. Об этом втайне от других позаботился Лакхаараа.
Так ненавистен был Эртхиа страх, от которого съежился живот и ослабели колени, что царевич не позволил себе опустить глаза, прямо и гордо глядел на отца.
— Говори, — приказал царь.
Если бы он спрашивал, Эртхиа нашелся бы, что отвечать. Но царь ждал, что скажет сам Эртхиа в свое оправдание, а Эртхиа молчал. Под тяжелым взглядом отца предательски подгибались колени, а язык присох к гортани.
— Правду говорят, — удрученно заметил царь, — что подлость и трусость — родные сестры. Но никогда я не думал, что им есть место в твоей душе. Ты убил мою любовь к тебе, погубил свою честь и умрешь с позором.
От этих слов кровь бросилась в лицо Эртхиа, он взвился, как плетью обожженный.
— Нет, я не трус! — вскричал он, забыв о страхе. — Можешь казнить меня, как хочешь, я не боюсь. И нечего мне стыдиться! Не наложника твоего я хотел выкрасть ради наслаждения, а брата моего — слышишь! — брата спасал от смерти. Назовешь ли трусом того, кто готов умереть за брата?
Ошеломленный этой вспышкой, царь с интересом смотрел на младшего сына. Слова Эртхиа обрадовали бы его несказанно, если бы были правдивы.
И ласково так спросил царь:
— Любишь его?
— Да, люблю, — прямо и просто ответил Эртхиа.
— Сильно любишь? — еще ласковее улыбнулся правитель Хайра.
— Сильнее всех братьев! — пылко воскликнул Эртхиа. — Потому что у них есть все, а он был лишен самого дорогого и единственно ценного — свободы. Но теперь он свободен, а мне не жалко, если моя жизнь станет выкупом за него.
Царь недобро усмехнулся. Хлопнув в ладоши, приказал:
— Приведите Акамие!
И холодной улыбкой ответил горестному изумлению на лице Эртхиа.
Акамие привели. Покрывало, по распоряжению царя, было накинуто и закреплено так, чтобы оставались открытыми глаза и лоб. Из-под него почти до бровей спускались частые нити мелкого жемчуга. Увидев Эртхиа, Акамие запнулся о ковер и растерянно остановился.
— Иди ближе. И говори хоть теперь правду, иначе смерть твоя будет так жестока, что даже я пожалею тебя.
Пол валился из-под ног Акамие, когда он осторожно подходил к трону, привычно усмиряя в сердце обиду. Да обида была не так безразлична и сговорчива, как прежде, и только ради надежды отвести угрозу от Эртхиа наложник сказал рассудительно и смиренно:
— Ты уже знаешь правду, царь. И если не всю, то лишь потому, что я не хотел губить царевича. Но если ты уже знаешь, что он помог мне, не забудь и того, что без его помощи невозможно было бы мне сделать то, что я сделал.
— Разве ты знал о его цели? — быстро спросил царь, обернувшись к Эртхиа.
Эртхиа озадаченно моргнул, сбоку стрельнул глазами на Акамие — и не нашелся, что сказать. За него ответил Акамие.
— Он не знал, мой господин. И я не знал. Я хотел твоей смерти.
Тут старые обиды кинулись на подмогу сегодняшней, и уже не мог им противиться Акамие.
— Чего бы ты ждал от меня? — с упреком бросил он царю. — Судьба распорядилась нашими поступками, обратив мои стремления к противоположному. Когда я увидел тебя, уже почти ставшего добычей смерти, и когда ты сказал, что любишь меня…
Здесь уже не обида, а жалость к себе, а больше — к своей любви, так ненадолго оправдавшей и возвеличившей его рабскую участь, жалость безудержная скрутила сердце, как прачка — выстиранную рубаху.
— Кровь во мне потекла в обратную сторону, твои слова уничтожили обиду и ненависть, я узнал любовь. Так хотела Судьба, она велела моей любви спасти тебя. И она же велела твоему сыну помочь мне. Иначе как бы исполнилась ее воля?
— Значит, спасая тебя, он и меня спас. С этим ясно. — усмехнулся царь. — Для того он и шастал на ночную половину, ночи проводил в твоих покоях…
Бросившись на колени перед царем, Акамие торопливо клялся:
— Ничего дурного мы не совершили! Не развязывал пояса Эртхиа в моих покоях, кончиком пальца меня не коснулся.
Царь пристально взглянул на Эртхиа. Тот опустился на колени, мрачно кивнул.
— Ходил. Свитки ему носил. Читали вместе. Беседовали. Другого и в мыслях не было. Каково ночи напролет проводить в одиночестве и грусти? — с ревнивой обидой за брата, с изумившим самого упреком вырвалось у Эртхиа.
— Не твое дело! — сурово одернул его царь. — Заступник… Возьми свои каракули.
И протянул Эртхиа обрывки его записки. Пот крупными каплями выступил на побелевшем лбу Акамие.
— Так ты давно знал? — прошептал он.
— Давно бы знал — давно и убил бы, — отрезал царь. Встал с трона, прошелся по помосту. Эртхаана — змея. Вот за кем глаз да глаз нужен. Эти же мальчики… Все равно, не пристало царевичу водить дружбу с рабом, хватит с него Аэши. И уж не по чужим опочивальням искать ему друзей.
— Высечь бы вас обоих, да жалко твоей кожи, мой шелковый. И этого молодого дурака жалко. Благородство без ума, что бахаресай без узды. Сам шею сломаешь и других погубишь. Ради моего спасения прощаю обоих.
Царь спустился с помоста, подошел к Эртхиа.
— Тебе заточение пусть послужит уроком. А чтобы не шастал по чужим цветникам, пора завести свой сад. Мы найдем тебе занятие на ночь. Готовься к свадьбе.
Эртхиа радостно вспыхнул, поймал руку отца, прижал к губам. Царь, помедлив, отстранил его.
— И дорогу забудь в покои Акамие. В другой раз не прощу. Себя не жалеешь, за него бойся. Ему дороже платить. А теперь ступай, обрадуй мать.
Эртхиа вышел, не осмелившись и на короткий прощальный взгляд в сторону Акамие. Еще гулял между лопаток озноб.
Тогда Эртхабадр, не приближаясь к Акамие, сказал ему:
— И ты, мой нежный мудрец, радуйся. Учитель Дадуни теперь будет свободен. Ведь негоже женатому мужчине на уроки бегать. Велю Дадуни учить тебя, раз столько радости моему драгоценному в пыльной мудрости свитков.
Акамие на коленях прополз несколько шагов, путаясь в покрывале. Поцеловал руку царя еще холодными от страха и обиды губами.
— Все останется по-прежнему, — уронил царь. — Для твоего же блага. И не думай слишком много о том, что я тебя люблю. Это правда. Но это ничего не меняет. Помни, кто ты, и мне не придется напоминать тебе об этом.
Кто я, кто я? Твой раб, твой сын, твой возлюбленный? Акамие стиснул зубы. Что толку спрашивать, все сказано. Однако…
— Так скажи мне, мой господин, еще одно! — и Акамие позволил крупным слезам пролиться из глаз. Глянул на царя доверчиво и нежно, потупил взгляд.
— Что еще? — наклонился к нему царь.
— Чего ты хочешь от меня… покорности? Или любви?
— Так ты любишь меня? Это правда?
Одной рукой царь стиснул Акамие оба запястья. Акамие вздрогнул беззвучно. Нет, под покрывалом вздрогнули подвески и ожерелья, отозвались робким бренчаньем.
— Ты правды хочешь, царь? Вот, я на коленях перед тобой, благодарность моя велика: ты простил меня за то, что я тебя спас.
— Замолчи, твоя дерзость…
— Моя любовь! Казни, но дай сказать. Этой ночью ты был нежен со мной, и вчера… А теперь будто подменили тебя. Так вот я скажу: я люблю тебя сильнее, чем раньше боялся. Страхом отвечают силе, но любовью — только любви. А моя любовь убила страх. Убей теперь меня, если тебе неугоден раб, не знающий страха.
— Хватит.
— Или люби…
Царь отпустил руки Акамие, отошел. За окнами ворочались тяжкие тучи, провисая над долиной. Только сейчас Акамие заметил, как темно стало в комнате, не по-вечернему темно. Будет дождь, вымокнут в саду розовые кусты. Сказать, чтобы набрали воды, вымыть волосы… Или уже не стоит? Сердцу совсем не больно теперь. Так бы и умереть, в усталой бесчувственности. Или рано сдаваться? Нежными пальцами и не такие кулаки разгибали. Снова лгать…
— Бывает ли покорность без страха? — спросил царь от лилово-серого окна. — Вчера я любил тебя, а сегодня? Ты задаешь вопросы, мальчик. Я отвечаю вопросами. Будут ли слаще твои ласки без привкуса страха?
— Ты уже знаешь, мой господин.
— Да, знаю. Все останется, как было. Вчера и сегодня. Мой любимый раб.
Только покинул Эртхиа дворец — тут же кинулся обратно в Башню Заточения. На ходу бросил широкий браслет потрясенной страже, перескакивая через ступени помчался на верхнюю площадку. И приплясывал там, пока стражники не подоспели.
Там снова стояла вонь. Правда, не такая, как у Эртхиа — в той темнице вообще никогда не убирали. Бросившись на шею изумленному Ханису и расцеловав его, Эртхиа вытащил аттанца на площадку перед темницей.
— Болваны! — прикрикнул он на возроптавшую стражу. — Немедленно рабов — и чтобы здесь все блестело.
И обернулся к Ханису, расплескивая радость и ликование из распахнутых глаз.
— Жив отец! Жив и несомненно здоров, потому что добр, как никогда. Вещи небывалые и невероятные: меня простил, Акамие простил, мне говорит, к свадьбе готовься. А брат, по-моему, теперь у него в милости! — Эртхиа улыбнулся не без лукавства.
Ханиса передернуло. Нои у Эртхиа улыбка тут же погасла, он развел руками:
— Раз такова его судьба, уж лучше так, чем…
— Чем же лучше? — усомнился Ханис. Но вдруг схватил Эртхиа за плечи, притянул к себе. — Жив царь? Ты уверен?
— Да я вот от него — и Акамие с ним, бежать ему то ли не удалось, то ли он сам вернулся, привез лекарство…
— Не может быть. От смерти лекарства нет, — Ханис поднял задумчивый взгляд к высокому Солнцу, которое ему светило и сквозь тучи.
— Что ж, ты мне не веришь? — вспылил Эртхиа, сбрасывая с плеч руки аттанца. — Говорю тебе, жив, и я вот только что от него.
Ханис покачал головой.
— Это второе дело, которое я не могу ни понять, ни принять на веру. Но если ты говоришь, значит так и есть. Много странного и необычного происходит нынче.
— Что ж тут странного? Бывало и раньше, умирающие выздоравливали, если того хотела Судьба.
— Твой отец должен был умереть, потому что осквернил трон богов, золотую колесницу. Я знал это с самого начала.
— Что ж не сказал мне?
— Да зачем? Слепота, жажда и бессилие — вот три кары, которые насылает разгневанное Солнце. За ними же неотвратимо следует смерть. Зачем бы я сказал тебе об этом прежде времени? Ни ты, ни я не могли ничего изменить.
— Акамие вот смог… — ревниво возразил Эртхиа. И спохватился:
— А не случится с отцом чего-нибудь еще?
— Не думаю. Зрение и силы вернулись к нему. Такого не бывало никогда. Проклятие Солнца не дает отсрочки, как стрела не остановится в полете, понимаешь?
— Тогда как же Акамие его спас?
— А как?
— Да я и не знаю. Но спас. А ты говоришь…
— Я говорю, много странного и необычного…
— Да, и это второе дело, которое тебя удивляет. А первое-то в чем?
Ханис опять задержал взгляд на Солнце.
— Ахана вернулась. Собирает войско, чтобы освободить Аттан.
— Откуда знаешь? — отшатнулся Эртхиа.
— Твой отец сказал. Зачем бы ему лгать о таком?
— А что тебя удивляет? Если вы боги?
— Да не бывало такого еще! А кроме нее некому. Все девушки нашего рода погибли, я уверен. Откуда же могла взяться рыжая, высокая, с золотыми глазами?
— У-у! — с понятием протянул Эртхиа, но тут же принял самый скромный вид и пожал плечами. — Почему ты отказался бежать вместе с Акамие? Сейчас был бы уже в Аттане, все сам и разузнал бы. Что за причина держит тебя в этой норе, когда я готов помочь тебе в любую минуту?
— Не могу сказать, — Ханис спрятал глаза.
Эртхиа снова пожал плечами: трудно человеку понять бога.
— Твоя воля.
Чтобы уйти от этой темы, но с искренней озабоченностью, Ханис спросил:
— Так что с Акамие? Придет ли еще поговорить с нами?
— Нет. Теперь нет, — опечалился Эртхиа. — И мне к нему дороги нет. Царь его без присмотра на минуту не оставит. Да и я не скоро к тебе приду.
— Что ж, я понимаю… — улыбнулся Ханис. — Когда свадьба?
Эртхиа помолчал, что-то прикидывая, выпятил губы, сладко прижмурился. И вдруг злость, так несвойственная младшему царевичу, исказила его черты.
— Ну, нет! — вспылил Эртхиа.
— Не бывать этому! — заявил он ошарашенному Ханису. И, притянув его за плечо, доверительно прошептал:
— Завтра еду в Аттан.
Ханис ничего не успел ни возразить, ни выспросить, Эртхиа сам все разъяснил и отмел все возражения:
— Свадьба завтра. Это дней на сорок. Так? Да сколько еще я от молодой жены не отлучусь… — Эртхиа сглотнул. — Так? А знаешь, зачем так со свадьбой спешат? Чтобы я от брата своего отказался и нашу дружбу предал. Так?
Эртхиа перевел дух.
— Если я теперь не смогу своего брата навещать, так не потому, что забыл о нем на перинах и подушках. Стыдно мне было бы. Всю радость стыд бы выжег. Но если я останусь здесь — от свадьбы мне не отвертеться. Так?
— Видимо, так, — со смешком согласился Ханис. Он еще недостаточно знал Эртхиа.
— Вот я и уеду. Узнаю все о твоей сестре, передам от тебя весть.
— Как же царь? Простит ли такое ослушание? Ты только от смерти отвертелся, смотри от жизни не отвертись ненароком.
— Э, нет! Это ты у себя в Аттане бог, а здесь — Судьба. А судьба всадника вплетена в гриву его коня. Поучать меня не надо. Я свою честь сам соблюду! — и добавил, смягчая резкость последних слов, — Ты мой друг. Пойми: из братьев мне Акамие дороже всех, а ему-то ничем помочь не могу. Дай хоть тебе послужить ради дружбы. Это мне будет честью и утешением.
К утру гнев и ревность отпустили сердце повелителя.
Не такие кулаки нежными пальцами разгибали.
Акамие же не вспомнил обиды, и сама растаяла обида в неспешной нежности этой ночи. Лгать не пришлось.
Под утро царь спросил:
— Так будем жить?
— Как угодно тебе, господин, — ответил Акамие, опуская ресницы.
Царь засмеялся, притянул голову невольника к своему плечу.
— Умен ты, мальчик, и хорошо обучен. Забудь науку. Люби, если можешь.
Акамие прижался к царю, вольно и радостно, как в первые ночи после спасения.
— Этого и хочу, господин. Позволишь?
— Люби.
На другой день Эртхиа нанес визит матушке. Маленький пир, устроенный царицей, предварял обильные угощения и трапезы, которые должны были теперь последовать одна за другой в течение многих дней.
— Дочь твоего дяди хороша собой, — успокоила Хатнам-Дерие своего младшенького. — Ты будешь доволен.
Борясь с сожалением, выслушал Эртхиа множество советов и наставлений от мудрой царицы о том, каковы уход и попечение, необходимые женщине, чтобы удалить от нее невзгоды и отстранить заботы, от которых исчезает свежесть и пропадает сияние, и изменяется большая часть прелестей.
Разве не сказал тот, кто сказал: «Женщины ведь цветы, которые без ухода не дорастают, и постройки, разрушающиеся, когда за ними нет присмотра.»
И этим царица выказала свою заботу о невесте сына. А о сыне позаботилась более того, открыв ему ухищрения и лазейки, которыми пользуются женщины, если есть возможность, рассказав о бдительности их во зле и коварстве их в этом, — и, как сказал сказавший, это чудеса, ошеломляющие разумных.
Но Эртхиа слушал вполуха, округляя глаза, где надо, и усердно кивая, где пристало. А мысли его были заняты другим, как известно из предыдущего, и как станет видно из дальнейшего.
Распрощавшись с матушкой, Эртхиа направился навестить сестру свою, царевну Атхафанаму.
Царевна, еще не оправившаяся от болезни, которую Эрдани назвал недугом испуганной души, не поднималась с постели. Лекарь обрек ее на затворничество под присмотром бдительных нянюшек, дабы покой и отдых поддержали в ней силы до тех пор, пока в ней не обновится женская сущность и кровь, что, как известно, случается единожды в лунный месяц.
Атхафанаме, скорее сказавшейся больною, чем больной на самом деле, приходилось играть свою роль до конца. И слезы, которые она проливала от тоски по Ханису и невозможности приблизить желанную встречу, слезы свои с легкостью объясняла испугом и отчаянием, пережитым ею в ночь похищения.
Так она и сказала брату. И не забыла подшутить над известной уже всей ночной половине историей.
— Так напугал отца, что он торопится тебя женить! Выбрал первую, смотрины наспех, еще цену невесты в дом дяди перенести не успели, с ног сбиваются — а уж жених в баню идет.
— Да помолчи, Атхи-фатхи! — с непритворной досадой воскликнул Эртхиа. — Пришел к женщине с серьезным делом — сам виноват.
— Не ходил бы, — не осталась в долгу Атхафанама. — А пришел, так проси, если есть, о чем.
Эртхиа оттянул пальцами нижнюю губу, искоса глянул на сестру.
— А не выдашь?
Атхафанама насупилась.
— Не веришь — так и разговора нет. Чего пришел? О здоровье узнать? Ну и узнал. А теперь — мне покой и отдых полезен.
— Да ты как с братом разговариваешь? — взвился Эртхиа.
— Не нравится — не надо. А то: дело серьезное… а не выдашь… А сам!
Эртхиа прикусил язык. И правда: кроме сестры никто ему не поможет. И если б не доверял Атхафанаме, не придумал бы через нее весточку Акамие передавать. Теперь — не прежде. Вдвое, втрое опасней. Евнухов продажных казнили, другие не скоро страх переживут. Самому лучше и не думать туда идти. А с Акамие попрощаться надо: пусть знает, что не ради женитьбы и не ради прелестей женских брат брата забыл, а увела его в дальнюю дорогу верность клятве и преданность другу.
И кое-что Эртхиа сестрице на ушко пошептал, а та прикрывала смуглый ротик пальчиками, округляла глаза, ахала, хихикала и в конце концов поклялась милостью Судьбы и благополучным замужеством, что передаст все слово в слово наложнику по имени Акамие, с белой косой — да кто ж его не знает!
Знал ли Эртхиа, как свята для царевны подобная клятва…
На закате солнца город стал подобен празднично убранному покою. Дома и лавки были украшены цветами и яркими тканями, освещены свечами и светильниками, площади перед дворцами застелены коврами.
Царские слуги ходили по городу с мешками денег — чтобы и последнийц бедняк мог веселиться и раздновать в эту ночь.
Всюду слышалась веселая музыка и песни, звон браслетов на ногах танцовщиц и их задорные вскрики.
Запах жареного мяса с пряностями, сластей и вина волнами обдавал любого, кто приближался к съестным лавкам и харчевням, открытым на всю ночь.
У царской бани воины и вельможи в лучших одеждах, с ярко горящими факелами в руках, гарцевали на прекрасных, благородного вида, богато убранных лошадях. Блестящие круглые копыта капризно топтали дорогие ковры.
Всадники дожидались жениха, чтобы сопровождать его, когда он выйдет из бани и отправится во дворец, где царь пировал со своими сыновьями, родственниками и приближенными.
Пустовавший до сих пор дворец младшего царевича к этой ночи был убран, мраморные и плиточные полы вымыты с благовониями, все помещения окурены, стены завешены тканями с золотой вышивкой, разостланы ковры, начищены и отполированы решетки в окнах и на ночной половине приготовлены покои для первой жены царевича, уставленные сундуками с приданым и свадебными подарками от жениха. Семь нарядов, в которых ее показывали жениху, и уборы, и многочисленные украшения к ним, были уже уложены в ларцы. Служанки и невольницы, убиравшие ее к свадьбе, родственницы жениха, справившие свой собственный праздник в царском дворце и проводившие невесту в дом Эртхиа, все уже разошлись, оставив ее одну в опочивальне.
Только девять покрывал, верхние — жесткие от золотой и серебряной вышивки, а нижние — мягкие, как ротик младенца, скрывали ее, неподвижно сидящую на ложе в ожидании жениха. Кожа ее была гладка и душиста, на всем теле — ни одного волоска, только множество тонких косичек скользили, щекоча, по плечам и спине, когда она покачавала головой, чтобы послушать, как звенят новые серьги.
Когда совсем стемнело, царь послал слугу напомнить жениху, что его ожидает не только невеста, но и он, его отец и повелитель, а также братья и множество гостей.
Всадники пред баней уже сменили факелы на новые, а Эртхиа все не выходил. Наконец, когда прошло уже достаточно времени, а слуга не вернулся, и Эртхиа все еще не вышел из бани, царь велел старшему сыну немедленно доставить жениха, пусть тот и будет немыт.
Только глянув на нахмуренные брови царя, Лакхаараа поспешил изо всех сил, в душе кляня мальчишескую беспечность брата, в который раз ставившую Лакхаараа в незавидное положение заступника перед царским гневом.
Особой силы и изощренности достигли его проклятия, когда в клубах пара он разглядел лишь связанных слуг, беспомощно лежавших в ряд с заткнутыми ртами на мокрых плитах.
Освободив первого, Лакхаараа узнал, что Эртхиа приказал одному из них связать остальных принесенной царевичем веревкой, того же связал сам. Царский слуга пожаловался, что неизвестный, которого он не успел разглядеть, оглушил его, а больше ему и сказать нечего.
Лакхаараа только схватился за голову. И опрометью кинулся во дворец. Упав на колени перед отцом, он рассказал ему о бегстве младшего царевича.
Повелитель молчал каменно, страшно. Пока не заметил, как надменно и знающе повел бровью Эртхаана, чуть согнув губы в сочувственную улыбку. Тут как отпустили до звона натянутую тетиву — вскочил царь и, бросив гостей, кинулся на ночную половину.
Акамие поднял на царя ясные глаза, обведенные черным и золотым. Закачалась вокруг лица густая бахрома подвесок. На коленях поверх белого шелка шальвар благородно темнел пергамент. Акамие придерживал его отягощенной перстнями и браслетами рукой.
Поспешно отложив свиток, мальчик с легкостью вскочил на ноги и кинулся к царю. Растерянно заглянул в темное лицо.
— Что случилось, господин? — и припал губами и щекой к протянутым рукам.
Царь взял его за увешанные золотом и камнями плечи, притянул к себе.
— Ты здесь. Эртхиа сбежал — знаешь? Думал, тебя увез.
Акамие ласково улыбнулся, покачал головой: о том не печалься, любимый. Царь понял, ответил едва заметной улыбкой. Провел рукой легонько, нежно по волосам, подбородку.
— Если знаешь, куда и зачем он уехал — скажи, — потребовал строго. Но в глазах суровость подтаивала облегчением, оттого что главное подозрение не подтвердилось.
Акамие протяжно вздохнул, испытующе посмотрел на царя. Придблизился еще на шажок, лукаво наклонил голову, сказал как бы шутя:
— Скажу, если обещаешь его простить.
Царь оттолкнул Акамие так, что он упал на ложе. Перевернулся, сел, поджав ногу, надул губы. Пока он не перестает играть — все и остается игрой. И поэтому, исподлобья глянув на царя, Акамие принялся распутывать зацепившееся за браслет ожерелье.
— Ну, говори, — пророкотал царь, осторожно беря его двумя пальцами за тонкое ушко. Новая, недавняя их искренность дышала в этом притворстве. Царь не хотел ее спугнуть.
Акамие вздохнул, оставил ожерелье и принялся вертеть браслет на руке. Царь сел рядом, пригнул его голову к своему колену. Акамие ловко извернулся, вытянул ноги и опустил подбородок на колени царю. Перекатился набок, искоса обиженно глянул.
Царь усмехнулся. Змея Эртхаана, змея. И умеет задеть за живое, и знает, куда укусить. Но не ему направлять намерения и поступки владыки Хайра. Знаем, что Эртхиа чист? Верим, что Акамие любит? Отчего же по одному безмолвному намеку подозревать, что один замыслил худое, а другой его покрывает?
Царь наклонился к виску Акамие и твердо сказал:
— Обещаю.
Акамие высвободился, сел напротив царя.
— Мне известно немного. Царевич хотел отложить свадьбу, но не решился возражать тебе.
— Отложить свадьбу? Я думал, ему не терпится развязать свой пояс…
— Господин! Твой сын полагал, что ему легче отказаться от неизведанных радостей, чем от того, к чему он уже имел бы привычку. К тому же свадьба — дело долгое, и негоже оставлять жену, едва женившись.
— Это все разумно, — снова нахмурился царь, — но ты не называешь причины.
— Царевич поклялся все разузнать о солнечной деве-воительнице, слухи о которой достигли его ушей. Он отправился в Аттан…
— Ночной дух похитил его разум! Чего бы ему искать в Аттане?
— Жены! — вдохновенно солгал Акамие, не успев измыслить другой причины. — Царевич поклялся, что разыщет золотоволосую наследницу аттанских царей и возьмет ее в жены…
Царь с чувством покачал головой.
— И рука Судьбы не остановит мальчишку! Бросить невесту в опочивальне, невинную и хорошего рода, чтобы гоняться по степям за бродяжкой, проводящей дни и ночи среди мужчин!
Злобно раздув ноздри, он набросился на Акамие
— И ты знал! И не предупредил меня! Почему? — вскочил, сжав кулаки, но, мотнув головой, обуздал ярость и повторил ровным, не предвещающим ничего хорошего голосом: — Почему не сказал мне?
— Царевич взял с меня клятву молчания…
— Эртхиа играет и своей головой, и твоей. Тебе не жаль этой нежной кожи? — царь провел пальцем ниже подбородка Акамие.
— Я умею терпеть боль, — напомнил наложник. — И когда-нибудь я умру, — он покосился на кинжал за поясом царя. — Царевич Эртхиа был моим единственным другом, пока твое сердце не смягчилось ко мне. Что ты скажешь о человеке, который забывает дружбу, оказавшись в милости у повелителя?
— Философы! Мальчишки! — царь тряхнул Акамие за плечо. — Благородство — природное свойство воинов, а не рабов. Эти песни не для тебя.
Акамие опустил глаза, промолчал.
Царь отошел к окну. Оттуда, настигнутый новым подозрением, почти выкрикнул:
— Так он нарушил запрет и приходил к тебе?
— Нет! Он говорил об этом еще в первые дни твоей болезни, — Акамие слышал сам фальшивую поспешность своего голоса, но выдать царевну не мог.
И царь с сомнением смотрел на него.
— Не привыкни лгать мне, если не хочешь, чтобы я привык тебе не верить. Я обещал простить Эртхиа — и прощу. За побег. Но, когда он вернется, я спрошу с него за нарушение запрета. И впредь — гони его от себя. Ради вашей… дружбы. Голова моего сына некрепко держится на плечах. Не позволяй Эртхиа играть ею.
И, выходя, с сожалением и насмешкой бросил:
— Спи до утра, неразумный мальчик.
Ранним утром, не успеет еще Солнце высушить скудную росу на выбеленных зноем травах, Ханнар заплетала в две тяжелые косы ярко-рыжие волосы и, скинув рубаху, вытирала мокрым полотенцем лицо и все тело. Она спала, не раздеваясь, с мечом в изголовье, позволяя себе лишь стянуть сапоги. Видение каменного бассейна, наполненного прозрачной ключевой водой, преследовало ее в течение всего пыльного, насквозь пропотевшего дня — и дарило прохладные, опьяняющие свежестью и чистотой сны.
Наяву вода была драгоценностью, и Ханнар берегла ее так же ревностно, как каждый в ее невеликом войске.
Отряды хайардов стерегли большинство колодцев в степях Аттана, по берегам рек стояли заставы. Каждый глоток воды доставался с боем.
Войско Ханнар — передовые отряды удо, которых она по праву царицы позвала в Аттан — двигалось от колодца к колодцу, от реки к реки, то разбиваясь на отряды, то снова соединяясь. Назначали остановки, рассылали дозорных и гонцов, сообщая, где находится тот или иной отряд и каким путем пойдет дальше, достаточно ли в той стороне корма для лошадей, и где заметили противника.
Несмотря, на потери, войско Ханнар не уменьшалось. Оно продвигалось на запад, обрастая людьми. Коренастые смуглые аттанцы с первого взгляда признавали в Ханнар дочь Солнца и радовались.
Завоеватели позаботились о том, чтобы весть о гибели Солнечных богов достигла и самого отдаленного из селений, в надежде на то, что привыкшие повиноваться царямчуждой крови аттанцы легко покорятся повелителю Хайра и его наместнику.
Так оно и было бы, если бы прежние владыки Аттана были людьми. Или если бы повелитель Хайра был богом. Даже раб, принадлежавший вельможе или военачальнику, сочтет несчастьем и унижением необходимость повиноваться простолюдину…
К тому же дети Солнца, требуя и добиваясь повиновения от своих подданных, не вмешивались в их семейные дела, не нарушали древних обычаев. И никогда не зарились на чужих дочерей и жен.
Теперь же в редком доме Аттана не оплакивали дочь или сестру, или молодую жену, увезенную на чужбину. Самых красивых женщин и девушек (если можно было еще найти девушку старше десяти лет в захваченном Аттане!) угоняли в Хайр или на рынки соседних стран. Оставшимся не давали проходу жадные до женщин победители, закончившие поход и вольные наслаждаться, как заблагорассудится. Не щадили и красивых мальчиков, вызывая ужас и отвращение в душах аттанцев.
Некому было вступиться за честь древнего Аттана. Весть о возвращении Солнечной богини, явившейся спасти свой народ, пробуждала надежду и яростную решимость в сердцах.
Потому и называла себя Ханнар священным именем Аханы, потому и носила на шее гладкий обруч из белого металла — символ неприкосновенной чистоты богини. Его должен быть разогнуть в ночь свадьбы жених, но Данахан погиб на пороге ее комнаты, а она… разве могла она, окруженная поклонением богиня, поверить в то, что ее ожидало?
Мужество и отвага родились в ее душе лишь потом, когда умерли стыд и страх. Два дня из трех, на которые столица была подарена царем хайардов своему победоносному войску, два дня таскал за собою свою добычу тощий жилистый горец, пропахший потом, кровью и вином. А чтобы обеспечить молчание своих товарищей, угостил и их редкостным лакомством — единственной уцелевшей царевной. Когда же были они особенно пьяны и забыли связать ее, как обычно, Ханнар зарезала их всех: троих, бывших с нею в ту ночь, и того, кто называл себя ее хозяином.
Но Ханнар не любила вспоминать об этом с утра.
Она снова натянула на влажное тело короткую нижнюю рубашку, штаны, тонкие шерстяные носки и на них — высокие кожаные чулки со шнуровкой, одежду удо. Но вместо кожаной безрукавки поверх нижней рубашки она надела другую: длинную, разрезанную по бокам от бедер до самого низа, из белого лина, ткани редкостной и весьма ценной, носить которую в Аттане имели право лишь дети Солнца.
Предводитель одного из разбойничьих кланов, который немало пограбил торговых караванов, преподнес Ханнар целую штуку этой ткани, явившись засвидетельствовать свои верноподданнические чувства. А жена военного вождя удо, приветливая Ноджем-та, сшила рубашки по описанию Ханнар.
Затянув на плоском животе (хоть от одной беды уберегла ее божественность!) пряжки двойного пояса, Ханнар проверила, свободно ли ходит меч в ножнах. Откинула за спину косы, пригладила тонкие спиральки вечно выбивающихся волос надо лбом. И вышла из юрты.
Ее подданые уже готовились к выступлению, разбирали юрты, складывали опорные решетки и шесты, скатывали кошмы, навьючивали косматых верблюдов. Кожаные вьючные мешки-чувалы, медные котлы ожидали своей очереди.
Никто не приветствовал Ханнар, никто даже не глянул в ее сторону, те, чей взгляд случайно задевал ее, поспешно отворачивались.
И Ханнар не смотрела на своих людей: глаза ее были обращены к Солнцу, быстро поднимавшемуся над сизыми облаками, сбившимися грудой у горизонта. Ему — первый привет, и от него утреннее благословение. А пока еще Ханнар нет для людей.
Выйдя за пределы лагеря, Ханнар протянула руки к Солнцу. Сразу слезы выступили у нее на глазах. Все, кто был ей дорог, теперь там. Но Ханнар не знала, смотрят ли они с гордостью или с презрением на нее, задержавшуюся на земле. Даже мама…
К своей уже разобранной юрте в центре лагеря Ханнар возвращалась быстрым шагом, положив руку на рукоять меча. Ее люди заканчивали сборы. Женщины уже раздали каждому его долю вчерашних лепешек. Голода они не знали в богатых дичью степях аттанского пограничья.
Вернувшиеся дозорные сообщили, что путь к колодцу Черный Камень свободен.
Ханнар взмахнула рукой. Ей тут же подвели высокого белого коня — полукровку, но взявшего лучшие черты от бахаресской кобылы и горбоносого хайриши. Ханнар легко вспрыгнула в седло. Четверо всадников, вожди четырех племен удо из девяти, окружили ее. Уверенно улыбаясь им и всему лагерю, Ханнар сказала:
— Сегодня будет вода. Сегодня ночуем у Черного Камня.
Бой за колодец Черный Камень особенно не отличался от множества боев в прошлом и в будущем. Степные всадники Ханнар и лихие наездники Хайра искусно резали, секли и кололи друг друга, осыпали стрелами и топтали копытами боевых коней.
Хотя Ханнар давно не страдала неукротимыми приступами рвоты, как в ту ночь, когда она зарезала четверых пьяных хайардов, все же ее мутило — но после боя, только после боя.
Руки гудели от усталости, и Ханнар с мучительным наслаждением разжала пальцы, отпуская рукоять вдвинутого в ножны меча. Ее обещание выполнено: сегодня у них много воды. И кроме того им достались запасы еды и вина.
По заведенному порядку, сначала поили коней, и белый полукровка Ханнар был первым. Она же пила последней из людей, и все могли видеть равнодушную улыбку, с которой она ожидает своей очереди, наблюдая за тем, как разбивают лагерь первыми утолившие жажду воины.
В центре установили крытую белыми войлоками юрту богини, тесным кольцом вокруг нее — юрты самых ловких и отважных бойцов, охранявших Ханнар. И еще несколько кругов выросло по сторонам — племенные кюрийены удо, собиравшиеся вокруг своих вождей, отряды разбойников-сар, мятежники-акариты.
Женщины-степнячки, составлявшие около трети ее войска, уже занялись приготовлением горячей еды у костров, мужчины же занимались юртами, лошадьми, оружием. Их лица сильно отличались от тех, которые Ханнар видела прежде в городах Аттана. Впрочем, и аттанцы, примкнувшие к войску, были непохожи на аттанцев прежних времен. Ханнар не знала, всегда ли они были такими, или только теперь, когда дочь Солнца сражалась бок о бок с ними. Хотя, если подумать, часто ли в прежние времена ей приходилось встречать разбойников и ссыльных мятежников?
Она не давала возможности спорить с богиней, легко соглашаясь с их доводами и предложениями, если угадывала за ними опыт и навыки кочевой жизни, разбойных налетов и вечной войны с властью. Она всегда сначала выслушивала их мнения и задавала любое количество вопросов, которое было необходимо ей для выяснения обстановки. Принятые ею решения всегда оказывались правильными — и никогда не бывали навязаны.
Ханнар подумывала о том, чтобы в будущем ввести в Великий Совет Аттана несколько степняков постарше, а также вождей разбойничьих кланов и представителей потомственных мятежников. Их идеи об управлении государством были неожиданными для Ханнар, но по зрелом размышлении показались ей весьма привлекательными. Все равно ведь одной ей с Аттаном не управиться, а зал Совета обречен оставаться пустым, если не отменить запрета на пребывание в нем людей не царской крови.
Ханнар не была уверена в том, что имеет право на престол. И кто сможет разделить его с ней?
Когда ее спрашивали, почему она вернулась одна и где же царь, Ханнар надменно вскидывала голову и ледяным голосом отвечала:
— Он придет в свое время.
Прежде чем думать, кто воссядет на священную колесницу, надо было отвоевать ее.
Пока же троном аттанского царства было поскрипывающее седло на спине белого коня. И только один правитель помещался в нем.
Вскоре все могли подкрепиться жареным мясом и свежими румяными лепешками. Подцепив ножом свой кусок, Ханнар отошла от костра. Ей было бы неприятно, если бы видели, какжир стекает у нее по подбородку, и приходится слизывать его с пальцев. Поэтому она старалась есть в одиночестве, укрывшись в своей юрте.
Там и застало ее неожиданное донесение: по степи к Черному Камню движется одинокий всадник.
Он был невысок ростом — чуть выше коренастых степняков, и если бы встал рядом с Ханнар, его макушка пришлась бы где-то у ее виска. У него были длинные, приподнятые к вискам глаза, надменный пухлый рот, оттененный сверху черным пушком, орлиный нос и выдающийся немного вперед подбородок — ненавистные черты хайардского лица. И тугая коса до пояса, отягощенная богатым косником.
Его поставили перед Ханнар связанным, как связывали своих пленников хайарды: локти притянуты друг к другу, лицо его было мокрым от пота, но он смотрел на Ханнар, улыбаясь, хотя улыбка была не совсем твердой.
Пленник разглядывал ее, богиню и грозную повелительницу войска, с радостным любопытством. Переполнявший его восторг, отнюдь не имевший отношения к божественности Ханнар, легко читался на искреннем лице.
Это окончательно вывело Ханнар из себя.
— Кто ты такой и что тебе нужно на моей земле? — надменно отчеканила Ханнар, окидывая пленника уничтожающим взглядом.
Тот в ответ улыбнулся еще шире, хотя губы его едва не дрожали от боли.
— Назови прежде себя, красавица, не скрывающая лица, ибо если ты и есть та, кого я разыскиваю, у меня к тебе важное дело.
Ханнар задохнулась от возмущения.
Эртхиа снова залюбовался ее лицом: на побледневшей коже ярче проступили мелкие золотистые веснушки. «Женюсь на ней, — тут же решил Эртхиа. — Непременно женюсь! Кожа у нее светлее, чем у Акамие, а волосы — ярче, чем у Ханиса. Роза она красная, и — как это у поэта? — и концы ее лепестков блещут золотом… Женюсь!»
— Если дорожишь своей шкурой, — раздельно произнесла Ханнар, — отвечай на мои вопросы. Что за дело у тебя к царице Ахане?
«Кобылица необъезженная! — возликовал Эртхиа. — Все отдам за нее!»
И учтиво ответил:
— Твой брат, божественный Ханис, шлет тебе привет. Так ли должно принимать посла? — и, сморщившись, шевельнул вывернутыми плечами.
— Лжешь! — вскрикнула Ханнар. И не нашлась, что добавить.
— Нет, не лгу, — терпеливо вздохнул Эртхиа. — Твои воины забрали мешочек, висевший у меня на шее. Загляни в него — убедишься, что я говорю правду.
Ханнар обернулась к окружавшим ее телохранителям. Ей подали мешочек зеленого бархата на витом нарядном шнуре. Из него в ладонь высыпались сначала сухие розовые лепестки, а затем… две пряди, перевязанные солярным крестом, солнечно вспыхнули у нее на ладони. Золотые волосы сына Солнца!
— Где он?
На этот раз вздох Эртхиа был тяжелым.
— В Хайре, во дворце моего царя, — и честно добавил: — В Башне Заточения.
— Лжешь, — сурово повторила Ханнар. — Дети Солнца не живут в неволе. Ханис мертв, а ты — лазутчик хайардов.
— Ты, видно, никогда не видела лазутчиков!..
— Молчи! Твоей жизни осталось — до захода Солнца. Готовься к смерти.
И указала рукой на малиновый диск, уже касавшийся края земли.
— Ты неразумна, как женщина, царица! — воскликнул Эртхиа. — Вместо того, чтобы выслушать посла — казнишь его! Кто кроме меня передаст тебе весть от Ханиса, кто расскажет ему о тебе? Клянусь моей косой и милостью Судьбы, я — единственный друг твоего брата, не считая еще одного, который не может покинуть царского дворца.
Ханнар мрачно смотрела на него. Отменять свое решение ей было досадно. Ну а если он не лжет?
— Развяжите его, — нехотя приказала Ханнар. — Как твое имя, посол?
Дождавшись, когда с него снимут арканы, посол с достоинством ответил:
— Эртхиа ан-Эртхабадр.
Ханнар сглотнула. Однако поздно отменять приказ.
— И ты называешь себя другом царя Аттана?
— Храбрецам нет дела до царств, если их сердца имеют склонность одно к другому! — вовремя и к месту вспомнились царевичу читанные вместе с Акамие слова. При свете золотых глаз божественной воительницы они приобретали новый смысл, и мечтательная улыбка согрела взгляд царевича.
— Увести его! — в ярости велела Ханнар. — Принимать, как посла, стеречь, как пленника. Как приговоренного! Позже я расспрошу его.
Круто развернувшись — косы, взлетев, описали полукруг и упали обе ей на плечо и на грудь, а Эртхиа прикусил губы, сдерживая восторг, — ушла в юрту.
Кочевникам застольные обычаи Эртхиа не казались варварскими. Как посол, он был защищен от враждебности и нападок, ему нашлось место у костра, и он с наслаждением утолил жажду, а потом и голод — преизрядным куском горячего мяса, слизывая с пальцев мясной сок и жир, отрывая ломти от лепешки, запивая все кисловатым вином из бурдюка. После, вытерев подбородок и пальцы последним куском лепешки, отправил его в рот и повалился навзничь, раскинув еще болезненно ноющие руки.
Сон будто медом смазал его веки. Они сладко слипались, хоть Эртхиа и стыдился признать себя усталым.
Ему виделась бесконечная степь — она ведь долго не отпускает душу путника, даже когда путь окончен. Многие ночи подряд снится дальний край земли, размытый то ли жарким маревом, то ли пылью — кто ее поднял, косяк лошадей или стадо онагров, или разбойничий отряд? Волны белесого ковыля или серебристой полыни, бегущие то вправо, то влево, то разбегающиеся кругом от пляшущего вихря-детеныша. Солнце, плывущее по пустынному небу, хоровод стервятников, кружащий вдали, в вышине…
От колодца до колодца мерял степь Эртхиа, расспрашивая заставщиков о разбойничьих отрядах.
А во дворце, его собственном дворце, где он не ночевал и ночи, ждала теперь невеста-не невеста, жена-не жена… Семь раз в семи разных нарядах показывали ее Эртхиа, но он от волнения так и не разглядел толком сильно накрашенного и заслоненного подвесками лица. Вроде бы похожа на сестрицу Атхафанаму, одна ведь кровь, дядина дочь, да и мать ее приходится родственницей царице Хатнам-Дерие. Запомнил только: маленькая, косы до пола, вся звенит и благоухает. Ручки в перстнях, ножки мелко переступают, бубенцы на них дрожат…
Так бы и остался, да вот помогли бубенцы и подвески. Вспомнил Эртхиа брата, наряженного, увешанного сверкающим и звенящим, запертого на ночной половине, забаву цареву. Напомнили о брате бубенцы и перстни, помогли ожесточить сердце в решимости.
Невеста сосватана, дождется. А нет — так найдутся в Хайре еще невесты, не бедны девушками прохладные дворцовые сады.
Тут привиделся Эртхиа — ясно проступил под покровом сомкнутых век — светлый лик царицы Аханы. Эртхиа вздохнул и перевернулся набок, подсунув под щеку сложенные ладони. Холодно было, как ночью в темнице, только солнечный луч заглядывал к нему сквозь оконце, а это была ее ярко-золотая коса, а царица все сердилась, и не мог Эртхиа подобрать слов, чтобы уверить ее в своей любви…
Ханнар разглядывала спящего — своего врага.
Мальчишка лежал на левом боку, подогнув ногу и вытянув перед собой правую руку, а левая была подсунута под голову. Костер хорошо освещал его лицо. Кончики прямых ресниц касались округлых, в сонном румянце, смуглых щек. Темные губы были приоткрыты, и тонкая ниточка слюны блестела у края рта. Он спал безмятежно, как дитя, но загрубевшие от тетивы пальцы правой руки выдавали в нем воина. Толстая коса дремлющей змеей вытянулась вдоль спины.
— Эртхиа ан-Эртхабадр! — сурово окликнула его Ханнар.
Он потянулся, не размыкая век. И вскочил, как ужаленный. Ханнар спрятала невольную улыбку в прикушенных губах.
— Что ты хотел сказать мне, посол?
Эртхиа торопливо провел ладонями по лицу, одернул и отряхнул кафтан.
— Дай же мне проснуться, царица, дабы я ничего не перепутал в послании. Я выучил его наизусть со слов твоего брата, но смысл его мне неведом, — обстоятельно ответил Эртхиа. — Сядь, серьезные разговоры не ведутся стоя.
Ханнар опустилась на кошму, скрестив ноги, как научилась у кочевников. Так же сел и Эртхиа, только у него это вышло ловчее.
— Говори, — нетерпеливо кивнула Ханнар.
Непривычно — кощунственно! — звучали в устах хайарда чеканные строгие слова языка богов, Высокой Речи. Он нараспев, как декламируют стихи, пересказывал ей послание Ханиса, а конец, не удержавшись, пропел, как поют хайарды. Ханнар, вдосталь наслушавшаяся хайардского пения в черные дни покоренной столицы, почувствовала, как намокла рубашка от холодного пота.
А в отдалении раздались шорохи и перешептывания с одобрительным поцокиванием — кочевников пение звонкоголосого посланца явно привело в восхищение, хотя они не смели приблизиться и вмешаться в беседу.
Вот послание Ханиса:
«Сестра и невеста моя Ахана. Счастлив узнать, что ты, все еще или снова, здесь. Окажи все возможные почести и доверие моему другу. В подтверждение вашей встречи передай с ним прядь твоих волос. Надеюсь скоро присоединиться к тебе в возлюбленных Солнцем землях Аттана. Твой брат Ханис».
Ханнар удалось скрыть растерянность.
Пряди волос, которые привез хайард, прямые и светло-рыжие, могли принадлежать Ханису. Связанные особым узлом, они подтверждали принадлежность пославшего их к царскому дому Аттана, равно как и безупречный язык послания. Ханнар могла судить об этом: хайард сократил половину гласных и изуродовал благородное звучание древнего языка носовыми завываниями и обилием шипящих, но он передал все слово в слово.
Итак, пославший гонца несомненно был сыном Солнца и мог быть Ханисом.
В этом случае тайна Ханнар неминуемо должна была раскрыться: ее волосы, ярко-рыжие и вьющиеся, даже слепой не примет за гладкие, светло-золотые волосы Аханы.
Ханнар необходимо было время — обдумать ответ.
Хмурясь, она обратилась к Эртхиа.
— Почему же царь Ханис сам не приехал с тобой? Почему ты, называющий себя его другом, не помог ему вернуться в его владения?
Эртхиа смущенно опустил глаза. Он как раз обдумывал важный вопрос: если девушка ходит с открытым лицом, следует ли из этого, что с брачным предложением можно обратиться непосредственно к ней, минуя ближайших родственников мужского пола? Сосредоточившись, он отвечал Ханнар:
— Видишь ли, царица… Слухи, дошедшие до нас, столь разноречивы и неясны! Теперь я смогу разрешить сомнения твоего брата. И я не заслужил твоих упреков: не раз я предлагал Ханису помощь, но он отказывался, не открывая мне причины. Думаю, теперь он не замедлит отправиться в путь — как только я привезу ему весть от тебя.
Так или иначе, Эртхиа предполагал, что Ханис отнесется к его просьбе более благосклонно, чем сама девушка. По крайней мере, придется потратить некоторое время, чтобы завоевать ее расположение. Очень уж она сурова. Но как иначе, если она ходит без покрывала и любой может смотреть на нее, сколько вздумается? Надо ведь держать на расстоянии и удерживать от дерзости и непочтительных речей и поступков множество мужчин, окружающих ее!
Эртхиа решил предварительно переговорить с Ханисом, а самой девушке дать время приглядеться к жениху. Как трудно свататься к невесте, когда не знаешь обычаев ее народа!
— Сколько времени тебе понадобится, чтобы выучить наизусть мой ответ царю Ханису? — спросила Ханнар.
— Если он будет такой же длины, как его послание, то я выучу быстро.
— Завтра я сообщу его тебе. Сможешь ли ты сразу отправиться в путь?
— Твои люди хорошо ухавивают за лошадьми. Думаю, к утру Веселый будет готов к новой дороге.
— Что ж, посол, отдыхай. Утром мы увидимся.
Уже сидя верхом, Эртхиа в последний раз для верности пропел заученное наизусть послание Ханнар.
Она провожала его, посла.
Кочевники одобрительно зацокали и закивали головами, когда Эртхиа завершил песню особенно высоким и долгим звуком, искусно, с оттяжкой оборвав его.
Ханнар досадливо ковырнула сухой дерн носком сапога.
— Судя по тому, что мне удалось разобрать, ты все запомнил правильно.
Эртхиа, уязвленный, непроизвольно напряг колени. Чуткий конь прыгнул вперед, и Эртхиа пришлось остановить и развернуть его, красиво подняв на дыбы. Пусть увидит сердитая красавица, как ловко он держится в седле. Лучше него нет наездника в Хайре, он и со степняками готов состязаться.
Ханнар равнодушно глядела в сторону, туда, где над краем земли узкой синей полоской виднелись горы. Туда, куда лежал путь Эртхиа.
Коршуном наклонившись над ней, Эртхиа отчаянно выпалил:
— Пойдешь за меня?
Искоса глянула на него Ханнар — только бровь дрогнула.
— Третьей женой? Или десятой? — и, отметая все возражения, вкрадчиво добавила: — Привезешь царя — тогда и поговорим.
С места галопом рванул Веселый, так сжали его бока ноги всадника. Обернувшись, Эртхиа крикнул:
— Скоро жди! Готовь приданое! — и припал к золотому пламени, бившемуся вдоль шеи коня.
Истомленные зноем, мучительно благоухали розы. Вяло повевал ветерок, распространяя волны аромата по всему покою.
Царь полулежал, откинувшись на подушки, наслаждаясь прохладой и тишиной, нарушаемой только меланхолическим журчанием фонтана. Там, в саду, уже удлинялись тени, приближался блаженный час, когда полдневная жара уступает вечерней свежести.
Закрытые глаза и ровное дыхание могли бы ввести в заблуждение, но Акамие знал, что дремота еще не овладела царем.
Пот высыхал на лице, на теле. Если бы царь спал, и рука его не лежала бы на спине Акамие, можно было бы выйти, умыться, поплескаться в фонтане. Но сейчас нельзя было этого сделать, и Акамие лежал смирно, поджимая живот, чтобы не впивались складки покрывала и нити жемчуга, составлявшие все его одеяние.
Он лежал смирно и улыбался тихо-тихо, удивляясь, как Судьба преображает жизнь, не меняя ее обстоятельств. Теперь повелитель приходил под вечер, и только уже в темноте уходил на балкон или в опочивальню составить свой ежедневный свиток, но вскоре звал к себе Акамие. Как сказал тот, кто сказал: «Не встретил вечерней зари, утренней зари не встретил я без тебя.»
Спали и бодрствовали они теперь в одно время. Пока царь занимался делами управления, Акамие проводил время в беседах с учителем Дадуни и чтении, только послеобеденные часы, когда царь отдыхал в саду с приближенными, и время вечернего сидения царя были добавлены для Акамие ко сну. Никакая краска ведь не скроет теней, которые оставляет на лице усталость и изнеможение.
Еще другое изменилось.
Акамие был искусен и слыл на ночной половине знатоком нежной науки. Царь был не менее сведущ в ней, но в этом и заключалось несчастье: даже внутри себя не мог укрыться наложник от своей участи и был принужден разделять с господином наслаждение, которого не хотел. Так раньше полагал Акамие и не мыслил, что может быть по-другому.
Теперь они с царем складывали половинки своих знаний и искусства в одну радость на двоих, и Акамие не тяготился тем, что проводит с повелителем времени вдвое больше прежнего.
Царь провел рукой вдоль спины, щекотнул наложника пальцами.
— Чего ты хочешь? — ласково проворчал, как мурлыкают львы.
Акамие потянулся, прижался лбом к его плечу.
— Ничего не хочу. Мне хорошо.
— Нет, — веско возразил царь, — Ты не понял. О другом я спросил. Есть у тебя желание, о котором ты не осмеливаешься сказать? Скажи сейчас. За то, что ты сделал для меня сегодня, я сделаю для тебя все, о чем попросишь.
Акамие поторопился возразить:
— Я уже вознагражден твоей радостью, мой господин.
Царь прихмурил брови.
— Не говори пустых слов.
Акамие приподнялся, заглянул в лицо повелителю. Тот ждал, не открывая глаз. Акамие вздохнул.
— Ты не исполнишь моего желания.
Царь мрачно усмехнулся.
— Нет такого, что невозможно для меня. И нет такого, в чем я откажу тебе сегодня.
Акамие подумал еще с минуту, перевернулся на бок. Крепко зажмурился.
— Я хотел бы быть воином.
Тишина.
Акамие боязливо открыл глаза. На лице царя отразилось разочарование.
Переведя дух, Акамие повторил, хотя и не так решительно:
— Я хотел бы быть воином.
— Ты хотел бы быть воином… Ты хочешь стать воином?
Царь провел ладонью по его груди, по бедру. Акамие обиженно охнул, тело само покорно изогнулось под уверенной лаской господина. Рука вернулась и, едва касаясь пальцами, скользила по животу. Акамие стиснул зубы.
— Это ли твое желание? — настаивал царь.
Стать воином.
Покинуть навсегда ночную половину, расстаться с покрывалом, скакать на горячем коне, натягивать тугой лук и слушать певучий звон тетивы и дробный топот копыт, принимать открытым лицом удары сухого степного ветра или тугие струи дождя, смеяться вместе с Эртхиа, пускать коней наперегонки, пить мурра у ночного костра, быть свободным, свободным!
И никогда уже не заснуть рядом с царем и не просыпаться рядом с ним, не ласкать его, разленившегося льва, не танцевать ему томительных ночных танцев, не опускать покорно голову на его плечо, когда царь среди ночи вздумает гулять по саду с ненаглядным мальчиком на руках…
— Нет, — еле слышно выдохнул Акамие, — не хочу стать воином.
Царь стиснул рукой его бедро.
— Чего же ты хочешь?
— Хочу, чтобы ты любил меня всегда.
— Нашел, о чем просить! — недовольно откликнулся царь, поглаживая следы своих пальцев на тонкой коже. — Это и так твое.
И открыл глаза.
Так все и было, как он хотел увидеть: Акамие, весь опутаный золотисто-белыми косами и нитями жемчуга, светлый и тихий.
— Чего же ты хочешь? Назови мне твое желание. Но будь осторожен. Я спрашиваю в последний раз.
Два желания сразу пришли в голову Акамие, и он выпалил на одном дыхании:
— Когда Эртхиа вернется, прости его! — и дай свободу Ханису…
Царь не ответил ничего. Наклонив голову набок, разглядывал Акамие, как редкостную диковину. Расхохотался. И оборвал смех.
— Хорошо. Отложим это. До возвращения Эртхиа. Ты так сказал, не правда ли?
И встал с ложа.
— Ночью придешь ко мне. И больше не говори со мной об этом.
Утром рано, до того, как прокричали на рынке об открытии торговли, наследник Лакхаараа ан-Эртхабадр послал своего слугу с бумагой и печатью сказать, чтобы не продавали ни одного невольника выше тысячи хайри ценой, прежде чем покажут Лакхаараа.
И не продавали.
Но ни один из тех, кого в покрывалах приводили во дворец царевича до полудня или по вечерней прохладе, не остался у царевича и не подошел ему.
Наконец, слуга прибежал радостный (а господин, не находя удовлетворения своему желанию, гневался на того, кто занимался этим делом) и воскликнул:
— Мой господин! То, что отыскать было твое благородное повеление — готово! Тут у ворот купец с невольником в простом покрывале, из под которого даже не слышно звона подвесок и браслетов. Купец говорит, что если мальчика продавать с украшениями, ни у кого не хватит богатства заплатить за него.
— Сколько стоит?
— За десять тысяч не отдают.
Лакхаараа привстал со скамеечки, переглотнул.
— Ко мне с ним и с купцом.
Слуга вылетел со всех ног и привел купца, по лицу и одежде — с Южного побережья, откуда плавают купеческие корабли до всех краев земли и ходят караваны за Обширную степь, до северных лесов, богатых мехами, подобных которым нет в других местах.
За купцом двое рабов вели под руки того, что под покрывалом, и покрывало было толстым и плотным, не из шелка, а из лучшего бархата, и тянулось за невольником по земле на пять локтей.
— Доброй славы и изобилия твоему дому, долгих лет и множество сыновей тебе, благородный господин! — приветствовал купец.
— Тебе того же! — воскликнул Лакхаараа, едва сдерживая нетерпение. — Что ты прячешь под покрывалом? И разве выставляют на продажу невольника, достойного внимания, не украсив его?
— Невозможно украсить луну в небе, благородный господин. И рубины, и сверкающий алмаз — все затмит, когда в четырнадцатую ночь месяца просвечивает сквозь тонкие облака. Потому и прячу под покрывалом плотным, как слой туч в ненастье.
— Что же, — сказал Лакхаараа, — пусть ветер разгонит тучи, чтобы мы могли сговориться и сойтись в цене.
— Э, благородный господин, — сладко, с причмоком, усмехнулся купец, — десять тысяч плати, не глядя. Удивишься, что подобного ему можно купить за деньги. Твой перстень будет ему браслетом, а браслет — поясом.
— Ладно, купец, — Лакхаараа нервно зевнул, — показывай товар. Если он таков, как ты говоришь, я добавлю что-нибудь сверху. Не наследнику повелителя Хайра прослыть скупым.
— Так и я думаю, благородный господин!
Оттолкнув рабов, взявшихся было за покрывало, купец сам осторожно приподнял край, а когда Лакхаараа приподнялся и весь потянулся вперед, резко дернул. Груды бархата рухнули, вздымая облака пропахшей благовониями пыли. Пройдя сквозь них, заклубился золотыми облаками солнечный свет, текущий в открытое окно.
И Айели предстал перед Лакхаараа ан-Эртхабадром в зыбком сиянии, окутанный ароматами ладана и мускуса.
Он был тонок, как тенкинское копье, и кожа цвета финика просвечивала сквозь белую рубашку. Четырнадцать кос касались ковра, на котором он стоял, у маленьких коричневых ступней. И когда Лакхаараа взглянул на его лицо, то не смог отвести глаз и не скрывал от купца, что доволен увиденным. Казалось, ласковой ладонью оглажено овальное лицо, такими мягкими были его черты, брови высоки и округлы, веки гладки, а ресницы бросали тень на щеки. Он стоял, опустив глаза, сложив перед грудью узкие ладони.
Робкой повадкой, тонким станом, зыбкой грацией напомнил он наследнику того, другого, хоть тот был бел, а этот — темен.
— Суди сам, благородный господин, нуждается ли он в украшениях. И что можно сказать в похвалу тому, кого ты видишь сам своими глазами и можешь убедиться в том, что он совершенен по красоте, прелести, тонкости стана и соразмерности. Его косам четырнадцать лет, и он воспитан наилучшим образом для украшения опочивальни и развлечения господина: обучен танцам, пению, игре на увеселяющих инструментах, а также нежному искусству, искусен в движениях и заигрываниях, вскрикиваниях и жалобах, в томности, истоме и похоти, и соединяет в себе все эти качества с избыточной красотой и изнеженностью. И при том — жемчужина несверленая.
— Черна твоя жемчужина, — промолвил Лакхаараа, опомнившись и переведя дух.
— Это кровь племени банук. А они, как без сомнения известно благородному господину, не торгуют своими детьми, ни мальчиками, ни девочками, и не отдают невест в другие племена, и не оскопляют младенцев, чтобы продать евнухами в богатые дома. Мой покойный отец, да будет Судьба благосклонна к нему и на той стороне мира, добыл его мать с огромными трудностями, за небывалую цену. Она родила девятерых девочек от красивого раба-эрмиканца, и последним — этого. Благородный господин, это самый красивый невольник из всех, что прошли через мои руки! И мой отец говорил то же.
— Что же не продал его прежде девятилетия? У него вот-вот усы пробьются?
— Не пробьются у него усы, благородный господин, — дробненько рассмеялся купец, — и не единого волоска на его теле ты никогда не увидишь, об этом позаботились! А если бы и случилось такое, что ж, нет разве у тебя умелых банщиков и нужных снадобий?
— Так может, другой изъян в нем?
— Никакого нет изъяна, просто отец мой жалел с ним расстаться из-за его красоты и кроткого нрава, и жалел тронуть, чтобы не снизить желаемую цену. А оставить себе не хотел, дабы не потерять такого богатства, какое ожидал за него получить…
— Хорошо. Я беру его. Составим бумаги. Сколько ты за него хочешь?
— Клянусь милостью Судьбы, я предлагаю его благородному господину ни за что — это для меня обязательно!
И тогда Лакхаараа повелел принести цену трех бахаресай, и принесли и отвесили купцу двенадцать тысяч хайри. Еще наследник пожаловал купцу роскошную одежду и кувшин драгоценного вина. И купец поцеловал руки наследника и ушел, благодаря за милость и благодеяние.
В густом мраке слабо трепетал одинокий язычок пламени, удваиваясь в темных зрачках Атхафанамы. Царевна снимала с рук тяжелые браслеты, не торопясь, один за другим, улыбаясь робкому сиянию, выглядывавшему из глиняного горшочка, а Ханис…
А Ханис принимал из ее рук браслеты, один за другим, и складывал их вокруг горшочка со свечой. И любовался царевной.
А она уже сняла ожерелье из золотых пластин и протягивала ему. Все украшения снимала с себя царевна, чтобы не поранили белую кожу супруга, когда она будет обнимать его.
Этот обряд занимал изрядное время, но ни за что на свете, да поможет ей в том Судьба, не пришла бы царевна к возлюбленному мужу своему иначе как в полном блеске красоты и роскоши.
Брови ее двумя высокими дугами сходились у переносицы, оттеняя глаза, подведенные черным до самых висков. И маленькие родинки, одна другой желаннее, были подкрашены особой краской.
Ханис сначала пытался убедить царевну в том, что яркие краски и искусство ее рабынь ничего не могут прибавить к ее прелести, так же как не теряет ее красота силы и блеска и без тяжелых, варварски роскошных, на взгляд Ханиса, украшений. Но даже Ханис вынужден был отступить перед тысячелетней уверенностью женщины в том, что она делает.
И скоро, очень скоро Ханис понял, что прав был, уступая. Обряд освобождения царевны от подобных оковам украшений — завораживал.
Все тревоги отступали перед очарованной радостью.
Ханис выстраивал браслеты вокруг горшочка и в них, как в бочонки, ссыпал жемчужные ожерелья и длинные нити драгоценного бисера, выкладывал спирали из них. Когда же царевна поднимала руки к серьгам, оттянувшим мочки маленьких ушей, Ханис знал, что обряд подходит к концу, потому что серьги царевна снимала последними.
Вот наконец они тяжело и звонко стекли в ладонь. Ханис покачал их на кончиках пальцев и позволил перетечь в затененную пустоту внутри браслета.
Уверенно, неторопливо — уже ничто не задержит желанного — Ханис протянул руки к царевне, и она, с опущенными ресницами, вся подалась к нему.
Ключ брякнул о скважину замка и лязгнул, поворачиваясь.
Ханис, быстро наклонившись, задул свечу. Царевна зашуршала покрывалом.
Дверь с натужным воем отошла от косяка, и раздался веселый шепот:
— Ханис, друг!
Атхафанама под покрывалом сдавленно охнула, на коленях отползая в дальний угол.
Ханис вскочил на ноги, кинулся навстречу ночному гостю, отвлекая его внимание от тайной своей жены.
— Эртхиа, ты?
— Да, друг, это я — и возможно ли обернуться быстрее?
Ханис не успел остановить друга. Эртхиа уже выпалил свою новость:
— Ахана передает тебе прядь волос и послание, которое я выучил наизусть.
— Она жива? — Ханис схватил его за руку. — Как это возможно?
— Меня спрашиваешь? Ты — бог, тебе виднее… Но жива. Горда, как царь, и прекрасна, как все его жены разом.
Горестный вздох послышался из угла. Эртхиа наклонил голову, прислушиваясь.
— Что же в послании?
— Да, сейчас. Вот только сяду.
И шагнул вперед, ногой нащупывая кошму.
Зернышки бисера жалобно хрустнули под каблуком, задребезжали, откатываясь, браслеты. Эртхиа замер. Наклонился, шаря по полу рукой, и коснулся горшочка, еще теплого.
Не видя другого достойного выхода, Ханис громко объявил:
— Здесь моя жена.
Эртхиа затаил дыхание.
— Как ты сказал?
— Здесь моя жена, — твердо повторил Ханис.
— Какая? — растерянно спросил Эртхиа, дивясь причуде Судьбы, позволяющей, чтобы один женился, не выходя из темницы, в то время как другой ради дружбы сбегает с собственной свадьбы.
— Атхафанама! — позвал Ханис.
Шорох приблизился, и Эртхиа разглядел, что темная фигура придвинулась и встала за плечом Ханиса.
— Ат-ат-атхафанама? — Эртхиа едва не потерял дар речи. — Моя сестра? Она? Атхафанама?
Царевна повалилась в ноги брату. Ханис рывком поднял ее за плечи.
— Царица Аттана ни перед кем не преклоняет колен., - строго промолвил он.
Эртхиа, совершенно онемев, шарил рукой по вдоль пояса. Но уверенности в том, что воспользуется кинжалом, он не чувствовал.
Да и что бы ему делать с кинжалом?
Намек на очень выгодный для Эртхиа возможный поворот событий смутной тенью скользнул в его уме…
— Я не царица! — вдруг разрыдалась девушка. Эртхиа с несомненностью узнал капризный голос своей сестры. — Разве ты не говорил, что у вас бывает только одна жена? Разве ты не говорил, что вы женитесь на своих сестрах? Если твоя сестра жива — значит, она твоя жена? И царица? А я — кто? А я… А я…
Ханис прижал царевну к своей груди, и рыдания немного затихли.
— Что передает мне моя сестра? — глухо спросил он.
Эртхиа вытащил из-за пазухи бархатный мешочек, почти наощупь вложил в ладони Ханиса прядки кудрявых волос, перевязанные крестом.
Ханис помял их в пальцах и издал растерянный возглас.
Эртхиа же напел ему послание царицы-воительницы.
Вот послание Ханнар:
«Брат мой уцелевший. Мы остались одни, и не время уличать меня, но время прийти на помощь и вернуть себе блеск и величие нашего царства. Жду тебя как твоя подданная и как невеста, потому что из нашего рода мы остались одни, ты и я, Ханнар».
Ханис крепче прижал к себе царевну. Мгновенная радость и отчаяние, пока он считал Ахану живой, отпустили. Права Аханы были бы бесспорны. Но Ханнар — другое дело. Если он жив после смерти Аханы, то, видимо, сам волен выбрать себе жену. Как Ханнар, так и любую другую. И, значит, никто и никогда не посмеет разлучить его с Атхафанамой.
Только вот Эртхиа… Не так должен бы встретить хайардский царевич известие о том, что его сестра…
— Ханис, — веско начал Эртхиа. — Теперь я исполнил все, что обещал тебе. Теперь я ничего тебе не должен. Так?
— Так, — спокойно ответил Ханис. — Теперь я твой должник, твой и твоей семьи. Что я должен за девушку твоего рода, которую я взял в жены, не спросив согласия ее отца? Какова цена невесты? И что я должен за честь твоего рода? Кровь? Жизнь?
Эртхиа внушительно помолчал.
— Твою сестру… Отдай ее за меня.
Ханис опешил. Потом осторожно спросил:
— Для этого ты поможешь добраться до Аттана… мне и моей жене?
— Клянусь! — воскликнул Эртхиа, прижав руки ко лбу и к груди.
— Дай руку, Атхафанама… Вот, Ханис, возьми эту женщину за руку — она твоя и больше не принадлежит моей семье и моему роду, — Эртхиа припоминал слова, произносившиеся на его свадьбе, забытое присочиняя на ходу, — Отныне ты ей хозяин и господин над ее телом, душой, жизнью и смертью. Выкупа за нее не беру, потому что отдаю тебе ее не без изъяна… Слушай! — вдруг загорелся Эртхиа, — не дело другу порченую невесту подсовывать. Зачем она тебе теперь? Ты за нее своей сестрой заплатишь, ну и ладно. А если хочешь со мной породниться, у моего дяди дочери есть незамужние, любую из них для тебя увезу, сегодня же.
Атхафанама затаила дыхание. Эртхиа прав. Она знала: любой из мужчин Хайра принял бы его предложение с радостью. Отдав сестру за Эртхиа, Ханис расплатился бы за урон, нанесенный чести рода. А невесту из своей семьи Эртхиа мог отдать другу и без выкупа.
Атхафанаме оставалось позавидовать последней рабыне, даже не носящей браслетов, в доме своего отца. В ответе Ханиса она не сомневалась. Если мужчины, имевшие столько жен, сколько могло поместиться в доме, так ценили невинность невесты, то что сказать о мужчине, выбирающем одну-единственную жену на всю жизнь!
А Ханис молчал.
Атхафанама схватила себя за косы — сколько поместилось в горсть — и впилась в них зубами. Что ее ждет, если отец выгонит ее из дома с позором? Даже если Эртхиа смолчит, жених вернет ее в дом отца на другое же утро. И поэтому Эртхиа не станет молчать, чтобы не увеличивать бесчестья семье и роду!
— Ты дал мне руку Атхафанамы, — Ханис старался быть вежливым. — Ты назвал меня ее господином. Я не знаю настолько ваших обычаев. Достаточно ли этого, чтобы она стала моей женой? Прошу тебя, закончи обряд. У сына Солнца может быть только одна жена, и у меня она уже есть.
Эртхиа не стал спорить. Сунув руку сестры обратно в руку Ханиса, он угрюмо закончил:
— Отдаю эту женщину тебе в жены без выкупа, потому что нечестна, а за честь ее ты отдашь мне в жены свою сестру.
Но он был еще недоволен: все равно, что обманул друга, хотя тот и знал, что берет. И опозоренная сестра Эртхиа будет у его друга единственной женой…
Единственной женой.
Эртхиа явственно услышал язвительный голос царицы Аханы: «Третьей женой? Или десятой?»
— А что, Ханис, — испугался Эртхиа, — твоя сестра тоже будет у меня единственной женой?
И раньше, чем Ханис успел ответить, нервный смех царевны Атхафанамы резко зазвенел в тишине.
Вот как старик появился снова.
Акамие, удерживая скользящий шелк покрывал, уже встал от зеркала и, сделав несколько стремительных шагов к двери, откинул завесу, как вдруг…
… ощущение падения перехватило дыхание, лопнув пустотой в груди. В тот же миг погасли боязливые голоса рабов за спиной. Ощущая головокружение и пустоту под ногами, Акамие обернулся. Рабы застыли, подобно статуям. Акамие выпустил из пальцев занавес — он остался парить, не колыхнувшись.
Только языки огня лениво покачивались в светильниках, едва бросая свет на пыльный серый плащ старика и его сморщенное в доброжелательной ухмылке лицо.
— Приветствую тебя, Благоухание дома. Мир и дому твоему. Я слышал, ты любишь принимать гостей. Но часто ли навещают гости Окруженного бдительной стражей? Вот я и надумал утешить и развеселить твою душу. Что жеты стоишь столбом? Или в этой земле царевичи не умеют принимать гостей?
Смех Акамие так и взлетел в ответ. Он тут же испуганно прижал ладонь к губам.
— А царь?
— Миг ожидания пролетит для него незаметно. Или покажется вечностью. Но это будет лишь миг, равный взмаху ресниц или одному удару сердца, — и, скорчив непочтительную гримасу, старик проворчал в сторону двери:
— Пусть подождет.
Акамие расхохотался — теперь уже во весь голос. Сбросив на пол ворох покрывал, он прижал руки к груди и низко поклонился старику.
— Добро пожаловать в дом моего отца, почтенный странник.
Старик одобрительно кивнул.
— Вот это хорошо. Твоему отцу не прятать бы тебя, а сделать своим советником. Ну да всему свое время.
Они уселись перед столиком, и Акамие принялся угощать гостя, расхваливая лакомства и закуски. Оказав честь хозяину, старик вытер пальцы поданным ему вышитым платком. И внимательно посмотрел на Акамие.
— Совершенно случайно я вспомнил, — неожиданно скороговоркой пробормотал старик, — что у меня к тебе важнейшее дело. И вот чудо: сегодня, сейчас — тот самый миг, когда можно выбирать.
— Что? — растерялся Акамие.
— Судьбу.
— О… но как… Разве не Судьба выбирает?
Старик долго и убедительно кивал. Потом возразил, направив тощий палец на Акамие.
— Но ты — ее любимая игрушка. И кое-что она позволит выбрать тебе. Из любопытства. Выбирай, Сокровище желаний!
Акамие наклонил голову и сквозь упавшие вперед косички бросил на старика лукавый взгляд.
— О нет, не моих! — притворно вздохнул старик и захихикал. — Но ты утешься, Утоляющий жажду, найдется, кому желать и жаждать, и давиться водой, как песком, глядя на тебя.
— Как это может быть? — изогнул бровь Акамие. — Кто увидит меня, кроме того, кому я принадлежу?
— Все узнаешь, нетерпеливый. Кому же и узнать, как не тебе? Разве не с тобой это произойдет?
Акамие потупил взор. Но улыбку не спрятал, и, улыбаясь, попросил:
— Предскажи что-нибудь.
Старик опять довольно захихикал.
— Понравилось?
Акамие закивал головой, рассыпав звонкие бубенцы смеха.
Старик неожиданно ловким движением придвинулся к нему.
— Страшно будет… — выдохнул прямо в лицо.
Акамие отшатнулся, побелев.
— А больно? Больно будет? — запинаясь, выговорил он.
— Ты сам это сказал. Ты сам это сказал, Играющий с Судьбой, — удовлетворенно закивал старик.
Акамие вскочил на ноги.
— Ты злой сегодня! — он стиснул кулаки, на глазах выступили слезы.
— Нет, — глядя в сторону, возразил старик. — Я не злой. Я только правдивый.
Акамие постоял недолго и снова опустился на подушку. Несмело коснулся руки старика вздрогнувшими пальцами. Старик, по-птичьи наклонив голову, скосил глаз на Акамие.
— А? Ты хочешь спросить?
— Нет, я хочу ответить. Ты ведь спросил, что я выберу?
— Да, Драгоценность Хайра. Именно это и есть самое важное: что ты выберешь?
— Но что мне выбирать, если все уже решено? Судьба сплела свою сеть — кто вырвется из нее? Будет страшно, будет больно, и все будет, как будет. Даже ты уже знаешь, что будет — а мне только предстоит узнать… Что я могу выбрать, если знаю меньше тебя? И что я могу выбрать, если все заранее решено и известно?
Теперь вскочил старик. Замахал руками, зашипел на Акамие:
— Что ты! Что ты! Ничего еще не решено и ничего не известно!
— Но ты уже все предсказал?.. — с обидой и слезами в голосе воскликнул Акамие.
— А главное? Главное-то? А?
— Что — главное? — расширил глаза Акамие.
Старик фыркнул. Что-то очень быстро и от этого неразличимо ворча, он уселся и расправил вокруг себя полы своего ветхого одеяния. Недовольно глядя на Акамие, терпеливо объяснил.
— Будет больно? Будет страшно, а? А тебе разве все равно, ради чего это будет? — и требовательно воззрился на Акамие.
Тот пожал плечами.
— Не знаю. А разве есть разница? Разве от этого страх станет нестрашным? или боль — небольной?
Старик пылко закивал.
— Да-да-да! Ну конечно! Это же и есть самое главное. Я бы на твоем месте не тянул и не сомневался. Выбирай. Не каждому дается такая возможность: уж коли тебе суждено страдать, самому выбирать, за что.
— Что же мне выбрать?
— А? — старик, ехидно улыбаясь, приставил ладонь к уху.
— Как выбирать? И что выбирать? — упрямо повторил Акамие.
Старик вздохнул и безнадежно махнул рукой.
— Тебе ли и не знать, что самое дорогое? Разве ты мало читал свитков и таблиц?
— Любовь, — обреченно отозвался Акамие. И с надеждой взглянул на старика: — Или нет?
Старик промолчал.
— Все? — устало спросил Акамие. — Это все, что ты от меня хотел?
— Нет, — с притворным оживлением заговорил старик. — Но позволь прежде спросить, отчего ты не рад своему выбору?
— Ты сказал, что правильный выбор одолеет страх и утишит боль. От чего же бывает больнее, чем от любви? И что приносит больше страха? Или я так мало знаю о жизни, потому что я — житель ночной половины? Но здесь любовь убивает и делает более рабом, чем ты есть. Если я чего и боюсь, то ее. Хотя мне поздно бояться, я уже отдал ради нее самые заветные желания…
— Нет.
— Что ты сказал?
— Все, что хотел. Теперь слушай внимательнее. Ты еще кое-что можешь выбрать. Например, с кем вместе ты хотел бы сыграть в эту игру с Судьбой.
— И обречь еще кого-то страдать и мучаться вместе со мной? Подвергнуть его всем превратностям расшалившейся Судьбы? Не думал я, что в ее возрасте играют в игрушки!
— Что ты знаешь о возрасте Судьбы? Она еще младенец. Она рождается этой ночью.
Акамие посмотрел на старика со сложной смесью подозрительности и сочувствия.
Старик ласково улыбнулся ему.
— Все люди подвержены превратностям Судьбы, которая, как ты мне объяснял когда-то, переменчива. Но тот, кого ты выберешь, будет храним ею: игра до конца.
— А конец?
— Конец для всех один. Но ты-то проживешь до-о-олго… И выбранный тобою — тоже.
— Что ему за радость, если эта сторона мира станет для него тюрьмой?
— Слушай, мальчик, то есть, Созданный из вздохов видевших тебя! Судьба предлагает тебе выбирать — не для того же, чтобы обмануть тебя? Не ее это игры… Тебе суждено страдать за любовь, ты и будешь страдать. Но твоей боли и страха с лихвой хватит, чтобы оплатить любовь и счастье того, кого ты выберешь. Может быть, только это и будет спасением для него. Назови имя.
— Одно? — быстро спросил Акамие.
Старик рассмеялся.
— Ты щедр. Выбирай, сколько хочешь. Судьба любит тебя.
— Эртхиа.
— Так, Эртхиа ан-Эртхабадр. Дальше.
— Ханис.
— Прекрасно! Кто еще?
— Царь… — и Акамие смущенно улыбнулся.
— Нет. У него своя игра — его судьба уже сложилась.
— Но ведь моя жизнь не длиннее его жизни!
— Ты переживешь его.
Лицо Акамие осветилось радостным изумлением — и тут же слезы покатились из глаз.
Старик раздосадованно закряхтел.
— Вот и предсказывай тебе.
Акамие торопливо вытер слезы краем покрывала и оглянулся на зеркало: не смазал ли краску?
— Ну, теперь иди, — сказал старик и добродушно заметил:
— Царь заждался.
Акамие послушно поднялся и направился к двери. На пороге он обернулся.
— Зачем ты отравил мою радость? Дни и ночи будут пронизаны страхом и ожиданием неизбежного.
Старик замотал головой.
— Но как я смогу наслаждаться любовью царя, зная, что мне суждена разлука с ним?
— Посмотрим, что ты скажешь завтра… Слушай, Избегающий неизбежного, сейчас же ты все забудешь. Радость твоя не будет омрачена. Но когда придет твой час, ты вспомнишь, что выбрал сам — и страха не будет.
— А если я пожалею о своем выборе?
— Никогда, — твердо сказал старик, — никогда я не посоветую тебе того, о чем ты станешь жалеть.
— Благодарю тебя.
— А, ты понял… Что ж, могу я обратиться к тебе с просьбой?
— Ты — ко мне?
— Больше не к кому.
— Клянусь!.. — горячо начал Акамие…
— Остановись! — старик расстроенно покачал головой. — Как ты неосторожен… Ты узнай сначала, о чем просьба. Да и потом не стоит клясться. Даже тебе.
— Хорошо, — сказал Акамие, — я слушаю тебя.
— Есть один человек, судьба которого уже сплетена, и нить оборвана. Радости и любви ему достанется намного меньше, чем тебе, а боли и страха для него запасено с избытком… Жизнь его и смерть ничего не значат. Но и я умею жалеть. Однако сделать ничего не могу. Ты — можешь.
— Но что? Скажи…
— Не надейся, что не скажу. Но слушай очень внимательно, — предупредил старик. — Если ты выберешь и его, то, может быть, вплетешь в его узор нить золотую. Но знай: каждый, кого ты выбрал, увеличит твою боль и твой страх. Двое стоят больше, чем один, с третим цена возрастает…
— Значит…
— Значит.
— Кто он?
— Чем меньше ты знаешь о нем, тем больше золотых нитей купишь для него.
— Но как я назову тебе его имя?
— Я и так его знаю.
Тогда Акамие поспешно выкрикнул:
— Я его выбрал! — и прикусил кончики пальцев.
— Теперь поздно жалеть, и ты не бойся. Или ты думаешь, что ты щедрее и великодушнее Судьбы?
Акамие покачал головой.
— Если ты готов, то иди теперь к царю. Иначе эта ночь никогда не кончится. Забудь все и иди.
В тот же миг с шумом упала тяжелая завеса на двери, языки пламени качнулись и взвились. Зашевелились рабы, собирая краски и притирания.
Акамие, разбуженно тряхнув головой, приподнял занавес и шагнул из комнаты. Занавес опустился за его спиной.
Старик посмотрел ему вслед, поднялся, и, никем не замеченный, вышел в сад.
Рабы подняли с пола брошенные покрывала, и, недоуменно пожимая плечами, сложили их в сундук.
Эртхиа успел: в последний час перед рассветом проник известной дорогой в сад Акамие и через окно — в его покои. Огляделся, вопрошая темноту: где брат?
Но брата не было, а где он, об этом Эртхиа не станет думать, нет. Брат мой, царевич-брат, царевич-раб… Не отец ли властен над участью сына?
Но!
А над честью?
Смяв в груди вздох, Эртхиа шарил в темноте, отыскивая дверную завесу, но все ладоням подставлялись — погладь! — густоворсые, толстые ковры. Наконец, подалось под рукой, шорхнула по полу бахрома. Эртхиа сжал зубы. Неслышно выдохнул. Опочивальня царя — близко. Стража у опочивальни — рядом.
Но — тишина…
Вытряхнул на ладонь сухие розовые лепестки из бархатного мешочка, рассыпал по ковру: от завесы — и пока не ударился свободной рукой о витой-резнойстолбик балдахина. Стряхнув с ладони останки первой розы этого лета, протиснулся под кровать, приподнятую над полом на черных грифоньих лапах с золочеными когтями.
Сквозь крученую толстую бахрому ему было видно, как истончилась тьма, и проступали сквозь нее сначала предметы выпуклые и светлые, и лишь потом — узоры на коврах и драгоценная чернь и инкрустации на сложенных в пирамиды футлярах для свитков, и на длинном наклонном столике под окном — чернильницы из слоновой кости в серебре, каламы, тонкие кисточки.
«Силки Судьбы! — испугался Эртхиа, — или я комнатой ошибся?»
Если бы не ароматы благовоний, не груды украшений перед зеркалами, подумал бы, что попал в жилище ученого мудреца.
Но на дверной завесе молочно мерцали лилии и нарджисы, вышитые жемчугом, а глаза Эртхиа сами собою сомкнулись, успокоенные…
И только тогда, когда шорох покрывал и усталый, приглушенный звон браслетов и ожерелий возвестили о приходе Акамие, тогда открыл глаза Эртхиа.
Увидел, как босые мальчишечьи ступни под текучим шелком, под широкими браслетами, в которые заключены покорные щиколотки, как сонно, лениво ступали они, неловко, неверно между двух пар обутых в сандалии, услужливо семенящих ног.
И вдруг пробудились, замерли, наступив на сухие лепестки, замерли, чуть приподнявшись на носках.
Эртхиа, затаив дыхание, улыбнулся.
Акамие отнял локти из рук евнухов.
— Вон пошли! Оставьте меня.
И зевнул, не от усталости — мигом сон улетел, спугнутый радостью и страхом — от волнения.
— После вас позову. Все — вон! Спать хочу…
И когда упала завеса за последним, сдержал нетерпение, выждал, чтобы удалились их шаги.
— Брат… — позвал шепотом, — ты здесь, брат?
Эртхиа высунул руку из-под кровати. Акамие подбежал и помог ему выбраться наружу. Стоя на коленях, они обнялись. И не могли дышать, а только часто вздыхали, и плакали оба.
Ибо сказал сказавший:
— Ты вернулся, мой дорогой брат, живой и невредимый! Как ты думаешь показаться на глаза царю? Я просил за тебя, но…
Эртхиа опустил глаза.
— Отец не узнает, что я здесь. Мало времени у меня — Ханис ждет за городской стеной. Когда в полдень дневная стража принесет узникам еду, мы должны быть далеко.
— Ханис? Так ты нашел его сестру? Она жива?
— Я посватался к ней.
Акамие всплеснул руками.
— Но постой, что за разговор… Как пропылились твои волосы и одежда! Моя купальня наполнена, как бы ты ни спешил, у тебя хватит времени вымыться, идем, я помогу тебе. Там ты мне все и расскажешь.
Акамие вытер ладонями щеки и повел брата в купальню.
Погрузив иссушенное горячим ветром тело в прохладную воду, Эртхиа застонал, взгляд его затуманился, на лице расцвела блаженная улыбка.
— Я мылся в бане в последний раз перед свадьбой, — пожаловался он.
Акамие усмехнулся ласково и принялся вливать в бассейн благовония из сосудов с узкими горлышками.
— Роза, цветки пальмы и сафлор. Расскажи мне о сестре Ханиса. Как жаль, что я его больше не увижу!
— Она красивая, — мечтательно улыбнулся Эртхиа. — Да. Покрывала не носит, носит штаны, не поясе — длинный меч, и я на ней женюсь.
Акамие прыснул. Он как раз расплетал косу Эртхиа, черные пряди растекались в прозрачной воде.
— Ты решил? А она согласилась стать второй женой?
— Да, в этом все дело. Я спросил Ханиса, будет ли она у меня единственной женой. Ханис ответил: если будет, то единственной. А ты что скажешь?
— Что ж я скажу? Ханис знает больше. У тебя ведь есть уже жена, мой брат-воин, и будут еще. Но не Ахана-царица.
Эртхиа рывком обернулся, расплескав воду и намочив рубашку Акамие. Черные пряди заклубились вокруг него.
— Будет!
Глаза его сверкали.
— Я говорю, будет!
— Не шуми, — испуганно, но ласково попросил Акамие. — Повелитель сейчас спит крепко, но все же…
Эртхиа прижал ладонь к губам. Но из-под пальцев рвался горячий шепот:
— Обряд не закончен — я не женат. Нет у меня жены! Будет — Ахана!
Акамие улыбнулся, закивал головой.
— Ты сказал, брат, значит, будет.
Спорить ли с братом, которому скоро-скоро в дорогу, в неизвестность? Разве им решать? Судьба решит.
— Но скажи мне, брат, — снова забеспокоился Эртхиа, — бывало ли в Хайре, чтобы у мужчины была одна жена? Читал ты о таком?
Акамие задумался.
— Это истинная редкость. Но бывало, и мы находим об этом рассказы в свитках и сшитых книгах. Вот хотя бы Хамаджед Неистовый, чья страсть к Таруб знаменитее солнца, и ты сам должен бы помнить об этом… Или Джадхаана, надевший серьгу с именем Уравы, хоть над ним не смеялись только глухие, не слышавшие о нем. Или Джуддатара, покорный прекрасной Кумантад и отказывавшийся иметь детей от других женщин…
— Но у них были и другие жены! — сокрушенно возразил Эртхиа. — Жены и невольницы… Не зазорно ли мне, сыну великого царя, иметь одну жену? У последнего нищего их по крайней мере две, иначе люди спросят: мужчина ли он?
— Так не женись на Ахане! — рассмеялся Акамие. — Или потом возьми других жен.
Эртхиа покачал головой.
— Брат мой, ты женишься не завтра. Думай, пока твоя голова на плечах. Но я бы поспешил унести ее оттуда, где она подвергается опасности.
Акамие помог Эртхиа натуго стянуть мокрые волосы в косу, а потом с помощью брата поднимал тяжелые крышки сундуков.
— Это твой кафтан. Узнаешь? Первая одежда воина, которую я носил на моих плечах. Хорошо, что я сохранил это, моя одежда была бы тебе тесна.
— А у тебя хранятся и те кафтаны, которые сшили специально для тебя? Не дашь ли ты мне один из них?
— Думаешь, моя одежда будет тебе впору? — изумился Акамие.
Эртхиа, вздохнув, отвернулся.
Акамие поспешно выложил из сундука еще один кафтан, рубашку, штаны. Из другого достал две пары сапог. И пока Эртхиа торопливо, но тщательно одевался, расстелил на полу одно из своих покрывал, уложил и увязал в него запасную одежду и обувь, в отдельных свертках — кусочки вяленой дыни, сушеный виноград и абрикосы, медовые лепешки.
— Больше ничего нет. И сумки дорожной нет.
— Ничего, — успокоил брата Эртхиа, — кони готовы в дорогу, переметные сумы уже на их спинах, было бы чем наполнить. Всадник в дороге не пропадет.
— Возьми! — попросил Акамие, протягивая брату полные руки перстней и ожерелий.
— Не знаю, когда вернусь. Передай отцу: мне жаль огорчать его непослушанием. Но здесь мне всегда оставаться младшим царевичем, а в степи я сам по себе, первый и последний.
Акамие ответил невпопад, гладя его по плечу.
— Не забудь мутную воду заедать чесноком. У меня нет чеснока, чтобы дать тебе в дорогу…
— Я куплю в городе, — сглотнув слезы, пообещал Эртхиа. — Правду говорят, разлука — сестра смерти.
— Я слышал, смерть — сестра разлуки. Но я прошу — не тебя, знаю, что отныне тебе опасно в Хайре, — но Судьбу прошу: пусть подарит нам еще хоть одну встречу. Брат моего сердца, хочу, чтобы сегодня я обнимал тебя не на вечную разлуку. Пусть повернет твоя дорога за горизонтом вспять, как дорога солнца, которое скрывается, будто навеки, но всегда и всегда возвращается к нам.
Эртхиа обнял его.
— Пусть услышит тебя Судьба, брат моей души, пусть и пройдя сквозь землю, вернусь к тебе, как сгинувшая трава возвращается весной.
— Пусть услышит тебя Судьба.
И снова земля летит под копыта коней. Трое всадников с каждым ударом копыт, с каждым биением сердца приближаются к ущелью Черные врата, за которым уже начинаются Горькие степи Аттана.
Один всадник высок, лицом бел, глаза и волосы цветом напоминают светлое пламя. На нем кафтан голубой, какие носит дворцовая стража, а конь под ним под стать всаднику — золотисто-соловый, с белой проточиной до подвижных ноздрей.
А второй всадник, смуглый и черноглазый, чьи бедра слишком широки для юноши, ростом мал, в плечах узок, в талии тонок, а коса висит ниже брюха прямошеей гнедой кобылы.
Эти двое не сводят глаз друг с друга, и кони их скачут бок о бок, добрые кони, настоящие бахаресай из царских конюшен.
Третий всадник так ладно и просто сидит на своем золотисто-рыжем коне, что кажется с ним единым существом. Он погружен в свою думу, только временами оглядывается: не видно ли погони?
Смуглым лицом он похож на второго всадника, но намного шире его в плечах, и новенькие, совсем юные усы украшают верхнюю губу, а коса, как и положено воину, достигает нижнего края широкого шелкового пояса.
А думает он о той, от кого не находит спасения своему сердцу. И мысли его обжигающе-сладки, как горячий мед.
Рабы еще натягивали на ноги царю мягкие сапоги из кожи бархатной выделки, когда главный евнух, с бесчисленными поклонами просеменив через опочивальню, нагнулся к уху повелителя. И что-то зашептал ему такое, что глаза царя невозможно расширились, а дыхание остановилось.
— Лжешь, — ледяным голосом выдавил царь, сам словно окаменевший.
— Взгляни сам, господин, — пролепетал евнух, кланяясь еще ниже.
Вырвав плеть у евнуха из-за пояса, царь ринулся в покои Акамие и там, темнея и темнея лицом, смотрел, как из-под резного края кровати, из-под крученой бахромы евнух одно за другим вытаскивает, все пропыленное и пропахшее потом: кафтан, рубашку, штаны, носки, пояс и головной платок. Платок — белый. Кафтан — алый.
Как грозовая туча над перевалом, царь навис над постелью.
— Спишь?.. — страшно прошипел, срывая тяжелое, все зашитое прохладным шелком покрывало.
Акамие сел в постели, прикрывая лицо ладонью. Яркий свет бил в окно и в сонные глаза.
Царь откинул от лица Акамие бело-золотые волосы и тем же движением сжал между ладоней его виски, резко повернув к себе слегка опухшее от сна, ошеломленное лицо.
— Где Эртхиа?
Акамие часто заморгал, испуганно и совершенно искрене ответил:
— Не знаю…
Ладонь, холодная и твердая, ударила по лицу. Акамие упал, ударившись головой о резной столбик в изголовье кровати.
Едва не закричав от боли и обиды, он прикусил губы. Волосы упали на лицо, поэтому он мог приоткрыть глаза и тайком наблюдать за повелителем, не шевелясь и стараясь дышать неслышно и незаметно. Страх был сильнее обиды и боли.
— Ты слишком возомнил о себе, раб, сын рабыни!
Царь замахнулся плетью — и швырнул ее на пол.
— Палача!
Акамие почувствовал, что руки и ноги у него — ледяные, а по лицу течет пот. Его замутило от страха, хотелось сползти на пол, обвить ноги царя, умолять…
Акамие спустил босые ноги с постели, неторопливым, свободным движение руки поднял и откинул назад тяжелый поток волос. Как учили с малых лет, каждое движение было плавно, текуче и совершенно. Посмотрел на царя равнодушно.
А сердце билось-билось, потерянно и безнадежно.
— Что случилось? — а голос был совсем чужой.
Носком сапога, брезгливо отведя в сторону подбородок, царь подвинул к его босым ступням жесткую от соли рубашку.
— Плаща над тобой не развязал? Пальцем не коснулся?
Акамие глянул в страшное лицо царя — и отвел глаза. Оправдаться невозможно. Не поверит. Единственный довод пришел ему на ум: если бы и вправду был виновен, разве поступил бы так беспечно? И слушать не станет…
— Мой господин, — начал было Акамие бесцветным голосом… Но обида, больно набухшая в горле, не дала говорить.
И он вскочил и закричал, выталкивая ранящий гортань ком, не чувствуя искривленных губ.
— Делай со мной, что хочешь! Если не любишь! Если не веришь! Лучше пусть меня заберет палач, чем ты еще раз прикоснешься ко мне!
— Я верю тому, что вижу! — гневно воскликнул царь и, спохватившись, что оправдывается отрезал:
— Молчи, а то!..
Но чем еще мог испугать Акамие царь, уже позвавший палача?
Не замечая слез, градом катившихся по лицу, Акамие кричал и кричал:
— Что ты сделал с моей жизнью? Теперь отдай меня палачу! Уже и лучший из твоих сыновей не смеет показаться тебе на глаза. Вся его вина — в его дружбе со мной. Разве я не брат его, разве он не мой брат? Ты, сделавший наложником своего сына, думаешь, что и Эртхиа таков, как ты?
Царь задохнулся от гнева. Слова невольника были дерзки и правдивы, и слышать их царь не хотел.
Схватив его одной рукой за волосы, а другой зажав ему рот, царь сильно встряхнул его и бросил на пол, прямо под ноги вошедшему.
— В Башню! — сипло, с трудом выдохнул царь.
Акамие снизу глянул на палача — и закрыл глаза.
Но еще не время было ему вспомнить пророчество.
В свои покои вернулся царь. Темными, злобными словами ожесточал сердце, чтобы не смогли разжалобить его крики, которые ожидал услышать.
Сын любимый, Эртхиа, осмелился перейти дорогу отцу — не Акамие ли в том виновен?
Эртхиа — прямой и чистый, как клинок, и только низкий, лукавый раб, не знающий чести, чья красота неотразима, а душа черна, мог соблазнить его на такое. Если самого царя, своего отца, к вещам, противным природе, склонил небвалой своей красотой сын змеи…
В прежние времена, такие давние, что никто и не помнит, только записи остались в Книгах Царствований, бывало, брали цари на ложе дочерей своих… Но давно уже не случалось такого в Хайре. И только из-за того, что рожденный рабыней повторил — и превзошел — красоту своей матери, повелитель Хайра сам стал рабом неутолимого желания.
Хватит же.
Тот, кто вызывает нечистые чувства, сам нечист.
Пусть умрет Акамие — пусть освободится душа царя, а от смертной тоски найдется кому исцелить всесильного повелителя Хайра. Не пуста ночная половина дворца его, и не иссякнет поток…
Но кружа по залу, но бормоча, но выкрикивая проклятия, царь мучительно прислушивался. С мстительной радостью ожидал он услышать, как зайдется в вопле истерзавший его сердце. Как не ждал ночи, ждал он криков из Башни Заточения — и страшился их.
А тишина застыла, словно весь дворец замер и притих.
И, побежденный страхом, сам кинулся царь к Башне, поторопить палачей.
Самый короткий путь вел через дверцу за покоями Акамие, и там увидел царь раскатившийся по полу жемчуг. Оборванная нить повисла, зацепившись за узорную решетку, у самого пола.
Схватившись руками за прутья решетки, царь прижался лбом к холдному железу.
Этой, этой ночью надел ему на шею своими руками… Здесь, прежде чем оборваться, жемчужная петля впилась в нежную его шею. Чтобы не видеть того, что жгло глаза и сердце, царь спросил у решетки: может быть, любуясь его красотой, уже перебирал эти жемчужины сын мой Эртхиа?
И в ярости топтал ногами сияющие горошины.
Крика, страшного крика из Башни ждало и страшилось его сердце.
И он оттолкнул калитку и бросился по дорожке между густых розовых кустов, известных своими острыми шипами, стражей заветных уголков дворцового сада.
Царь бежал, не замечая, что его широкое одеяние цепляется за ветки, а когда острый шип, засев в плотной ткани, не пускал его дальше, царь сильной рукой рванул подол — и сами собой разжались пальцы царя и выпустили ткань, и потянулись к длинной пряди бело-золотых волос, запутавшихся вокруг той же ветки.
Но царь отдернул руку, отпрянул от куста. С бешеной силой он рванул край одежды — ткань затрещала и разошлась до каймы, украшавшей подол. Золотое шитье, усеянное камнями, держалось крепко.
Чтобы освободиться, царю пришлось наклониться к кусту, и тут же новые шипы впились в рукава, и царь в злобе схватился руками за страшные ветки и ломал их, в кровь раздирая ладони. И радовался боли, потому что ею платил за боль, причиненную Акамие.
Не могли палачи так долго откладывать казнь.
Почему же он не кричит?
И одна мысль о том, что нежный мальчик мог умереть от страха еще до начала пытки, вдруг лишила царя сил. Он почувствовал, как земля провалилась под ногами, и, чтобы не упасть, рванулся вперед, оставляя за собой изломанный куст и клочья ярко-багровой ткани на нем. И не замечая, из последних сил не замечая тут и там белевших среди листвы шелково-блестящих прядей.
Из калитки, ведущей к Башне заточения, навстречу царю выбежали тюремные стражи — и вид у них был, как у тех, кто оказался между смертью и гибелью. Они повалились на землю перед царем, едва не сбив его с ног, и, перемежая слова жалобными воплями, сообщили царю, что узник из верхней темницы, пленик из Аттана — бежал.
— Что палачи? — совсем непонятно спросил царь.
— Они оставили наложника в пыточной и уже взяли того, кто сторожил Башню этой ночью.
— Что же он не кричит?
— Он сам признался во всем: царевич Эртхиа платил ему и часто навещал узника, еще кто-то, кто под покрывалом, приходил с царевичем днем и один — ночью.
Царь схватился руками за горло. К Аттанцу бегал по ночам!
И нахмурился, опуская руки: когда бы ему?
Стражник продолжал:
— … а нынче ночью они пришли оба, а перед утром царевич, притворившись, что собирается уходить, заманил стражника в темницу, и там вдвоем с пленником напал на него, раздел и отдал одежду аттанцу, а стражника они связали и так оставили, с обрывком его собственного пояса в зубах.
— Этой, этой ночью? — жадно уточнял царь, словно не понимал, что, случись такое раньше — давно бы знал об этом.
Этой ночью…
Значит, не с Акамие ходил Эртхиа к пленному Аттанцу. И если перед утром он был занят побегом, значит, не ради прелестей отцовского наложника посетил его покои…
Зачем же?
Царь зарычал, изо всех сил ударив себя кулаком по голове. Ведь беглецу нужна одежда… да и самому Эртхиа тоже — все, что он снял с себя было пыльным и пропотевшим. А за домом младшего царевича следят, а царевич не так глуп, чтобы не подумать об этом…
И вот когда царь испугался.
В каждый миг ожидая, что теперь и раздастся тот крик, он ногами отшвырнул стражников с дороги и бегом помчался к Башне Заточения.
Акамие лежал, прижавшись к стене и зажмурив глаза. Он запретил себе разглядывать то страшное, что было расставлено по углам и развешано на стенах. Он просто лежал, зажмурившись, и уже не плакал, хотя теперь было очень больно голове, исцарапанным рукам, которыми он старался закрывать лицо, и всему телу, покрытому синяками и длинными ссадинами.
Но он знал, что ему лишь предстояло познакомиться с болью. И не плакал, потому что его обида была больше любых слез, и даже он страха не чувствовал за обидой. Но глаз не поднимал на то, чем скоро станут терзать его тело. Но не плакал.
Когда за ноги втащили его в пыточную и бросили у стены, занявшись жаровней, когда тошнота подступила от запаха раскалившегося железа, не желудочная тошнота, а сердечная, похожая на тоску, только страшнее, — так велико было его страдание, что он увидел того, кого не должен был увидеть в этот раз.
Старик сидел, привалившись к стене напротив, и когда приоткрыл терпеливые глаза, стена упала между Акамие и возившимися у жаровни палачами, звоном и лязганьем их приготовлений. В коконе тишины и сосредоточенного ожидания память на миг развернула перед Акамие свой затененный уголок, и Акамие спросил:
— Уже?
И старик покачал недовольно хмурым лицом и растаял в помутившихся глазах. Он ожидал другого.
Снова открыв глаза — а он не знал, сколько времени прошло, — Акамие смотрел, не понимая, на оставленные в углях, подтаивающие красным светом железные штыри с обугленными с краю деревянными рукоятями, на разложенные поверх расстеленной прямо на полу ткани ножи и ножички разной формы и размера.
Акамие узнал их. Однажды евнух-воспитатель показывал ему такие, объясняя, для какой цели и в какой последовательности используют каждый из них. Одно за другим хищно вспыхивающие лезвия скользили вдоль тела мальчика, не касаясь его кожи. Тогда еще не переступавший порога царской опочивальни наложник поклялся себе, что будет покорнейшим из рабов своего господина.
Он таким и был.
Но не сегодня.
И только вздрогнул, когда распахнулась дверь и стремительные шаги замерли у самого его виска. Но он не повернул головы.
Пришедший опустился на пол рядом — одежда из плотной дорогой ткани шелестела и шуршала — это не мог был палач. Акамие вдохнул запах благовоний — запах царя, знакомый ему, как свой собственный, еще этой ночью — запах любимого.
Вот когда слезы подступили к глазам, но Акамие не повернул головы, только ноздри задрожали над стиснутыми губами.
— Мальчик… — почти неслышно позвал царь.
Акамие судорожно вздохнул, но глаз не открыл.
— Серебряный, маленький… — странно звучали ночные имена в настороженной тишине пыточной. Царь не мог произнести слов, которыми признал бы свою вину. Он не умел просить, и менее всего — просить прощения. Только голос его, совсем человеческий голос, дрожал.
Он не прикасался к Акамие, а только водил пальцами над израненой кожей, а пальцы дрожали, и царь не удивлялся, хотя мог бы удивиться. Он ценил в наложниках только красоту, но Акамие не был сейчас красив. Сквозь спутанные волосы на голове проступала кровь.
— Ты слышишь меня. Ты слышишь. Скажи хоть слово.
Акамие еще сильнее сжал зубы.
Царь встал с колен, отошел к двери, крикнул в нее: «Ко мне!»
И велел перенести Акамие обратно в его покои, и привести к нему не того лекаря, который обычно пользовал обитателей ночной половины, а позвать Эрдани, попечению которого повелитель Хайра отныне поручает здоровье и благополучие своего любимого.
А сам ушел, и шел до самого дворца, глядя под ноги, не подымая головы.
Но только вошел во дворец, как кинулся к нему главный евнух, и, раньше чем царь успел убить его, прокричал в ужасе, что царевна Атхафанама исчезла, и ее нет нигде.
Тогда царь понял, кто ходил под покрывалом к пленному Аттанцу, и разорвал на себе одежды и сказал:
— Вот день, ради которого стоило бы не родиться на свет.
К полудню в яму за городской стеной были брошены тела евнуха, зарезанного царем, казненных стражников и палачей, предварительно ослепленных за то, что видели лик Жемчужной Радости повелителя Хайра.
С мертвецами бы выбросить и тяжкие заботы…
Но нет, дорогое сердцу и добытое трудом уходит легко. Забота же, как клещ, раз вцепившись, сосет и сосет душу, пока не насытится.
И не вырвать ее, ненасытную.
Пленный бог, наследник аттанского престола, на воле — быть войне опять.
Дочь-любимица, ласковая капризница Атхафанама, вот-вот невеста — исчезла, украдена. Позор роду, сокрушение отцовскому сердцу.
Сын младший, преданнейший, искренний в сыновней любви, оттого что не бывать ему наследником при троих старших братьях, — предал. Врага освободил и сестру-царевну отдал ему в наложницы.
Лакхаараа, наследник, отправил погоню, но слишком поздно. Далеко, видно, успели уйти беглецы. Разве не лучших своих коней увел Эртхиа?
Но и лучших лазутчиков послал следом Лакхаараа.
А верного раба Эртхиа, того самого Аэши, взяли из дома царевича, и все, что знает, он расскажет еще до вечерней стражи. Давно надо было им заняться, еще в памятную ночь бегства Эртхиа из бани. Но нашли раба мертво пьяным среди веселящихся слуг и служанок его господина, и оставили. Теперь — не оставят.
Все это совершалось, как должно, и без участия царя. Старшие сыновья с мрачной решимостью взялись за дело. Шаутара, охотившийся в соседней долине, должен был вскоре вернуться — к нему послали вестника.
Не было в тот день и места для царя во всем дворце, где мог бы он найти покой. И кружил он, как обезумевший, по коридорам и галереям дневной и ночной половин дворца, и каждый, заслышав тяжелые шаги повелителя, спешил убраться с его пути.
И круг за кругом выводил царя к той же двери с нарджисами и лилиями на завесе, за которой, наплакавшись до изнеможения, спал мальчик, пятый сын царя, наложник по имени Акамие.
Но войти к нему царь не решался.
Дороже гордости и славы, могущества и чести были теперь царю соленые и влажные ресницы возлюбленного, щеки с прилипшими прядями.
Все упреки выслушал бы царь без гнева, да не стал упрекать его Акамие. Совсем не стал говорить с царем.
И вот, лишь едва отведя в сторону расшитый занавес, заглядывал царь в полутемную комнату и отступал, боясь потревожить сон обиженного ребенка.
Когда же Акамие проснулся, царь сам послал к нему рабов с гребнями, драгоценными маслами и красками.
Но Акамие никому не позволил прикоснуться к своим волосам и прогнал рабов.
Только что назначенный главный евнух, значительно поумневший после гибели своего предшественника, ласково увещевал Акамие: царь-де желает навестить его, негоже перед царем лежать нечесаному, неубраному, ненакрашеному…
Акамие дерзко отвечал:
— Разве не царь приказал сделать это со мной?
Царь, слышавший его слова из-за завесы, впился зубами в запястье и снова ринулся кружить по галереям и переходам, не находя себе места.
И снова остановился лишь у завесы, расшитой лилиями и нарджисами. Приоткинул ее, сел на пол у порога. Не смотрел на Акамие и знал, что Акамие не смотрит на него. Но как сам царь чувствовал его всего и не глядя, до трепещущей жилки на прозрачном виске, так и Акамие, знал царь, чувствовал его стиснутые зубы и налитые кровью глаза.
Так царь сидел, глядя на узорчатые плитки пола, на густой пестрый ворс ковра, на резной косяк… И хотел, и все не мог заговорить. Как будто удавка затянулась на шее.
— Я, я сам, только я…
И снова молчание, а потом тяжкий вздох.
— Сам отдал палачам мою радость, велел тащить ненаглядного за ноги… изранить руки жемчужные, плечи серебряные…
Золотой конь, парящий над серебряной травой, алый кафтан и белый платок — все удаляясь, мчится всадник в сторону гор. А взгляд все не отпускает его, не позволяет удалиться и скрыться из виду. Летит и летит золотая птица, унося на спине алую розу.
Ханнар открывает глаза. Степь вокруг вся струится и переливается серебром — ветер волнует высохшую до белизны траву. Войско движется вдоль линии далеких гор. Поскрипывает и звенит сбруя, стучат копыта, перекликаются всадники.
Давно умчался золотой конь с алым всадником на спине, и нет, и не будет от него вестей. Но однажды — да исполнится воля Высокого Солнца! — приведет из далекой неволи алый всадник жениха для Ханнар. И продолжится род детей Солнца, богов и царей Аттана.
А закроешь глаза — все он мчится, алый всадник, хайард.
Враг.
Где он, ее жених? Сквозь слезы — от ветра, только от ветра! — видится ей алый всадник на золотом коне. Ханнар не вытирает слез. Пусть катятся по щекам. Дней укатилось больше в ожидании и тревоге… Она только женщина, поруганная невеста из рода Солнечных царей. Она ли в силах отвоевать эти бескрайние степи у могущественного и жестокого царя хайардов?
Всадник летит над травами, воин с бесстрашными веселыми глазами. Ему бы вести ее войско, быть Ханнар защитой и опорой. Как сильны его смуглые руки, смиряющие озорного жеребца, смуглые руки, которыми он никогда не обнимет Ханнар, потому что не он, не он ее жених.
А вышла бы ему навстречу с радостной и покорной улыбкой, подала бы воды — напиться, смыть пыль и пот с разгоряченного лица.
Но ярко и яростно пылает в небе Высокое Солнце, и целое царство за плечами Ханнар. Другой станет ее мужем, чтобы не прервался на земле род богов.
А сказала бы: «Я устала. Прими, сними с плеч эту ношу. Защити меня. Ибо я узнала то, чего многие века не знала ни одна из дочерей Солнца: страх, унижение и бессилие. Охрани, обереги меня, пожалей, утешь слабую и безутешную могучей твоей рукой.»
Но не ему, другому скажет Ханнар эти слова. Такова воля Солнца.
«Родные мои,» — шепчет Ханнар, подняв лицо к светилу, но замирают на губах слова привета: не их ли воля разлучит Ханнар с любовью?
«Зачем ушла ты, Ахана? Вынесла бы то, что вынесла я — стала бы теперь царицей. А я… я была бы свободна.»
Нет справедливости в сердце, и не хочет справедливости Ханнар. Где-то летит над серебряной травой алый всадник, торопя коня, ведет жениха из далекого плена.
— Значит, передо мной — моя царица?
Ханнар качнулась с пятки на носок, смерив Атхафанаму долгим взглядом. Презрительное любопытство только подчеркивалось насмешливым почтением, которое Ханнар, не очень-то и стараясь, изобразила на лице.
— Значит, передо мной та, которая заменила божественную Ахану в твоем сердце и на твоем ложе?
Сочувственная улыбка предназначалась уже Ханису. Тот просто опешил перед шквалом холодной ярости, бушевавшим вокруг Ханнар. Похоже, если бы хайарды и понимали ее слова, это не смутило бы богиню.
Эртхиа знал, что следует делать, когда женщина забывает свое место. Но эта женщина ему еще не принадлежала, и он воздержался от советов, пощипывая юный ус.
Ханис почти испуганно смотрел на нее. Он просто не ожидал вспышки необъяснимого гнева со стороны девушки, в послании умолявшей его о помощи. И она не была ему достаточно близкой родственницей, чтобы оборвать ее по-родственному резко.
Атхафанама одна поняла, что к чему. Она безмолвно упала бы на колени перед любым родственником-мужчиной, но незамужняя сестра мужа в ее глазах и человеком-то не была.
Рыжей девке-переростку не понраву пришелся выбор брата? Атхафанама внимательно осмотрела соперницу от носков сапог до пышных кудрей надо лбом. Соперница…
Атхафанама вспомнила: рыжая взбесилась оттого, что брат женился на другой.
С покровительственной улыбкой она кивнула сестре мужа. Не соперница Атхафанаме эта верблюдица косматая, слишком худая и высокая, чтобы когда-нибудь выйти замуж в стране, где девушки не носят покрывала. Рассмотрев ее со всех сторон — кто к ней посватается?!
И взгляд, и надменная улыбка Атхафанамы говорили: «Если есть в Аттане царица, так это — я»
Смерив ее взглядом еще раз, Ханнар с полвздоха покусала губу — и тоже улыбнулась, открыто и торжествующе. Отбросив с груди толстые косы, она, высоко держа узкий нежный подбородок, повернула лицо к хайарду.
— Благодарю тебя, Эртхиа ан-Эртхабадр. Ты сдержал слово: привел в Аттан царя. Теперь мой черед. Приданое мое — войско, которое окружает эту юрту. Берешь меня в жены?
Ханис втайне вздохнул с облегчением: обещание, данное другу, казалось невозможно выполнить, но Ханнар сама отдавала себя Эртхиа в возмещение за Атхафанаму.
Маленькая хайардская царевна во все глаза смотрела на брата. Так эту верблюдицу он просил у Ханиса, он, которого не дождалась прекраснейшая и знатнейшая в Хайре невеста?
Ханнар, высоко изогнув золотистую бровь, сверху вниз глядела на жениха. И он, помня только о том, что этот вопрос с Ханисом уже решен, важно, без тени сомнения, заявил:
— Беру тебя в жены, девушка.
Метнув в сторону Атхафанамы уничтожающий взгляд, Ханнар шагнула к Эртхиа.
Они смотрели друг на друга немного растерянно: оба не знали, что им делать теперь. Свадебные обряды Хайра слишком сложны и громоздки, а детям Солнца вовсе нет нужды в обрядах: брат и сестра рождены друг для друга, зачем соединять то, что от природы неразделимо?
Ханис соединил их руки, как недавно Эртхиа вложил руку Атхафанамы в его руку.
Две свадьбы справляли в тот же вечер, устроив пир вокруг костров, как принято у кочевников удо. У степнячек в переметных сумах нашлась пара нарядных накидок, которыми покрыли головы невестам. Жесткие от шитья, покрывала казались маленькими шатрами, в которых уютно угнездились Ханнар и Атхафанама, каждая рядом со своим женихом.
Вынув из седельной сумки дарну, Эртхиа хотел было воспеть красоту обеих невест. Но увидел, что Ханнар подали изогнутую, как длинный лук арфу, — и уступил ей черед.
Откинув косы вместе с покрывалом за плечи, Ханнар прислонила дугу арфы к плечу, благоговейно коснулась струн светлыми пальцами. Блики от языков пламени, струясь, пробегали по струнам, а следом двигались пальцы Ханнар.
Звуки, каждый отдельно, падали и повисали в воздухе, медленно отплывая по одному, или сбиваясь в звонкие гроздья. Под стать этим звукам и голос Ханнар, глубокий, сильный, изливался из самой груди. И как будто сталкивались бронзовые шары, так пели вместе арфа и Ханнар.
Эртхиа, положив подбородок на гриф, замер. Большие глаза его вспыхивали золотом, отражая волны пламени над костром. Смутная тревога заставила его переглянуться с Атхафанамой. Та оцепенела от ужаса. Значит, ему не показалось: Ханнар низала непонятные хайардам слова на четко различимый ритм, связывая концы фраз созвучиями. Магия, запретная для слуг Судьбы…
С суеверным недоумением он взглянул на свою невесту. Но Ханнар на него не смотрела, и пела не для него.
К тому единственному, кто знал священный и тайный язык Солнечных богов, царей Аттана, обращалась Ханнар, глядя прямо в его золотые глаза. Слово за словом неумолимыми лезвиями вонзались в сердце Ханиса, чтобы навсегда остаться в нем ледяным ужасом.
Не предчувствие беды — отчаянье перед ее неотвратимостью. Не страх — безнадежность.
Бог Ханис, величественный и непоколебимый, с мудрой и безмятежной улыбкой слушал свадебную песню богини Ханнар.
Одинокий светильник не рассеивал темноты в юрте.
И рад был этому Эртхиа, потому что пальцы его были ледяными, а щеки — пылали.
Немного оставалось до рассвета, а царевич не знал, хочет ли он, чтобы эта ночь продолжалась вечно, или пусть бы рассвет уже наступил. На расстеленной кошме, покрытой нарядным плащом, равнодушной богиней восседала Ханнар. Руки сложены на обтянутых лином коленях, косы на груди приподнимаются в такт дыханию, голова высоко поднята — и взгляд внимателен и суров.
Как будто выдержать испытание перед лицом богов предстояло Эртхиа. Поневоле пожалеешь, что слишком рано сбежал со свадьбы. Здесь же ни вороха свадебных покрывал, которые, одно за другим, помогли бы Эртхиа преодолеть смущение, ни беззащитной, манящей наготы невесты — не было.
Простая длинная рубаха из той ткани, что светлее дня, да белая кожа в рыжих веснушках, да темно-золотые косы.
Ханнар сияла, ласково отделенная от тьмы ровным пламенем светильника, защищенная своей вольностью, как крепостной стеной.
Увидел теперь Эртхиа, что замужество не уничтожило этой вольности, потому что дочь Солнца вольна от рождения до смерти, как женщина Хайра от рождения до смерти — служанка и имущество мужчины.
Не любовь, а гнев уже опьяняли Эртхиа: эту женщину отдали ему в жены, она будет ему принадлежать!
Но когда уверенно и твердо он шагнул к Ханнар, она резко выбросила вперед руку, поднятой ладонью останавливая Эртхиа.
— А? — Эртхиа на миг замер в удивлении и досаде, но уже кинулся к Ханнар, ударившись коленями о твердую землю под кошмой, схватил невесту за локти, рванул к себе.
— Что? Разве ты не моя? — бросил ей в невозмутимое лицо.
«Сейчас, — решила Ханнар, — и он будет моим — или уйдет навсегда. Но все решится сейчас.»
— Твоя, Эртхиа ан-Эртхабадр, — согласно кивнула Ханнар. — И того воина, который взял меня первым. И тех его спутников, с которыми он успел мною поделиться… до того, как я зарезала его — его же мечом.
Ханнар могла бы говорить еще долго, глядя, как мертвенная бледность заливает лицо Эртхиа. А глаза его становились как будто больше — и слепли. Он молчал, молчал, молчал. Пальцы разжались, будто ослабели от внезапной боли, но снова стиснули локти Ханнар и сжимались все сильней.
— Да, — сказала она, мстя ему за все: за те дни и ночи в павшем Аттане, за женитьбу Ханиса и за чуждую, враждебную детям Солнца, но бесспорную красоту его жены-хайардки, за нежеланный этот брак с чужаком, и за то, в чем Ханнар боялась себе признаться, за медовую сладость и стальной блеск в глазах чужака, за его сильные руки и веселый голос, и за саму эту свою боязнь тоже.
— Да, это был хайард, такой же, как ты. И если бы я сама своими руками его не убила, могла бы думать, что это ты и был. Но нет, конечно. Ты ведь царевич, а он был простым воином и пил с простыми воинами. И хвастался перед ними добычей — и вытаскивал меня к ним за волосы, вот так!.. — Ханнар резко высвободилась и, схватившись за косы, сильно дернула вниз. И упала, вдруг по-настоящему зарыдав, лицом в колени Эртхиа. Ей не было дела до того, что скажет этот чужак. Лишь бы ей избавиться от ужаса и стыда, истерзавших ее душу. Она скорчилась, вцепившись в волосы, билась лбом о колени Эртхиа, плакала и громко стонала.
Он поднял ее за плечи и прижал к себе. Ханнар затихла. Еще вздрагивая, прерывисто вздыхая, она прижалась щекой к его плечу.
Эртхиа осторожно опустился на кошму, не выпуская Ханнар. Пальцами, а потом губами, темными, шелковисто-нежными, он вытер слезы с ее лица. Она тоже стала гладить его лицо и удивлялась: как может такая темная кожа быть такой мягкой и гладкой? Запахи пыли, кожи, полыни и конского пота, привычные обоим, сталипо-новому остры, неотделимо-родные и возбуждающие.
Тот алый всадник, утомленный дальней дорогой и жаждой, припал к ней трепетно и жадно, и выпил боль и страх. И удивлялась, удивлялась Ханнар: ее ли радость так светла и безоглядна, так неопаслива и безмятежна…
И когда Ханнар проснулась перед самым рассветом, на грани сна и яви встретили ее глубокие, темные глаза хайарда.
Войско выступало в поход — отвоевывать еще один колодец в бескрайней степи.
Поравнявшись с Ханисом, под ревнивым взглядом его смуглой жены Ханнар сказала на тайном языке богов:
— Ты понял меня, Ханис, сын Ханиса. Ты будешь царем Аттана, а Эртиха ан-Эртхабадр — твоим военачальником. А я рожу тебе детей, которые унаследуют трон Аттана и продолжат род Солнечных богов.
Ханис, улыбаясь, спросил:
— Ты уже все решила? Или царем в Аттане буду я?
Не сводя с него глаз, Ханнар сладчайшим голосом ответствовала:
— О да, мой государь. И если хочешь, будешь последним царем.
— Объясни, о чем ты? Это — о чем ты пела? Объясни! — потребовал Ханис, натянув поводья.
Ханнар тоже остановила коня. Эртхиа, объезжавший войско с вождями племен, уже направлялся к ним. Атхафанама, не понимая ни слова, с побелевшими ноздрями не спускала глаз с соперницы.
Прищурив глаза, очень раздельно произнося каждое слово, Ханнар объяснила.
— Твоя свадьба с Аханой состоялась бы лишь через год, Ханис, сын Ханиса, последний сын Солнца. Поэтому ты не знаешь. Мне сказали об этом в Белой башне, когда я ждала своего жениха. Сказали бы и тебе. Да некому теперь сказать, кроме меня. И свадьба твоя уже сыграна. Поздно ты узнаешь об этом. Но узнай хоть теперь: дети Солнца рождаются только от детей Солнца. У богов не родятся дети от людей, а у людей — от богов. Твоя жена никогда не родит тебе наследника. Я одна осталась — женщина, и ты один — мужчина нашей крови. Тебе не нравится, как я решила? Реши по-другому, если можешь… царь.
И с этими словами Ханнар повернула коня и послала его навстречу Эртхиа. При свете дня он был как все хайарды: смуглый, коренастый, темноглазый. Только сладостная сила была в нем и выплеснулась в его взгляде обращенном к Ханнар. Руки ее ослабели, и она отвела глаза: нельзя любить того, кого будешь обманывать всю жизнь.
Ханис легко положил руку на плечо жены.
— Твое лицо открыто, и все на тебя смотрят. Улыбайся. Сестра только сказала, что я слишком долго был в плену. Женщине нелегко управиться с таким войском…
Войско выступало в поход — отвоевывать еще один колодец в бескрайней степи, о которой только безумец мог сказать, что она принадлежит ему.
Выбрали день безветренный, звонкий от каленого зноя, стали лагерем у берега Тирлинэ, великой реки аттанских Горьких степей. Здесь, неподалеку от границ Хайра, дожидались, пока подойдут запоздавшие племена удо со своим хозяйством: овцами, верблюдами и табунами коренастых большеголовых лошадей, все больше каурых, саврасых, мышастых с черными ремнями по спине.
Вместе с ними пришел и вождь вождей, пожизненно выбранный советом Девяти племен, один из девяти, равный остальным в мирное время, первый в дни войны. С его позволения ушли за Ханнар в Аттан передовые отряды.
Сноровисто ставили юрты, стараясь успеть до возвращения ветра: утром свежий, прохладный воздух течет, катится в степь с гор Хайра, вечером, разгоряченный, кидается вверх, с разбега карабкается к сверкающим вершинам. Так изо дня в день.
Ставили широким кругом решетки-кереге, скрепляли шнурами, ткаными лентами; венчали их гнутыми жердями, соединенными вверху массивным кругом; оборачивали тростниковой циновкой, которая защитит от ветра и пыли; ставили над порогом резную, расписную деревянную дверь; веревками перетягивали тяжеленный войлок над жердями, перевязывали поясками.
В юрте Джуэра, вождя вождей народа удо, спешно стелили войлочные ковры с завитками «бараньих рогов» по краю, пестрые циновки, тканые полосы боо. Старшая жена покрикивала на сновавших дочерей и невесток, и даже на сыновей, запоздавших с охоты: гости придут, разговор важный, без мяса не начать, а скот до осени не режут.
Наконец в убранную и наряженную юрту вошли, не наступив на порог, и сели на красно-зеленые кошмы те, кто называл себя правителями Аттана: царь Ханис и его сестра царица Ахана, которая звалась на самом деле Ханнар и сестрой царю не была, тот и другая оба одетые в длинные светлые рубахи из лина, и с ними хайарды, царские дети, Эртхиа ан-Эртхабадр и сестра его Атхафанама.
В одежде и особенно украшениях царевны смешались Хайр и степь, но заполошно звенящее при каждом движении великолепие как нельзя лучше подходило к облику маленькой смуглянки, в чьей порывистой грации еще угадывалось смущение и боязнь прямых взглядов в незакрытое лицо. И от этого ее лицо принимало выражение самой дерзкой уверенности в себе.
Женщина в красном платье и нарядном желтом платке поставила перед ними огромное плоское блюдо с жареным мясом и села рядом с хозяином. Вождь Джуэр, радушно улыбаясь и при том отстраненно глядя поверх их голов, жестом предложил гостям начать трапезу.
Эртхиа понял: это было выяснением намерений. Гость, пировавший в твоем шатре, не станет врагом. Приняв угощение, гость подтверждает, что пришел с миром.
Эртхиа с облегчением увидел, что жена его и названный брат понимают обычаи степняков. Они почти одновременно протянули руки к блюду. И Атхафанама, чуть замешкавшись, тоже взяла с блюда небольшой кусок.
Эртхиа дернул ноздрями: чтобы женщина участвовала в трапезе и совете мужчин, да с таким надменным видом… Ему казалось, что поведение сестры позорит его. Доводы рассудка, говорившего, что Атхафанама теперь царица Аттана и воспитывать ее — дело царя, не помогали. Эртхиа так чувствовал — и все.
Ахана — другое дело. Открытое лицо, меч на поясе, участие в советах так же пристали ей, как покрывало и укромный мир ночной половины — Атхафанаме. Видя, что жена прекрасно разбирается в обычаях степняков, Эртхиа решил во всем полагаться на нее.
Тем временем гости прожевали и проглотили свои куски. Больше никто не протянул руку к блюду. Эртхиа, как все, сидел неподвижно, размышляя, к чему приведет такое оскорбительное поведение.
Но оказалось, и это предусмотрено.
Плавно поведя рукой в сторону жены, хозяин назвал ее имя:
— Ноджем-та, — после чего поклонился гостям, взял кусок мяса и второй подал жене.
Теперь уже гости терпеливо ждали, пока хозяин изъявлял свои мирные намерения: он разделил с ними пищу, он им не враг. Неписаные законы удо требовали, чтобы для такого угощения использовалось непременно мясо. Обычно мир заключали глубокой осенью, вернувшись к местам постоянных зимних стойбищ, когда нет недостатка в свежей баранине. Только в случае крайней необходимости ритуал позволял заменить баранину дичью.
Эртхиа радовался пониманию. Скромность угощения также предписывалась ритуалом: съев по куску мяса, они с хозяином установили вполне определенные отношения. Эртхиа заметил себе, что необходимо как можно скорее выяснить, какие обязательства это накладывает на него.
Ноджем-та поднялась с кошмы, унесла блюдо и не вернулась. Женщины народа удо были хозяйками в своих юртах и стойбищах. Их голос был решающим во всех делах, кроме военных. Если бы Эртхиа знал об этом, он сразу понял бы, о чем пойдет речь. Но по тому, как переглянулись его жена и Ханис, он и так сообразил, что начинается серьезный разговор.
Приглашение от вождя Джуэра застигло их врасплох. Ханнар считала, что все и так решено, Ханис полагал необходимым все внимательно обдумать, прежде чем заключать договор с Девятью племенами, а Эртхиа и вовсе ни о чем не беспокоился. Ведь не ему же, беглому царевичу из земли, враждебной как удо, так и Аттану, принимать решения и давать советы здешним правителям.
Атхафанама и вовсе не собиралась размышлять о делах государства и правления.
И сейчас она сидела как кукла и больше всего хотела бы выйти вслед за Ноджем-та. Она бы, пожалуй, так и сделала, если бы не присутствие соперницы, которой царевна не хотела уступать ни в чем.
Вождь Джуэр заговорил не сразу, долгим молчанием подчеркивая значимость речи, и говорил неторопливо, степенно.
— Я рад тому, что твой брат вернулся, Ахана-та. Царь Аттана — почетный и желанный гость в моей юрте.
Ханис с достоинством поклонился и вежливо ответил вождю на его языке.
Ханнар тихо переводила хайардам слова вождя и ответ Ханиса. Так они и беседовали. Дети Солнца свободно владели языками всех окрестных народов. Разве богу нужны переводчики?
— Ахана-та, говорила ли ты царю о нашем договоре?
— Да, Джуэр-ото.
— Согласился ли царь принять все условия, о которых мы договаривались?
— Да, я согласен. Степи на границах Аттана — ваши. Когда это будет возможно, мы уточним список земель, которые займут Девять племен. Степи к западу более влажны, их не касается дыхание пустыни. Возможно, народ удо предпочтет поселиться там. Но необходимые земледельческие угодья должны быть сохранены. Мы не можем притеснять собственный народ, ведь не в гости вас зовем, а жить с нами. Чтобы не было раздора, нужно соблюсти общую пользу, без необходимости не стесняя друг друга. Поэтому будет правильнее отложить решение до того дня, когда мы с тобой, вождь, рука об руку объедем земли Аттана и выберем то, что устроит нас обоих. В этом я даю тебе свое слово.
— Мое слово я тебе уже дала, вождь, — напомнила Ханнар.
Джуэр улыбнулся, сощурив глаза.
— Этого мало. У нас, удо, дочь вождя может стать главой племени, если у нее нет ни братьев, ни дядьев. Но у обоих детей Солнца равные права на трон. И я что-то не слышал, чтобы в одном племени было четыре вождя и в одной стране — четыре государя. Кто же из вас будет править? Царь Ханис с царицей Атхафанамой? Или царица Ахана с царем Эртхиа?
Ханнар метнула один холодный взгляд на Ханиса. Тот досадливо двинул бровью: сам знаю, мол, сколько путаницы нас ждет теперь. Но вождю ответил спокойно:
— Если тебе важно, чтобы слово, данное твоему народу, было соблюдено в любом случае, то какая разница тебе, как мы поделим власть между собой? Я и сестра моя Ахана дали слово. Пусть ее муж и моя жена поклянутся в том же. Кто бы из нас четверых ни сидел на священном троне — все будем связаны клятвой.
Ханнар быстро переводила это для Эртхиа и Атхафанамы.
Джуэр усмехнулся.
— То, что мы понимаем друг друга с первой встречи, радует мое сердце уже сегодня и обещает много радости в будущем. Пусть хайарды поклянутся. А я буду настолько глуп, что поверю клятве хайарда.
Ханис ответил на это долгим молчанием. Потом с мягкой грустью в голосе сказал:
— Наш хозяин не знает, что царевич Эртхиа ан-Эртхабадр — мой названый брат. Нельзя обижаться. Наш хозяин сказал это в неведении. Но как мне быть? Он ведь обидел моего анду…
Узы принятого братства были священны для удо. По понятиям самого вождя, он нанес тяжелое оскорбление царю Ханису, и это грозило расторжением договора на очень веском основании. Если бы царь на это пошел, Джуэру не в чем было бы упрекнуть его. Вождь нахмурился.
— Не приходилось мне слышать, чтобы сын Солнца братался с хайардом…
— Наш хозяин, — сурово возразила Ханнар, — может быть, и не предполагал, что царевич Эртхиа — анда царя Ханиса. Но он не мог не знать, что Эртхиа ан-Эртхабадр — муж царицы Аханы. И как мог бы забыть наш хозяин, что царевич — его гость?
Джуэр опустил голову.
— Я поверю слову твоего анды, царь Ханис. Поверю слову твоего мужа, Ахана-та. И, хоть никогда такого не бывало, чтобы моим гостем стал хайард, я поверю слову моего гостя. Но никогда, пока Солнце и Луна сменяются над степью, никто из народа удо не поверит слову хайарда. Пусть он даст свое слово.
Далеко не все Ханнар переводила для Эртхиа. Только сказала:
— Поклянись, что будешь соблюдать условия договора.
— Как? — удивился Эртхиа. — Ведь я не знаю его языка.
— Для народа удо священна клятва на любом языке.
Эртхиа прижал ладонь к груди и серьезно начал:
— Клянусь — и прошу Судьбу не обрекать меня на неисполнение клятвы, — что никогда не нарушу и всегда буду соблюдать договор, заключенный между царем Ханисом и вождем Джуэром.
Вождь презрительно скривил рот.
— Клятвы хайардов длинны… Разве не клятва — простое «да» в устах воина? Длинные клятвы лживы…
Руки Эртхиа так и сжимались в кулаки. Он не понял ни слова, но взгляд и голос вождя были достаточно откровенны. Однако убить хозяина в его доме было немыслимо для хайарда. И он кусал губы, еле сдерживая гнев.
Ханис сказал вождю:
— Зачем ищешь ссоры? Тебе ли, вождю вождей Девяти племен, оскорблять гостя? Не на весь ли народ удо ляжет позор?
А царевичу сказал:
— Ради твоего брата Ханиса — прости вождя. Только в союзе с удо мы можем вернуть себе Аттан.
Эртхиа вздохнул. Они обменялись с вождем взглядами, полными несмиренной враждебности.
— Пусть мои глупые слова унесет ветер, — принужденно улыбнулся Джуэр.
— Вот мое слово, я его сдержу, — закончил клятву Эртхиа.
Они не понимали друг друга.
Ханис посмотрел на жену. Атхафанама, сама того не замечая, сидела едва дыша, втянув голову в плечи. Длинные темные глаза ее тревожно блестели, а губы сжались. Он качнул головой — и взгляд Атхафанамы сейчас же метнулся к нему. Ханис шевельнул плечами, приподнял подбородок и легко улыбнулся. Атхафанама сразу расправила плечи и гордо подняла голову. Улыбнуться ей не удалось, но вздохнула она уже свободнее. Ханис глазами показал ей, что все хорошо, и повернулся к Джуэру.
— Нам осталось договориться о малом, вождь: кто поведет войско.
— Что?! — вскинулся Джуэр. — Разве об этом я буду договариваться с тобой? Или ты пришел в мою юрту оскорблять меня? Воины моего народа выбрали меня военным вождем, меня поднимали на кошме над головами моих людей и клялись мне в верности. Воины удо не признают другого вождя.
— Что же, вождь, возвращайся со своим народом в пустыню, — невозмутимо заметила Ханнар. — Недалеко ходить: она ведь ближе с каждым днем.
— Как ты собираешься победить хайардов, если до сих пор это не удавалось? — подхватил Ханис. — Воины удо сильны и бесстрашны, у них тугие луки и выносливые кони. За два десятка лет Эртхабадру не удалось уничтожить народ удо. Но и вы не могли победить. Для этого надо научиться воевать по-другому.
— Что же ты предлагаешь? — откинувшись назад, Джуэр смерил Ханиса настороженным взглядом. — Не хочешь ли ты сам вести Девять племен, о славный царь Аттана?
Голос Джуэра змеился иронией, но Ханис не заметил ее.
— Нет, вождь. И наше войско было разбито Эртхабадром. Если начинать войну с Хайром, надо, чтобы во главе войска стал человек, умеющий воевать по-хайардски. Тот, кто знает все сильные и слабые стороны их войска, тот, кто умел побеждать вместе с ними. Тот, кто сумеет победить их.
Ханис пристально посмотрел в глаза вождю.
— И разве он не среди нас? — очень тихо спросил он, положив руку на плечо Эртхиа.
Немая тишина на мгновение повисла в юрте. Капли пота выступили на лбу Ханиса, Ханнар побледнела.
Эртхиа же сидел смирно, ничего не понимая.
Джуэр вскочил на ноги с резким криком. И долго ничего не мог сказать, только взмахивал рукой в сторону недоумевающего Эртхиа и глотал воздух перекошенным ртом.
— Он! — выдохнул наконец Джуэр. — Хайард! Ты в своем ли уме, гость? — закричал он в лицо каменно-неподвижному Ханису. — Разве не его отец каждую третью весну сделал черной для нас? Разве не в его стране не найти дома, в котором нет рабов из народа удо? Разве не все мы — дети и братья убитых и угнанных в рабство? И ты говоришь, мой гость, что он поведет народ удо? Может быть, я уступлю ему место? Забуду о матери, недостаточно молодой, чтобы хайард захотел сделать ее наложницей, и потому убитой? Или о моем отце, погибшем в бою? Или о моем брате, который был слишком мал, чтобы погибнуть в бою, и потому стал рабом? Что ответишь ты мне на это, царь Аттана, сделавший братом своего врага? Может быть, у богов короткая память? Или все твои родственники живы и благоденствуют в каменных дворцах Аттана? Мои — нет!
Джуэр замолчал. Его искаженное лицо застыло, и он, с гневом и презрением глядя на Ханиса, ждал его ответа.
Эртхиа встал и, глянув сверху на жену и побратима, потребовал:
— А теперь я хочу знать, о чем идет речь.
Ханнар коротко переглянулась с царем и сказала мужу следующее:
— Ты поведешь войско царя Ханиса в Аттан. Но вождь еще не понимает, что так должно быть.
Эртхиа посмотрел на Ханнар в крайнем изумлении.
— Так ты не шутила, женщина? Ты хочешь, чтобы эту орду вел я? — он усмехнулся. — Если бы ты дала мне превосходное войско, я не повел бы его против моего отца. Не говоря уже о том, что этой шайке не разбить всадников Хайра, а Эртхиа ан-Эртхабадр никогда не будет начальником у пастухов и бродяг.
На беду, последние два слова на языке хайардов вождь Джуэр понимал прекрасно: хайарды иначе и не называли доблестный народ удо. И едва Эртхиа замолчал, гордо вскинув подбородок и раздувая ноздри, как бахаресский жеребец, Джуэр, потеряв голову от бешенства, кинулся на него.
И хозяин, и гости были безоружны. Поэтому мгновение спустя Эртхиа и Джуэр, сцепившись, катались по ковру. Аттанцы пытались их растащить, но были сбиты с ног. Атхафанама отбежала в сторону и громко визжала, зажав ладонями уши.
На шум из задней части юрты выбежала Ноджем-та и металась между дерущимися и перепуганной хайардкой, то увещевая ее замолчать, то причитая над рычащим от ярости мужем, пытаясь напомнить ему о том позоре, который падет на их юрту и на весь их род.
Аттанцы снова и снова пытались вмешаться, но им доставалось от обоих, и Ханнар не раз вскрикивала от боли. Ханис схватил ее за плечи и оттащил к Атхафанаме. Та прекратила визжать и повисла на его рукаве, умоляя спасти брата. Ханис, страдальчески сведя брови, оторвал руки жены от своей одежды и, крепко держа за запястья, подтолкнул ее к Ханнар.
— Успокой ты ее…
Ханнар крепко обняла хайардку, не давая ей кинуться к Ханису. Но этого Атхафанама стерпеть не могла, с визгом вцепилась в волосы соперницы и так брыкалась, что Ханнар пришлось повалить ее и прижать к кошме.
Джуэр и Эртхиа вскочили — и снова бросились друг на друга, прежде чем Ханис и Ноджем-та успели помешать им. Жена вождя в отчаянии всплеснула руками — неужели все бесполезно?
— Ну, хватит… — раздался негромкий голос.
И все переменилось.
Атхафанама и Ханнар, отпрянув друг от друга, в смущении приводили в порядок одежду и растрепанные волосы. Ноджем-та, выполняя долг хозяйки, подбежала помочь им.
Джуэр и Эртхиа медленно поднялись и стояли посреди юрты, тяжело дыша и глядя в сторону.
Ханис оглянулся.
Между резных створок двери стоял маленький старик в сером от ветхости плаще, спокойно и терпеливо глядя на происходящее.
— Выходите-ка на воздух. Здесь вам тесно.
Ханиса безмерно удивило, что старик говорит на тайном языке детей Солнца, но, похоже, не только они с Ханнар понимали его.
Эртхиа и Джуэр торопливо одергивали и отряхивали одежду, по-прежнему не глядя друг на друга. Ноджем-та скрылась за пологом и, сразу вернувшись с мехом и полотенцами, предложила мужу и гостям воду для умывания. Все поспешно приводили себя в порядок.
Старик удовлетворенно кивнул и вышел из юрты.
Яростно бились на ветру девять хвостов знамени кочевого народа удо, обвивались вокруг высокого древка, взмывали под выбеленное небо, опадая, ложились на крышу белой юрты. Вожди Девяти племен и верховный вождь Джуэр среди них, божественный царь Ханис с женой и сестра его, царица Ахана, со своим мужем, хайардским царевичем Эртхиа, стояли перед входом в юрту.
Вокруг степенно, в терпеливом молчании собрались воины народа удо, неженатые юноши и зрелые мужчины того возраста, когда седло еще удобней, чем расстеленная кошма, а кривая сабля не тяжела руке.
Старики, которых было совсем мало, и старшие мальчики теснились с самого края.
Женщины же продолжали невозмутимо хозяйничать возле юрт и кибиток — их это дело не касалось.
Справа от входа в юрту, под знаменем, на маленьком истрепанном коврике восседал великий прорицатель народа удо, Вечный старик, весть о появлении которого и собрала воинов вокруг юрты вождя, — костлявый, совершенно лысый старичок в ветхом сером плаще, прикрывавшем еще более ветхое одеяние, сквозь прореху в котором виднелась тощая голень, гладкая, как отполированная кость.
Великий гадатель и целитель не жил со своим народом, а где он жил, никто не мог сказать. Сам же он не отвечал на вопросы — никогда. Проходил, не слушая стенаний и жалоб, говорил то, что сам хотел.
Считали, что он живет на самой высокой вершине. И некоторые пытались отыскать его в горах на границе с Хайром, те, кому невтерпеж было ждать следующего посещения. Но и самым искусным следопытам — а удо начинают читать следы, едва научившись ползать, — не удавалось разыскать ни самого старика, ни его жилища.
Он приходил, когда случалась беда. Он приходил, когда решалась судьба народа удо. Когда злые духи земли и воды насылали заразу, недовольные жертвами, сами собирая дань с растерянных, беспомощных людей. Когда войско хайардов раз в три года обрушивалось всей мощью регулярной армии на становья и кочевья Девяти племен, убивая мужчин и угоняя в рабство женщин и детей. Он приходил, садился посреди стана и ждал.
Люди Девяти племен сразу же торопливо, но без суеты и шума собирались вокруг него. Старики помнили его с юных лет в точности таким же, как сейчас. И в точности так, как сейчас, он долго молча сидел с полузакрытыми глазами, тщедушный жалкий старик. Но дети Обширной степи почтительно сопереживали его молчанию. Они знали: старик слушает в себе голос Вечного Неба.
— Подойди ко мне, Джуэр из рода Черной Лисицы, вождь вождей народа Девяти племен, — бесстрастно произнес старик, не открывая глаз.
Джуэр, окинув торжествующим взглядом соплеменников и чужаков, гордо расправил плечи и, широко шагая, приблизился. Поманив его небрежным движением костлявой кисти, старик хлопнул ладонью по коврику. Джуэр поторопился устроиться рядом с ним. Потянув вождя за плечо, старик заставил его наклонить голову.
— Слушай, ведь царь Ханис прав. Девяти племенам не разбить войска хайардов.
Джуэр кивнул, не подымая глаз. Одно дело слушать советы чужака. Но как не согласиться с Вечным стариком, когда речь идет об очевидном. Народ удо невозможно победить раз и навсегда, но с каждой третьей весной все меньше становится воинов, и женщин, которые родили бы новых воинов, и детей, которые, вырастая, становились бы воинами и матерями воинов. И неотвратимо надвигается мертвая тишина пустыни, засыпающей бесплодным песком ручьи, озера и колодцы Обширной степи.
Джуэр помнил, что много раз Вечный старик обещал своему народу: все изменится, но не сейчас.
— Сейчас, — как эхо его мыслей, раздался тихий настойчивый голос. — Сейчас все может измениться, только сделай правильный выбор. Ты решаешь сегодня: исчезнет ли след народа удо под барханами, или новая жизнь в широкой зеленой степи, пахнущая дымом костров и горьким соком травы, ждет Девять племен… Понимаешь меня?
И, подтолкнув Джуэра, отправил его обратно.
— Тебе советчики не нужны, — старик кивнул Ханису и долго не отрывал взгляда от его золотых глаз. Никогда уже Ханис не забывал ощущения покоя и силы, объявшего его. Долгим, почти равнодушным взглядом старик смотрел на него, как на равного, не на царя, на бога. И так же спокойно и равнодушно отвел взгляд.
— Эртхиа ан-Эртхабадр, подойди ко мне, — ласково позвал старик.
Эртхиа после потасовки в шатре так и не удалось вернуть себе надлежащий вид. Растерянный и подавленный, в глубокой задумчивости он стоял между женой и названым братом. Растрепанная коса уныло свисала между поникших плеч.
Услышав свое имя, он вздрогнул — испытующе посмотрел на старика. Что-то такое он знал… То ли Акамие говорил, то ли учитель… Нет, мысль, не прояснившись, угасла.
Эртхиа приблизился к старику.
— Присядь, царевич, — по-прежнему ласково предложил старик. Некоторое время с улыбкой разглядывал юношу. Покивал своим мыслям, расправил на коленях складки плаща, стряхнул немного пыли на истертый коврик.
— Ты не решаешься вести войско против отца? Полно, мальчик, ведь не Хайр вы направитесь завоевывать. Освободить великий Аттан, хотя его народ давно пережил свое величие. И привести на эту землю другой народ, которому иначе — не спастись. С Ханисом вы сможете основать новое царство. Возмести ущерб, который причинил твой отец. Когда-нибудь это зачтется, не тебе — Хайру.
— Кочевникам никогда не победить в войне с Хайром, — задумчиво возразил Эртхиа.
— Ты знаешь, что нужно сделать, чтобы победить.
Эртхиа, вздохнув, согласился.
— Но тогда я уже не смогу вернуться в Хайр…
— Разве ты не знал, что уезжаешь навсегда? И что ты забыл в Хайре?
— Брата…
— Только одного? — рассмеялся старик. Эртхиа смутился. Старик шепнул ему на ухо: — Вы еще увидетесь. Все, что ты оставил в Хайре, будет с тобой в свое время.
— Но воевать против отца?! — Эртхиа решительно потряс головой.
— У тебя нет выбора. Сегодня получишь известие из Хайра и сам поймешь.
Эртхиа вздохнул, но не стал больше спрашивать. Они помолчали вместе. Потом старик сказал:
— Наберись мужества и терпения. Судьба тебя еще не любит. Но завоюй ее, как женщину.
Когда Эртхиа вернулся на место, старик поднял голову и громко сказал:
— С востока приближается всадник. Вы уже можете видеть его.
Все посмотрели в ту сторону. Действительно, одинокий всадник торопился к стану.
— Пошли, вождь, кого-нибудь ему навстречу. Этот человек так давно покинул родную юрту, что не помнит языка своих родителей. Но ты, вождь, найдешь знак на его груди.
Старик поднялся легко, как юноша, и, скатав свой коврик, сунул его под мышку.
— Теперь я ухожу, люди. Мне осталось сказать вам только одно. Джуэр!
Вождь подался вперед.
— Ты согласен с тем, что я сказал сегодня?
Джуэр, нахмурившись, твердо ответил:
— Да.
Старик поднял руку.
— Тогда, люди, вот вам знамение. Тот, кого вернувшийся с чужбины узнает и первым назовет по имени, пусть станет военным вождем Девяти племен. Слушайтесь его в делах войны — и обретете мир и дом в степях Аттана. Если же поступите по-другому, новых предсказаний не будет. Мне уже некому будет предсказывать.
С этими словами старик пошел прочь — и люди расступались, давая ему дорогу. Проходя мимо Ханнар, старик поднял на нее глаза, и Ханнар обдало жаром, а потом ледяной озноб пробежал между лопаток. Как будто старик одним взглядом вытащил наружу все ее замыслы и показал ей. Острый стыд пронзил ее душу и ужас от того непоправимого, чем увенчаются ее труды. Ханнар зажмурилась.
Когда она открыла глаза, старик уже шагал между юрт в степь. Никто не смотрел ему вслед: он не любил этого. Только один мальчишка лет двенадцати, забывшись, пялился на уходящего — и получил оглушительную затрещину. Пожилой воин, отвесивший ее, сам вздрогнул, вспомнив, как ему досталось от деда при тех же обстоятельствах много-много лет назад.
Раздался властный голос Джуэра, и двое воинов сорвались с места. Спустя минуту они уже гнали коней во весь опор навстречу приближавшемуся всаднику.
Вождь велел не расходиться, да никто и не хотел: тот, чье появление предсказал старик, наверняка был из удо, и люди нетерпеливо ждали, кому из них выпадет счастье обнять давно оплаканного брата. Ведь он возвращался из страны плена и рабства. И он нес имя того, кто сможет привести народ удо к спасению.
Ханис коснулся плеча Эртхиа.
— Ты знаешь, кто он?
Эртхиа растерянно покачал головой.
— А ты?
Но и Ханис только пожал плечами. Он должен был что-то знать, но вот вспомнить не мог…
А всадники приближались. Средний, в разорванной рубахе, замаранной бурыми пятнами, привстал в стременах.
— Господин мой Эртхиа! — яснее ясного прозвучал над притихшей толпой его молодой, но охрипший от жажды и усталости голос. Эртхиа вгляделся — и со всех ног кинулся ему навстречу. Всадник сполз с седла и шел к Эртхиа на негнущихся ногах.
— Господин мой Эртхиа, — торопился он, задыхаясь, — все лазутчики Хайра ищут тебя. Меня схватили и отдали палачам, но какой-то старик вывел меня из Башни и направил сюда — предупредить тебя.
Он упал на колени, закашлялся, прижимая руки к груди.
— Аэши… — в изумлении протянул Эртхиа и, забыв, что его не понимают, закричал: — Воды! Скорее воды!
Но его поняли: Атхафанама нырнула в юрту и выскочила оттуда с мехом в руках. Придерживая раба за плечи, Эртхиа лил ему на лицо воду, и Аэши ловил ее губами и жадно глотал, а напившись, ткнулся головой в живот своего господина и друга. Эртхиа помог ему подняться.
Вождь Джуэр подошел к ним и, вглядевшись, провел рукой по лицу Аэши. Аэши открыл глаза и недоуменно посмотрел на кочевника. Потом огляделся.
Все подошли очень близко и пристально смотрели на него. Те, кто стоял дальше всех, пытались пробиться ближе к середине. Аэши вопросительно взглянул на господина.
И тут вождь Джуэр взялся обеими руками за ворот его рубахи и рванул. Посыпались застежки, и все смогли увидеть на груди юноши татуировку: четкий след лисьей лапы. И когда весь народ удо согласно вздохнул, как один человек, вождь сорвал с себя куртку и бросил ее наземь.
И тогда все — люди Девяти племен, боги Аттана и дети царя хайардов — увидели на груди вождя такую же татуировку.
— Скажи ему, — тихо попросил он Ханиса, указывая то ли на Аэши, то ли на Эртхиа, — скажи ему, что он мой брат.
Ханис сказал. И раньше, чем Эртхиа успел переварить эту новость, вождь Джуэр продолжил, а Ханис переводил:
— Ты сделаешь нас войском, Эртхиа ан-Эртхабадр. Ты, наш враг, сын нашего врага, ты, хайард, станешь нашим военным вождем, и Девять племен будут послушны тебе! — лицо Джуэра исказилось торжествующим оскалом, щелки глаз яростно блестели, когда, оглянувшись на свойнарод и на племенных вождей, он провозгласил:
— Ты будешь военным вождем Девяти племен. Но ты сделаешь нас войском.
Эртхиа облизнул шершавые губы. Он, наверное единственный, до сих пор еще не понимал, что произошло. Теперь понял. И ответил уверенно:
— Сделаю.
И поднял вверх правую руку, и возвысил голос.
— Если от каждого племени его вождь поклянется, что никогда не нарушит границ самого Хайра. Тогда — да, я буду вашим вождем — и пусть воины подчиняются мне беспрекословно, как подчиняются воины Хайра своим сотникам. За ослушание — казнь.
Эртхиа обвел всех острым взглядом, дождался, когда утихнет ропот.
— Кто не согласен, пусть остается охранять женщин и скот. Потому что войско, которое движется со скоростью волов, — не войско, а стадо. Завтра на рассвете девять лучших бойцов от каждого племени пусть подъедут к кюрийену Черной Лисицы. Я буду учить их, они — остальных. Кто свободен от упражнений, пусть занимается заготовкой припасов, чтобы каждый воин вез с собой запас вяленого мяса, лепешек и воды на три дня — остальное добудем охотой. Я научу вас владеть оружием не охотников, а воинов, научу держать строй и перестраиваться, как должно конному войску в бою… И пусть также подъедут начальники разбойничьих кланов сар.
Эртхиа замолчал, давая Ханису перевести его слова не торопясь, чтобы все поняли и не могли отговориться незнанием. Ханис переводил сосредоточенно и подробно. Как только он умолк, один из племенных вождей, из кюрийена Гадюки, быстро задал вопрос. Ханис повторил его для Эртхиа.
— И тогда мы сможем победить хайардов?
Эртхиа рассмеялся.
— Тогда вы сможете воевать с хайардами.
Едва засверкала на травах обильная роса, за крайним рядом юрт кюрийена Черной Лисицы собрались лучшие бойцы удо, выбранные вождями, — по девять от каждого племени, вооруженные и верхом на приземистых крепких степных лошадях.
Эртхиа уже ждал их, покусывая губу: каждый час на счету у тех, кто готовится сразиться с войском могучего царя Хайра. Слева от него, сдерживая зевоту, сосредоточенно перебирала повод Ханнар. Сон слетел, едва она открыла глаза, но нервная зевота то и дело сводила щеки. Придирчиво оглядывая подъезжавших кочевников, Ханнар спрашивала себя: не она ли так горячо убеждала племенных вождей и Джуэра в том, что отвоевать старинные земли Аттана — цель вполне достижимая? Не она ли прошла от колодца до колодца и по берегу Тирлинэ вдоль северо-восточных границ Аттана? Ведь не было иной надежды вернуть трон и власть и священный Дом Солнца. А теперь — разве есть другая надежда? Почему же теперь такими жалкими кажутся всадники в кожаных колпаках и куртках, надетых на голое тело, а их низкорослые головастые лошади так неуклюжи и неказисты? Костяные зазубренные наконечники их стрел смазаны ядом, надетые через плечо луки бьют далеко…
Но Ханнар бросала короткий взгляд на Эртхиа — и стискивала поводья в худых пальцах.
Увешанный оружием, он восседал на высоком сильном жеребце, точеном, атласно блестящем, лениво положив руки на бедра, одним голосом смиряя и успокаивая застоявшегося коня.
Смогут ли охотники и пастухи устоять против натиска таких, покрытых стальной чешуей доспехов, с ножами и стрелами в зубах, с бешеными глазами — искусных, жестоких всадников Хайра?
Смиряя горький вздох, Ханнар наматывала и сматывала с руки повод. Она ненавидела Эртхиа. Но ненависть ее была холодной, спокойной. Кто он такой, хайардский царевич, чтобы Ханнар потеряла голову из-за него? Не чета ей, дочери Солнца. Счастье, что никогда не свяжет их дитя. Если сможет хайард создать войско из орды кочевников, Ханнар простит ему ночи их супружества. К тому времени и Ханис наиграется со своей увешанной побрякушками куклой.
Ханнар — будет — единственной! — царицей — Аттана. А с хайардами, если не захотят миром убраться восвояси, можно и должно поступить так же, как сами хайарды поступают со своими врагами. Атхафанаму можно выдать за одного из вождей удо…
Как поступить с Эртхиа, Ханнар не успела додумать. Подъехала последняя девятка, из стана Лошадиной Головы, и Эртхиа, до того угрюмо молчавший, недовольно воскликнул:
— Завтра соберетесь затемно. Не я должен ждать вас, вы — меня!
Ханнар, выдержав паузу, перевела, сохранив строгий тон его речи.
— И так же будете поступать вы, потому что каждый из вас станет командовать сотней и будет учить своих бойцов тому, чему я научу вас. А теперь смотрите.
Эртхиа поднял выше длинный повод и затянул его конец петлей, а петлю надел на палец левой руки.
— Когда руки заняты оружием, конем управляют ногами. Это вы умеете. А я покажу вам, отчего про конных воинов Хайра говорят, что у них десять рук. Лук, стрелу, меч, щит, повод и плеть они держат наготове одновременно — и умеют управляться с ними без всяких затруднений. А за поясом — топор с лезвиями по обе стороны топорища, а к поясу привешен джид — колчан с гнездами для дротиков.
Эртхиа приподнял над головой тройной джид и выдвинул из него за древко дротик-джерид.
Кочевники знали это грозное оружие хайардской конницы, короткое метательное копье, которое хайарды использовали и в ближнем бою, нанося противнику тяжелые раны.
— У вас нет джеридов — значит, вы добудете их в бою. Но учиться владеть ими начнете уже сегодня.
Прицепив джид снова к поясу с левой стороны, Эртхиа подъехал ближе к одному из воинов и требовательно протянул руку:
— Лук!
Тот снял с плеча и протянул хайарду свой лук недоверчиво и недовольно. У многих удо луки были из пары воловьих рогов. Но у лучших из лучших бойцов в богатых семьях были составные, клееные луки. Они были более упруги и били дальше. Такими луками дорожили: не в степи делались они и на обмен стоили дорого, а без мощного лука в степи тяжело приходится. Ни зверь, ни птица близко не подпустят на широком открытом просторе. Хорошие луки были семейной ценностью и передавались от отца к сыну.
Эртхиа с удовольствием взвесил на руке тугую дугу, погладил костяные накладки, пропустил между пальцев твердую, будто стальную, тетиву.
— Луки у вас хороши, — покивал Эртхиа со сдержанной улыбкой. — Но стрелы легкие. Знаю, вы мажете наконечники ядом гадюки. Для охоты хорошо. Достаточно царапины, и добыча от вас не уйдет. Но против воинов в кольчугах и шлемах эти стрелы не годятся. Чтобы пробить кольчугу, нужна тяжелая стрела. Вот такая.
Эртхиа молниеносно выхватил из колчана длинную стрелу со стальным наконечником и, наложив на лук, послал высоко в небо. Стрела шмелем загудела, пробивая воздух.
Эртхиа послал коня вперед, махнув рукой, чтобы удо следовали за ним. Там, где стрела вонзилась в землю, он остановил коня. Все могли видеть, что стрела вошла в тугой грунт почти до оперения. Эртхиа с усилием выдернул ее, покачал над головой.
— Такой стрелой, если враг не дальше десяти лошадиных корпусов, можно пробить и кольчугу, и чешуйчатые латы. Хороши у вас луки.
Возвращая лук владельцу, Эртхиа громко спросил:
— Вы, охотники, управляетесь с луком ловко — но зачем носите его через плечо? Мой лук я достану быстрее! — и легко выдвинул свой лук из налучи, висевшей поверх джида. — Слева налуч, справа — колчан.
Отпустив лук, он вставил стрелу обратно в колчан и взялся за меч.
— Хайрский меч тяжел. Пробьет любую броню. Но если рубит воздух — всадник может выпасть из седла, не удержав его тяжести. Ваши сабли легки и упруги. Оставайтесь при них.
Эртхиа перевел дух и оглянулся на Ханнар. Она с готовностью кивнула: не устала, продолжай. Эртхиа прикрыл глаза, нахмурившись.
— Первое время мы будем избегать ближнего боя. Без доспехов нам не устоять против мечей Хайра. Нас будут крошить, как повар — начинку для пирога. Лук и джериды будут нашим главным оружием. То, чего нам не хватает, мы захватим у противника. И тогда придет время встретиться с ним лицом к лицу.
Так говорил царь Эртхабадр ан-Кири своим сыновьям, сидя на троне в своем дворце в Аз-Захре, в пыльные, угрюмые дни глубокой осени.
— Кочевники идут по Аттану, будто нет в нем моих войск и наместников. Они заняли уже земли по обе стороны Тирлина почти до самой столицы. Что перевернулось на этой стороне мира? Стада теснят мое войско и распространяются вширь от колодца до колодца.
Царь пожевал губами и кивнул вбок. До того никем из сыновей не замеченный, от стены отделился ашананшеди, откинул за плечи плащ, встал, маленький, совсем безопасный с виду, чуть в стороне. Отчего некоторые люди не могут смотреть на маленького паука? Странное оцепенение сковывает члены, смесь ужаса и отвращения, но и отвращение это сродни ужасу, потому что отвратительно человеку все, что причиняет смерть, если только не сделано человеческой рукой.
В невысоком, легоньком лазутчике было это вот страшное. И не потому, что из-за спины соглядатаями выглядывали рукояти мечей, а в скрещенных на груди перевязях, не скрываясь, с деловитой готовностью поблескивали метательные лезвия. Это было присуще самому ашананшеди и становилось видным, едва он начинал двигаться. Или просто смотрел.
— Повтори то, что ты сообщил мне, и чему я не верю, — кивнул царь. — Что это стадо…
Ашананшеди обвел безучастным взглядом царевичей и остановил взгляд на наследнике Лакхаараа.
— Это войско, — веско заметил он и замолчал.
— Дальше! — не выдержав, рявкнул царь. Один Лакхаараа не удивился внезапной несдержанности царя. Новости, которые привез лазутчик, наследник вкратце уже слышал от него самого. Так издавна повелось, что у старшего сына царя есть молочный брат-ашананшеди.
— Их ведут царь Ханис и царица Ахана. С ними же, военачальником, — царевич Эртхиа ан-Эртхабадр…
— Не смей называть его так! — оборвал царь. Суставы на его кулаках побелели, когда он схватился за красный шелк на груди. — Трое сыновей у меня, трое! Нет у меня сына по имени Эртхиа и не было никогда! Пусть вычеркнут его имя отовсюду, где оно записано, и не упоминают больше никогда. А тот, кто произнесет имя змеи, — лишится языка!
Только хриплое дыхание царя нарушало тишину. Царевичи не смели вслух выразить свои чувства.
— Говори дальше, — обернулся царь к лазутчику.
Тот с отсутствующим видом добавил лишь три слова:
— … также царевна Атхафанама.
Тут уж ничто не могло сдержать братьев: они вскочили на ноги со стонами и яростным рычанием, готовые немедленно мстить за оскорбление, нанесенное их роду. Только Лакхаараа неподвижно сидел, глядя в пол перед собой.
Холодный голос царя отрезвил Эртхаану и Шаутару.
— Дело не в женщине. Честь моей дочери и вашей сестры будет отмщена. В свое время. Теперь же время подумать о том, как удержать Аттан под рукой повелителя Хайра и выгнать кочевников в пустыню, и пусть пески поглотят тех, кого не достанут наши клинки.
— Ты! — резко выбросил руку в сторону старшего сына. — Ты поведешь войско.
Только тогда Лакхаараа вскочил, чтобы с благодарностью на устах упасть в ноги отцу.
— Расскажи подробнее об их вожде, — потребовал Лакхаараа.
— О вожде Джуэре? — почтительно переспросил Дэнеш.
Лакхаараа взорвался:
— Что мне Джуэр?! О другом… О том, кто ведет их! Ты говоришь — войско. Никогда племенам не удавалось собрать войска. Когда надо было встать, как один, против нас, — продолжали угонять скот и воровать женщин друг у друга, да делитьугодья. Будто тесно им было в Обширной степи. С нашим войском так тесно им не было, как друг с другом! Даже выбрав верховного вождя, не хотели ему подчиняться. Что сделал с ними… новый вождь?
— Новый вождь…
Ашананшеди так же, как наследник, избегал произносить имя опального царевича.
— Он сумел заставить головы склониться, а колени согнуться ради общего блага. И теперь у него десять тысяч всадников, обученных, вооруженных и снабженных. И это не ополчение племен, а войско добровольцев. Они оставили повозки и скот, ночуют под открытым небом, передвигаются быстро, за ними и не уследишь. В пограничье, на реке, на богатых пастбищах, они откормили лошадей, а теперь у них и хайриши, и даже бахаресай, которых они захватили в боях. Так что у каждого всадника есть боевая, вьючная и заводная лошадь. И с этим войском новый вождь берет крепости, защитники которых числом вдвое превышают нападающих. А в крепостях они опустошают арсеналы, так что у них нет недостатка в тяжелых стрелах и джеридах, и, если добыча этого рода велика, они перевозят ее на верблюдах, как и топливо для костров. Но если необходимо, они обходятся без огня, потому что имеют достаточный запас вяленого мяса. Что я могу тебе еще сказать о них, чего бы ты не знал сам? Разве ты не ходил в походы? Говорю тебе, все, что ты знаешь об устройстве войска и управлении им, все примени к Девяти племенам, и все будет чистою правдой.
— Придется воевать как бы с самими собой. Можно разбить их обоз. Но кто остановит их, когда им уже нечего будет терять? Значит, удо покорны новому вождю? Терпят врага?
— Он поступил предусмотрительно, не поставив других начальников между собой и сотниками. Они все из разных родов, им трудно сговориться между собой. И, говорят, сам Вечный старик велел им слушаться нового вождя. Слушаются…
— И возраст его малый — не помеха?
— Удо ведь выбирают вождей не по возрасту или заслугам, а по происхождению. И младше бывали у них вожди.
— А что Аттанцы? — живо спросил наследник. — Правда ли, что царица ожила?
— Другая! — убежденно покачал головой Дэнеш. — Ту я видел. Не она.
— Да как узнал? Та ведь разбилась?..
— И волосы шелком растеклись по плитам, гладкие, как вода. А эта кудрява, что овца. Другая. Но царь зовет ее сестрой и во всем держит с ней совет. А мужем она только что не вертит. И спорит с ним, и перечит.
— Кто ж у нее мужем? — усмехнулся наследник.
— Новый вождь, — пожал плечами Дэнеш.
— Эртхиа?! — воскликнул Лакхаараа и прикусил губу. Мотнув головой, словно отгоняя имя брата, он, недовольный собою, отослал лазутчика, наказав ему быть поблизости.
До утра наследник пребывал на ночной половине своего дворца — в последний раз перед выступлением в поход.
Велел погасить все светильники, кроме тех, что необходимы играющим на дарнах, флейтах и веселых дудках-гаузе.
Новый любимец наследника плясал, кружился и вился шнурочком, и так мелки были его шаги, будто шелковым пояском связали ему тонкие щиколотки. Он приподнимался на носках и раскачивался, словно стебель на ветру. И тонкие руки то плавно струились, то вспархивали над головой, то чувственно и дерзко обвивались вокруг гибкого стана. Косички прихотливо кружились, и падали, и взлетали, повинуясь порывистым наклонам головы, шелк трепетал, звенели бубенцы.
Сколько раз омывал его кожу едкий сок травы юз-леле, сколько раз натирали ее керманским кумином, чтобы она стала желтовато-светлой, как кожура белых лимонов, а все недоволен был господин…
Тело мальчика блестело от пота, и уже слышным стало учащенное дыхание. Но стоило музыке стихнуть, раздавался негромкий властный голос:
— Танцуй еще, Айели.
И музыканты заводили новый мотив, и Айели бросал в танец ставшее таким тяжелым и непослушным тело. Только на исходе ночи осмелился поднять на господина умоляющий взгляд. Но господин смотрел сквозь него, словно и не хотел его видеть.
В другие ночи казалось Лакхаараа, что он всем сердцем полюбил мелкие, как цветки гиацинта, черные кудри нового невольника. В другие ночи любовался он огромными, медовой сладости глазами, сияющими покорной радостью. Когда еще не изуродовали Айели едкий сок и кумин, нравилось царевичу смотреть, как катаются жемчужины по матово-темной коже, как тугими шнурочками гнутся черные косицы.
Но чем тщательнее творил он из Айели поддельного двойника, тем сильнее ненавидел фальшивое, по его же приказу созданное сходство: высветленную кожу, белый шелк, жемчуг. Свою бессильную ложь ненавидел, и за ней не замечал, как любит самое несходство этого с тем, запретным и недоступным.
И мрачным был взгляд Лакхаараа, смотревший сквозь и мимо танцующего мальчика, когда, почти не разжимая губ, он позвал:
— Дэнеш…
Кто бы расслышал этот зов? Сквозь безнадежное треньканье дарн и истерические взвизги гаузе сам Лакхаараа не услышал себя.
Но Дэнеш был уже здесь, поклонился господину и уселся перед его ложем, вежливо повернувшись спиной к танцовщику. Лакхаараа кивнул ему и нахмурился, прислушавшись к нестройным звукам, издаваемым дарнами под измученными пальцами музыкантов. Бросив свирепый взгляд в ту сторону, Лакхаараа взмахнул рукой. Дарны дружно зазвенели, флейты и дудки подхватили мелодию, и она понеслась, подпрыгивая и кружась.
Остановившийся было Айели вздрогнул и, испытывая страх больший, чем усталость, тоже закружился вместе с нею, закружился, закружился и упал, разметав по ковру тонкие косы, унизанные жемчугом.
Лакхаараа поморщился и вновь махнул рукой, как бы отметая все неприятное и раздражающее.
Музыканты, кусая губы, распрямляли затекшие спины и ноги, боязливо и поспешно крались вдоль стены вон из покоя. Двое сильных рабов вошли, поклонились, подняли провисшее в их руках тело Айели и вынесли прочь. Лакхаараа даже не взглянул в их сторону. Щуря завистливую тоску в обведенных тенями глазах, он простонал сквозь зубы:
— Печень мою он выжег своей красотой. Отравил мою кровь… Все отдам. Посоветуй, Дэнеш, как мне получить запретное, как овладеть недоступным. Жизнь черна — пусть Судьба заберет ее, если хочет. Одна ночь с ним будет достаточной ценой.
Дэнеш спокойно отвечал:
— Едва ли будет для этого время более благоприятное, чем то, когда ты отправишься с войском в Аттан.
Лакхаараа удивленно двинул бровью. И рассмеялся.
— Не падет подозрение на того, кто дальше всех! Ты умен, Дэнеш. Значит, привезешь его мне в Аттан? А там — мало ли пленников и пленниц перебывают в моем шатре, чтобы считать их и заглядывать под покрывала! Ах, как ты умен, Дэнеш…
Дэнеш терпеливо выслушал похвалу. Он сам знал, что умен, потому что дожил до своего возраста. И в награду за совет Дэнеш хотел одного: чтобы господин и брат отпустил его наконец спать.
Лакхаараа, довольный, отпустил его.
И велел позвать других музыкантов, наложниц, наложников, танцовщиц и певиц, и принести вина — да побыстрее! Потому что не много уже времени оставалось до утра, а утром предстоял дальний путь и тяжелый поход, и битвы, и сражения, и война с любимым братом, имя которого Лакхаараа изгнал из памяти.
Дернув за конец тяжелого черно-синего китранского ковра, Дэнеш рывком развернул его перед господином и братом. Белым свитком покатилось тело к ногам Лакхаараа, светлые косы рассыпались по кошме, шелк сбился, обнажив светлую кожу.
Лакхаараа шумно выдохнул: тот!
Нетерпеливым взмахом руки отослал лазутчика. И наклонился над столь желанной, наконец обретенной добычей, чувствуя, как возрастает в теле огромное темное пламя, готовое наброситься и пожрать…
Оглушенный, полузадохнувшийся, изнемогший от жажды и тряски в пути, Акамие приподнял и уронил тяжелую голову. Открыл глаза — вскрикнул отрывисто и жалобно, ужаснувшись неизбежному. Знакомо обдали жадным жаром темные глаза под угрюмыми бровями. Знакомо, белея, раздувались ноздри, нетерпеливо изогнулись финиково-темные губы.
Но не был это возлюбленный и отец, а был — так опасно и неотвратимо близко — старший, Лакхаараа.
Силы оставили Акамие, и не было спасительного мрака покрывала, ничего, что могло бы сокрыть, защитить, не позволить… Лишь тонкий, как дыхание, шелк — украшение и приманка, но не преграда жадному, пьянеющему взору.
Акамие поднялся, встал на колени, прижимая к груди побелевшие руки. Говорить он не мог — и что сказал бы?
Лакхаараа шумно, хрипло выдохнул и опустился на колени напротив, совсем близко. Жадно раздув ноздри, втянул воздух. Запах благовоний, смешанный с запахом конского пота и пыли, исходил от Акамие, запах кражи и погони, запах добычи.
Хищно выбросив руку, Лакхаараа смял в пальцах скользкий шелк и светлое под ним плечо. Акамие сильно вздрогнул, заметался взглядом.
— Царь убьет тебя…
— Не узнает!
— А если узнает…
— Не твоя забота, раб!
— Я твой брат, — прошептал Акамие.
Лакхаараа расхохотался. Акамие отпрянул, сильно откинувшись назад, изогнулся, вывернул плечо из пальцев Лакхаараа, вскочил на ноги.
Но пять тонких бело-золотых косичек остались в пальцах царевича, и он, как шелковые шнурки, намотал их на руку. Вскочил легко и могуче, как барс. Будто лениво, будто нехотя шагнул к Акамие. Тот и отпрыгнул бы — косы не пустили. Изгибаясь всем телом, чтобы подальше от Лакхаараа, Акамие отступал шаг за шагом, а Лакхаараа шаг за шагом приближался к нему, все туже наматывая белые косы на твердые смуглые пальцы.
Бросок — Акамие рванулся в сторону, слезы брызнули, когда Лакхаараа дернул за косы, но он рванулся в сторону и увернулся. Только лоскут шелка остался в пальцах наследника.
— Я твой брат… — с мольбой напомнил Акамие.
Пренебрежительная усмешка разомкнула упрямо сжатые губы царевича.
— Ты только сын моего отца. Ты — не брат мне, наложник.
Акамие отступил еще на шаг, еще и еще. Лакхаараа двигался следом за ним, насмешливо и жадно разглядывая беззащитное под трепетным шелком, светлеющее сквозь него тело.
— Я твой брат, — настойчиво повторил Акамие и остановился, упрямо глядя в глаза наследнику.
И не сделал больше ни шагу, окаменел, не дрогнул, когда Лакхаараа придвинулся вплотную, сбросил с пальцев косички, нарочито медленно вытянул длинный кинжал и разрезал тугой пояс на невиданно тонкой талии Акамие.
Но темные, немигающие, отчаянные глаза смотрели яростно из-под высоких бровей. И когда, не выпуская кинжала, Лакхаараа обхватил его и потянул к себе, тонкие руки толкнулись в каменно-твердые плечи, и Акамие звонко и зло крикнул ему в лицо:
— Я — твой брат!
Лакхаараа оттолкнул его так, что Акамие едва устоял на ногах. И тут же настигнув — так неумолимо похожий на отца, что Акамие, угадав, закрыл глаза, — наотмашь ударил по лицу твердой, как плита, ладонью.
Акамие упал лицом вниз, сквозь боль отчаянно радуясь спасению, даже если оно и означало смерть. Теперь — знал — не посмеет, и потому так неудержима бессильная злоба.
Лакхаараа придавил его коленом к кошме, левой рукой собрал и скрутил косы в один жгут и полоснул по нему кинжалом у самого затылка. Акамие вскрикнул беспомощно и глухо, когда неожиданно легкие обрезки осыпались вокруг головы.
Красоты и чести лишил его брат одним взмахом кинжала. Уж лучше убил бы, как ожидал Акамие. Этим бы кинжалом — да по горлу!
Но просить об этом, из непонятной самому гордости, не мог. Закрыл глаза, и стиснул зубы, и ничего не ответил, когда Лакхаараа ласковым от злости голосом спросил, наклонившись к его затылку:
— Радостно ли встретит тебя твой господин, о брат мой, раб моего отца?
Не разжимая век, лежал Акамие, слышал только тонкий звон пустоты и тупые удары сердца, а сквозь них, смутно — резкий голос Лакхаараа, чьи-то легчайшие шаги. Ворс ковра под щекой намок и остро пах конским потом и пылью.
Вместе с ковром Акамие подняли и вынесли из походного шатра наследника Лакхаараа, положили в повозку. Раздался резкий окрик, повозка дернулась, качнулась и пошла.
Акамие было все равно. Только единственная жалость больно ворочалась в опустевшей душе: брат, брат, что же ты не убил меня, брат?
В ту ночь, когда Акамие лежал без сна в ковыляющей повозке, запряженной неторопливыми волами, стиснув ледяными ладонями виски, сжимая и вороша занемевшими пальцами растрепанные, неровно обрезанные пряди, когда устало, раз за разом, принимался плакать о себе и о царе, об их любви, которая убита и не воскреснет, о счастье, которое украдено и не вернется;
— в ту ночь, когда Лакхаараа, кусая кулаки, в черной тоске думал о царском троне и царском наложнике, почти принадлежавших ему — да отнятых равнодушной Судьбой — и не все ли ей равно? — а вот: руками наложника вырвала царя у близкой, уже неотвратимой смерти; о войске, над которым царь поставил своего наследника, и которое одно могло теперь заслонить Лакхаараа от отцовского гнева, потому что не наследником был теперь Лакхаараа в Хайре, а преступником, — и огромное это войско ночью безлунной тайно двинулось на столицу; лучше было бы отцу умереть — или казнить старшего сына сразу, как только отступила смерть, ибо узнавший вкус власти уже не сможет терпеливо ждать годы и годы, пока снова наступит его черед;
— в ту ночь, когда Дэнеш нещадно гнал обидчивого, но преданного Ут-Шами, торопясь со страшной вестью к господину и брату;
— в ту самую ночь другой лазутчик в Крайнем покое царского дворца рывком развернул тяжелый зелено-алый улимский ковер, и к ногам царя белым свитком покатилось укутанное в шелк тело, разметав длинные шнуры косичек.
Царь наклонился над ним и недобро усмехнулся, разглядев, что красивое лицо раба желто от чрезмерного употребления керманского кумина. Вот какие игры затевал в своем дворце Лакхаараа, пока не скинул узды благоразумия и не посягнул на принадлежащее отцу и повелителю, не дерзнул похитить жемчужинку заветную, Акамие.
Но если так, что ему до темнокожего раба, хоть и бывшего прежде любимой забавой? Ни мука, ни смерть наложника не причинят Лакхаараа и сотой доли тех страданий, которые причинил он отцу, украв ниточку шелковую, Акамие.
— Встань, — резко бросил царь.
Тоскливые, будто от рождения безрадостные глаза мальчика покорно и терпеливо выдержали тяжелый, долгий взгляд царя. Мягкие розовато-коричневые губы приоткрылись со вздохом, и он тихонько шепнул:
— Меня зовут Айели, господин.
— Мне нет нужды знать твое имя, — равнодушно ответил царь.
И велел послать за Эрдани.
— Что может уничтожить красоту, оставив мальчика в живых?
— Млечный сок йатту, повелитель, вызывает язвы на теле. Также лазувард, она жжет и изъязвляет. Но…
— Но? Продолжай, что ты молчишь?
— Мальчик слишком красив, повелитель…
— Тебе жаль его?
Эрдани поежился, опуская глаза.
— Тебе жаль его?
— Повелитель, мальчик может лишиться рассудка от боли.
— Ступай, приготовь эти снадобья, о которых ты говорил. Передашь палачу, объяснишь, как они действуют. Не задерживайся. Слышишь? — царь сверлил взглядом опущенные веки лекаря.
— Его судьба решена. Мной! А ты, если не хочешь разделить ее, повинуйся.
Мальчик стоял посреди зала, глядя под ноги. Черные косички обвисли с безнадежно опущенной головы на грудь и на спину, касаясь ступней и толстого ворса ковра. Он слышал, он понимал. Он чувствовал, что весь дрожит и что слезы катятся и катятся на похолодевшие щеки, он боялся, что этим рассердит господина. Стоял, не поднимая головы, пока господин не велел ему раздеться и не овладел им на толстом улимском ковре, пахнущем конским потом и пылью, бедой и гибелью, — прежде, чем отдать его там же палачу;
— в ту самую ночь, когда Акамие без сна лежал на ковре китранском, постеленном на дно повозки, возвращавшей царю украденное имущество: дорогой ковер и заплаканного раба;
— в ту самую ночь, когда Акамие без сна лежал на ковре, пахнущем конским потом, пылью, гибелю и горем.
Конь темный, ночной, черной ночью новолуния нес Лакхаараа, вросшего в глубокое седло. Следом — тенью — серый конь лазутчика стелился над черной травой.
Только половина дневного пути отделяла теперь войско от Аз-Захры, но остановил царевич войско, оставил его, торопясь в отцовский дворец.
Потому что сквозь стремительно движущиеся на столицу сотни, сбив строй, прорвался среди шарахающихся коней и яростно орущих всадников, упал к ногам каракового Махойеда ашананшеди и выкрикнул, подняв к царевичу осунувшееся лицо:
— Выслушай и казни!
Низко перегнулся с седла Лакхаараа, вмиг побледневший. И предположить ничего страшного не успел. Просто испугался растерянного лица Дэнеша.
— Что? — прохрипел. — Говори!
— Твой… тот, что под покрывалом, банук… у царя!
— Айели?
Лакхаараа то ли спрыгнул, то ли упал из седла. Схватил лазутчика за густую шнуровку на груди, могучими руками оторвал от земли.
— Откуда знаешь? — недоверчиво и зло выдохнул ему в лицо.
— Сам видел, — уронил голову Дэнеш, — как увозили его.
— А! — низко и страшно вскрикнул Лакхаараа. — Почему дал увезти? Почему не убил?
Он яростно тряс будто набитое тряпками тело лазутчика. Голова Дэнеша покорно моталась из стороны в сторону.
Царевич бросил его прочь от себя, и он упал, но тут же вскочил и стоял перед господином и братом, опустив голову, готовый принять кару.
Лакхаараа прыгнул в седло — Махойед присел, зло заржал, вскинув маленькую голову на тонкой шее.
— Ждать меня! — голос Лакхаараа накрыл, казалось, все огромное войско. Махойед рванулся вперед — и тут же захрапел, осаженный могучей рукой, коротко жалобно вскрикнул.
Обернувшись к Дэнешу, Лакхаараа бешено сверкнул глазами.
— За мной! — и пустил коня.
Дэнеш вздрогнул, ринулся к Ут-Шами, взвился в седло. Влажные бока Сына Тени тяжело раздувались, когда он настиг Махойеда, и они понеслись двумя темными вихрями в густом мраке новолуния.
У высокой дворцовой стены остановили коней. Дэнеш вынул из седельной сумки крюк на тонком плетеном аркане, раскрутив, перекинул через стену. Подергав, убедился, что крюк засел прочно. Тогда он крепко привязал конец аркана к луке седла. Встал на спине Сына Тени — тот стоял под стеной как вкопанный, только бока быстро и тяжело раздувались и опадали, и с низко опущенной морды клочьями падала пена. Дэнеш бесшумной тенью заскользил по стене. Рядом, держась за аркан и упираясь в стену ногами, поднимался Лакхаараа. Наверху он лег на живот и осмотрелся. Темные силуэты стражников мерно двигались навстречу друг другу от противоположных углов стены. Они должны были встретиться как раз там, где сейчас лежал Лакхаараа. Дэнеш прижался к стене рядом с ним и рукой быстро указал в сад.
Аркан протянулся до светлого, раздвоенного невысоко над землей ствола чинары. Крюк засел в развилке. Взявшись за аркан, Лакхаараа оттолкнулся от стены и поехал.
По другую сторону стены Ут-Шами покачнулся, подогнул колени… он упал бы, но не давал натянутый аркан. Дэнеш оглянулся: Лакхаараа уже стоял на земле. Сын Тени тяжело сгорбился, уронив голову на камни. Ноги уже не держали его. Зло сощурившись — ресницы мокро слиплись в уголках глаз, — Дэнеш полоснул ножом по аркану и сразу перевалился через стену, повиснув на руках. Потом отпустил руки — и ровно стал на ноги под стеной.
Смотав на руку остаток аркана, сунул его вместе с крюком за пояс и повел господина и брата во дворец его отца такими ходами и лазами, о которых царевич и не подозревал. И только в темном, душном от благовоний коридоре ночной половины, когда впереди красновато замерцали светильники у входа в опочивальню повелителя, им встретились евнухи-стражи с длинными мечами в мускулистых, блестящих от масла руках. Лакхаараа успел только потянуть из ножен меч, как два лезвия, одно за другим сверкнув на лету, свалили обоих. Дэнеш скользнул вперед, выдернул ножи из пробитых глазниц, вытер их об одежду убитых и водворил на место, в гнезда на перевязях.
Лакхаараа наклонил голову. Еще не звук, а будто предчувствие звука заставило его сделать несколько шагов вперед, торопливо пройти часть отделявшего его от двери повелителя расстояния. Он остановился, весь напрягшись, потому что расслышал тонкий, тихий, прерывистый вой, такой усталый, будто длился уже целую долгую жизнь, и не одну — ведь не может за одну жизнь скопиться столько невыплаканной, невыкричанной боли в одном надорванном, уже безголосом горле?
Лакхаараа оглянулся на Дэнеша, ища в его взгляде подтверждения своей догадке. Дэнеш опустил покорный, виноватый взгляд. Лакхаараа снова положил руку на рукоять меча, но резко отвернул голову — и вздрогнул.
Завеса на двери Крайнего покоя тяжело откинулась…
Стон, текущий из-за нее, стал слышнее, а в проеме появился сам царь.
Вышел. Тяжелый, темный. Не сытый местью.
Дэнеш, прильнув к стене, слился с ней. Но не слышный другим звук отвлек его, и он прокрался назад до поворота коридора, оставшись незамеченным царем.
Там кто-то двигался, медленно, будто нехотя. И очень скоро зоркие и во тьме глаза ашананшеди различили едва заметный силуэт, боязливо крадущийся по коридору.
Он шел, одной рукой держась за стену, другой прижимая к груди края разорванной рубашки. И лазутчик не разглядел бы низко опущенного лица, почти скрытого волосами. Но Дэнеш узнал его по волосам. Сделал несколько шагов навстречу, дождался, когда мальчик поравняется с ним. А тогда схватил его и стиснул, плотно зажав рот ладонью. Акамие забился в его руках — и затих обреченно. И вместе с ним Дэнеш вернулся к повороту коридора — смотреть и слушать.
Царь не сводил черного, жгучего взгляда с бледного, осунувшегося лица Лакхаараа.
Тихий, безнадежно размеренный стон прервался. Раздался задыхающийся хрип, а потом снова — тот же вой, усталый, тихий.
Лакхаараа с усилием разжал сведенный судорогой рот.
— Прикажи убить…
— Сам умрет, — холодно отрезал царь.
— Прикажи убить! — через силу выдавил из себя Лакхаараа. Больше ничего нельзя было сделать для мальчика с медово-сладкими глазами и лицом, пожелтевшим от кумина, для мальчика, которого Лакхаараа любил — о темная Судьба, только теперь он знал это! Для мальчика, который раздирал лицо ногтями, катаясь по полу от невыносимой боли.
Но царь ни словом, ни малейшим знаком не ответил ему.
И тогда Лакхаараа, не знавший слов унижения и мольбы, не в силах больше просить — и не в силах слышать захлебывающийся тонкий вой — медленно, тяжко и безнадежно опустился на колени перед царем.
— Прикажи… — задыхаясь, повторил он.
Царь посмотрел холодно. Но Лакхаараа, не отрывавший от его лица яростного и умоляющего взгляда, успел заметить вспышку мстительной радости, исказившую черты отца.
— Ты смеешь давать советы своему отцу и государю? — протяжно удивился царь. — Ты, ничтожный вор, осквернитель чужих спален? Убирайся. Тебе нечего делать здесь. Я подумаю о том, как поступить с тобой. Завтра. А сейчас — убирайся. Ты мешаешь мне насладиться местью.
— Местью? — Лакхаараа вскочил на ноги. — За своего ублюдка-наложника? Вот!
Выдернув из-за пазухи сверток, Лакхаараа швырнул его к ногам царя. Узорный шелк развернулся, из него хлынул бело-золотой поток.
— Это все, что я сделал с ним. А надо было — убить! Или отдать на утеху воинам. Я же — вернул его тебе в целости. А ты — что ты сделал с моим рабом?
Царь удивленно нахмурился.
— Что? Ты вернул его? Где же он?
И тут Дэнеш сильно толкнул Акамие вперед. Он вылетел из-за угла в освещенное пространство, взмахнул руками, чтобы не упасть… И встретился глазами с царем. Испуганное лицо его на миг озарилось нежным светом, и он весь — тонким станом, измученными глазами — рванулся к царю. Но мгновенно сник, уронил голову и замер покорно и безнадежно.
Царь застыл как изваяние, только мертвый, будто обугленный его взгляд толчком — так вырывается кровь из пронзенного широким мечом сердца — наполнился жизнью и страданием. Лихорадочно-торопливым взглядом ощупал едва прикрытое разорванной рубашкой белое плечо с темными пятнами синяков, стыдливо прижатые друг к другу обнаженные ноги и беспорядочно торчащие на затылке коротко срезанные волосы. Передние пряди, спутанные и слипшиеся от слез, повисли, закрывая лицо.
Раб стоял такой безответно покорный, опустошенный безысходной, усталой тоской, навеки смирившийся с горькой своей подневольной судьбой — как будто тот тихий, без жалобы, полный только последнего отчаянья и смертной тоски стонущий вой воплотился в его безучастном теле.
Царь перевел растерянный взгляд на Лакхаараа.
— Забери его, — брезгливо вымолвил царевич. — Большей мерзости не бывало в мире. Пользуйся сам этим своим… сыном. Но завтра — завтра ты пожалеешь о том, что изуродовал моего раба.
В голосе наследника зверино рокотала угроза. Царь гневно повел плечами.
— Ты лишился рассудка? Что говоришь? Угрожать — мне? — и стиснул рукоять кинжала.
Лакхаараа рванул из ножен меч. Холодный блеск плеснул по клинку.
— Ты или я! — крикнул он, стремясь вытолкнуть из горла раздирающий ком ярости. — Двоим нам тесно в Хайре. Слышишь? — он качнул клинком в сторону Крайнего покоя. — Этого я не прощу тебе, отец.
Царь задумчиво посмотрел на него, не дрогнув ни одной чертой надменного лица.
— Против отца пойдешь? Из-за мальчишки, какого можно купить за пару тысяч на любом базаре?
— Не ты ли сам послал меня против брата? — в злобной радости воскликнул Лакхаараа.
— Удержать царство в одних руках, а не рвать его на части. Твое царство, — спокойно заметил царь.
— Оно и будет моим. Завтра. И в моих руках удержу все.
— Сначала возьми.
— Возьму. Завтра ты увидишь войско, осадившее твой дворец. А с этим… — Лакхаараа трудно сглотнул, мотнув головой, — с этим я сделаю то же, что ты сделал…
Царь хрипло охнул. Лакхаараа, не договорив, изумленно уставился на него. И, проследив за его взглядом, обернулся.
Акамие стоял в двух шагах у него за спиной, между телами убитых евнухов, обеими руками сжимая рукоять слишком тяжелого для него меча.
Лакхаараа молниеносно развернулся, направив острие своего клинка в грудь невольнику — и опустил меч.
Потому что Акамие улыбался спокойной улыбкой победителя. Облегчением и радостью сияли его глаза, а по лицу, со лба через переносицу и левую щеку, до скулы зиял ровный разрез, и кровь заливала побелевшее лицо и дрожащие губы.
— Я сделал это сам, Лакхаараа, — звонко и отчетливо выговорил он. — Тебе уже не надо мстить.
И кивнул — не царю, не Лакхаараа, а кому-то еще, улыбнулся растерянно и беспомощно и боком повалился на тело стража.
В то же мгновение Лакхаараа ударился о стену, едва удержавшись на ногах от сильного толчка: царь отшвырнул его с дороги, кинувшись к Акамие. Прижав к груди окровавленную голову младшего сына, оглянулся белыми глазами, хрипло и зло крикнул:
— Лекаря зови!
— Я! — откликнулся Дэнеш и бросился по коридору в сторону Крайнего покоя, к выходу с ночной половины.
Лакхаараа уронил меч и медленно, продираясь сквозь звенящий туман в голове, побрел за ним следом. Но сквозь мучительную пустоту и отупение расслышал снова тихий безнадежный стон.
И не вошел в Крайний покой.
Сгреб толстый тяжелый занавес, зарылся в него лицом. И упал на колени, по лицу размазав пыльным ворсом невозможные, никогда еще не пролитые им слезы о непоправимой, вечной своей вине.
И затянувшаяся осень не торопилась покинуть Хайр, словно не могла уйти от изголовья Акамие, пока не утихнет боль и не исцелится рана на светлом лице.
Дни становились короче и прохладнее, но вечера еще были теплыми, уютными. Мягкий, осторожный ветерок залетал в покои Акамие из сада, шевеля цветные ткани на стенах, развешанные поверх досок из кедра, украшенных перламутровым орнаментом.
Сюда, в просторные помещения в дневной части дворца, перенесли Акамие, как только Эрдани осмотрел его рану. И сделали это по приказу царя. А теперь — так, чтобы не нарушать его покоя, но и чтобы доставить ему радость — в смежные с его опочивальней комнаты переносили книги, написанные на вощеной бумаге и на тонком пергаменте, а также на плотном матовом шелке, и старинные рукописи, свитые, как письма, укрытые в футляры из благородных материалов, исписанные и вдоль, и поперек, и строками, и столбцами, порой никому из ныне живущих не знакомыми письменами.
Принесли ларец из сандала, в котором, переложенные толстыми слоями шелка, хранились глиняные таблицы, исчерченные остроконечными штрихами, как бывает исчерчен следами куличков песчаный берег.
Приносили также сундуки и лари, полные доверху. Их ставили перед Акамие и распахивали. Но из-за повязки, закрывавшей половину лица, Акамие различал только блеск и переливы каких-то тканей, украшенных бирюзой и лалами, жемчугом, золотым и серебряным шитьем… Потом и не утруждал себя заглядывать в сундуки, шевелил рукой, сундуки уносили.
Утомлялся быстро. Когда не слушал чтецов или самого учителя Дадуни, дремал под негромкие переборы струн. Эрдани настаивал, чтобы музыка в его покоях играла постоянно. Долгие звуки, покачиваясь, плыли по комнате один за другим, как волны от брошенного в бассейн камешка. Акамие слушал, как они проплывают над ним, медлительные, плавные.
Приходил лекарь, снимал с лица Акамие полосы ткани, пропитанные лекарствами.
— О Эрдани, расскажи мне…
— Молчи, — хмурясь, прерывал его Эрдани. — Твоему лицу нужен покой, иначе все мои старания сохранить твою красоту будут напрасны. О чем ты хотел меня спросить? О наложнике господина Лакхаараа?
Акамие утвердительно опускал ресницы.
— Он все еще на ночной половине повелителя. Для него я могу сделать меньше.
Акамие поворачивал руку ладонью вверх в вопросительном жесте и умоляюще вскидывал глаза на лекаря. Эрдани делал вид, что не замечает этого, но как бы в сторону ворчал:
— Делаю не меньше, но сделать вряд ли что возможно. Язвы заживут, но кожа уже никогда не будет гладкой. Разве что в певцы сгодился бы, если бы не сорвал голос совершенно. Только шепотом может говорить. Ладно, еще умеет играть на дарне, будет играть господину по ночам, сидя за завесой. А больше ни на что не годен.
Акамие порывался что-то сказать, но Эрдани хмурился грозно, и Акамие успокаивался, понимая, что не лекарю стоит высказать свою просьбу.
— Чем ты его лечишь? — шептал, почти не разжимая губ.
Эрдани останавливал его сердитым взглядом и насмешливо отвечал:
— Не помню я, чтобы брал учеников с ночной половины.
— Скучно… — вздыхал Акамие.
— Не сам ли ты это сделал с собою?
Акамие молчал в ответ, а Эрдани накладывал на его рану свежую повязку и объяснял:
— Это сок плодов дикого винограда. Он препятствует воспалению. Так же хороши дикие груши, особенно сушеные. Еще выжатый сок сусы.
— Суса? Я с детства жую ее для ясного голоса, — шелестел Акамие.
Прижав уверенные пальцы к его губам, Эрдани согласно кивал.
— А как же. Суса превосходно очищает. Еще хвощ занаб, которым я лечил тебя в первые дни. Он связывает и сильно сушит без жжения, и удивительно заживляет раны. Запомни, если хочешь что-то знать о врачевании: рана должна быть сухой. А занаб заживляет раны, даже если в ране проходят нервы. Но подорожник лисан в этом отношении стоит впереди всех лекарств. Им я тоже лечил тебя в первые дни. И если ты не будешь вертеться и болтать, останешься красивым. Судьба сама еще не налюбовалась на тебя. Рана затягивается на глазах, и я еще не видел, чтобы подобные порезы заживали так гладко.
— А чем ты лечишь Айели?
— Молчи, я расскажу тебе, — Эрдани понизил голос до шепота. — Сам повелитель ожидает за дверью, но я позволю ему войти не раньше, чем твоя рана затянется совершенно…
И вот они вдвоем гляделись в зеркало, которое царь держал на коленях. Вдвоем отражались в начищенном серебре: темный, тяжелобровый лик царя, наполовину скрытый густой волнистой бородой, и легкие черты Акамие, щекой прильнувшего к его плечу. Голова Акамие была повязана белым платком, а пальцы перебирали мелкие пуговки, сбегавшие с высокого ворота рубашки, гладили белый бархат кафтана, ощупывали стянувший талию расшитый пояс. Царь в зеркале наблюдал, как Акамие изучает свои обновки, как расцветает тихой улыбкой его лицо, наискось перечеркнутое красной линией шрама.
Царь сам надел ему над локтями широкие золотые браслеты, сам продел в уши короткие мужские серьги. И одернул полы кафтана, и расправил складки под жестким поясом, и уложил на плечах концы шелкового платка в густой тяжелой бахроме. И, взяв зеркало, сел рядом с ним любоваться его новой красотой.
— Новое имя пристало тебе теперь.
— Судьба меня потеряет. Обознается. Другое имя — другая судьба. Не хочу.
— Не хочешь?
— Расстаться с моим царем — не хочу.
Акамие прижался затылком к груди царя.
— Не сам ли ты мне объяснил, что я не хочу стать воином? Зачем теперь хочешь отлучить от себя? Зачем мне свой дворец, если я покину твой?
— Сердца моего не покинешь.
— А закон? Побивать камнями или жечь огнем… Предать смерти обоих… Не касается это тех, кто делает подобное с рабом, ибо это — дело господина с его рабом и в его воле и власти. Между свободными этому не быть, ибо лишает воинов силы…
Царь дослушал до конца. Взял Акамие крепко за плечо и повернул к себе. Зеркало наклонилось и соскользнуло с его колен, наполнив комнату глубоким звоном. Они смотрели друг другу в глаза, будто силами мерялись. Акамие первый опустил глаза, но тайная улыбка неуловимо изменила его лицо.
Царь легонько провел пальцами по его щеке. Он все еще боялся прикасаться к лицу Акамие, будто к сосуду из тонкой белой глины, разбитому на две половины и составленному: держится, пока не дышишь.
— Так ты обещал придумать, как вызвать Эртхиа. Мне он не поверит. Не хочу давать ему повод еще раз ослушаться отца. Дурную привычку легче завести, чем искоренить.
— Мудрый повелитель, поручи это мне. Мне брат поверит.
— Хорошо. Напиши ему о моем решении, пошлем гонца, ашананшеди, из самых расторопных. Посмотрим, какова его верность дружбе, придет ли он на твой зов.
— Нет нужды проверять это, повелитель.
Пригоршни искристого сухого снега сыпались сквозь узорчатые решетки на подоконники. Под окнами горбились маленькие сугробы. Но в полукруглых нишах жарко горели сухие кедровые поленья, и рабы то и дело бросали в огонь ветки лаванды и ладанника.
Зима нагрянула внезапно, сразу вслед за жаркой, пыльной осенью, и потому, что на смену зною пришла стужа, она казалась особенно жестокой. Во всех помещениях дворца окна были закрыты ставнями и завешены коврами в несколько слоев. Изнеженные обитатели ночной половины чихали и кашляли, кутаясь в набитые пухом перины, стеганые одеяла и меха на окруженных жаровнями постелях — и часто рабам едва удавалось отбить у огня занявшиеся покрывала.
Но в тронной зале окна были открыты, и ветер трепал языки огня в нишах и кроваво-красные полотнища, окружавшие высокий трон Хайра. Холодный прозрачный зимний свет отчетливо и резко выделял каждую черту и складку на лице царя Эртхабадра, сидевшего на троне. Его черные, пронизанные серебром волосы, туго натянутые от лба и висков, блестели благовонным маслом, а завитые пряди бороды были тщательно уложены поверх золота и рубинов оплечья. В мочках ушей кроваво вспыхивали тяжелые серьги. Из-под оплечья ниспадала темно-красная мантия, плотный ломкий шелк, играющий блеском и черной тенью в глубине складок, подбитый густым черным мехом. Рука, отягощенная целой гроздью рубиновых перстней, лежала на колене поверх складок, удерживая края мантии запахнутыми.
Царь ждал.
Он сидел, не двигаясь, не отпуская напряженного лица, только широкое оплечье мерно приподнималось на груди от дыхания.
И когда вошел тот, кого ждал царь, его рука сильнее стиснула края мантии, но лицо расправилось и обрело выражение величавого спокойствия и силы.
Полным гордой силы взглядом он встретил Лакхаараа, наследника, мятежного царевича, который провел последний месяц согласно старинной формуле: «Пусть он ест и пьет. Пусть живет в своем доме», — что означало домашний арест и сохранение жизни. Но давно уже не придерживались строго древнего закона о сохранении жизни кровным родственникам царя, каким бы ни было их преступление. Тот не тянется к короне, кому не на что ее надеть. И Лакхаараа, и все в Хайре знали, что заточение в собственном дворце было лишь временной мерой, соблюдаемой для приличия, необходимой формальностью. За ним следовала казнь.
И теперь Лакхаараа предстал перед отцом, чтобы выслушать свой приговор. Сообразно случаю и по особому распоряжению повелителя наследник был облачен в лучший, густо расшитый золотом долгополый красный кафтан, доходящий до каблуков отделанных золотыми пластинами сапог. Поверх кафтана с плеч царевича спадал длинный, подбитый мехом барса густо-синий плащ, скрепленный на груди массивной пряжкой в виде барса, занесшего лапу для удара. Такой же знак украшал и кованый косник, вместе с тяжелой косой оттягивавший голову царевича назад — что помогало сохранить гордую осанку — и широкие плечевые браслеты, и крупные серьги.
Он вошел неторопливо, всем видом давая понять, что его не пугает участь, ожидающая нетерпеливого наследника, прежде времени покусившегося на отцовскую корону. Только лицо, похудевшее, с резче обозначившимися чертами и слишком твердо сжатым ртом, да упрямый взгляд глубоких темных глаз выдавали дни и ночи упорных, мрачных дум, проведенные царевичем в ожидании приговора.
Царь дождался, когда Лакхаараа выйдет на середину зала, и там остановил его властным движением руки. Лакхаараа, не преклонив колен, расправил могучие плечи, откинул голову и обратил на отца дерзкий взгляд.
Царь, словно не заметив вызова, неспешноизучал наследника с ног до головы. Задержал взгляд на гордом лице, позволил улыбке проступить на губах. Повернув голову вправо, негромко позвал:
— Поди сюда, Акамие.
Лакхаараа непроизвольно вздрогнул и расширил изумленные глаза, когда из-за шеренги стражей показалась высокая фигура, чьей пленительной гибкости не мог скрыть укутавший ее белоснежный плащ, подбитый пышным мехом. Узкая кисть руки поддерживала высокий ворот, скрывавший нижнюю часть лица. С виноватой нежностью и ободрением смотрели на Лакхаараа длинные виноградово-синие глаза из под высоких круто изогнутых бровей, а между ними на бледной коже краснела полоска шрама, доходившего почти до корней волос, зачесанных назад и удерживаемых повязкой из белого шелка, щедро усыпанной жемчугом.
Добрую минуту царь наблюдал, как Лакхаараа силится выровнять дыхание и придать лицу выражение невозмутимого высокомерия. Акамие же, пройдя перед стражами к трону, сел у ног царя на низкую скамеечку и плотнее закутался в плащ.
Царь наклонился к нему и сказал, сумрачно взглянув на наследника:
— Прочти еще раз это место.
Акамие послушно высвободил из-под плаща вторую руку, в которой оказался небольшой свиток с выписками, развернул его и, облизнув губы, прочел:
— Здесь сказано так: «Корабль движется по волнам усилиями гребцов, в чьих руках весла, и матросов, которые поднимают и опускают паруса, но пересекает он морскую пучину лишь благодаря искусному кормчему, в одиночестве правящему рулем». И далее сказавший добавляет: «Если на судне слишком много корабельщиков, оно подвергается опасности и может утонуть».
Царь кивком головы выразил свое одобрение прочитанному и устремил на Лакхаараа весьма выразительный взгляд.
— Что-то много корабельщиков завелось в нашем благословенном Хайре. Один стал вождем у пастухов, живущих в шалашах и пахнущих дымом и навозом. Другой вздумал грозить отцу его собственным войском. О Лакхаараа, каких глупцов нарожала мне твоя мать!
Царь издевательски-беззлобно усмехнулся, как бы приглашая наследника разделить его веселое недоумение по этому поводу. Но Лакхаараа насупился, ответил угрюмым взглядом: казнишь — так казни, к чему эти затеи?
— Сколько у меня сыновей, а наследником и заменой мне видел я только тебя, Лакхаараа, — с горечью произнес царь. — Ты — лучший. Если казню тебя сегодня — а я мечтал об этом долго, поверь мне, Лакхаараа, — кому завтра оставлю Хайр?
Под требовательным, строгим взглядом Лакхаараа опустил глаза, еще сильнее сжал темные губы.
— Нет у меня тебе замены. Разве Эртхиа-ослушник, да он молод, и ветер степной закружил ему голову. А солнце напекло. Но об этом разговор особый. Эртхаана… Не хотел бы я, чтобы Хайр стал царством Эртхааны. Шаутара? Он справится, конечно. Умен, решителен, доблестный воин. Но не царь.
И воскликнул с гневной досадой:
— Царя я вырастил — одного! Тебя, Лакхаараа. Вот только родился ты у меня слишком рано и вырос слишком быстро. И хочешь власти и царства, потому что созрел для царства. А созревший плод или употребляют… или он гниет.
Царь пристально, не отрываясь смотрел на сына. Лакхаараа сохранял гордую неподвижность лица, казалось, только благодаря тому, что брови были сведены тесно одна к другой, а рот каменно сжат. А в опущенных глазах еще несмело, но неудержимо разгоралось понимание — и губы белели, стиснутые зубами, и белели, изгибаясь, крылья носа.
Царь же, снова наклонившись к Акамие, приказал:
— Прочти еще то, про царя…
Акамие нашел нужное место.
— Сказал сказавший: «Даже лучший из правителей подобен орлу в высоком гнезде, окруженном нечистотами».
Царь рассмеялся.
— Радуйся и ликуй, Лакхаараа, завтра ты сядешь в это гнездо.
Лакхаараа удивленно, почти жалобно посмотрел на отца. И тут же лицо его вспыхнуло радостью: он понял и поверил. И тогда стремительно подбежал к отцу, упал на колени и, схватив, прижал к сухим и жестким губам покрытые перстнями пальцы. Царь позволил ему это, потом несильно оттолкнул.
— Как ты стал почтителен…
Но Лакхаараа поднял на него полные такой искренней любви и великого восхищения глаза, что царь ответил ему короткой ободряющей улыбкой.
— Умей обуздывать страсти, когда это нужно для царства. Ты ведь не из-за короны потерял терпение и рассудок?
Лакхаараа опустил глаза, глухо пробормотал:
— Зачем ты выпустил его с ночной половины, открыл его лицо? И шрам его красоте не в ущерб. Яд он, отрава, опаляющая сердце и ослепляющая разум.
— А ты не смотри на него так, — сурово отрезал царь. — Он человек свободный, царевич и твой брат. Или ты не знаешь, что между свободными мужчинами это карается побиванием камнями до смерти или костром?
Лакхаараа посмотрел с мрачным сомнением:
— И ты отказался от него?
— Даже став царем, осмелишься ли спросить об этом отца? — невозмутимо ответил царь.
Лакхаараа прикусил губу.
Акамие спрятал лицо в воротник, слушая их разговор. Царь сказал, положив руку ему на голову:
— Этот твой брат, Лакхаараа, спас в Хайре мир и законного царя. Я подарил ему дворец к востоку от Аз-Захры, ты знаешь его, Варин-Гидах. Там он будет жить. Ты же станешь жить здесь, в царском дворце. Я перееду в Ду-Валк. Мешать тебе не буду. Правь как знаешь. Кормчий на корабле должен быть один. Но в совете не откажу, если спросишь. Только одно дело я решил за тебя: Аттан.
Лакхаараа с тревогой взглянул на отца.
— Ты смог за месяц разбить повстанцев? Ты казнил Эртхиа?
Царь снял руку с головы Акамие, вздохнул.
— Казнишь вас, когда у вас такой заступник. Он и за тебя просил, знаешь, Лакхаараа? А Эртхиа… Он породнился с аттанским царем, создал войско из пастушьей орды… Он завоевал свое царство. Я передам Аттан под его руку. Помни: Аттан нам не удержать. Кроме Эртхиа, там есть еще Ханис, именующий себя царем и богом и женатый на твоей сестре. И Ахана, жена Эртхиа, как говорят воскресшая или вернувшаяся с солнца. И Девять племен, ставшие девятью войсками. Думай сам, Лакхаараа, что выгоднее Хайру: война, которую мы можем проиграть, или мир с соседним царем, твоим братом. А еще скажу тебе, и ты запомни: стоит иногда спросить совета у Акамие. Он знает третью сторону любой монеты, видит след змеи на камне и луну в новолуние. И когда устроишь пир, Лакхаараа, не забудь позвать всех своих братьев. Завтра, когда станешь царем.
Лакхаараа крутнул головой, подавляя запоздалую дрожь между лопаток.
— Так это правда? Завтра я… стану царем?
Акамие легко улыбнулся ему мимолетной, текучей улыбкой, высвободив подбородок из воротника.
Царь нахмурился, потемнел лицом и ответил, глядя мимо наследника:
— Завтра.
На цветном войлоке, уютно подобрав под себя еще тугие от многодневной усталости ноги, ожидал гостей военный вождь Девяти племен Эртхиа ан-Эртхабадр.
Только вчера войско и кочевье встретились в условленном месте, чтобы воины могли отдохнуть и пополнить припасы, а женщины — наластиться и нажалеться всласть, чтобы не прекратился род и тех, кто не вернется из следующего похода. К тому же предстояло решить, будет ли огромный обоз повстанцев кочевать и зимой, или устроит постоянный стан.
В убранстве юрты была видна заботливая женская рука: внутренние стенки украшены пестрыми циновками из чия, расстелены четырехцветные войлоки с «бараньими рогами» и «когтями ворона», поверх уложены подушки и узкие стеганые одеяла для сидения. На круглой скатерти из чия в изобилиирасставлены были миски — и не промасленная кожа, а деревянные резные, расписные глиняные, наполненные свежим жареным мясом, сыром всех видов: и соленым, и пресным, и копченым, а также румяными лепешками и подливами к ним.
Ханнар, откинув полог, вышла с женской половины. Села рядом с мужем, одернула складки нового чистого платья из лина, перекинула на грудь толстые косы. Лицо ее было бледно, а веки припухли.
Эртхиа ласково спросил:
— Спала? — и накрыл ладонью длинные худые пальцы. Ее рука дернулась из-под ладони, но сразу замерла, напряженная и ледяная. Сжав губы, Ханнар кивнула.
«Может быть, наконец, то самое?… — затаенно возликовал Эртхиа. — Потому и чудит».
Ночью она была неласкова, отговорилась усталостью, а встала рано, но, совершив свой утренний обряд, скрылась в маленькой юрте, смежной с юртой Эртхиа.
Эртхиа не тревожил ее покоя весь день. Атхафанама сбилась с ног, мечась между юртами мужа и брата. В поставленных накануне жилищах было неуютно и голо. Ноджем-та была бы и рада помочь Атхафанаме, разделившей с ней тяготы последних кочевок, но сама была занята. Не то Ханнар. Она вернулась из похода вместе с воинами и вместе с воинами отдыхала.
Накануне пировали — все племена и роды вместе, а теперь настало время перевести дух, встретиться родственникам по-семейному, обменяться новостями, обсудить важные дела, сговориться — отчего бы нет? — и о свадьбах.
Вот и вбежала в юрту запыхавшаяся Атхафанама, растрепанная, в сбившемся на затылок полосатом платке, еще не переменившая платья, затараторила возбужденным шепотом:
— Ноджем-та сказала! Вожди трех родов придут сватать дочерей за тебя, брат! Роды крепкие, богатые. Ах, хорошо, брат! Они и с выкупом подождут до окончания войны. Я бегала на девушек посмотреть. Темны, круглолицы, но ладные и румяные. Хороших сыновей родят. Красавицы, брат, и работящие…
Атхафанама, наверно, не скоро остановилась бы, к ужасу Эртхиа, под ладонью которого все больше каменела рука Ханнар.
Но дружный смех прервал речь царевны, и Атхафанама оглянулась, прижав ладонь к округлившемуся рту. У порога стояли Ханис и Аэши-Урмджин, оба в нарядных куртках и новых кожаных штанах.
— Вот радость привалила! — воскликнул Аэши, переступая порог вслед за Ханисом. Тому пришлось низко наклониться: двери юрты были рассчитаны на коренастых крепышей-удо, а не на детей Солнца. Выпрямившись, он весело приветствовал хозяев.
Атхафанама, смущенная тем, что вот уже и гости пожаловали, а она еще не одета к празднику, бочком метнулась мимо Ханиса наружу. Но Ханис удержал ее за талию, шепнул в горячее покрасневшее ушко: «Приходи скорее…» Эртхиа, смущенный не меньше сестры, с облегчением выпустил руку Ханнар, привстал, показывая гостям места по обе стороны скатерти.
— Садитесь, уважаемые, вы утрудили себя дорогой к нам, так подкрепитесь, не побрезгуйте…
Дороги-то было — десяток шагов между соседними юртами, но обычаи гостеприимства были святы для царевича. Ополоснув руки, Аэши немедленно отправил в рот изрядный кусок сочного, поджаристого мяса, обмакнув его в жирную подливу. С ласковой завистью покосился на Эртхиа.
— Вот будет у тебя полная юрта жен!
Ханнар, вздернув подбородок, отрезала:
— На одну меньше, чем ты думаешь.
Аэши мало не поперхнулся, покосившись на Эртхиа. Тот с досадой покачал головой.
— Не собираюсь я жениться на этих девушках. Мне одной жены хватает, — вырвалось у него так искренне, что Аэши нечаянно проглотил непрожеванный кусок и отвел глаза.
— Нельзя отказывать, — серьезно возразил Ханис. — Это предложение почетное. Скажи, Урмджин.
Аэши-Урмджин пожал плечами: он знал об обычаях родного племени немногим больше своего бывшего хозяина. Все же кивнул головой, не глядя в сторону Ханнар.
— Честь для воина, когда родители девушки сами предлагают ее в жены. Тем более вожди племен.
— С чего бы? — растерянно пожал плечами Эртхиа. — Я этой чести не просил.
И опасливо покосился на Ханнар. Та, холодно улыбаясь, с расстановкой произнесла:
— Эртхиа ан-Эртхабадр может взять себе столько жен, сколько поместится в его доме, как это принято у хайардов. Хоть он и клялся мне, что жена у него будет одна. Но ведь это клятва хайарда…
— Где же это у моего брата жена? — возмущенно отозвалась Атхафанама от порога. — Где же эта женщина, которая заботится о нем, о его доме, одежде и пище? Утром еще эта юрта была не юрта, а загон для скота! Я, как последняя рабыня, должна трудиться день и ночь, и везде успеть, и приготовить, и постирать, и накормить, и постелить, и воды принести… У меня — вот! — свой муж есть, о нем забочусь. Я такая же царевна, как ты! Не будь у моего брата жены, слова бы не сказала, — начала было оправдываться Атхафанама, но передернула плечами, высоко подняла голову и гневно закончила: — Почему бы ему не взять еще жен, чтобы заботились о нем?!
Ханис, из последних сил пряча улыбку, поднялся и взял Атхафанаму за руку, усадил перед скатертью. Все молчали. Ханнар зло кусала губы, глядя в пол. Эртхиа снова накрыл ладонью ее дрожащие пальцы. И поднял глаза на Аэши.
Аэши с готовностью встретил его взгляд. То, что помнили они оба друг о друге, встало на мгновение между ними, подобно картине, вышитой на прозрачном шелке: видели они оба и картину, и сквозь нее — друг друга…
…Мальчик лет шести заблудился на ночной половине дворца. Он брел спотыкаясь, то и дело выдергивая из-под ног подол длинной рубашки, в полутемных коридорах. Душный запах горелого масла и благовоний тошно кружил голову. Стены вокруг были каменными. Мальчик уже знал, что кулаки и зубы против них бессильны. Он часто всхлипывал, но не замечал этого, как не замечал крупной дрожи, сотрясавшей тело.
Он был мал ростом, но сложен крепко, и выступающие скулы его круглого лица украшал темный степной румянец. Прямые блестящие волосы были собраны в смешную кисточку на макушке. Кожа его была смуглой, но гладкой, и все тело — ровным, ладным и без изъянов. Главный евнух и евнух-воспитатель остались довольны осмотром, хотя мальчик дрался и царапался и дважды изловчился укусить их жесткие бесстыдные пальцы. Пока мальчик подрастет достаточно для того, чтобы украсить опочивальню повелителя, его успеют и укротить, и выучить.
А пока его, визжавшего и рычавшего, хорошенько вымыли с благовониями, одели в длинную рубашку и отпустили бродить по лабиринту ночной половины. Убежать не убежит, а когда устанет и проголодается, воспитатель без труда найдет его и накормит. Детенышей самых свирепых зверей приручают едой.
Потянуло свежим, теплым воздухом, сладким запахом цветущего сада. Мальчик увидел впереди белый дневной свет и кинулся туда, откуда доносился высокий мальчишеский голос, нараспев выводивший непонятные Урмджину слова.
Это Эртхиа, младший из царевичей, проводивший уже последние дни с матушкой на ночной половине, выпуская стрелы из новенького детского лука, нараспев считал их, называя по именам:
…первая — поводырь, вторая — указатель, третья — догоняющая, а четвертая — преследующая.
Но пятая — наносящая удар, а шестая — безоговорочная, помни об этом, мой сын…
Он крепко упирался в землю босыми ногами, и старательно натягивал лук левой рукой, и целился, от усердия прикусив кончик языка, и запевал название новой стрелы, доставая ее из колчана, висящего у пояса.
И он совсем не ожидал, что кто-то, кинувшись на него сзади и повалив на землю, станет елозить по спине твердыми коленками и пытаться вырвать у него из рук его новенький лук.
Урмджин был одним из самых отчаянных драчунов среди своих ровесников в кочевье рода Черной Лисицы, но непомерно длинная и широкая рубашка завернулась вокруг тела и спутала ноги, а Эртхиа провел немало часов в шутливой возне и борьбе со старшим братом, особенно любившим его.
Извернувшись, он скинул чужого мальчика со спины и сам оседлал его, с победительным воплем подпрыгнув на животе жертвы. Незнакомый мальчик, не ойкнув, схватил Эртхиа за ворот рубашки и рванул на себя. Ударившись лицом о широколобую, несказанно твердую голову противника, Эртхиа разозлился по-настоящему.
Нарядно вышитая длинная детская рубашка была ему привычна и не мешала: в ней он облазил все деревья в доступной ему части сада, в ней садился в седло, в ней боролся с Лакхаараа. Исход поединка был предрешен заранее, но все же победа досталась царевичу недешево. Его благородное лицо украсили ссадины и синяки. Никто никогда прежде не дрался с ним всерьез.
И теперь, слизывая с распухшей губы кровь, текущую из ноздрей, он с уважением смотрел на поверженного противника. Урмджин сел, тяжело дыша и морщась, зажав пальцами правое плечо. Эртхиа вскочил, подобрал далеко отброшенный лук, протянул его побежденному.
— На, возьми. Отец мне еще подарит.
Мальчик ничего не ответил, еще глядя на Эртхиа суженными злыми глазами. Но уже разглядел главное: Эртхиа не был врагом. Он был мальчишка, такой же, как Урмджин, единственный свой в стране страшных всадников в железной чешуе, убивших мать и утащивших самого Урмджина так далеко от родной юрты, которая уже догорала, когда он видел ее в последний раз; в стране бесстыдных стариков с твердыми пальцами, щупавшими Урмджина в таких местах, где и мать уже давно не касалась его.
Урмджин, не удержавшись, всхлипнул. Розоватый пузырь надулся у ноздри и лопнул. Эртхиа прыснул. Хоть и неловко смеяться над чужими ранами, да ведь и самому досталось!.. Урмджин засмеялся тоже, а когда засмеялся, слезы сами собой брызнули из глаз.
Тут-то и налетел коршуном евнух, поволок мальчишку за локоть правой, вывихнутой руки. Урмджин закричал. Эртхиа швырнуло вслед: он кинулся на евнуха с кулаками — и с воплями, на которые немедленно сбежались матушкины служанки.
Дело, по докладу главного евнуха, разбирал сам царь.
— Почему ты кинулся с кулаками на моего слугу? — строго допрашивал он младшего сына.
— Я защищал друга! — гордо ответствовал Эртхиа, выпятив разбитую губу.
Скрывая довольную улыбку в пышных завитых усах, царь велел главному евнуху:
— Покажи мальчишку.
Урмджина привели. Царь, откинувшись и прищурив глаза, долго разглядывал пострадавшее в драке лицо степнячка: узкие темные глаза с изящно изогнутым верхним веком, в прямых ресницах, и четко обрисованные губы с твердой белой кромкой, и гладкую смуглую кожу. Мальчик был хорош собой. Но в последней добыче было много мальчиков, а этот тип красоты среди удо не редок. Младшего же сына, когда он так внезапно проявил и великодушие, и отвагу, следовало поощрить.
— Я дарю его тебе.
Эртхиа подбежал поцеловать руку отцу, и царь шутливо ткнул его пальцем в ямку на упрямом — совсем отцовском! — подбородке…
Эртхиа торопливо сдернул плечевые браслеты, наклонился вперед, протянул их Аэши.
Аэши понял его, стянул с шеи шнур, унизанный костяными фигурками и монетами.
Они сняли жесткие, в железных бляхах, пояса, обменялись ими и сосредоточенно сопели, опоясываясь заново.
— Надо обменяться именами и скрепить кровью, — озабоченно напомнил Урмджин.
— Потом! — пообещал Эртхиа. — Важно успеть… Где сейчас вожди?
— Рядом, у Джуэра, — угрюмо ответила Атхафанама. Она злилась на Ханнар, надменно отмолчавшуюся, и на себя, крикливую, как служанка.
— Из каких родов невесты?
— Гадюки, Сайгака и Беркута.
Эртхиа вскочил на ноги.
— Идем же туда!
Перед юртой Джуэра Эртхиа остановил всех и принялся одергивать на Аэши куртку, поправлять пояс и меховую шапку. Любовно провел рукавом по широким браслетам на плечах, подышал и снова потер. Огляделся.
Небо грузно провисло над степью, рыхлым брюхом почти касаясь дальних юрт, видно этой ночью пора народиться зиме. Йох, хорошо, что ночевать им нынче в тепле.
Они с Ханисом первыми вошли в юрту, тщательно переступая порог, Аэши скромно — за ними, потом Ханнар и Атхафанама. Присутствие женщин говорило, что гостей привело дело серьезное, семейное. Что ж, Ноджем-та тоже сидела рядом с мужем в кругу вождей. Наблюдательный Джуэр сразу увидел, что Урмджин с хайардом обменялись поясами. Но он предвидеть не мог, что все его планы приручить чужака, связать женитьбой, сделать своим будут расстроены сию же минуту.
Потому что Эртхиа с ясным, как луна в четырнадцатую ночь, сияющим лицом, не дожидаясь ни приглашения, ни разделения пищи — чтобы никто не опередил! — повел речь к хозяину юрты, обращаясь сразу и к его гостям, вождям и старейшинам родов.
— Помоги мне, достойный и благородный Джуэр-ото, сосватать хороших невест нашему брату Урмджину…
— И что теперь? — хмуро спросила Ханнар, когда они вернулись в свою юрту с Ханисом, Атхафанамой, приунывшим Урмджином — и с вежливым, но категорическим отказом вождей.
Эртхиа уселся, ловко подогнув ноги, довольно хлопнул ладонями по коленям.
— Что теперь, а, Ханис? А, Урмджин?
Ханис уважительно покивал головой.
— Ты хорошо изучил обычаи удо. Урмджину осталось выбрать, какую из трех невест он выкрадет.
Урмджин посмотрел на одного, на другого и задумался. Мечтательная улыбка тихо осветила его лицо.
Но нетерпеливый Эртхиа воскликнул:
— Зачем выбирать? Всех троих пусть берет! Одна жена — все равно, что ни одной! — выпалил он не вовремя подвернувшееся на язык любимое хайрское присловье. И осекся.
— Ты уверен, что твоему другу нужно именно то, о чем ты сам мечтаешь? — ядовито заметила Ханнар, подрагивая золотистыми от веснушек ноздрями.
Атхафанама, переглянувшись с Ханисом, смолчала. Урмджин нерешительно возразил:
— Что толку спорить, троих поперек одного седла не увезешь.
Ханис рассмеялся.
— Правда, Эртхиа, как он выкрадет троих в одну ночь? Время воина между битвами драгоценно.
Эртхиа замахал на них руками.
— Разве у Аэши нет друзей? Одну увезет он, остальных — мы с тобой, брат Ханис. Что голову ломать? Зачем человеку друзья?
Не верьте невесте, когда она бьется и плачет, вырывается и кричит. Сладок страх и легки слезы, когда сильные руки бросят поперек седла. В родительской юрте она никто, в юрте мужа — каков бы он ни был — хозяйка. И не возьмет мужчина жену, хоть первую, хоть десятую, если не может поставить юрты для нее. Ему принадлежит конь и оружие, он погибнет в битве. Ей принадлежит жилище и скот, она родит и воспитает детей.
Ханис взялся выкрасть Ладэ-та из рода Гадюки. Только один раз взвизгнула она, да и то — уже сын Солнца крепко прижал ее к груди, чтобы не упала, когда пустил во весь опор коня. Круглую шапочку, обшитую монетами, придерживала она обеими руками, чтобы не потерять, звенели гроздья монеток на вплетенных в косу шнурках. Покружив по степи, Ханис привез ее к юрте Урмджина.
Тот увез Джуддар-та из рода Сайгака. Молча, чтобы не разбудить родных, она вырвалась и отбежала, и Урмджину пришлось наступить ногой на конец косы, волочившейся за ней по кошме. Джуддар-та стала его первой женой.
Эртхиа ан-Эртхабадр отправился за Рутэ-та из рода Беркута. Она сама окликнула Эртхиа возле юрты, выступив из темноты, протянула руки, чтобы он усадил ее впереди себя. У нее были быстрые глаза и гибкий стан, а волосы, как у всех девушек удо, пахли молочной сывороткой и гладко блестели. Она была гладкая и свежая, как травинка.
Всего-то и надо было Эртхиа — объехать с нею вокруг стана и вернуться к юрте Урмджина. Но едва остались позади крайние юрты, Рутэ-та обернулась и обняла его крепко за шею тонкими сильными руками.
Никогда Ханнар не обнимала его так. Может быть, в первые ночи, но потом — никогда. А если и обнимала, то от тоски своей черной спасаясь, а не ради него самого.
А Рутэ-та прижалась к нему и вздохнула смущенно и покорно. Эртхиа растерялся, не сразу поняв, что девушка не знает: увозит он ее не для себя. Хотел сказать, но не успел. Руки сами отпустили повод, обвились вокруг тонкого стана, а колени сильнее сжали бока Веселого, торопя его.
Рутэ-та не противилась, когда в степи Эртхиа остановил коня и бережно снял ее с седла. От влажного ночного снега намокла ее коса, и одежда — до нитки. А снег, тяжелый, густой, все падал. Было тихо вокруг, только конь золотой всхрапывал и прядал ушами. Но Эртхиа не слышал его, стоя коленями в мокром снегу. У него горло перехватило, когда он вызволил всю ее шелковистость, мягкость, упругость, податливость, пахнущую дымом и кислым молоком, из меховой безрукавки, из тяжелого мокрого платья. А Рутэ-та тихонько всхлипывала и смеялась, как от щекотки. И она стала его женой, третьей, если считать дочь его дяди, то ли невестой, то ли вдовой обитавшую на пустынной ночной половине его дворца.
Тихий шипящий свист рассек тишину. Эртхиа вздрогнул, Рутэ-та отпрянула от него. Но еще раньше он встал во весь рост, с обнаженным мечом в правой руке и ножом в левой.
В темноте, шагах в десяти, проступил невысокий, тонкий силуэт с разведенными в стороны руками. Пустые ладони чуть светлели, лицо было укутано платком. Но с каменной уверенностью Эртхиа узнал: ашананшеди. И заслонился мечом, готовый отбить ножи, которые из рук лазутчиков выпархивают сами и сами ищут сердца врага, за что зовутся кровожадными. Взвизгнул рассеченный воздух, колесом замерцал перед грудью Эртхиа стремительный клинок.
Ашананшеди рассмеялся певуче и мирно, качнул разведенными руками.
— Пришел бы убить — не стал бы дожидаться, когда ты натешишься. Сладкой была бы твоя смерть, такой, что глотают, не заметив.
Эртхиа опустил меч, но промолчал, кусая губы. Рутэ-та едва слышно, тусклым шепотом причитала за спиной.
— Отправь женщину домой, царевич, выслушай послание от повелителя твоего.
— Будь почтителен, говоря о моей жене! — с досады вспылил Эртхиа. — И говори, с чем послан. Женщина ничего не поймет.
Не мог же он, в самом деле, отправить ее одну в юрту к заносчивой и ревнивой Ханнар? Да еще мимо юрты Аэши…
— Говори!
— Повелитель, — начал ашананшеди, значительно понизив голос, — зовет тебя явиться в Аз-Захру.
— Самому явиться? К палачу в гости? Если тебе велено меня доставить, возьми попробуй, я тебе в этом не помощник.
— Если б так, на словах бы приглашения не передавал, привел бы тебя к царю, как велено, — мягко заметил ашананшеди. — Приглашение тебе принес от отца и повелителя твоего. Знак милости его — вот. Дозволено было царевичу Акамие послать тебе со мною письмо.
Ашананшеди вынул из-за пазухи свиток.
— Что сказал? — поперхнулся Эртхиа. — Царевичу? Акамие? Письмо? Мне письмо? Что там у вас в Хайре, повальное безумие? Или ты один разумом помутился?
— Не дерзи, я здесь не сам по себе, а по царевой службе. Вот тебе письмо от брата твоего, читай, удивляйся. Молча.
— Как прочту? Здесь темно…
— А ты в юрту иди, прочти и возвращайся. С заводным конем и дорожным припасом. Повелитель велел тебе торопиться. Дело важности государственной. В письме изложено.
Эртхиа кинул меч в ножны, шагнул к лазутчику, нетерпеливо протянул руку. Легкий свиток ласково лег в ладонь, сквозь запах потного тела лазутчика пробился тонкий незабываемый запах, смесь ладана, сока травы ахаб и руты. Так пахло в покоях брата. Будто сам он обнадеживающе кивнул из полумрака ночного покоя. И Эртхиа поверил.
Взял за плечи Рутэ-та, повел ее к коню, шепча успокоительные слова на языке удо, подсадил в седло. Уже вдев ногу в стремя, обернулся.
— Что знаешь о нем? Все знаешь, ашананшеди! Скажи, не томи.
Ведь не стыдно беспокоиться о друге.
— Все знаю, да не все говорить стану, — ответил ашананшеди. — Он теперь свободный человек, выкупил себя мужеством своим и мудростью. Только косы ему не носить. Обрезал ему косу твой брат, наследник Лакхаараа. И себя, и его выкупил младший царевич. И за тебя просил. Что выпросил — из письма узнаешь. Ради него повелитель милостив.
Эртхиа вынул ногу из стремени, подбежал к лазутчику.
— Как отрезал? Что случилось? Говори скорее, говори же!
— Больше ничего говорить не стану. Пусть это гонит тебя в Хайр, там узнаешь все, что дозволено будет узнать.
Эртхиа взмахнул стиснутыми кулаками, взрыкнул. Пошел обратно к коню, сердито давя влажный снег сапогами. Опять встал. Обернулся.
— Свободный, говоришь? И без косы? За что ему позор такой?
Ашананшеди промолчал. Эртхиа выслушал внимательно его молчание, о чем-то рассудил сам с собой. Покивал согласно. Вынул длинный кинжал из-за пояса. Глянул лазутчику в глаза.
— Ни минуты не стану гордиться перед братом моим и другом. Не оставлю ни в беде, ни в позоре. Гордиться станем вместе — нашей дружбой и преданностью.
Оттянув левой рукой косу, полоснул лезвием под самым затылком. Бросил косу в снег, взлетел в седло и пустил Веселого галопом, только тяжелые брызги мокрого снега, всхлипывая, кинулись из-под копыт.
— Жди здесь! — долетел повелительный голос.
Лазутчик подошел к черневшей на снегу косе, хотел было поддеть носком сапога, но наклонился, почтительно поднял, взвесил на руке. Ашананшеди кос не носили, но знали их цену для надменных хайардов. Задумчиво глядя на тугой жгут волос, Дэнеш что-то произнес, едва шевельнув губами, и покачал головой.
Голос женский — тихий, осторожный, выманил Ханиса из глухой, глубокой тьмы сна. Медленно поднимаясь из забытья, сознание перебрало знакомые и дорогие лица, примеряя их к неузнанному голосу. И мать ласково склонилась над ним, и Ахана-сестра окликнула его, и царевна Атхафанама, играя, бросила ему на лицо и грудь полсотни шелковых косичек. И уже открыв глаза, долго в темноте он вглядывался в светлое лицо.
— Ханнар?
Это ее тонкие прохладные пальцы пробежали по груди и лицу, прижались к губам, призывая к осторожности.
— Пора, Ханис. Когда будет удобнее? Хайард ко мне не придет сегодня, и эта твоя… спит одна. Недаром так совпало: я именно сейчас, в эти дни, могу зачать.
Ханис встряхнулся, избавляясь от темной вязкости сна. Нахмурил брови, соображая. Спорить? А что возразишь? Наследники нужны еще не отвоеванному трону Аттана, иначе не вернутся мир и незыблемое спокойствие крепкой наследной власти в обширную, богатую, для многих врагов вожделенную страну.
— Не лучше дождаться, когда поселимся снова во дворце? Не лучше носить и растить детей в покое и достатке?
Ханар нетерпеливо сморщила нос:
— Когда еще? Война… Хайарда убьют — не беда. Возьмешь меня второй женой, если так дорога тебе твоя крашеная кукла. Но если убьют тебя?
Ханис коротко глянул на нее, дернув плечом, отвел глаза. И стыд — чернее ночи, и Ханнар — права. А Ханнар добавила тише:
— И надо мне родить двоих — хотя бы!
А к себе она относится разве иначе, чем к нему? Только средство продолжения рода Солнечных царей-богов видит и в нем, и в себе. Только помеху этому — в Эртхиа и в Атхафанаме. Что же. Права она, права. Вот истинная царица Аттана, Высокое Солнце, недаром ей одной удалось спастись из всех женщин их рода. И раз он один остался из мужчин, не может быть слабее и мельче ее. Должен быть царем.
— Тише, — сказал он, указывая на темный полог, деливший юрту на мужскую и женскую половины.
— Не услышит. А услышит, так не поймет. Или ты учил ее Речи?
Ханис отвернул лицо, пряча досаду.
— И ты — мужчина… — прошипела Ханнар. — И ты — не лучше. Тот отца родного предал за рыжие косы и светлые глаза. Этот ради черных кос выдал тайну Речи — инородной. Враги они нам — ты забыл? Следа их не останется в Аттане. Ты же — голову потерял!..
— Замолчи! — оборвал ее Ханис. — Ты обвинять меня пришла?
Ханнар прикусила губу, опустила ресницы. Мотнула головой — толстые косы стукнули по плечам.
И замерла.
Ханис понял — его черед.
Она пришла, дело за ним.
Потянулся, обнял за плечи, притянул к себе.
Легко сказать: она права.
Еще легче сказать: я должен.
А что с того? Не убить ведь, дитя зачать.
Совсем другое дело.
С прикушенной губой, не поднимая глаз, Ханнар высвободилась, через голову стянула льняную царскую рубашку. Ее грудь, нежно засветлевшая в темноте, показалась Ханису крошечной. Такая была у Аханы. Он увидел, он вспомнил теперь все, что не вспоминал так давно, с тех пор, как хайардская царевна вошла в темницу с глиняным сосудом в руках, в котором бился и замирал острый язычок пламени.
Но не робкий светильник Атхафанамы — огонь Высокого Солнца взметнулся сейчас между Ханисом и Ханнар, опалил, ослепил.
Запомнилось: тонкое, гладкое тело, прохладная кожа — и жар под ней, и кровь, общая в обоих, требующая соединения.
«Ахана, — просил он, ослепленный, — Ахана». Но она прижала сильные пальцы к его губам, и он замолчал. Но про себя назвал уверенно и твердо: «Ахана, ты».
И тонкий луч остро и гневно бил сквозь стиснутые веки…
— Потому что только ты можешь родить новых царей Аттану, — сказал он потом. — Потому что ты — царица. Но жена у меня одна. И будет одна.
— Знаю, — спокойно ответила Ханнар. — Но когда я приду опять — ты примешь меня.
— Приму, — так же спокойно обещал Ханис.
И она ушла, ступая осторожно, бережно унося свое чрево, как драгоценный сосуд, в котором — будущее Аттана.
И Ханис погрузил пальцы в растрепанные, спутанные волосы и крепко вцепился в них, чтобы прогнать обступившие его тени. Так доверчиво, открыто и радостно смотрели на него, словно не знали, что он их предал. И было их множество, аж в глазах потемнело, и было их всего двое: поклявшийся в дружбе и братстве хайард Эртхиа и сестра его, царевна Атхафанама.
А царевна Атхафанама, крепко закусив белыми зубами тонкую косичку, медленно и неслышно дышала в темноте. Ярость смиряла она, но не ревность. Жена у него — одна, сам сказал, а наложниц — кто считал у царей? Пусть берет, кого хочет, хоть бы и сестру — а что? И не такое бывало. И родную дочь может взять царь на ложе, если рождена не от жены, от рабыни. И сына… И зазорно ей, дочери царя, жене царя — ревновать к наложнице.
Но!
Брата Эртхиа позорит рыжая сука. Смерть ей! Только вернется брат, только утра дождаться, Атхафанама молчать не станет ни минуты!
Но!
Только эта тощая потаскуха может родить наследников Ханису. Потому и взял ее на ложе. Ради славы и чести мужа стерпит Атхафанама позор, навлеченный на голову брата. Но не навсегда.
Пусть живет. Пусть носит, рожает. Эртхиа узнает все. Найдется ему жена, какая подобает сыну повелителя Хайра и царю-соправителю Аттана, да! Но потом, когда эта рыжая родит Ханису детей. Хотя бы двоих.
И оба они так и не заснули: Ханис, исполнивший свой долг, и царевна Атхафанама, волей Луны заточенная на женской половине юрты.
И только Ханнар уснула, по-детски прижав колени к животу, с мокрыми ресницами и мудрой улыбкой на мягких губах.
Эртхиа прокрался в юрту, за руку ведя Рутэ-та. Ханнар спала в смежной юрте, и он не хотел тревожить ее до утра. Успеется…
Нашел кремень, зажег светильник. Натащил ворох одеял, погладил по голове уведенную невесту, свою жену.
— Рутэ-та, снимай мокрое, ложись, грейся. Соберусь в дорогу, разбужу старшую жену, тогда представлю тебя.
— Да, Эртхиа-ото.
И, скинув безрукавку, потащила через голову тяжелое от холодной влаги платье. Эртхиа глядел на нее, глядел, да и отвернулся. Эта ночь днем обернулась, и не след теперь задерживаться на ночной половине, даже если стена, ее отделяющая, только в сердце.
Развернул свиток.
«Царевичу Эртхиа ан-Эртхабадру — царевич Акамие ан-Эртхабадр.
Брат!
Дозволил повелитель и поручил мне сообщить о милости дарованной и награде заслуженной…»
Пряди волос непривычно заслоняли кудрявые строчки мелкого базиликового письма. Эртхиа нетерпеливо заправил их за уши и продолжил чтение.
«Царь говорит: раз Судьба поставила тебя над Аттаном, тебе и отдадим Аттан, под твою руку, отделим от наших владений, ибо не всякое прибавление владений усиливает царство; а также принадлежащие нам племена рабов дарим тебе и твоим сыновьям во владение навеки с их юртами и кибитками, всем их скотом и добром…»
— О! О! — воскликнул Эртхиа. Перечитал невероятные слова и вновь застонал от ликующего возбуждения. — О! О!
Под одеялами завозилась Рутэ-та. Дела мужа касались ее, степнячки.
— Что, Эртхиа-ото, радостные ли вести?
— Конец войне, слышишь? Колыбель тебе подарю — спокойно качать будешь, царица!
И с этими словами он кинулся из юрты — будить Ханиса и Аэши, и вождей, потому что радостная весть не должна быть задержана гонцом, а Эртхиа чувствовал себя гонцом, посланным Судьбой. Рутэ-та торопливо натягивала на себя мокрое платье, потому что и женщины нетерпеливы на радостные вести.
Ханис вышел из юрты сразу, как только позвал его Эртхиа. За ним, чуть погодя, появилась Атхафанама, то ли виновато, то ли с жалостливым любопытством поглядывая на брата. Вместе они пошли к юрте Аэши, Эртхиа на ходу все порывался сообщить им новость, но все махал рукой, не в силах вместить в слова ошеломляющие изменения в их общей судьбе.
Растерянный Аэши вынырнул на его зов из юрты, затягивая на ходу шнурок, поддерживающий штаны. За пологом слышались смешки, и смущенное, и раздасадованное перешептывание.
— Ты что? — ворчливо удивился Аэши, но тут же опомнился. — А-а! Что так долго, брат? И где она?
— Кто? — опешил Эртхиа, за радостью забывший, что новая жена его уведена у анды. И прежде, чем он успел сообразить, на площадку между юртами вылетела разъяренная Ханнар, волоча за руку испуганную Рутэ-та, растрепанную, босую.
— А, Урмджин? Ты уже знаешь? Я тоже! Вот, смотри, каковы братья из хайардов!
Она вытолкнула ничего не понимающую Рутэ на середину.
— Для тебя, думаешь, он старался?
Ханис кинулся к аттанке и оттащил ее в сторону.
— Что кричишь? Весь стан поднимешь! Что случилось?
И видя, что она набирает в грудь воздуха для нового крика, хорошенько встряхнул ее за плечи. Ханнар поперхнулась, закашлялась. Стряхнула руки Ханиса, уставилась ему в лицо бешеными глазами. Ханис перехватилее за локти и держал крепко, пока она не выровняла дыхания и не опустила глаз.
— Что случилось?
Тот же вопрос задал Урмджин-Аэши, тяжелея внезапным подозрением, и Эртхиа не сразу нашелся, что ответить. Отмолчался пока, подошел к всхлипывавшей от стыда Рутэ, подтолкнул к юрте.
— Иди, иди.
Она взвилась было в возмущении, но переглотнула, съежилась еще больше и бегом бросилась в спасительную темноту и уединенность войлочного дома. Атхафанама, охнув, побежала за ней.
Урмджину этого было достаточно. Невеста, обещанная ему андой, простоволосая и босая, по первому слову Эртхиа убежала и спряталась в его юрте. Что еще надо увидеть человеку, чтобы не задавать больше вопросов?
Тут и Ханнар снова вышла на середину решительным шагом, как на битву. С насупленными бровями, до побелевших косточек сжав кулаки.
— Вот. Слова, мне данного, не сдержал. Ладно. Но тебе, Урмджин, вдвое, вдесятеро против моего позор. Чего бы и ждать от хайарда? Как были для него удо имуществом, так и остались. Приглянулась ему девушка — вот и взял, невзирая на обещания и клятвы свои хайардские, лживые. Что скажешь, Урмджин? Давно ли вынул из уха серьгу с его именем? Думал, свободный ты? Рабом своим он тебя считает, как считал. Не веришь? На дела его посмотри! Почему бы не взять ему жену, не отнять у раба своего?
Кто не был рабом и не происходит из порабощенного, обездоленного народа, тот да не судит Урмджина!
Не стерпел бывший раб обиды от бывшего господина. Кинулся Урмджин в юрту и тут же выскочил из нее. Степным волком бросился на Эртхиа, который и заслониться не успел, и не придумал заслоняться от побратима. А у того в руке мелькнул длинный нож, блеснул и погас, погрузившись по рукоять в грудь хайардского царевича, которому великий повелитель Хайра ради его удачливости и отваги и ради красоты и мудрости брата его Акамие подарил свободу Аттана и Девяти племен.
Ханис успел подхватить царевича и бережно опустил на истоптанный снег. Поднял глаза и удивился: сколько людей уже толпилось на площадке, теснилось между юртами. И факелы в их руках, поднятые высоко, освещали столпом застывшую Ханнар, скорчившегося, как от боли, Урмджина и вытянувшегося на мокром снегу Эртхиа с ножом в груди, который вытащить — умрет сразу, а не вытащить — все равно умрет.
Люди расступались, теснясь, пропуская того, кому и не надо было просить уступить дорогу. В круг, очерченный молчанием, вступил старик. Двое молодых бритых жрецов, закутанных в серые плащи, новые, крепкие, вышли за ним и остановились за его спиной, опираясь на высокие посохи. Их босые ноги безразлично покоились в грязно-серой холодной жиже. Их лица были юношески гладки. Их глаза были горестно-равнодушны, как будто они видели и познали все судьбы этого мира и скорбь сделала их бесчувственными. Еще не истрепались их жреческие плащи.
Старик стал в середине круга, строго глянул на Ханнар, и она, и без того неподвижная, окаменела. Повернувшись к Урмджину, он ласково тронул его за плечо.
— Вот и скрепили кровью. Так?
Урмджин застонал, повалился на колени перед стариком, потянулся ухватиться за полу его плаща. Старик отступил на шаг, сдернул плащ с плеч, широким взмахом расстелил на земле, провел над ним рукой. Обернувшись, кивнул молодым жрецам.
Те подошли с двух сторон и ловко устроили носилки из своих посохов и плаща старика, подняли хайарда и положили на них. Ни слова не говоря, старик повернулся и пошел прочь, а его ученики — за ним, унося мертвого Эртхиа. Левая рука его повисла, кровь, пропитавшая рукав, стекла по кисти, каплей тяжелой замерла в нерешительности на кончике безымянного пальца — и осталась так…
И все смотрела вслед Ханнар, и видела, что капля висит и не срывается, а если сорвется — все, конец, но не сорвалась капля, не упала в холодный снег…
Из толпы пробилась Атхафанама, встала перед Ханнар, плюнула ей в лицо.
— Тебе бы родиться змеей! Ты украла чужого мужа и погубила своего.
И Ханнар ничего не ответила ей.
Кто-то бы, дожидаясь рассвета, и озяб, неподвижно сидя верхом на спокойном коне, только не ашананшеди. Конь был хорош, да не тот, не Ут-Шами. Дэнешу было словно бы стыдно, что он доволен новым конем, хотя сам и растил его, как запасного, и учил, и воспитывал. И конь был — хорош. Но не Ут-Шами.
Сам готовый в любую минуту умереть ради того, что считал своим долгом, Дэнеш не мог еще примириться с потерей любимого друга.
Этот тоже был мышастый. Дэнеш любил мышастых коней, как ни трудно было найти их среди золотых, вороных и белых бахаресай. Одного на тысячу можно было считать мышастых в оазисах Бахареса, а кто считает бахаресай тысячами? Но, когда отправлялся со своими в оазисы, минуя караван-сараи и пересекаясь с караванными тропами только у колодцев, избегая встреч с львиными стаями, нередко нападавшими на караваны и путников в тех местах, Дэнеш упрямо выискивал и высматривал себе молодых долговязых коньков излюбленной масти, чтобы увести их из под носа ревниво стерегущих свое добро кочевников приморских пустынь.
Этот мышастый был длинноног, поджар, как борзая, хвост имел длинный и тонкий и был украшен рыжеватыми пятнами на лукавой морде, за что, по масти, и звался Мухортым. Так звали чудо-коня в дивной сказке, которую из вечера в вечер выпрашивал маленький Дэнеш у неразговорчивой бабушки. Все женщины ашананшеди были неразговорчивы, потому что не с кем бывало и поговорить, когда муж появлялся в доме только залечить раны и зачать детей. И хотя еще при Ут-Шами было дано другому коню сказочное имя, а все казалось, что несправедливо отличал нового коня перед погибшим.
Хлюпающий перебор резвых копыт еле-еле донесся издалека, и лазутчик стряхнул виноватое сожаление и уют детских воспоминаний. Но побежка приближавшегося коня была знакомой, и Дэнеш расслабился, ожидая увидеть царевича верхом на Веселом. Подосадовал еще: ведь наказывал и заводного коня взять…
Но тут же и замер в седле, как замирает зверь перед броском. Это не был шаг Веселого… Не веря себе, ашананшеди слушал, смотрел — и силуэт бегущего в темноте коня был знаком ему, как собственная тень.
Конь подошел и остановился. Старик, кряхтя и довольно посмеиваясь, полез из седла. Онемевший лазутчик глянул на него, на Ут-Шами, опять на него… Что спросить? За такие вопросы безумцем ославят. Ашананшеди верят только тому, что сами видели и сами слышали. Но никто из ашананшеди не видел вернувшихся с той стороны мира. Людей. Коней — и подавно. Про людей хоть в сказках можно услышать…
А это был Ут-Шами, с его оленьей, с кадыком, шеей, широкой грудью, низкой холкой и прямой спиной, тонкими длинными бабками… Да просто это был Ут-Шами, и Дэнеш, сколько ни глядел, не мог углядеть отличия, кроме одного: Сын Тени не подпустил бы к себе чужого, не то что позволить скакать верхом тщедушному старику.
А старик, похихикивая, стоял перед все еще неподвижным лазутчиком, запросто держа в руке повод заветного, заговоренного от чужих коня.
— Вот тебе заводная лошадь. Что скажешь, Дэнеш, сын Дэнеша, потомок Ашанана?
И тогда Дэнеш кинулся с Мухортого, не веря удаче неслыханной, потянулся к шее преданного друга, столько раз уносившего хозяина от смерти и настигнутого смертью в ночь безумной скачки в угоду господину Лакхаараа.
А конь так шарахнулся от него, что едва не сбил старика с ног, еще и удивительно, как не сбил? И Дэнеш испугался: вдруг не простил ему Ут-Шами своей смерти? Или все же не тот конь?
Но старик, поглаживая коня по вздернутой шее, сказал:
— Нет, не думай, конь — твой. Это я ему глаза отвел.
— Коню-то? — опешил Дэнеш.
— Человеку легче, ты прав. Но зачем думать, что можно сделать только то, что умеешь ты?
— Откуда про меня знаешь? Откуда имя мое знаешь? — запоздало насторожился Дэнеш.
— Вот он и рассказал, — старик похлопал коня по лопатке. — Тоскует по тебе.
— Не ври, старик, где это видано, чтобы с конем разговаривать? Отдавай коня и… проваливай. Не понимаешь, что ли, что я убью тебя, знающего мое имя?
— Сам ты, что ли, с ним не разговаривал? А если не отвечал он тебе, так потому, что ты и не ждал ответа. Отдавай коня… Поди возьми. Или ты его не знаешь? Пока мое слово на нем, ты для него — что все другие, и ты к нему не подойдешь. Сам, небось, учил-воспитывал.
Старик ласково посмотрел на Дэнеша, погладил коня по носу. У Дэнеша аж дух перехватило. Его-то Ут-Шами такое позволяет чужаку, а его, Дэнеша, не подпускает.
— А меня убить… — сказал старик, — не тебе на роду написано, так нечего по груди шарить, лезвия по степи разбрасывать. Пригодятся еще. Отдам коня. Но не за так. За службу. Справедливо будет. Ты коня погубил, я выходил. А уж откуда я его привел, тебе туда до самой смерти не хаживать. Ну, согласен?
Дэнеш покачал головой.
— Я служу только повелителю Хайра и господину Лакхаараа.
— Да уж знаю, знаю я твою службу. Как успеваешь двоим угодить, когда они шелковый лоскут каждый в свою сторону тянут, едва не разорвали? Да ладно. Не о том сейчас речь. Послужи повелителю Хайра, но сделай то, что я скажу. Эртхабадру ан-Кири твоя служба впрок пойдет, за это ручаюсь. И коня вернешь.
— Говори, что делать? — решился Дэнеш.
— Не ждать здесь царевича. Он в другой путь тронулся, другой дорогой идет. Отправиться в Хайр, сказать повелителю, что царевич благодарит и дарованное принимает, но сам явиться не может. За себя наместником в Аттане оставляет царя Ханиса — до своего возвращения. А сам отбыл в долину Аиберджит. Так и скажи.
— Куда? — переспросил лазутчик. — Не знаю я такой долины.
— Да и не надо. Не тебе ж туда идти.
— А как спросит царь, где это? Что я скажу ему?
— У восточных границ Хайра. Да царь и сам это знает. Не спросит.
— Нет в Хайре такой долины! — нахмурился Дэнеш. Он знал, что он знает и чего не знает, так вот, он знал: в Хайре такой долины нет.
Старик не стал с ним спорить, только пробормотал:
— Нет в Хайре такой долины, и кони не отбиваются от табунов той стороны мира и не возвращяются к своим всадникам… Бери коня и делай, что тебе говорят.
С этим словами он просто вложил повод в растерявшуюся и потому послушную руку Дэнеша, развернулся и пошел прочь. Дэнеш, оглушенный, смотрел ему вслед, пока не потерял из виду, и только тогда разглядел в воспоминании, что шел старик легко и быстро по раскисшему снегу — босой.
Конь вздохнул, овеяв теплым ухо и щеку Дэнеша, положил голову ему на плечо. Дэнеш потянулся, обнял его за шею. Что ему та долина, которой и нет вовсе?
Три месяца с приличествующей неспешностью добиралось великое посольство Хайра в столицу Аттана. За это время проворные гонцы не раз успели пересечь степи и горные долины, преодолеть речные переправы и занесенные снегом перевалы и ущелья, торопясь то в Аз-Захру из Аттана, то обратно. В такое время года это было под силу только ашананшеди, они и мелькали, неуследимые, то появляясь, то исчезая. Время от времени они объявлялись в караване посольства, принося новые указания от царя, и спешили обратно, унося в Аз-Захру донесения от мудрейшего Ахми ан-Эриди и письма от посла. В письмах сообщалось, что посол здоров, пребывает в безопасности и вполне благополучен, если не считать печали от разлуки с возлюбленным.
Караван был огромен. Вместе с положенными и сверх того добавленными подарками он вез множество ценностей, которые новый повелитель Хайра пожелал вернуть ныне дружественному Аттану, где по возвращении из долины Аиберджит должен был воцариться младший отпрыск царского дома Хайра, Эртхиа ан-Эртхабадр. Потому огромной была и охрана, сопровождавшая караван.
Отдельная охрана, состоявшая из дворцовых евнухов-стражей, была приставлена к повозкам, которые везли одежду и необходимое дорожное снаряжение посла и в одной из которых сам посол ехал порой, утомившись трястись в седле.
Следующим по значимости лицом в посольстве был Ахми ан-Эриди, доверенный советник прежнего царя Хайра, ставший теперь доверенным советником государя Лакхаараа ан-Эртхабадра. В этот путь он и был отправлен новым царем, не вполне доверявшим послу и не полагавшимся на его способности в столь запутанном и щекотливом деле.
Итак, вразвалку вышагивали верблюды, брели основательные, неторопливо отфыркивавшиеся волы, сновали туда-сюда вокруг каравана вооруженные до зубов всадники на горячих долговязых бахаресай и стремительных горбоносых хайриши, звенели доспехи, скрипели колеса, дробно стучали копыта, бренчали бубенцы, покрикивали возницы, заливались певцы для удовольствия вельможных путников, рокотали бубны, в лад тренькали струны дарн и утов, свистели и повизгивали флейты и дудки-гаузе.
Сам посол, царевич Акамие ан-Эртхабадр, прятал от ветра нежное лицо за высоким воротником мехового плаща. Его конь шагал ровно, мерно покачивая головой, спокойный хайриши пегой масти, конь, приносящий удачу. Шана, чья иноходь в долгом неспешном пути могла вытрясти душу, оставил Акамие дома, по совету господина Эртхабадра ан-Кири. Вместо него вели укрытого попонами от холода и дурного глаза другого белого коня, на котором посол и должен был въехать в столицу Аттана. В дорогу же самим Эртхабадром ан-Кири для господина посла был выбран добрый пегий конь зрелых лет, отличающийся спокойным нравом, ровным шагом и твердой поступью.
На таком коне мог ехать Акамие, хоть и вовсе повесив поводья на высокую луку. Тем более, что всегда был плотно окружен евнухами. И с этим ничего не мог поделать. Хоть и считался теперь свободным, и ехал во главе посольства по важнейшему делу, не мог перечить ревнивой заботе возлюбленного. Да и не стал бы, если бы мог. Помнил еще пыльный ковер, пропахший конским потом и страхом.
Так говорил ему Эртхабадр ан-Кири:
— Не могу надолго с тобой разлучиться. Не хочу отпускать тебя в дальний опасный путь. Но ради блага и спокойствия царства, а также для того, чтобы перед всеми признать тебя своим сыном и вельможей царства, — отпущу. Но дня не буду знать ясного и ночи спокойной, пока снова не увижу тебя. Поезжай. Ан-Эриди позаботится о том, чтобы соблюдены были все условности и составлены соответствующие бумаги. Ты же договоришься с Аттанцем.
— Лакхаараа не верит, что ты — лучший из возможных послов. И я не стал рассказывать, как его братец выводил тебя с ночной половины среди бела дня, и как ты вел ученые беседы с узником в Башне Заточения. Если бы я рассказал ему об этом, он бы съел от досады собственную печень. А скорее — не поверил бы. Ты смелее многих воинов, испытанных в битвах. Не всякий, носящий косу и меч, сравнится с тобой в отваге.
— Аттанец беспокоится о том, вернется ли Эртхиа. Чего-то он не договаривает. Но донесение, полученное от лазутчика, вполне удовлетворительно. А если Аттанец скрывает что-то от Лакхаараа, тебе расскажет. Узнай же все…
— Эту девушку, жену твоего брата, решили отправить с посольством. Теперь у ее мужа другой дом — дворец аттанских царей. Пусть дожидается его там, чтобы здесь никто не сомневался, что заключенный брак заключен. Неудобно мне перед вдовой моего брата возвращать девушку, без вины позорить. Пусть ни у кого не будет сомнений.
— Для Аттана прибытие княжны царской крови, которой пожалован титул царевны, будет залогом мира и выражением доверия с нашей стороны. Постарайся представить это Аттанцу должным образом.
С десяток повозок был нагружен имуществом старшей жены Эртхиа, чья охрана увеличила и без того немалое число снующих вокруг каравана всадников. Но везли только самое необходимое на первое время. Остальное должны были отправить позже, когда откроются перевалы и станут доступны более удобные и короткие караванные дороги. Эта тоже была вполне удобна, но более чем вдвое длинней.
Для посольства, если всем известны его цели, главное выехать, и чтобы его ждали. Поэтому посольство снарядили весьма поспешно, а в пути не торопили.
Пройдя к югу, где между высокими хребтами Дануш и еще более высокими вершинами Таа лежит широкая брешь, область пологих склонов, поросших густым лесом, направились по караванной дороге, ведущей через оазисы Бахареса к южным побережьям. Посольство шло сначала краем пустыни, встречая тут и там полузасыпанные песком скелеты верблюдов и ослов, передвигаясь только ночью и ранним утром, хотя и ночью не обнаруживалось прохлады над звенящими от зноя песками. Потом, обогнув хребет Кутуши, попали в метель, обернувшуюся настоящей снежной бурей, едва не засыпавшей караван. Шли дальше, прокладывая путь сквозь снега, пока не вышли в Аттанскую степь, где под тонким слоем снега нашлось достаточно корма волам и верблюдам, а коней подкармливали еще орехами и финиками, специально для этого взятыми с собой в огромных корзинах.
Тут и весна подоспела. Быстро растаял снег, вырвалась зеленым пламенем из земли трава, поднялась так, что удалявшийся от каравана всадник казался идущим по пояс в воде. Вспыхнули маки, разлились синевой ирисы, вознеслись желтые шапки рослой ферулы, золотые и алые тюльпаны по утрам клонились от обильной росы. Травяной сок забрызгивал ноги всадников.
Торопились теперь закончить путь, пока солнце не выжгло траву и не раскалило беззащитную землю, пока в изобилии был корм верховым и вьючным животным, пока табуны онагров снабжали охотников свежим, сочным мясом, пока полны были колодцы.
Наконец достигли цели.
Принимали посольство в Доме Солнца, в той самой зале за черными воротами, где когда-то пировали хайарды-победители, в том числе многие из тех, кто пришел нынче с посольством.
И Ахми ан-Эриди.
И Акамие ан-Эртхабадр.
Множество придворных, среди которых изрядно было скуластых узкоглазых степняков, а также личностей явно разбойного вида, стояло вдоль завешенных черным и красным стен. Коренные аттанцы, пышные телом, курчавобородые, с круглыми блестящими глазами, составляли большинство. Разнящиеся между собой и лицами, и одеждой, и повадкой подданные детей Солнца держались обособленно, однородными группами, но уже приглядывались друг к другу, уже завязывались симпатии и союзы.
Солнечная колесница, древний трон аттанских богов, отпылала свое, растеклась золотыми струйками в хайрских плавильнях. Возвышение, на котором она когда-то стояла, покрытое белыми коврами, само теперь служило троном нынешним владыкам Аттана. И сверху его заливал торжествующий свет.
Ханис и Ханнар, именуемая Аханой, величаво восседали прямо на коврах. Оба одетые в светлый лин, оба с царскими обручами поверх золотых кудрей. Видно было, что царственная осанка уже нелегко дается богине. Она едва заметно откинулась назад и опиралась рукой о ковер, чтобы удобнее устроить между колен округлившийся живот, который уже не могли скрыть складки широкого платья. Лицо с припухшими губами и веками казалось заплаканным, жалобным. Видимо зная об этом, Ханнар надменно выставляла подбородок и хмурила брови.
Акамие видел ее впервые, и она ему не понравилась. Впрочем, он слышал, что беременность сильно меняет женщин. Должно быть, это верно. Акамие не мог представить, чтобы эта надутая кукла могла очаровать искреннего, пылкого Эртхиа.
По левую руку от Ханиса, удобно, по-домашнему подогнув колени, сидела прекрасная Атхафанама, щедро украсившая свой наряд золотом и камнями, совершенно в хайрском вкусе. Ее тщательно подведенные брови были прикрыты жемчужной бахромой, огромные круглые серьги заслоняли по полщеки, от подбородка до живота слой за слоем спускались многочисленные гривны и ожерелья. Руками она не шевелила из-за огромной тяжести браслетов и перстней. Но живое лицо, сколько было видно из-за украшений, освещалось непритворной радостью видеть гостей из дорогого Хайра и смущением оттого, что и гости могут видеть ее.
От беспощадного пламени, льющегося из-под потолка, ее укрывал накинутый на голову лин.
В таком же накинутом покрывале из лина рядом с Атхафанамой сидела маленькая смуглая круглолицая женщина с узкими мрачными глазами. На ней украшений было немногим меньше, чем на Атхафанаме: браслеты только до локтей, на груди не более дюжины монист, да тонкие косички сплошь увешаны золотыми монетками. Яркий атлас ее платья играл бликами и тенями в прихотливых складках, но был тщательно расправлен впереди, чтобы всем был виден пусть и не такой большой, как у Ханнар, но вполне заметный живот. Это была Рутэ, младшая жена Эртхиа.
Акамие оставалось только подивиться расторопности Эртхиа, не успевшего сесть на трон, а уже обеспечившего его наследниками. Судя по выражению лица, мудрейший Ахми ан-Эриди также восторгался столь предусмотрительной политикой царевича-ослушника. Его чувства разделяли и все сопровождавшие их вельможи.
Церемония представления посольства шла своим чередом. Все понимали, что это всего лишь необходимое выражение взаимного уважения между Хайром и Аттаном и что главное будет сказано друг другу послом Акамие ан-Эртхабадром и владыкой Ханисом наедине.
Однако вручение подарков затянулось надолго, а передача царевны Дар-Ри-Джанакияры — и того дольше. Наконец царевна мелкими шажками приблизилась к тронному возвышению. Красная парча покрывала ее с головы до ног и тянулась по полу еще на добрую дюжину локтей. Из-под парчи заманчиво звенели украшения. Ханис ответил на ее низкий поклон дружелюбным кивком головы и пригласил сесть рядом с Ханнар, поскольку прибывшая была старшей женой царя Эртхиа Аттанского.
Ханнар побледнела, и лицо ее покрылось красными пятнами. Акамие невольно вспомнил, какие сомнения обуревали Эртхиа при их последней встрече. Оставалось только поражаться, как может женщина вести себя так несдержанно и неразумно. Впрочем, едва ли богиню учили угождать своему господину…
Затем последовало приглашение вечером отпраздновать прибытие еще одной царицы и собственно посольства, как должно, пиршеством.
Откланялись.
Уже не в тронной зале — во внутреннем просторном покое в высоких деревянных креслах сидели все те же: угрюмая Ханнар, поближе друг к другу — Атхафанама и Рутэ, скинувшие покрывала, и боязливо забившаяся в парчу Дар-Ри-Джанакияра. Она даже не осмеливалась приподнять покрывало, чтобы отведать угощений, расставленных на обширном столе.
Ханис в нетерпении расхаживал между окном и тремя дверями, открывавшимися в покой, и, когда вошел Акамие, кинулся ему навстречу. Они обнялись.
— Что ты мне еще привез?! — в сердцах воскликнул он, отводя посла подальше от стола. — Конечно, мы приняли вашу царевну, тем более, что Эртхиа уже женился на ней. Но мне-то что делать? Посуди сам: Эртхиа умирает на моих глазах, какой-то знахарь-предсказатель уносит его неизвестно куда, остаются две жены, которые друг друга ненавидят, и твое письмо, в котором Эртхиа объявляется царем Аттана. И я еще не знаю, как сообщить о его смерти в Хайр и что за этим последует, как гонец приносит новое послание. На этот раз — мне. А в нем говорится, что государь Лакхаараа ан-Эртхабадр согласен с назначением меня наместником в Аттане до возвращения Эртхиа из долины Аиберджит. Что за долина — никому здесь не ведомо, да и расспрашивать нельзя: как я объясню, что не знаю, куда отправился человек, назначивший меня наместником в моем собственном царстве, да еще убитый на моих глазах?
— Подожди, Ханис, — Акамие положил руку ему на плечо. — Как же ты говоришь, что он умер? Мы ничего не знаем об этом… Умер Эртхиа?
Ханис опустил глаза.
— Мне приходилось молчать об этом, скрывать… Так много непонятного в этой истории, что я боялся предпринять что-либо. Я рад, что ты здесь, что посол — ты…
— Нет! — воскликнул Акамие. — Я не посол сейчас, а брат, терзаемый тревогой за брата. Почему ты говоришь так, будто все, что тебя волнует, это кому достанется власть в Аттане? Я ничего не знаю о брате моем Эртхиа, ты говоришь, что он умер, убит, и я не стану ни о чем с тобой говорить, пока ты не объяснишь мне, что произошло.
Тогда Ханис, обняв его за плечи, рассказал о смерти Эртхиа из-за увезенной невесты, и Акамие плакал, прижавшись лицом к его груди. Но когда речь дошла до старика в сером плаще, Акамие всплеснул руками и чуть ли не закричал на Ханиса:
— Что же ты сразу не сказал! Это он, это он! Эртхиа не умер, слышишь, понимаешь? Знаю, где он, только пути туда нет. Но раз сказано, что вернется, значит, надо ждать. Что же ты…
— Подожди теперь ты. Теперь я ничего не понимаю. Пощади мой рассудок. События, одно другого диковиннее и невероятнее, просто в пляс пустились между Хайром и Аттаном. Если ты знаешь, в чем их смысл, объясни ради Вечного Солнца.
— Да нет, не знаю, только знаю, что он есть, и чувствую, что Судьба к нам благосклонна. Расскажу тебе о долине Аиберджит и о старике все, что мне известно. Но дай сначала сесть и утолить жажду. От волнения язык присох к гортани.
Ханис повел его к столу и усадил в кресло. Едва Акамие устроился, расправив на подлокотниках широкие рукава, Ханнар наклонилась к нему.
— Стоило ли везти так далеко несчастную девушку, господин посол, не лучше ли для нее было остаться дома? И без того небывалое количество царских жен населяет аттанский дворец.
— Думаю, царь сам разберется со своими женами, когда вернется, — кланяясь, очень вежливо ответил ей Акамие.
— Как же он вернется, когда умер? — нервно усмехнулась Ханнар.
— Ты же вернулась, погибшая царевна Ахана… — осадил ее Ханис. — Сейчас мой названый брат расскажет нам, откуда вернется Эртхиа. Наконец хоть немного света в этой мгле…
Акамие отпил из кубка, обвел глазами сидевших у стола женщин и сочувственно покивал Ханису.
— Если бы я встретил Эртхиа, я посоветовал бы ему поторопиться.
— Сделай милость, если встретишь…
Акамие встал, подошел к спрятанной в парчу хайрской царевне.
— Ты дочь моего дяди и жена моего брата. Ты не должна меня бояться. Не слушай, что здесь говорят о смерти Эртхиа. Они ничего не знают о долине Аиберджит. Но ты-то знаешь. Сейчас я расскажу им, а ты вспомнишь сказки и легенды, слышанные еще в детстве, и успокоишься. Так?
Дар-Ри-Джанакияра едва кивнула головой под сводом из парчи, но от Акамие это движение не укрылось, и он ободряюще коснулся ее запястья, безошибочно найдя его под складками покрывала.
— А ты, сестра, помнишь наши легенды и песни? — обратился он к Атхафанаме. Та кивнула, уже со слезами на глазах.
— Я видела, как он упал, а в груди нож! — воскликнула она.
— Тише-тише… — Акамие указал на помрачневшую Ханнар и на Рутэ, молча смотревшую в одну точку все время, сколько он видел ее. — Разве можно так расстраивать тех, кто носит сыновей нашего брата?
Атхафанама порывалась что-то возразить, но Ханис встал за спиной и положил руки ей на плечи.
Акамие подошел к степнячке. Та подняла равнодушные глаза.
— Я знаю, какой славный всадник Эртхиа. Еще бы мне не знать — ведь это он учил меня держаться в седле и стрелять из лука. Такого воина больше не встретишь ни в горном Хайре, ни в степи, ни на каменистых равнинах Аттана. Какого сынаты родишь ему, женщина! Как Эртхиа будет рад подкинуть его на сильных руках, когда вернется…
— А ты, богиня, — наклонился он к Ханнар, обойдя стол и вернувшись к своему креслу, — тебе полезно будет послушать о чудесах иных, чем те, которые знаешь ты.
И он рассказал им о временах давних, вещах удивительных, от которых разумный смущается и проницательный приходит в недоумение. Вызвал сочувствие к бездетной старости давно забытого царя, обрадовал рождением царевича Кунрайо и озадачил молчанием светил, упомянул о появлении старика в запыленном плаще и поразил его предсказанием, поведал о том, как бежал от Судьбы царевич и как умер от счастья, встретившись с ней лицом к лицу.
И дав своим слушателям перевести дыхание и погасить сладкое волнение в душе, какое бывает от соприкосновения с таинственной и прекрасной основой мира, Акамие открыл им тайну спасения царя Эртхабадра ан-Кири от неминуемой смерти.
— Так вот оно что! — удивился Ханис. — Вот как силен ваш Старик-в-плаще, что смог остановить карающее Солнце.
— Старик-в-плаще это Старик-с-вершины, я знаю! — догадалась оживившаяся Рутэ, которой Атхафанама наскоро растолковывала еще неизвестные слова и обороты, так как младшая царица только училась языку своего мужа. — Вечный старик. Ведь это он и предсказал, что Эртхиа станет верховным вождем. Но может ли он оживить умершего?
— Сказки это! — оборвала ее Ханнар.
— И ничего не сказки! — взвилась Атхафанама. — Вот другое так точно сказки, знаем мы про это…
Она попыталась было вскочить, но Ханис погладил ее по плечу, и Атхафанама опустила голову, сразу вся поникнув. Только спустя минуту виновато оглянулась на мужа. Ханис улыбнулся нежно, но несколько рассеянно, и она приуныла.
— Значит, ты считаешь, что нам нужно держаться как ни в чем ни бывало и спокойно дожидаться Эртхиа? — спросил Ханис.
— Думаю, так, а в остальном — ты царь, тебе виднее. В Хайре считают, что Эртхиа призван в долину Аиберджит, и все спокойны. Пусть так и остается. Не стоит смущать отца и братьев известием о гибели Эртхиа. Лишь бы не распространились слухи…
— Что ты, какие слухи! — с чувством подосадовал Ханис. — Кого я ни спрашивал — никто не помнит, что произошло той ночью. Уехал и уехал. Почему не предупредил — ему виднее. Только мы и помним. Слышал ты о чем-нибудь подобном?
— Если и слышал, то не помню, — покачал головой Акамие. — Помню, что я здесь посол. И готов защищать интересы как брата моего Лакхаараа, так и брата моего Эртхиа, особенно в его отсутствие. А также твои, брат Ханис. Разве не сделал нас братьями щедрый и верный в дружбе Эртхиа?
— Да, Акамие. Я рад переменам в твоей судьбе, если они тебе в радость. И не меньше твоего желаю, чтобы ваше посольство было успешным. И ради Аттана, и ради себя, и ради того, чтобы в Хайре ценили тебя так, как ты стоишь.
— О, так мы легко сговоримся. Когда ты примешь Ахми ан-Эриди с его бумагами?
— А что в них?
— Предложение мира и родства, — Акамие, зажмурившись, припомнил наизусть: — «Из рода в род ни обманывать друг друга, ни нападать друг на друга. Если случится воровство, то взаимно извещать и производить казнь и вознаграждение. При набегах неприятеля взаимно вспомоществовать войском. Кто из них прежде нарушит договор, да воспримет кару от Судьбы, и потомство его из рода в род да постраждет под этой клятвою». А для скрепления договора, если он будет подписан, жди караван невест.
— Еще каких невест? — опешил Ханис. — Уже достаточно…
— А как же родство? — напомнил Акамие. — Надо вам жениться на наших, а к нам ваших прислать. Конечно, из детей Солнца только вы с Аханой остались. Но из родовитых аттанцев выбери, кому породниться с царским домом Хайра. Также кочевым вождям предлагаем наших невест и просим за царевичей Эртхаану и Шаутару девушек из рода Черной Лисицы. Так всегда делалось, разве ты не знаешь?
— Знаю, конечно, — согласился Ханис. — И мера эта надежная.
— Еще бы! — воскликнул Акамие. — Какой пример подал Эртхиа! Ему мы обязаны миром…
Ханис нервно оглянулся на мнимую сестру. Та только скривила губы и отвернулась. Атхафанама сплела и расплела пальцы, задумчиво глядя в стену. Поднялась, позвала за собой Рутэ и Дар-Ри-Джанакияру. У двери задержалась, оглянулась на Ханнар. Ханнар помедлила, но тоже поднялась и вышла в другую дверь.
Акамие хотел сказать что-то, но промолчал, и Ханис поблагодарил его за это коротким взглядом. А сам сказал:
— Ты теперь доволен своей судьбой?
— А ты? — улыбнулся Акамие. — Все иначе, чем мы желали, и все, чего мы желали — исполнилось. Хвала Судьбе, переспорившей нас.
Обильны тяжелыми от тугих лепестков, яркими атласными розами в темно-зеленой глянцевой листве, гибкими ветвями, дающими густую прохладную тень, говорливыми источниками, плещущими, звенящими водометами в синих искрах, шелковыми полянами и пышными цветниками благоуханные сады Варин-Гидах.
И стражей довольно у высоких каменных стен, окружающих цветники и лужайки, кущи и водометы и небольшой, будто беседка в любимом уголке сада, отрадный дворец Варин-Гидах, Дом Благоуханий. Белый он, как слиток серебра, стройный, как юный месяц, ни на один дворец Хайра не похожий, построенный зодчим чужеземным для отрады глаз и сердца пленной северной королевны, что должна была стать царицей в Хайре, да не стала.
Тонкие, как запястья танцовщиц, сахарным блеском ослепляют среди яркой зелени сада и сверкающей синевы небес белые башенки над островерхой кровлей листового серебра. Подобно зеркалу, начищают его речным песком рабы, обвязавшись веревкой.
Весь белый дворец снаружи, а внутри взрывается белизна — и так ярки краски и легки линии росписей на многоярусном потолке, что кажется: сад небесный парит, сверкая и переливаясь, высоко над твоей головой.
А колонны из сандала и кедра — много дней любуйся искусной резьбой, разглядывай виноградные лозы, оплетшие стволы, вдыхай аромат изысканный и целебный.
И во всем царстве нет причудливей и веселее деревянных решеток на окнах — и в каждом окне свой узор — не от вора, а ради красоты и кружевной тени, брошенной солнцем поверх полыхающих красками ковров.
Белые башни то уносились вниз, то взмывали перед глазами Акамие, когда длинная доска на прочных веревках, украшенных яркими лентами, взлетала над верхушками деревьев и проваливалась в белое кипение, пышные кипы лепестков, густой аромат и гудение грузных шмелей. Взлетало и проваливалось сердце, босые ступни приросли к живой шероховатости дерева, только колени сгибались и упруго выпрямлялись, выталкивая доску с высоты — в новое падение, в новый взлет. Ленты, приборматывая, трепетали, пальцы намертво вцепились в веревки — воздух то замирал в груди слитком мятного холодка, то вырывался испуганным смешком, сладким стоном.
Веревка, за которую раскачивают качели, волочилась по пригибавшейся в смятении траве. Акамие, сам себе хозяин, сам раскачивал тяжелую самшитовую доску. И, радуясь праву на одиночество, гнал от себя евнухов и не велел им показываться в саду, пока гулял сам. Хоть и был весь дворец Варин-Гидах одной ночной половиной.
К зиме возвратилось успешное посольство в Хайр, и Акамие поселился в перестроенном и заново украшенном к его приезду дворце. Лакхаараа, царь, звал его на все праздники, пиршества и приемы в числе остальных братьев, посылал за ним, если требовалось разрешить тонкие вопросы в отношениях с Аттаном, так как признано было, что никто не сравнится с Акамие в искусстве предугадать мнения и поступки аттанского то ли наместника, то ли правителя.
Благополучно были отправлены и прибыли оба каравана невест, свадьбы играли пышнои долго.
Эртхабадр то и дело наведывался в Варин-Гидах, пока и вовсе не обосновался в маленьком дворце, изредка наезжая в гости в Ду-Валк, где томились покинутые жены. Он пировал то у одной, то у другой, проводил несколько дней с царицей Хатнам-Дерие и возвращался к тому, кого сделал своим уделом в жизни.
На праздники и советы в Аз-Захру Эртхабадр не ездил, неохотно отпускал и Акамие, но все же отпускал. Если Лакхаараа нуждался в отцовском совете, приезжал в Варин-Гидах сам.
Нрав бывшего повелителя Хайра становился день ото дня тяжелее, но Акамие было не привыкать. Но, смиряя раздражение и гнев господина кротостью и ласковой покорностью, он спрашивал себя, многое ли изменилось в его жизни. Сказать, что остается рабом своего возлюбленного добровольно, он не решался: привкус лжи был слишком явен. Так они жили, бывший царь и бывший раб, один — томясь по своему царству, другой — по обретенной ненадолго и ласково отнятой свободе.
Зиму провели, греясь у очагов в стенных нишах, бросая в огонь то извилистые ветки ладанника, то смолистые поленца тысячелетней фисташки, чье пламя так горячо, что прожигает железные печи.
От Эртхиа вестей не было. Один во всем Хайре зная правду о его судьбе, Акамие тревожился, но утешал себя смутным воспоминанием, которое путал порой с полузабытым сном, о внесенном им за Эртхиа выкупе. Кому и как, он не помнил, но что-то такое было в этом воспоминании, что позволяло утешаться им.
Выпрошенный у царя в подарок, почти неотлучно был при Акамие темнокожий раб с покрытым рубцами лицом. Он помогал Акамие одеваться, выбирать ткани, украшения и ароматы, покорно учился чтению, шепотом повторяя названия букв, играл на дарне или уте, когда Акамие танцевал и пел для своего господина, тенью следовал за Акамие, если его не отослать. Тогда поднимался на башню и сидел на маленьком балконе, глядя в сторону Аз-Захры. Однажды Акамие взошел по скрученной локоном лесенке с сандаловыми перилами и сидел рядом, пока не услышал голос Эртхабадра. Айели ничего не сказал, не шелохнулся. Больше Акамие не нарушал его уединения. Но с того дня заставлял Айели больше времени проводить за чтением. К весне банук читал уже бегло, и Акамие поручал ему найти в книге тот или иной отрывок, в котором ему самому была нужда, или читать вслух, когда у самого уставали глаза. Потому что теперь к урокам учителя Дадуни прибавились беседы с лекарем, и Акамие всегда брал с собою Айели.
Доска снова нырнула вниз — мимо лица пронеслись цветущие ветки и уже канули, и следом канули тонкие башни дворца. Оставшись один в небе, Акамие коротко вздохнул, жадно ловя миг остановки, и уступил властной силе земли, вместе с доской устремляясь вниз.
Доска мягко дрогнула под ногами. Уловив перемену в равновесии, Акамие изогнулся — и, когда взлетел спиной вперед, увидел на том конце веревки невысокого человека в кожаной безрукавке ашананшеди. Доска пошла вниз — человек сильно и ровно потянул — и новый подъем оказался быстрей и выше. Ловко перехватывая веревку, лазутчик все тянул и отпускал, тянул и отпускал — плавно, без рывков, а доска взлетала все выше и выше.
Акамие окатило ледяным ужасом. Этот уйдет, не оставив следа, и кто сыщет виновных в гибели царского сына, когда у него закружится голова и он свитком, завернутым в белый струящийся шелк, полетит на яркую траву?
А?
Ай!
Акамие зажмурил глаза, чтобы не видеть этой яркой травы так далеко внизу. И сразу почувствовал, как сильно толкает в грудь тугой воздух, и колени ослабели, и онемели стиснутые пальцы.
— Хватит! — без надежды окликнул он, проносясь мимо лазутчика. И снова взмыла доска, и рухнула вниз — и внизу остановилась, будто налетев на стену, только загудели, дрожа, веревки. Акамие не устоял, покатился по яркой траве, замер, не поднимая глаз на того, чья тень накрыла лицо. И поднял глаза.
Его голова заслонила солнце, и Акамие видел только черныйсилуэт, окаймленный радугой. А потом свет ударил в лицо, заставив зажмуриться, и спустя немало мгновений Акамие понял, что остался один, что судорожный вздох все еще стиснут в груди и что лазутчик приходил не за тем, чтобы убить его.
И тогда со стоном втянул воздух, вскочил на ноги, ног под собой не почуяв, и кинулся сквозь кусты, по цветникам, перепрыгивая через серебряные желоба, напрямик, — только со всполошенным кудахтаньем бросались в стороны, растопырив куцые крылья, белоснежные павлины, — кинулся туда, где сквозь взбитую пену цветущего сада просвечивали тонкие башни дворца.
А навстречу от широкого крыльца бежали, голося наперебой, слуги, и Акамие сначала не удивился, а лишь подосадовал на их нерасторопность.
Но скачущие осколки слов сложились наконец — и Акамие остановился, прижав к груди руки, чтобы дыхание не мешало вслушаться. Испуг еще бился тугими толчками в груди, не отпускал стиснутого горла.
Но как кровь проступает сквозь повязку, так смысл перебивавших друг друга воплей проступил сквозь испуг и стал ясен. Акамие рванулся к крыльцу быстрее прежнего и пронесся, еще слепой от солнца, наугад или на память по темным переходам игрушечного дворца Варин-Гидах.
На вишневом, исчерченном тенями от оконных решеток ковре Эртхабадр ан-Кири лежал, будто погребенный под грудой кроваво-красных тканей, золотого шитья и каменьев. Только лицо и руки слишком ярко светлели между черных полос. Акамие разворошил одежды и прижал ладони к груди царя. Ничего. Нащупав пальцами вереницу мелких пуговок, рванул ворот. Резко затрещала ткань, пара пуговок, отпрыгнув, стукнулась о стену — и все. Акамие, не оглядываясь, вытянул назад руку. Кто-то достаточно смелый, чтобы проявить сообразительность, вложил в пальцы рукоять ножа.
Пуговицы раскатились по ковру, а Акамие прижался ухом к груди Эртхабадра. Помедлив, сердце его толкнулось в висок Акамие. Не отрываясь, Акамие змеей зашипел на столпившихся в покое слуг:
— Лекаря зовите… жив… пошлите за Эрдани…
Не угодно Судьбе — и не вспомнишь, и никто не напомнит.
День за днем, ночь за ночью проводил неотлучно у ложа больного царевич Акамие.
Но ни разу, ни даже когда задумчивый Эрдани произнес приговор — странно так взглянув при этом на царевича, будто в ответ ждал от него опровержения или подсказки, — ни даже тогда Акамие не вспомнил о нефритовой коробочке со знаком Жизни, или Судьбы, или еще чего-то неведомого на крышке.
Лишь наскоро омыться и совершить все, что этому предшествует и сопутствует, мог позволить себе Акамие, потому что царь, жестоко страдая, искал утешения только в прохладе его пальцев и жасминовой нежности голоса, час за часом шептавшего и напевавшего, отвлекая от боли и страха, перед которым бессилен и храбрейший воин. Ожидание смерти на ложе болезни сильно разнится от свидания с ней на поле боя. А бальзамы и эликсиры Эрдани не могли погасить боль, сжигавшую царя.
Изредка и ненадолго забывался царь неглубоким, ненадежным сном, пугливо бежавшим при малейшем звуке или мелькании пламени в светильнике. Пока он спал, Акамие, торопливо переодевшись в свежие одежды, присаживался на низкий широкий подоконник, привалившись головой к решетке, и смотрел в сад. Сон не шел к нему, может быть от усталости. Но потоки белых лепестков, облетавших с ветвей, сбивавшихся в сугробики вокруг стволов в яркой траве, мелькание теней в зелени сада, а ночью — торжественные громады созвездий и плавное течение черных громоздких облаков, кое-где тронутых лунной каймой, приносили облегчение и утомленным глазам, и душе.
Не в первый и не во второй раз Акамие заметил его. Но когда заметил, понял, что эту особенную тень, это смутное движение в темной глубине ночного сада он улавливал и раньше — каждый раз, когда подходил к окну. Лазутчик намеренно давал Акамие заметить себя, но лишь краем глаза, так что это и не доходило до сознания. И вот теперь позволил смутному силуэту проявиться, выступить из темноты, плащу — прошуршать по влажной траве, шагам — быть услышанными, а лицу быть увиденным.
Это было в последний предутренний час, когда темнее темнота и тише тишина, когда крепче всего сон. И царь спал, и спали все во дворце, кроме стражи и бессонного Акамие.
Просунув руку в отверстие решетки, Акамие поманил лазутчика. Тот не замедлил приблизиться и, встав на выступ у основания стены, поймал руку Акамие сухими горячими пальцами. Акамие отдернул руку, как обожженную.
— Что ты ищешь здесь, чего ждешь?
Ашананшеди не ответил.
Только заглянул в глаза.
Его взгляд был как торопливый, жадный глоток мурра: только блик колыхнется поверх густой тьмы — и обжигающая горечь.
Акамие оглянулся. Царь спал, ночь текла, огибая сонный огонек над светильником. Все было тихо.
— Это ты был тогда, у качелей?
Лазутчик кивнул. Его лицо было неподвижно, как маска, а глаза чернее ночи. Если он и был старше Акамие, то ненамного. Но Акамие видел: их время течет по-разному, и возрастом им не равняться.
— Скажешь мне свое имя? — спросил Акамие.
— Дэнеш, — тут же ответил лазутчик и, приоткрыв на груди плащ, показал шнуровку. Хитроумно переплетенная, она образовывала знак, заставивший Акамие вздрогнуть.
— Судьба? — изумленно выдохнул он.
Теперь удивился ашананшеди.
— Почему? Это означает «цель» или «начало», смотря с какой стороны…
Акамие не дослушал, припав лицом к решетке, зашептал торопливо:
— В царском дворце я потерял шкатулочку, маленькую такую, из белого нефрита… — Акамие провел пальцем поперек раскрытой ладони, показывая размер шкатулки. — Она не могла пропасть. Можешь найти ее? На крышке такой знак… — Акамие пальцем коснулся шнуровки. — Можешь?
— То лекарство, которое спасло царя?
— Откуда?… — отшатнулся Акамие. Но спрашивать было уже некого. Темный силуэт провалился в ночь, слился с ней, и ни звука, ни шороха. Будто и не было никого в саду.
Из глубины опочивальни раздался хриплый вздох. Акамие прикусил губу и поспешил к больному.
Убирая со лба господина слипшиеся пряди, смачивая ткань, отирая ею лицо, он плел полубессмысленную речь о тающих звездах, резче проступающих тенях и свежести сада на рассвете. Он говорил с неторопливой подробностью, зная, что продолжать придется долгие часы мучительного бодрствования больного, а Эртхабадр давно не отвечает и даже не прислушивается к его словам, лишь бы голос звучал не прерываясь…
— Позови Эрдани.
Голос Эртхабадра был ясен и тверд. Акамие сморгнул, оправился от удивления и, кивнув, бросился вон из опочивальни, по дороге будя слуг и повторяя им приказ.
Когда стремительная фигура Эрдани замаячила в свете высоко поднятых фонарей, Акамие так же поспешно вернулся к больному.
— Уже здесь.
— Оставь нас.
В дверях опочивальни Акамие почти столкнулся с врачом. Тот снова — в который раз — устремил на царевича ожидающий взгляд. Но Акамие покачал головой.
— Тебя звал господин.
На этот раз Эрдани не скрыл удивления. Но напоминать избранному Судьбой противоречило канону, а порошок в нефритовой шкатулке не относился к известным лекарствам, да и к неизвестным тоже. Даже просто как врач Эрдани не мог завести о нем речь. Происходящее было вне его полномочий. И он только покачал головой. Но на этот раз Акамие понял и его ожидание, и недоумение. Смущенный, он опустил голову и торопливо вышел из опочивальни.
Эрдани ничего не оставалось, как приблизиться к ложу больного.
Эртхабадр встретил его взглядом осмысленным и твердым.
— Скоро ли я умру?
Эрдани отрицательно качнул головой. Больной поморщился.
— Знаешь ли ты средство, способное облегчить конец?
— Только ускорив его.
— Пусть. Царю должно уходить с достоинством, а не валяться в ожидании конца, как падаль в ожидании стервятников. Приготовь лекарство, которое поможет мне при свете не замутненного болью разума проститься с сыновьями. Знаешь такое?
— Знаю.
— Каково его действие?
— Оно изгоняет боль и вливает силы, просветляет разум и укрепляет мужество в больном. Но вскоре убивает, ибо по сути своей является ядом.
— Что, если дать его здоровому?
— Действие его будет противоположным. Он убивает, вызывая тоску и обморок.
— Отчего так?
— Оттого что душа больного изнеможена болезнью и поддается обманному облегчению от этого снадобья, а душа здорового чует смерть — и сопротивляется. Отсюда тоска, изнеможение, иссушающая жажда и скорое беспамятство. Известны и другие вещества с подобным действием. Если, например, отваром тирифана полить место, укушенное гадюкой, это успокаивает боль, но если полить им здоровый орган, снадобье вызывает такую же боль, как от укуса гадюки.
— Ты много знаешь, а у меня мало времени, — вздохнул Эртхабадр. — Боль возвращается. Скажи главное: есть ли средство спасения от твоего лекарства?
— Такого нет.
Больной прикрыл глаза. Лицо его исказилось, он окаменел, встречая волну боли. Переждав, он повелел:
— Поторопись составить это лекарство. Пока ты занят этим, пусть пошлют за моими сыновьями. Лакхаараа тоже пусть придет. А теперь позови ко мне Акамие, он будет спасением от боли, пока ты не приготовишь иного. Да смотри — никому ни слова. Это мой последний приказ тебе, лекарь.
— Подойди ты ко мне, нарджис и жемчуг, с тобой первым прощаюсь, радость моя и услада.
Акамие подошел к ложу и опустился на колени. Эртхаана насторожился: кому из сыновей поручит умирающий заботиться о нежном брате, столь прекрасном и столь не подготовленном к жизни свободного и воина, что невозможно оставить его, не поручив братской заботе и попечению. Лакхаараа с непроницаемым лицом уставился в стену. Шаутара просто ожидал своей очереди проститься с отцом, не затевая в уме никаких козней.
— Подай мне вина, — Эртхабадр указал на чашу на столике у ложа, прикрытую драгоценной тканью. Приняв чашу из рук сына, держал ее обеими руками, поставив на грудь. Он закрыл глаза и молчал. Акамие было видно, как от толчков сердца в чаше вздрагивает вино.
— Акамие, — заговорил бывший повелитель Хайра, — выпей со мной эту чашу, ибо не пить мне больше с тобой и не любоваться на тебя.
Увидев выступившие на глазах Акамие слезы, Эртхабадр улыбнулся и ласково прибавил:
— Пей первым. И мне оставь половину.
Акамие взял чашу и прижал губы к ее краю, чуть наклонил. Вино коснулось иссушенных бессонницей и усталостью губ, но горло сжалось от волнения, и с трудом дался первый глоток. Это было то драгоценное вино, которое пили они с царем вдвоем в мирные вечера в Аз-Захре и позже, в Варин-Гидах.
— Так. А теперь дай мне.
Эртхабадр жадно допил вино из чаши и, откинувшись на подушки, удовлетворенно вздохнул.
— Теперь мне легко будет умереть, — и снова улыбнулся Акамие. — Дай мне проститься с другими. Но не уходи.
Акамие прижал руки царя к лицу, подержал их, поцеловал, а потом поднялся и отошел к окну.
— Эртхиа здесь нет. Пусть каждый из вас скажет ему, когда он вернется, что в последний свой час я помнил о каждом из своих сыновей и что любовь моя с ним.
— Подойди ко мне, Эртхаана…
Акамие не слушал, что говорил отец остальным сыновьям. Упоминание об Эртхиа усилило в нем скорбь. Слезы, которые не мог сдержать, покатились одна за другой по щекам. Но не принесли облегчения. Темная, неутолимая тоска поднималась из неведомых до сих пор глубин, заполняя нутро, изливаясь слезами, но не иссякая. Акамие мутило от горя, и воздуха не хватало, чтобы наполнить легкие. Ветви качались за окном, а казалось, что качается сад и небо над садом.
— Я вернусь… — виновато пробормотал Акамие.
Отец проводил его ревнивым взглядом. Когда на пороге Акамие пошатнулся и вынужден был ухватиться за дверную завесу, чтобы не упасть, лицо Эртхабадра вновь обрело умиротворенное выражение.
Эртхаана, стоявший близко к отцу, и видевший все, и понявший смысл виденного, качнулся было в сторону двери, но царь одним взглядом пригвоздил его к месту и запечатал уста. Сейчас из сыновей Эртхаана лучше всех понимал отца. Но и отец понимал его — и не позволил помешать осуществлению своего плана.
— Он устал, — мягко сказал царь. — Он не покидал этой комнаты с тех пор, как я болен. Пусть выйдет в сад. Теперь это неважно. А ты слушай меня, Эртхаана. Еще не твой черед идти за ним.
Кружащий голову ладан, рута, сафлор и цветы пальмы, вкрадчивая амбра и мирра, чей аромат не отпускает и не дает уйти, и ахаб, возбуждающий желания, — вот чем пах светлокосый наложник, когда повис на руках у Дэнеша. И оставалось только уложить его ровнее и закатать в черно-синий ковер. Но мирра заставила глубже вдохнуть — и наполнила, и овладела.
Ашананшеди знал, что так пахнут все живущие на ночной половине и для того так пахнут, чтобы вдохнувший согретого их кожей аромата не отошел и не отпустил от себя, чтобы желал утолить жажду, возрождаемую каждым вдохом.
Ашананшеди знал.
И лишь это знание оберегло его, потому что слишком легким было тело, безмятежно обвисшее на руках ашананшеди, слишком близко вздрагивал от ударов сердца тончайший шелк, сквозь который легко просвечивали розоватые зернышки сосков, слишком тонки были ключицы, слишком гибко запрокинулась шея, но Дэнеш помнил, что этот — один из многих, хоть и единственный, кто оказался слишком близко. Чужая страсть эхом отозвалась в Дэнеше, но ашананшеди легко справился с ней.
Как одинаковы женщины, так одинаковы мальчики, а тот, кто ищет разницы, сам же ее и придумывает. Для утоления страсти равно пригоден и тот, кого не отдают за десять тысяч хайри, и тот, кто подмигнет на базаре в надежде на миску фула и пару мелких монет. Это твоя страсть, и не он удовлетворит ее, а ты сам, так, как сочтешь нужным. Тот, кто носит весь мир в себе, не станет уделять слишком много внимания мелочам.
Но когда к запаху ладана, мирры и травы ахаб примешался запах погони и опасности, запах пыли и конского пота — запах умиравшего под дворцовой стеной Ут-Шами, — когда в темном переходе ночной половины прижал к себе Дэнеш безвольно подчинившееся тело, из-за которого господин Лакхаараа обнажил меч, готовый поднять его на отца, из-за которого войско, ушедшее в поход, повернуло на Аз-Захру, из-за которого еще прежде царевичи бросали друг на друга волчьи взгляды…
Но когда поднял царский наложник слишком тяжелый для него меч и поднес близко к глазам, словно любуясь своим отражением в зеркально сиявшем лезвии, а Дэнеш, который слышал, и видел, и понял, Дэнеш, который и не торопясь дюжину раз успел бы помешать — не шелохнулся, потому что понял, и одобрил, и полюбил отчаянный и невероятный замысел того, кто казался равным подмигнувшему на базаре за пару мелких монет…
Один из многих.
Один.
Все в нем было противоположно Дэнешу. Дэнеш был неприметен, тенью среди теней скользя мимо, не потревожив, не нарушив привычного сочетания света и тени, цвета и очертаний. Призрачный плащ растворялся в тенях, слизывая следы ашананшеди.
Наложник, где бы ни появился, был подобен светильнику, внесенному в темный покой.
Дэнеш подчинялся вещам и предметам, прибегая к их защите, возникая из ничего, чтобы нанести удар.
Наложник подчинял себе все, что его окружало, становясь центром кругового орнамента. Или мишени. Даже темное покрывало выделяло его из окружающего, четко обводя границу тайны, притягивая взор.
Дэнеша не услышал бы никто за своим собственным дыханием и биением собственного сердца.
Каждое движение наложника сопровождалось певучим звоном серебряных бубенцов, многоголосым перешептыванием тканей.
Даже одетый в одежды всадника, он оставался самим собой, и все движения были продолжением танца, начатого в тот миг, когда жесткие пальцы евнуха-воспитателя расправили плечи и приподняли подбородок светловолосому мальчику в вышитой рубашке, едва научившемуся ходить. Каждое движение, останови его в любой момент, застывало одной из поз танцевального канона «Стебель на ветру», а неостановленное — струилось от одной позы к другой столь подчеркнуто и явно, что вид наложника поневоле завораживал.
Дэнеш, чье движение мог проследить и расчленить лишь равный, чье обучение началось задолго до того, как он научился ходить, Дэнеш однажды попробовал сесть в седло так, как это делает Акамие. Он прикинул, что очень нерешительный и неумелый враг мог убить его по крайней мере трижды. У Дэнеша не было таких врагов.
Всякое движение Акамие было красиво избыточной, но неотразимой красотой.
А запах ладана и мирры не выветривался из его волос и рубашек, и свиток, спрятанный под рубашкой ашананшеди, согретый теплом его тела, источал запах ладана и мирры, и травы ахаб, запах ночной половины и того единственного, который действительно отличался от всех остальных. Дэнеш видел, как просияло лицо царевича-ослушника, когда его лица коснулся этот запах. И то, что царевич обрезал косу и бросил ее в снег, как бросают после боя сорванный с головы насквозь пропотевший платок, сравняло в цене гордость победоносного полководца и достоинство опозоренного наложника.
Не пара мелких монет и не десяток кошельков, туго набитых золотом, — коса царевича. За право называться другом раба с ночной половины…
Один.
Такой — один.
Чем не пытались заплатить за него!
Дэнеш не гадал, чем мог бы заплатить он, потому что знал: есть вещи, которые невозможно купить. Верность ашананшеди тому, кто посылает на смерть. Верность коня ашананшеди всаднику, который загнал его и загонит еще, если прикажет посылающий на смерть. Верность царевича Акамие тому, кто сделал его рабом с ночной половины. Невозможно купить то, что не имеет причины, а само себе причина.
Дэнеш спешил. Слишком много времени заняли поиски заветной шкатулочки Акамие. Он знал, что этим не купит желаемого, но желаемое и не продавалось. Как верность ашананшеди.
Поэтому ни мгновения не колебался, когда понял, что придется спуститься в сокровищницу Аз-Захры. И был бы Дэнеш плохим лазутчиком, если бы можно было рассказать захватывающую историю об этом приключении. А плохой лазутчик — мертвый лазутчик, и, будь Дэнеш плохим лазутчиком, нечего было бы и рассказывать о нем. Приключения не было. Просто Дэнеш убедился, что в сокровищнице Аз-Захры шкатулки с драгоценным снадобьем нет.
А если его сберегли не как драгоценность, а как лекарство? Где следует искать лекарство? В доме лекаря.
Слишком много обнаружилось лекарств в доме лекаря, слишком много сундуков и ящичков, набитых шкатулками, шкатулочками и мешочками, а также футлярами со свитками, но такие сундуки Дэнеш открывал — и сразу закрывал. А еще в доме придворного лекаря обнаружилось слишком много хозяйственных жен и расторопных слуг, так что спокойно предаться поискам спасительного эликсира не удалось.
Помешал и сам лекарь, неожиданно вернувшийся из дворца и уединившийся в своем кабинете. Он открыл один из сундуков, уже обследованных Дэнешем, и достал оттуда сандаловый ящичек, запертый на замок. Дэнешу с потолка хорошо было видно, как, приподняв угол сундука, Эрдани вытянул за шнурок крошечный ключик, открыл ящичек и вынул три мешочка. Мешочки и их содержимое Дэнешу уже были знакомы, только назначение их оставалось неизвестным. И хотя сейчас не это было главным, Дэнеш не преминул пронаблюдать, как лекарь с величайшей осторожностью отсыпал равные части порошка из всех трех мешочков и высыпал смесь в нагретую на жаровне воду.
Оставив полученное остывать, Эрдани опустился на ковер и застыл в обреченной неподвижности. А потом с тяжким вздохом вынул из-за пазухи и поднял перед глазами плоскую нефритовую коробочку в пол-ладони величиной, и с крышки ярким бликом резанул по глазам Дэнеша золотой знак «цель».
Дэнеш замер бы теперь, если бы не замер еще до того, как лекарь вошел в комнату. Он смотрел не отрываясь, как Эрдани, шепча непонятные лазутчику слова, опустил коробочку в сундук и закрыл его, а ключ повесил себе на шею.
Лекарь сдался, оставив все на усмотрение избранного Судьбой, но лазутчик не мог знать этого.
Эрдани отбыл в Варин-Гидах, прихватив с собой остуженное снадобье в золотом сосуде, на лучшем скакуне из царской конюшни.
Дэнеш не мог последовать за ним с той же скоростью и шумом.
Потому спешил теперь лазутчик, что задержка была велика, а минуты, когда еще можно было вмешаться в ход событий, уже все пересчитаны. И, перекинув тело через садовую стену, торопился к белым башенкам игрушечного дворца, к забранному решеткой окну, за которым белым сполохом нет-нет да и мелькнет серебряный, жемчужный Акамие. Бежал лазутчик, только плащ мелькал тенью среди мелькавших теней раскачиваемых ветром веток.
Спешил ашананшеди, но успевал все заметить вокруг. И заметил белое среди белого и зеленого, на засыпанной опавшим цветом траве — белый наряд Акамие. Остановился и неотличимой от прочих теней тенью скользнул к водомету, от которого, звеня в серебряном желобе, бежал ручей.
Акамие лежал на траве, уронив голову на край желоба. Рука, опущенная в поток, уже не смогла зачерпнуть воды. Струи бежали между пальцев, захлебываясь звоном.
Дэнеш опустился на колени. В открытых глазах Акамие стыла тоскливая жалоба. Губы были белы и сухи, как бумага. Со свистящим хрипом он пытался вдохнуть, и губы синели на глазах.
Дэнеш рванул из-за пазухи нефритовую шкатулочку. Крышка раскрылась словно сама собой. Зачерпнув из ручья, Дэнеш прямо в руку высыпал порошок из шкатулки. Вода вскипела, обожгла, казалось, прожгла до кости и самую кость сожгла.
И это пламя, стараясь не расплескать, Дэнеш влил между сухих губ Акамие. Тот захлебнулся, дернулся и вдруг обмяк. Дэнеш смотрел, как расправляется измученное лицо, как смыкаются мокрые ресницы. Он не привык отворачиваться, как бы горько и горестно ни было то, что представало его взгляду. Не отвернулся он и теперь. И увидел, как мягко, легко поднялась и опустилась грудь, как порозовели губы. И Дэнеш понял, что видит перед собой самого безмятежного из спящих и самого благополучного из отравленных.
Поднеся сожженную руку к лицу, Дэнеш некоторое время смотрел на гладкую, младенчески нежную кожу, не узнавая своей ладони. Он даже приблизил к ней вторую. Та была, как должно, загрубевшей от длительного знакомства с оружием и поводьями, арканом и ветвями высоких кедров, веслами и почти незаметными трещинами и выступами на скалах. А левая — новехонькая, словно только родилась на свет.
А потом Дэнеш поднял заветную шкатулочку и убедился, что она пуста.
И вот тогда Дэнеш рассмеялся тихо и умиротворенно. И смеялся, пока не понял, что рядом смеется еще кто-то.
Дэнеш подскочил как ужаленный.
Эрдани хохотал, согнувшись в три погибели, а сквозь прижатые к глазам пальцы текли обильные слезы.
— Что ты смеешься? — воскликнул Дэнеш.
Эрдани дрожащей рукой указал на шкатулку.
И зашелся в новом приступе хохота, прижав руки к ключицам и мотая головой.
А вышло так, что некто, слуга, видевший, как царевич Акамие пошатнулся не раз и не два по дороге в сад, поспешил доложить об этом лекарю. Но не сразу нашел его.
Эрдани же, выслушав его, тотчас вспомнил вопросы царя о действии яда — и кинулся в сад, не желая помнить, что нет спасения принявшему его.
То, что он увидел у водомета, было блестящим завершением блестящей партии, разыгранной Судьбой. Шкатулка, оставленная им дома, валялась пустая в траве, Эртхабадр ан-Кири умирал в уверенности, что Акамие волей-неволей немедленно последует за ним, Акамие безмятежно спал под журчание струй и шелест ветвей, а лазутчик дома Лакхаараа, доверенный нового царя, тихо смеялся, таращась на свои руки. На руки, в которых порошок из нефритовой шкатулки оказался лекарством и спасением.
Эрдани мог бы многое сказать. Но не сказал. Кто он такой, чтобы советовать или подсказывать ашананшеди? Смиренный слуга Судьбы, не способный предугадать ее волю и едва не погубивший великолепный замысел своей настойчивостью.
Говорят, ашананшеди не верят в Судьбу, потому что ни один из них не бывал в долине Аиберджит. А если и бывал, то не сказал никому. Может быть, потому, что не вернулся оттуда.
А если и вернулся, и не сказал, значит, вернулся не лазутчик, а такой же смиренный слуга Судьбы, как и сам Эрдани, который не для того принят на службу, чтобы раздавать советы тем, кто не готов их выслушать.
Спеленутый мраком, хлынувшим между ним и его болью и отвердевшим вокруг него, стискивавшим подобно намоченной и высыхающей коже, он чувствовал, что в этом коконе погружается глубоко-глубоко, и тяжесть сверху все возрастает. Так — под землей, решил Эртхиа, и задремал покорно, зная, что это смерть, а он-то что может сделать? Но смерти мало было унести его, она не могла унести его живым, а умертвить можно только того, кто уже не спорит со смертью.
Каких спорщиков не переспорит смерть! Приняв обличье тесного тугого мрака, смерть приступила к Эртхиа.
Ему снилась душная, затхлая, пыльная пустота.
И некий голос с унылой настойчивостью пытал и пытал:
— Ты умрешь.
— Все умирают, — соглашался Эртхиа.
— Ты умрешь.
— Я всегда это знал. Пусть. Ведь не сегодня.
— А если сегодня?
— Ну — не сейчас.
— Сейчас.
— Что ж, я жил.
— Песчинка в урагане. Твои краткие дни не значат ничего. Тебя как и не было.
— Я пытался.
— У тебя ничего не вышло.
— А хоть бы и так! — взорвался Эртхиа. — Не твое дело.
Тут вспыхнуло солнце — ярче, чем над землей, потому что глаза Эртхиа забыли свет и не ждали его. И вся кровь в его теле стала нестерпимо жаркой, звонкой, как струя в узком горле кувшина.
И мрак лопнул и съежился. Этхиа увидел блестящую, как клинок, дорогу — и кинулся по ней.
Ему снилось, что он рассмеялся дерзко и торжествующе.
Старик услышал его прерывистый стон, всхлипы. Решил, что предсмертная икота, но наклонился, прислушался — и рассмеялся вместе с ним.
— Вот и возвращаешься, царь. Но не спеши. Труды твои велики. Отдыхай, спи еще.
Старик сузил глаза, глядя и не глядя на Эртхиа, — и дыхание раненого выровнялось, стало глубоким, привольным. А раны на груди затягивались с уверенной ленцой, пока дни, ветры и облака стремительным круговоротом обернулись и пронеслись вокруг пыльного коврика старика.
Пошевелившись, Эртхиа чихнул.
— Что не выколотишь коврик? — шепнул он, ничему не удивляясь.
— Это пыль Судьбы, — строго ответствовал старик, шевельнув вытершимися, ветхими бровями — и расхохотался, затрясся, колотя себя кулаками по тощим бедрам.
Благоговейный восторг, разлившийся было по лицу Эртхиа, сменился детской обидой.
Но мгновение спустя смеялся и он — просто оттого, что прокаленная подземным солнцем кровь играла в нем, подобно молодому вину.
— И так бывает со всеми, кто смеялся в лицо смерти, — шепнул ему старик, — так ты и узнаешь их, даже если они сами себя не знают.
— Вот, — сказал Эртхаана, — остался Акамие, называемый нашим братом, без господина и хозяина. Нет двери, в которую он не мог бы войти, и в которую не мог бы выйти. Нет покрывала на лице его, никому не запрещено глядеть на него. Разве соответствует порядку и установлениям, чтобы тот, что под покрывалом, ходил открытый среди воинов, распространяя смущение и возбуждая желания?
— Не в тебе ли? — опустив темные веки, спросил Лакхаараа.
— И во мне, брат мой и повелитель, — покаянно сознался Эртхаана. — Потому и думаю, не следует ли удалить его, закрыть в ночных покоях. Разве во мне одном уязвлена душа его плавной походкой и нежным голосом? Разве не многие опускают глаза, когда проходит он мимо? Он открыт, как перед своим господином, но он открыт перед всеми. Каждый смотрит на него и видит то, что должен видеть один.
— Царь, отец наш, признал его своим сыном, равным тебе и мне. Долг сыновей — выполнить волю отца.
— Не такова была воля отца нашего! Разве не сознался лекарь, что в питье, приготовленном для умирающего, был яд, ускоряющий смерть? И разве не позвал отец Акамие разделить с ним его последнюю чашу? Не на твоих ли глазах это было?
— Да! — воскликнул Лакхаараа — Точно помню, все было так, как ты говоришь. Почему же Акамие не умер?
— Об этом и я спрашивал Эрдани, но недостаточным оказалось искусство твоих палачей, брат мой и повелитель. Ты знаешь, что Эрдани был слугой Судьбы. То, что сильнее боли и страха, замкнуло его уста, и он умер, не раскрыв тайны. Акамие же — остался, обузой и беспокойством тебе, повелитель. Потому что не только других не заставишь смотреть и не видеть, но и его не изменишь. Он вырос на ночной половине и для ночной половины. Как меч ищет руку, которая согреет его рукоять, как дарна ждет пальцев, которые прижмут ее струны и заставят их петь, так раб станет искать себе господина. Что делать нам, когда найдет? Мы ведь хотим избежать позора, который не считаем дозволенным обнаруживать. Не поможет сокрытие и замалчивание.
— Нечего возразить тебе, Эртхаана, но есть что спросить: отчего ты так настойчив?
— Разве я не сказал тебе, что и мне не дает покоя красота этого несчастного? С тех пор как умер отец, стал этот брат для меня острием желания, которое жалит и язвит. Знаешь сам, ибо ты проницателен, что пытался я завладеть им, когда он был невольником. Теперь говорю тебе об этом, чтобы ты видел мою искренность и поверил моему намерению. Пока он здесь, повелитель, нет покоя и боюсь беды. Удали его.
— Разве так слаб твой дух, Эртхаана, что может одолеть его страсть?
— Сколько препятствий я возводил этой страсти, а она мешает мне выговаривать слова, и я давлюсь своим дыханием, когда вижу его. Если же сойдусь с ним, не избежать смущения и огласки…
— Думать не смей! — одернул его Лакхаараа.
Эртхаана возликовал в душе: теперь не будет помехи к осуществлению желаемого. Удалось задеть в брате ревность и пробудить опасение, что другой может завладеть тем, от чего он сам отказался. Если пес не может достать кость, он к ней никого не подпустит.
— Это было бы злодеянием и мерзостью, на которую не может решиться человек. Вспомни, Эртхаана, что негоже теперь смотреть на этого брата, как на раба, доступного желаниям. Он свободный. Или ты забыл, какнадлежит поступать с тем, кто желаний своих не обуздал и страсти недостойной не превозмог? Или думаешь, что для тебя я смягчу закон? И совершающий, и терпящий такое действие должны быть побиты камнями. Разве не сожгли огнем Тахина ан-Аравана из Сувы за то, что его познавали сзади, как познают женщину? И разве не распространились разговоры об этом во все области Хайра? Берегись, Эртхаана. Отец наш отличал Акамие среди своих рабов, и дал ему волю за его заслуги, а они велики, и признал его сыном, и дал дворец и удел, как сыну царя. Надлежит воздерживаться от недостойных мыслей и намерений. Я буду охранять честь этого брата так же, как честь любого из моих братьев. И твою честь, Эртхаана. Ради чести царства.
— О том я и беспокоюсь, повелитель! — вздохнул Эртхаана. — О чести царства и о моей чести. Не будет нам извинением то, что брат был рабом и привык к запретному и почитающемуся низким и отвратительным для мужчины. Он отмечен этим клеймом в глазах людей, разве возможно, чтобы такое забылось? Потому и было последней волей царя, отца нашего, взять его с собой на ту сторону мира, чтобы здесь не нанес он урона чести царского дома.
— Думаю, ты прав. Но что с того? Судьба его пощадила.
— Пощадит ли молва наш дом? — вкрадчиво заметил Эртхаана.
— Довольно! — Лакхаараа подался вперед. — Будет так, как я сказал. Этот брат такой же брат мне, как и ты. Он останется при мне советником, ибо его советы мне необходимы. А ты, Эртхаана, умерь свою страсть и обуздай свои желания.
Но когда Эртхаана ушел, вспомнил царь, как думал он, провожая глазами белую фигуру в дворцовых переходах, глядя, как удаляется белый плащ, проваливаясь на боках в теплую серую глубину складок. А думал он так:
«Не дала мне тебя Судьба. Трон и власть дала, тебя — нет.
Что же не взял я тебя сам, когда в моих руках ты вздрагивал и мелко дышал от страха, и пах конским потом, и пылью, и кружащими голову запахами ночной половины, и каменел от гнева, и заклинал меня братством, которого никогда не было между нами?
Что же ты отцу не твердил о том, что ты — его сын и что, если возьмет он тебя на ложе, кто же из нас, твоих братьев, не пожелает того же — по праву крови? Разве имение отца не будет разделено между его сыновьями? Разве не от тебя не отрывали глаз всадники в белых платках — братья твои, сыновья отца нашего, — не от твоего ли черного платка, встречным горячим ветром налепленного на лицо? Не от твоих маленьких рук и тонкого стана в тугом поясе? Не тебя ли мы желали сильнее, чем военной добычи, золота, камней и пленниц? Что же ты отцу не сказал?…
Ты мал был, брат, ты не знал, что это — отец твой, а если и знал? Ты молчал молчанием раба, и покорялся покорностью раба, и был рабом.
А теперь ты сделал так, что я не стал отцеубийцей, а стал законным царем в Хайре. И раз не дала мне тебя Судьба, и сам я не взял — ничьим ты уже не будешь, брат мой».
А Эртхаана говорил с братом своим, царевичем Шаутарой, так с ним говорил:
— Отец наш отличал Акамие среди своих рабов, и дал ему волю за его заслуги, а они воистину велики, и признал его сыном, и дал дворец и удел, как сыну царя. Все мы это признаем и согласны с этим в душе. Но каково царевичу жить затворником и покидать свой дворец только для царского совета! Никто не разделяет с ним досуга и развлечений, никто не зовет на пир, где можно веселиться с друзьями за чашей ароматного вина, вести беседы занятные и поучительные, услаждать слух приятной музыкой и зрение — танцами искусных в этом невольниц.
— Но кто осмелится! — возражал Шаутара. — Ведь там, куда он входит, смолкают разговоры и все взоры устремляются к нему, а потом, пристыженные, бегут от него и цепляются одни за складки одежды, другие — за узоры ковров и росписи на стенах; те смотрят в окно и не отрываются от ветвей и облаков, словно ждут увидеть знамение Судьбы, эти — мечутся, будто оказались в незнакомом месте и, заблудившись, ищут выхода. Что же за пир и веселье, где нет непринужденности и покоя? Кто созовет гостей, чтобы подвергнуть их пытке?
— Что ж, — подсказал Эртхаана, — ведь и на охоту его никто не зовет, куда нет нужды созывать гостей, достаточно слуг, которые все снесут, как им и подобает. Да и не осмелятся рабы поднять глаза на свободного. Я думал об этом и совсем было собрался, да одно меня остановило…
— Думаешь, Лакхаараа будет недоволен?
— Лакхаараа, знаешь, мне не доверяет, — сокрушенно вздохнул Эртхаана. — Только в этом причина моих колебаний. Потому что брат и царь наш ценит и отличает Акамие, выслушивает его советы и часто следует им, щедро одаривает его и награждает и несомненно будет рад, если мы станем поступать так же. Отчего бы тебе не навещать брата нашего Акамие, чтобы поговорить и посидеть вместе без порицаемого и дурного? Отчего бы и не пригласить его поохотиться в твоих обширных угодьях, чтобы смог он развеять скуку и печаль?
Этого было достаточно.
Сколько-то дней спустя, припав к ногам повелителя, Эртхаана поведал ему, что приблизилась беда с той стороны, с которой и не ожидали. На охоту отправились вместе царевичи Шаутара и Акамие, и охотились допоздна, и ночевали в шатрах, и, кроме слуг, не было свидетелей, ни соглядатаев, день и ночь находились наедине двое, чье уединение недопустимо, если один не принадлежит другому: воспитанный на ночной половине и молодой воин. И было у них вдоволь вина и свежего мяса с острыми приправами, и с такими союзниками прелесть бывшего наложника не могла не одолеть скромности Шаутары-охотника, который не посягнет на запретное, если только само не идет в руки… И кто теперь узнает с достоверностью, не вкусили ли они услады, после которой не прощается позор испытавшему ее? Допросить рабов — какая польза? Под пыткой раб все подтвердит, о чем ни спрашивай, ибо лишен мужества и приверженности к истине, свойственных свободному.
— Едва ли, едва ли! — увещевал государя Эртхаана. — Все же не таков брат наш Шаутара, никогда не было замечено за ним, чтобы склонен был к запретному и порицаемому.
— Есть способ удостовериться… Шаутара всегда берет с собою кого-нибудь с ночной половины, чтобы после охоты за чашей вина послушать песни и вообще не проводить ночи одному. Взял ли кого на этот раз?
— Нет… — смутился Эртхаана. — Но мог так поступить из почтения к брату Акамие, дабы не оставить его в одиночестве без развлечения и не допустить намека на его прошлое.
Лакхаараа поморщился, покачал головой.
— Даже если мы знали бы точно, что оба они невиновны, кто остановит молву?
Царь расхаживал, сцепив руки за спиной, по возвышению перед троном, досадуя на то, что все об этой охоте узнал от Эртхааны, но, если рассмотреть это дело без предвзятости, не было великой разницы в том, от кого узнать. И, как ни неприятно было к этому склоняться, а выход был один.
— Удалим его, — решил как отрезал.
— Мудро! — восхитился Эртхаана. — Если в замке удаленном и недоступном случайному гостю он и найдет желаемое в объятиях одного из стражей, это останется тайной и не распространится между людьми, не разнесется по площадям и базарам…
— Нет, Эртхаана, — сквозь зубы ответил царь. — Сокрытый позор остается позором. Раз брат наш свободен, должен и жить, как свободный. Раз он признан царевичем и вельможей царства — честь его должна быть безупречной. Хотя бы с тех пор, как он ее удостоен.
— А если подарить ему искусных наложниц, которые смогут пробудить в нем мужество, если привести в его дом жен…
— Евнухи в его доме будут стеречь не его жен, а его самого! Того, кто склонен к пороку, не удержат ни стены, ни страх смерти. Вспомни Тахина ан-Аравана. Кликни писцов, Эртхаана, чтобы я мог продиктовать им свое повеление.
Маленький Айели помогал своему господину распутать и расчесать волосы, пропыленные и пропотевшие под платком. Акамие сидел по грудь в теплой воде с благовониями, Айели устроился на краю, опустив в бассейн смуглые ноги. Длинные зубцы гребня размеренно погружались и выныривали из густых прядей, которые Айели одну за другой отделял, перекладывая уже расчесанные налево, и принимался за новую, держа ее на весу.
— Мы ждали, притаившись в узкой долине, а слуги на конях гнали на нас добычу, весь табун онагров, и Шаутара был словно лев, а конь его прядал и приплясывал от нетерпения, а онагры в облаке поднятой ими пыли неслись на нас резвее конницы, с плотными боками, белыми шеями, гривами стоячими, взмахивая кисточками на хвосте! И едва Шаутара пускал стрелу, как уже вторая свистела в воздухе, даже самых быстроногих не пропускал…
— И ты стрелял, господин мой? — вместе с Акамие переведя дух, спросил Айели.
— Стрелял! — рассмеялся царевич. — Только, клянусь, ни одна стрела из моих не попала в цель. Я ведь год и более того не натягивал тетивы. Но Шаутара — тот не промахнулся ни разу. Видел бы ты его, согласился бы со мною, что равных ему в этом деле нет, после брата моего Эртхиа!..
В возбуждении Акамие хлопнул ладонью по воде. Айели, беззвучно смеясь, смахнул брызги с лица, удивился:
— Как бы я мог видеть его или брата твоего Эртхиа, господин мой?
— Дорогой мой, — живо обернулся к нему Акамие, — когда вернется брат мой Эртхиа, не замедлит навестить меня, вот тогда ты его увидишь, потому что устроим мы пир, о каком не слыхали на этой стороне мира. И ты сыграешь на дарне, ведь никто не в состоянии оценить твое мастерство и восхититься им в такой степени, как Эртхиа. А потом ты возьмешь ут, а он — дарну, и вы сыграете вдвоем, и пусть он поет, а я прижму ладони к груди, чтобы сердце не выпрыгнуло от радости…
— Разве и ты не споешь, господин?
— Нет, Айели, и назову глупцом и самонадеянным того, кто станет в присутствии моего брата гордиться и похваляться своей меткостью в стрельбе из лука и своим голосом. Знаешь ли ты, что его голос возвращает надежду тем, кого она покинула, а тех, кто гонит от себя любовь, заставляет принять ее как почетную гостью?
— Так спасение или гибель в его голосе? — испугался Айели, потому что узница-любовь встрепенулась в его сердце.
Акамие смутился.
И не успел ответить.
Слуга торопливо вошел и опустился на колени:
— Гонец с посланием от повелителя! И с ним всадники в кольчугах… Но волосы их убраны, как у евнухов.
Акамие переглянуся с Айели.
— Должно быть, важное дело, и мне срочно надо явиться во дворец. Но отчего повелитель прислал и стражу? Всегда было достаточно моей охраны.
Айели едва пожал плечами, торопясь закончить свою работу, и, прихватив в обе горсти купальной глины, втер ее в волосы господина.
— Скажи, сейчас выйду, — велел слуге Акамие, погружаясь с головой в воду. Айели темной рыбкой скользнул в бассейн, чтобы помочь ему промыть волосы. Они наскоро завершили омовение, и Айели первым поднялся по ступенькам, собрал разложенные на террасе одежды, согретые солнцем, чтобы подать их Акамие. Но едва он протянул господину широкое полотнище для вытирания, как послышался частый звон кольчужных колец в такт приближавшимся уверенным шагам.
Акамие махнул рукой, чтобы темнокожий невольник завернулся в полотнище, а сам поспешно выхватил из вороха одежды рубаху и натянул ее прямо на мокрое тело.
— Повиновение царю! — провозгласил с порога облаченный в кольчугу евнух, подняв над головой отягощенный печатями свиток алого шелка.
— Повиновение царю… — откликнулся Акамие, опустив голову и накрест прижав ладони к груди. Айели, вздрогнув и задохнувшись надеждой, пал на колени.
В купальню вошли и стали вдоль стен и у выхода на террасу вооруженные евнухи, всего числом десять. Первый резким движением развернул свиток и, еще раз потребовав повиновения, начал читать безжизненно-высоким голосом:
«Государь Лакхаараа, Меч Судьбы, повелитель Хайра, Бахареса, Алоры, Даладара, Северных степей, Имана, Мауфии, Ит-Касра и Южных побережий, непостижимый в гневе и милости своей, повелевает брату и слуге своему Акамие ан-Эртхабадру немедленно по прочтении сего покинуть дворец Варин-Гидах и удалиться в замок недоступный, тот, который указан повелителем, Кав-Араван в восточных пределах Хайра.
Пребывая в замке Кав-Араван именованному Акамие ан-Эртхабадру надлежит ни с кем не иметь сношений, чтобы не стало известным местонахождение его.
Именованному Акамие ан-Эртхабадру дозволено писать повелителю, если повелитель пришлет послание, в котором особо будет указано о желательности совета или пояснения, ожидаемого от именованного Акамие ан-Эртхабадра.
Именованному Акамие ан-Эртхабадру дозволено писать не чаще одного раза в месяц придворному учителю Дадуни, письма же отправлять с приставленными повелителем гонцами самому повелителю, каковые письма после прочтения и ознакомления, когда не будет воля повелителя тому противоположной, будут передаваться учителю Дадуни. Тем же порядком следует направлять и ответные письма, если такая необходимость возникнет.
Именованному Акамие ан-Эртхабадру дозволено взять с собой одного из принадлежащих ему невольников для услуг.
Также может взять свитков, тетрадей и сшитых книг, сколько пожелает; золотых серег, браслетов, ожерелий, вышитых платков, драгоценных тканей и одежд — сколько пожелает; благовоний и притираний, красок для лица и тела, банной глины, снадобий, убирающих и не дающих расти волосам на теле — сколько пожелает; сундуков, ларцов, столиков, зеркал, скамеечек, подушек, одеял, покрывал, ковров и завес — сколько пожелает.
Впредь все необходимое из перечисленного будет присылаться в Кав-Араван по милости и распоряжению государя Лакхаараа. Если же в чем-то будет недостаток или именованный Акамие ан-Эртхабадр пожелает иметь вещи и предметы, не указанные в списке дозволенного, надлежит ему сообщать об этом начальнику над стражами, к нему приставленными, тот же пусть сообщит государю, да будет его воля во всем.
Сие исполнить немедленно по прочтении. До заката дать рабам и слугам указания, какие вещи, согласно царскому дозволению, собрать и подготовить для отправки в Кав-Араван. После чего рабы и прочее имущество поступают в казну для сохранения и передачи наследникам Акамие ан-Эртхабадра, если таковые появятся.
Сам же Акамие ан-Эртхабадр с наступлением темноты должен покинуть дворец Варин-Гидах в сопровождении евнухов-стражей, присланных повелителем, и того раба, которого пожелает взять с собой для услуг…»
Евнух шагнул к Акамие, поднеся к его глазам край свитка с оттиснутым поверх размашистой подписи Лакхаараа барсом, поднявшим лапу для удара.
Акамие кивнул и обернулся назад.
— Ты поедешь со мной.
Айели заглушил рыдания прижатой к лицу ладонью. Акамие присел на корточки возле него, отвел косички над ухом и строгим шепотом напомнил:
— Разве этому нас учили? Улыбайся.
— Мой господин… — Айели вцепился в его руки, — Мой господин, я боюсь…
Акамие покачал головой.
— Оденься. Ты займешься сборами. Книги возьмем все. Остальное — на твое усмотрение. Ты знаешь вещи, которые я люблю, а также те, которые нравятся тебе. Возьми все в достаточном количестве, но не слишком много. Государь Лакхаараа сам позаботится о нас.
Поднявшись, Акамие спросил начальника стражи:
— Могу ли я побыть в саду до заката?
— Об этом я не имею указаний, если желаешь — пошлю в Аз-Захру спросить у повелителя.
Акамие оборвал смех, опасаясь того, что он обернется слезами.
— Позволь мне одеться и выйти в сад. Если ты пошлешь со мной хотя бы половину своих бойцов, этого будет достаточно, чтобы я не убежал. Я намерен повиноваться воле моего брата и повелителя. Но разве он приговорил меня к заточению?
— Хорошо, ступай в сад. Я сам пойду с тобой. Знай, мне приказано доставить тебя в Кав-Араван или на ту сторону мира, никуда более.
— Не лучше ли второе, господин мой? — шепотом подсказал Айели.
— Не знаю, — серьезно ответил Акамие. — В том-то и дело, не знаю.
Он чувствовал как бы множество рек, протекающих сквозь его душу, омывающих ее берега. Он погружал руки то в одно, то в другое течение, воды утекали сквозь пальцы, не оставляя приметного следа, одни — холоднее, другие — горячей, но все текли мимо, не задерживаясь, только порой полузабытая мечта или угасающее воспоминание кружили миг-другой в водовороте сожаления, но уходили на дно, а он и не следил, всплывут ли…
Качели едва покачивались, он лежал, распластавшись на доске, дремал с открытыми глазами, а ветки качались высоко над его лицом. Теплая шероховатость самшита согревала ладони.
Он не хотел думать о том, что ждет его впереди, как не хотел и вспоминать то, что прошло. Но и то, и другое было не в его власти. И тот день, когда мертвое тело отца и возлюбленного омыли разведенным снадобьем из зариры-тростника, амброй, камфарой и розовой водой, умастили миррой, щеки натерли галийей, в уши, глаза, нос и под затылок насыпали камфары, на лицо возложили золотую маску и, уложив в гроб, засыпали камфарой всего, а Акамие сидел рядом вместе с братьями и только уговаривал себя не бояться, а боялся того, что, закончив с царем, бальзамировщики примутся за него, и живого положат рядом, и засыплют камфарой, ведь царь не дал указаний, кого послать за ним на ту сторону, и теперь уходил один, и это грозило бедами Хайру, если, соскучившись, царь станет звать к себе многих и многих; потому и клали с мертвым царем всегда любимейшего, чтобы не отрывался от него мертвый взгляд и не обернулся вспять, на оставленное царство… — и тот день не истекал, и не кончался, и не был концом, ни началом, а просто медным колечком, в которое продето тонкое покрывало: здесь сошлись складки, отсюда расходятся.
— Я уронил перстень! — вскрикнул Акамие. — Помоги мне найти его!
— Ищи сам, — нахмурился евнух. — Да поторопись, солнце уже касается вершин. Пора отправляться.
— Помоги мне, и мы его найдем. Я испортил глаза, разбирая письмена древних свитков.
— Значит, не найдешь. Нам пора.
— Нет, помоги. Сказано в послании брата моего и царя, что могу взять серьги, браслеты и перстни, какие пожелаю. Без этого перстня — не поеду в Кав-Араван.
Акамие капризно выпевал все это, свесив голову с покачивающейся доски и пальцами наугад шаря в траве. Евнух глянул на его руку: на мизинце, и правда, не хватало перстня.
— Мало ли перстней у тебя, услада царских ночей, что ты по этому станешь убиваться? — ворчливо заметил он, нагибаясь и заглядывая под доску. С досады крякнув, опустился на колени и принялся шарить в траве вместе с Акамие, который повернул к нему огорченное лицо и поведал:
— Повелитель Эртхабадр ан-Кири надел мне этот перстень, когда впервые овладел мной, и удовлетворил свое желание, и остался мной доволен. Перстень был так велик мне, что сваливался даже с большого пальца. С тех пор я всегда ношу его. Теперь оно мне впору только на мизинец.
— Э! — евнух подозрительно прищурился. — Как же ты его уронил?
— Оно само соскользнуло с пальца…
— Как же, когда оно тебе впору?
— Ты, бесчувственный, и не знаешь, какому горю я достался в добычу с тех пор, как умер мой господин! Тоска пожирает меня изнутри, я похудел так, что смогу браслет носить вместо пояса…
Евнух еще раз разворошил траву и ворча поднялся на ноги.
— Нет нигде. Или куда закатилось? Поищи-ка сам, мне не видно.
Акамие соскользнул с доски, разгладил траву, снова взъерошил. Поднял на евнуха умоляющий взгляд:
— Не торопи меня, погоди еще немного. Я найду!
— Солнце видно только наполовину. Что можно разглядеть в темноте? Вели своим рабам прийти поискать утром. А теперь идем! — евнух еще раз взглянул на едва видное сквозь густую листву светило.
Акамие со вздохом распрямился. Перстень скатился из-под рукава и без стука упал в траву.
— Хорошо. Пусть утром найдут и привезут его мне в Кав-Араван вместе с другими украшениями. За ночь с ним ничего не случится.
— И то, — довольный его сговорчивостью, подбодрил евнух, — сороки ночью не летают. Одни совы, подобные теням…
Акамие отвернулся, пряча улыбку, и пошел впереди стража к белевшему над темным садом игрушечному дворцу Варин-Гидах.
На что он надеялся? Об этом он и сам спросил бы, будь у кого спросить.
Но той же ночью, недолго понаблюдав суматоху и поспешные сборы во дворце Варин-Гидах, Дэнеш опустошил сознание и пошел туда, куда повлекло его чутье. Он углубился в сад и, обходя кругом поляну с качелями, внимательно внюхивался в сонный воздух. Пахло остывающей землей, травой, вымокшей в росе, сладкой смолой, созревающими абрикосами… и вот, возле качелей, тонким крылышком порхнул запах мирры, и с ней ладан и рута — Акамие… и чуть поодаль — запах масла, которым смазывают волосы евнухи дворцовой стражи, и запах железа от кольчуги и пропотевшей кожи — от сапог. Дэнеш наклонился над самшитовой доской. Она пахла Акамие, и поверх впитавшегося раньше слоился свежий, недавний запах.
Дэнеш сел на самшитовую доску, двигаясь в точности так, как это делал Акамие. Оттолкнулся, скрестил ноги в щиколотках, наклонил голову к плечу. Качели плавно понесли его вспять сквозь течение вечера, и скоро он почувствовал край платка, прижатого воздухом к щеке, и понял, что попал туда, куда нужно. Только — не сидеть, а лечь, вытянувшись на доске, прижав ладони к ее ласковой шероховатости, и… да, осторожно сдвинуть плотно охвативший мизинец над суставом тот перстень, который называл самым горьким, в хитро заплетенной оправе кровавый камень с хищным огоньком в глубине. Дэнеш, будто поправляя край тугого рукава, протолкнул под него перстень и улыбнулся: так же ловко и непринужденно проделал это Акамие. И теперь не надо было следить движение за движением, а, покачавшись еще немного на доске, Дэнеш поймал то мгновение, когда перстень скатился вдоль опущенной ладони. Тогда свесился с качелей и подобрал его с того места, где он упал.
Самый горький.
Так назвал его Акамие в одну из ночей, которые провел, сидя у окна и с подсказки перстней, теснившихся на руках, пересказывая свою жизнь лазутчику, стоявшему по ту сторону резной решетки. Так поступали они. Не было на этой стороне мира для ашананшеди закрытой двери, но не звал его войти бывший наложник, и он стоял ночь напролет на выступе стены, только просил Акамие взять подушку и сесть удобнее, Акамие же не хотел, отказывался, только ставил ногу на подоконник и ложился щекой на колено. Перстень за перстнем снимал, передавал Дэнешу в отверстие решетки и, пока Дэнеш разглядывал оправу и камень, говорил и говорил, как будто неохотно, но сам побуждая себя продолжать. Дэнешу оставалось слушать, и он знал, что Акамие никому не рассказывал и не расскажет того, что открыл ему в ту ночь. Но сам он не мог ответить откровенностью на откровенность и был рад, что Акамие и не ждал этого. Просто вручил ему свою историю — не на суд, а во владение.
Но и у Дэнеша нашлось, что подарить Акамие. И несколько ночей ашананшеди учил. Наложник, обученный глубоко вчувствываться, предугадывая желания господина, схватывал на лету объяснения Дэнеша и не разу не усомнился в том, что Дэнеш учит его возможному. А Дэнеш учил, как позвать его издалека, чтобы он услышал, где бы ни был. И, видно, способным учеником оказался Акамие, раз сумел дозваться, когда звал этим вечером — да, вот здесь, на качелях, теперь Дэнеш был уверен, что именно поэтому чутье ашананшеди привело его сюда.
Самый горький.
Проклятие Ашанана!
Следовало спешить.
За стеной лазутчика ждал Ут-Шами, и не было на этой стороне мира силы, способной остановить их, когда они взяли след маленького каравана, державшего путь на восток.
Следовало спешить, но нельзя было принимать поспешных решений, и Дэнеш следовал за караваном в отдалении, тем более что сразу убедился: не одни евнухи-стражи охраняют караван, передвигавшийся только по ночам и только окольными тропами, обходя города и постоялые дворы. Чуть поодаль караван сопровождали лазутчики.
Дэнеш решил встретиться и переговорить с братьями, каковыми были все ашананшеди друг для друга, но разговор был краток. Дэнеш провел пальцем по открытой ладони, что было знаком вопроса, а один из двоих сложил свои ладони вместе в знак невозможности говорить, на том и расстались. Но одно Дэнеш выяснил: безрукавки этих двоих были зашнурованы тем же плетением, что и у несчастного брата, которого Дэнешу пришлось убить больше года назад, при неудачной попытке похитить Акамие.
И он отстал, дал каравану уйти далеко вперед, и шел по следу, не приближаясь и не нагоняя, и был оcторожен, чтобы самому не оставить следа и не выдать своего присутствия. И так шел до самого замка Кав-Араван.
Вдвоем теперь стояли бы на балконе и до горестной слепоты в глазах смотрели бы в сторону Аз-Захры, если бы Акамие не запретил невольнику подниматься на башню и ради справедливости не запретил того же себе.
Но однажды — всего однажды — он не утерпел и бегом поднялся по винтовой лестнице, оступившись, ушиб колено и ободрал ладонь о кованые перила, чтобы увидеть: с неогороженной площадки наверху башни не видна долина Аз-Захры, а только черно-синие горы, поросшие книзу хмурым лесом. Они окружали Кав-Араван со всех сторон. Вечер приближался, и солнце направилось к тому краю неба, который ближе к Аз-Захре. Тени вскарабкались по каменистым склонам до середины и уже подступали к утопавшим глубоко в стене воротам замка, от которых по краю глубокого провала убегала дорога и скрывалась между утесов. Стены замка с одной стороны сливались с отвесной стеной провала, с другой — врастали в скалу, вершины которой с башни не было видно.
Ветер выводил угрюмую песню, насмешливо присвистывая в серьгах. Акамие не услышал, как следом за ним на площадку поднялся евнух, и не сразу почувствовал его присутствие. Подойдя ближе к краю, чтобы разглядеть дно провала, он вынужден был опуститься на колени, так закружилась голова и затошнило от страха. Евнух оттащил его от края и подтолкнул к лестнице. Ни слова не сказав, Акамие вернулся в отведенные ему покои.
Больше он не поднимался на башню и ничего не сказал Айели.
Спустя месяц ворота замка распахнулись, чтобы пропустить дюжину всадников и их предводителя.
Акамие сидел у окна, держа на коленях глиняную таблицу из тех, что подарил ему Эртхиа после возвращения из аттанского похода. Знаки на ней были непонятны, и Акамие давно оставил попытки разгадать их. Но сам их вид был приятен, в чередовании крючков и черточек угадывался ритм, и он действовал на Акамие завораживающе. Здесь, в Кав-Араване, когда сменявшие друг друга острая тревога и тоскливая безысходность доводили его до изнеможения, он брал в руки таблицы и часами разглядывал их, ощупывал и гладил, будто вслушиваясь в невнятные обещания.
Айели в это время забивался в укромный уголок и, зная, что господин долго не хватится его, успевал всласть наплакаться, растравляя тоску воспоминаниями о недолгом своем счастье.
Так врасплох и застал их звон подков, сбруи и оружия в каменном дворе, ржание лошадей, деловитое покрикивание и почтительные приветствия.
Акамие отложил таблицы и выглянул в окно. Там, внизу, не было ни суматохи, ни растерянности, словно гостей давно ждали и готовились к их приезду. Все стражи замка высыпали во двор, и главный среди них разговаривал с еще не спешившимся всадником. Тот распахнул простой дорожный плащ, и Акамие разглядел блестящую кольчугу, украшенную золотыми бляхами тонкой работы, и сверкающие драгоценными камнями ножны. Лица всадника Акамие не видел, потому что край полосатого платка, собранного надо лбом складками, закрывал его. Всадник, видно, о чем-то спрашивал евнуха, и тот, взмахивая рукой в сторону окон, отвечал. Акамие, держась за подоконник, высунулся из окна, надеясь лучше разглядеть всадника, и тут он поднял голову. Акамие охнул и отшатнулся.
— Айели! Айели! Сюда, скорее!
Айели вбежал в комнату, пряча заплаканные глаза.
— Господин мой?..
— Что? — удивился Акамие. — Твой господин? Нет, это не он… — и виновато умолк.
— Я только хотел спросить, что угодно господину… — потупился Айели.
— Да, — согласился Акамие, — да, конечно. Послушай, я хочу, чтобы ты оставался в этой комнате, пока я не позову тебя или сам за тобой не приду. Не выходи отсюда, что бы ни случилось.
— Да, господин, только…
— Что — только?
— Если кто-то из евнухов велит мне идти с ним, что мне делать тогда?
— Тогда? — Акамие вздохнул. — Тогда — что делать! Повинуйся.
Пока он повязывал платок, Айели одернул на нем рубаху, расправил складки, а потом красиво уложил концы платка по плечам и на спине. Акамие не желал дожидаться, пока за ним пошлют, как за рабом. Он собирался встретить гостя, как хозяин.
И он вышел навстречу Эртхаане, с достоинством поклонился ему, приветствовал и спросил:
— Что велел передать мне наш брат и повелитель?
Эртхаана наигранно удивился:
— Лакхаараа? Ничего. Я приехал сюда по собственной воле, и наш брат и повелитель ничего не знает об этом. И не должен знать. И не узнает. Ты понимаешь меня, Акамие?
— Нет! — отрезал Акамие. — Не понимаю. Никто не должен здесь находиться, если нет на то воли государя Лакхаараа.
— Ты так послушен царской воле? Или просто боишься меня? — ласково улыбнулся Эртхаана. Эта улыбка и вкрадчивый голос казались точь-в-точь такими, как у отца. Только глаза были холодны. Акамие почувствовал дурноту. Если евнухи-стражи впустили Эртхаану в замок и не препятствовали ему, значит…
— Ты ведь проницателен, — похвалил его Эртхаана. — Недаром Лакхаараа так ценит твои советы. Что тебя удивляет? Что стража впустила меня в замок? О, я позаботился об этом заранее. Купец, который продал Лакхаараа этих евнухов, получил свои деньги дважды. Я купил их у него, и второй раз получил он цену этих евнухов от Лакхаараа, брата моего и царя, пока живет. Куплены они мной и принадлежат мне, как все мои рабы, и только для вида были проданы и носят в ушах серьги с именем Лакхаараа. Знают, что моя воля над ними, и что ослушание — смерть для них, и нет для них спасения, если Лакхаараа дознается до правды и накажет меня. Разве только Лакхаараа господин над ашананшеди? Есть и у меня свои лазутчики, и это тайна, которую ты теперь знаешь, и рассуди, открыл бы я тебе, если бы имел опасение, что ты избегнешь моей воли или исчезнет моя власть над тобой? Лучше тебе быть послушным, как ты привык, тогда я стану обращаться с тобой, как обращаются с рабом, который приятен, и господин ценит его. Ни в чем не испытаешь недостатка: ни в пище, ни в украшениях. Евнухи будут с тобой почтительны и поспешат исполнить любое твое желание, чтобы не вызвать во мне гнева. И ты знаешь, как обращаются с невольником, который вызывает раздражение и досаду у господина своей строптивостью и непослушанием. Нет тебе защиты от меня, кроме покорности. Если покоришься, не увидишь обиды.
— Нет, — сказал Акамие.
И Эртхаана ушел довольный, оставив Акамие в испуганном недоумении, и не повелел разлучить Акамие с Айели, чего опасались оба. Эртхаана рассчитывал, что перенесший пытки и мучения темнокожий невольник станет склонять господина к покорности, и ничьи увещевания не будут так убедительны, как опасения и советы того, кто сам подвергся жестоким страданиям. И Айели, сам того не зная, действовал так, как ожидал Эртхаана.
Но Акамие запретил невольнику вести такие речи, и когда Эртхаане донесли об этом, царевич и этим был доволен. Он желал, чтобы Акамие утвердился в своей гордости и ненависти к нему, зная, что под покровом ненависти и бессилия в изобилии произрастает страх.
Что сделал Эртхаана, так это приказал вынуть из сундуков в покоях Акамие всю одежду, а вместо нее положить новую, привезенную Эртхааной, годную только для тех, что под покрывалом, чтобы даже в том, как он одевается, не мог Акамие черпать сил и упорства.
И так оставался Эртхаана в замке Кав-Араван, не покидая его и не посещая больше узника, трижды три дня.
Это был день, когда, изодрав руки о камни, Дэнеш отчаялся проникнуть в замок. Не в том была беда, что замок неприступен. Крепость, неприступная для войска, — проходной двор для лазутчика. И десяток евнухов не был препятствием для Дэнеша — эти стражи ночной половины годятся только на то, чтобы стеречь прекрасных, чей каждый шаг сопровождается звоном браслетов и подвесок. Но двое ашананшеди, следовавшие за караваном и оставшиеся в замке… Это было другое дело, совсем другое. Дэнеш знал, что, если первая попытка не удастся, второй они ему не дадут. Может статься, ценой его оплошности будет жизнь Акамие. Ведь не в том дело, чтобы проникнуть в замок и уйти из него невредимым. Надо было увести невредимым Акамие.
Один раз Дэнеш видел его. Белый плащ высоко на башне бился, как платок, которым взмахнули, подавая сигнал. Порыв ветра чуть не сбросил его с площадки, он упал, опираясь на руки. Евнух его увел. Дэнеш до заката не шелохнулся на отвесном склоне, зная, что этого-то и дожидаются двое в серых плащах. Они не ответили на вопрос Дэнеша о том, какова цель их пути. Что ж. Обычное дело. Но Дэнешу не нравилось, что в прошлый раз ашананшеди с такой же шнуровкой пытался увезти Акамие. Царь, Эртхабадр ан-Кири, не мог поручить ему этого. Для Лакхаараа должен был постараться Дэнеш. Кто послал того неудачника? Кто мог его послать?
Дело прояснилось, когда на дороге, ведущей к замку, показались всадники. Дэнеш заранее занял удобное место неподалеку от ворот, откуда он мог разглядеть лица неожиданных гостей. То, что он увидел, не принесло ему успокоения. Теперь он даже не мог отлучиться, чтобы поохотиться на горных коз и пополнить свои припасы. Ему были известны особые пристрастия Эртхааны. Дэнеш решил, что будет все время поблизости, что если услышит крик, то войдет в замок немедленно — хотя бы для того, чтобы положить этому конец. Он полагал, что Акамие будет ему за это только благодарен.
Это был день, когда Акамие царапал ногтями стену, не находя сил иначе унять изъевшую душу тревогу. Айели приглушенно всхлипывал в углу.
— Замолчи! — взмолился Акамие. — Ты жалеешь меня, так пожалей! Или мне не страшно? Я бы умер, чтобы не достаться ему, но не могу… не могу. Почему нельзя умереть без ножа, без яда, просто умереть, если не хочешь видеть того, что сделают с тобой?
— Почему бы тебе не подчиниться ему, господин? Покорность избавит тебя от страданий.
— Тебя избавила? — Акамие отшатнулся от стены, обернулся. — Ничто нас не избавит от того, что суждено, а таких как мы — трижды ничто не избавит.
Тут же Акамие пожалел о своем упреке, подошел, сел рядом.
— Айели, последний мой друг, я боюсь. Разве я умею говорить «нет», я, воспитанный так же, как ты? Вкус этого словамне странен… И разве станет Эртхаана слушать меня? Ничем он не похож на твоего господина, нет у меня такого слова, которое остановило бы его. Что мне делать?
Он положил руку на плечо Айели, уронил на руку голову.
— Я боюсь. Если бы только мое отвращение, моя неприязнь к Эртхаане были причиной… Я всегда был послушен. Но кто мне Эртхаана, чтобы оказывать ему покорность? Что он такое после своего отца? Какое унижение было бы моему господину, если бы я достался Эртхаане! А ведь я ему и достанусь — если не умру, а отчего мне умереть? И вот я ничего не могут изменить, только повторять свое «нет», которого никто не услышит, и в любой час, когда ему вздумается, он может поступить со мной, как господин со строптивым рабом, хотя я не раб ему, и он мне не господин, но я в его власти… и никто не придет на помощь.
— Но твой перстень не нашли… — напомнил Айели.
— Так где же?.. — Акамие опомнился, прикусил губу и сделал страшные глаза. Переведя дух, он продолжил нарочито удрученно: — В этом причина всех несчастий. Если бы я не потерял его, беды миновали бы нас. А теперь… — он вздохнул неподдельно. — Теперь у меня уже нет надежды.
Это был день, когда Эртхаана рассудил, что опасения и неизвестность, бессонница и ожидание неминуемого произвели достаточное действие в душе его узника, истощив его отвагу и подточив гордость. И он послал за Акамие, наказав умастить и украсить его, как подобает невольнику, служащему утехам господина.
Это был день, когда двое путников, ища спасения от зноя, укрылись в прохладном гроте по другую сторону горы, к которой прилепился замок Кав-Араван. Снаружи воздух слоился маревом над раскаленными камнями, между которыми озорно звенел родничок. Путники уселись на влажные камни, осторожно вытягивая натруженные ноги. Младший вздрогнул, когда за ворот рубахи скатилась крупная капля. Другая шлепнула его по носу, едва он запрокинул голову, чтобы оглядеться. В глазах, ослепленных солнцем, еще плавали синие пятна. Когда же они растаяли, восхищенный вздох вырвался у юноши. Весь свод порос длинными прядями иссиня-черных стебельков, сплошь усеянных зелеными блестками. С каждого листочка капля за каплей стекала вода, рождая дождевой плеск и радужное сияние.
— Йох, мы промокнем! — опомнился юноша. — Вот уже… — он ощупал рубашку на плечах.
— Иди, сушись, — усмехнулся старик, мотнув подбородком в сторону выхода.
Юноша рассмеялся в ответ и, встав во весь рост, ударил ладонями по свисавшим травяным космам. Ледяной дождь оросил его, и он, ежась, тряс головой.
— Хватит, хватит, — ласково обратился к нему старик. — Не наигрался… Самому пора детей нянчить. Между твоим отцом и отцом твоего отца было двенадцать лет разницы.
— Ничего, — отвечал молодой, — вернусь домой, а у меня там сын. А может, и два. Почему ты ничего не говоришь мне об этом? Ты сказал, что отец умер, ты сказал, что мир между Хайром и Аттаном, ты все сказал — почему не говоришь, родились ли дети у моих жен?
— Э, Эртхиа, такие вещи мужчина должен узнать сам, а не услышать от посторонних.
— Ну скажи хоть, надолго ли я задержался в твоей долине.
— Придешь вовремя. И долина не моя.
— Тогда веди меня в Аттан!
— В Аттан ты отправишься сам, когда выполнишь мое поручение в Аз-Захре.
— Царь я или не царь?
— Да царь, царь, угомонись. Но разве тебе нечего делать в Хайре?
— И то! Дарну новую, взамен той, что мне разбили под Гордой, это раз… Есть в Аз-Захре один мастер. Его дарна пары бахаресаев стоит. Ах, какую дарну я погубил!
— Эртхиа, негоже царю вопить под звездами. У тебя для этого будут певцы и музыканты, а также поэты для составления хвалебных песнопений.
— Что? — ужаснулся Эртхиа. — Мне теперь и не петь? Да забирай ты себе это царство, не нужно оно мне даром…
— Ты бы с женой своей так спорил. С рыжей.
Эртхиа смутился, отвернулся. Махнул рукой.
— Что сейчас говорить? Дома разберусь. Долго мы еще отдыхать будем?
— То ты жалуешься, что я тебя загонял, то не даешь старику отдохнуть.
— Видел я таких стариков! Тем горным козам у тебя поучиться…
— Хорошо. Тебе действительно пора. Еще не сейчас — как раз осталось ровно столько времени, чтобы ты выслушал мои наставления… Не перебивая!
— Нет, погоди. Почему ты сказал, что мне пора? Разве ты не пойдешь со мной?
— Дальше — нет. Молчи. Теперь молчи. Ты должен отправиться в путь ни мгновением раньше, ни мгновением позже, чем тебе суждено. Иначе совсем другой путь и другая судьба выпадет тебе и тем, кого ты встретишь. Слушай. Не задавай вопросов, только все запоминай. Увидишь Акамие — скажи ему, пусть захватит с собой таблицы, которые ты привез ему из Аттана. И вот этот свиток — положи его сразу в сумку — ты отдашь царю Хайра, никому больше. Но прежде, чем все это случится, ты выйдешь из грота и пойдешь за солнцем. Я покажу тебе тропу, которую знаю только я, — без меня ты ее не найдешь. Ты обогнешь вершину и к полуночи выйдешь к замку. Иди смело, тропа сама приведет тебя и не уронит, как тот добрый конь, которого ты подарил своему брату… В замок не ходи. Там, где тропа обрывается, найдешь вязанку хвороста. Разведи костер и жди. Тому, кто окликнет тебя, назови свое имя — обретешь друга на всю жизнь. Это все. В остальном поступай как захочешь. Идем.
Эртхиа, посерьезнев, заправил за уши волосы, повязал вокруг головы скрученный жгутом платок, закинул на плечо дорожную суму. Старик, щурясь, вышел наружу. Солнце уже не стояло прямо над ними, сдвинувшись на ту сторону горы. Но камни были еще горячи. Эртхиа, уверенно ступая в своих крепких сапогах, все же чувствовал, как от них пышет жаром. Старик беззаботно семенил впереди. Босой. Эртхиа удивлялся этому столько раз, что сбился со счета, да и махнул рукой.
Акамие предстал перед Эртхааной, одетый так, как было угодно Эртхаане: в одежды ночные, ничего не скрывающие, ничему не могущие воспрепятствовать. Евнухи принесли краски и благовония, и Акамие не стал спорить с ними. Силы его были на исходе. Он не хотел тратить их на спор с подневольными.
Эртхаана долго разглядывал его. Как в невольнике, выставленном на продажу, ищут изъяна, чтобы сбить цену, так Эртхаана искал следов слез, бессонницы, изнуряющего страха. Но лицо Акамие было искусно раскрашено и неподвижно. Он умел скрывать чувства так, как умеют только невольники.
— Что же ты мне ответишь на этот раз?
Акамие промолчал.
— Отец говорил, что ты отважен, а ты боишься сказать «нет». Значит, да? — усмехнулся Эртхаана и медленно, с удовольствием провел ладонью по его телу. Акамие затрясло от отвращения.
— Перестань! Лакхаараа все равно узнает, и тогда тебе несдобровать. Оставь меня, чтобы ни мне, ни тебе не было беды. Разве мало тебе того, что тебе принадлежит?
— Мало, пока тебя не сделаю своим.
Эртхаана отошел в сторону.
— Ты глупец. За честь должен считать, что царевич добивается тебя после того, как ты принадлежал стольким, после того, как всему Хайру было дозволено смотреть на твое лицо!
— Разве я твой раб, что ты так разговариваешь со мной?
— Был бы ты моим рабом, я разговаривал бы с тобой иначе. Знаешь? Но ты им будешь. Ты еще отведаешь моей плети.
— Эртхаана, Эртхаана, опомнись…
— Посмотри на себя. Как с тобой разговаривать? Твое место на ночной половине, и цена твоя невысока после всех, кто тобой обладал. Надеешься, что Лакхаараа защитит тебя? Если бы ты что-нибудь для него еще значил, он не отослал бы тебя в Кав-Араван, даже не пожелав разговаривать с тобой.
— Да, это правда, брат мой и повелитель не пожелал сам объявить мне свою волю. Не потому ли, Эртхаана, что он не был уверен в своей правоте? Я-то знаю, как он боится глядеть в глаза тем, перед кем чувствует вину.
— Тем меньше у тебя надежды на его помощь. Он постарается забыть о тебе, а я — стану напоминать, так что скоро он и слышать о тебе не захочет.
— Эртхаана, Эртхаана! Ты так уверен! А Судьба переменчива. Откуда тебе знать, что будет завтра?
— Зачем мне? — ухмыльнулся Эртхаана. — Я знаю, что будет сегодня, сейчас… — и он приблизился к Акамие и посмотрел ему в глаза.
— Нет… — у Акамие пропал голос, и он повторил хрипло и беспомощно: — Нет.
— Значит, все-таки — нет. Хорошо. Сделаем по-другому. Я — уезжаю. Сегодня, сейчас. А ты — жди. Царь скоро пришлет за тобой.
— Лакхаараа? — опешил Акамие.
— Нет, новый царь, который будет после него.
Акамие не успел спросить, кто это будет: осекся, побледнел.
Эртхаана представил, какие яркие следы оставит плеть на этой светлой коже, такой тонкой. Сейчас… Нет, после — и сразу за все.
Он кликнул евнуха и велел увести Акамие.
Хворост догорал. Красные огоньки перебегали по рассыпавшейся золе. Эртхиа сидел перед костром, скрестив ноги. За спиной его была скала, справа во мраке притаилась тропа, приведшая его сюда, слева и прямо перед ним, сразу за оранжевым дыханием углей, — пропасть. Эртхиа шел в темноте, пока нога его не запнулась за обещанную вязанку хвороста. Хворост был отменно сух. Достав кресало и трут, Эртхиа поджег его и, когда пламя поднялось вровень с его головой, увидел, что тропа обрывается сразу за костром отвесным провалом. Тогда он сел и стал ждать.
Ночь в горах наступает внезапно, низкие бледные звезды наготове еще до того, как погаснет последний луч солнца. Вдруг тени всплескивают до самых вершин и устремляются в небо. Чернота заливает все вокруг снизу доверху, только звезды проступают сквозь нее.
В середине ночи ниже всех и ярче вспыхнула желтая звезда. Дэнеш прикинул — окна замка были еще ниже, даже сигнальный огонь на башне не сиял бы так высоко. Пригладив перекрещенные перевязи на груди и поведя плечами, чтобы почувствовать двойные ножны, дружески прильнувшие к спине, Дэнеш тронулся в путь. До самого глухого ночного часа, в который он собирался наведаться в замок, оставалось еще довольно времени, чтобы удовлетворить непраздное любопытство. Дэнеш не верил ни в случайности, ни в Судьбу. Поэтому не мог положиться на естественный ход событий. И важно было узнать, как собирается влиять на них тот, кто был настолько глуп или несведущ, что решился развести костер в окрестностях замка Кав-Араван.
Один раз запомнив, в какой стороне горит огонь, Дэнеш больше не оглядывался на него, чтобы не сбить ночное зрение. Днем он добрался бы быстрее, ведь ашананшеди должен двигаться по скалам как серна, а по осыпям — как архар и чувствовать себя как муха на стене. Известно ведь, что никто не взбирается так легко, как серна, и что горный баран проходит беспрепятственно там, где лисья побежка вызывает камнепад, и что муха никогда не падает со стены. А ночью все они спят, и наступает время сов и летучих мышей, и, если ашананшеди не достигнет цели, не извинит и не оправдает его отсутствие крыльев. Поэтому Дэнеш тронулся в путь и добрался к цели — вверх ли ногами, вниз ли головой или так, что и не разобрать было, как ему привычнее — раньше, чем погасли угли в костре. Сидевший у костра сидел беспечно, прислонившись к скальной стене, и вертел в руках костяной штырек с резным навершием. Обрезанные ниже ушей волосы были повязаны скрученным платком, но падали так, что закрывали половину склоненного лица. Дэнеш подивился странной прическе. Для раба или ашананшеди волосы были слишком длинны, да и судя по одежде и повадкам, неизвестный не мог быть ни рабом, ни, уж подавно, ашананшеди. За поясом его были ловко пристроены богато украшенные ножны, у ног лежала простая дорожная сума, и это, похоже, и было все имущество путника. Он с непринужденностью вельможи восседал на узком карнизе, и его окружала бездна, слегка подсвеченная догорающим костром.
Дэнеш встал на самом краю карниза, в тени, положил руку на перевязь и тихонько окликнул сидящего. Тот едва не подпрыгнул и так резко вскинул голову, что ударился затылком о скалу.
— Йохххооо… — застонал он, хватаясь за затылок. — Ты бы… а?..
Потирая ушибленное место, Эртхиа щурился, силясь разглядеть пришельца. Не разглядев, поступил по совету старика.
— Я — Эртхиа ан-Эртхабадр и жду тебя здесь, а ты-то кто такой, что крадешься, подобно ночному духу?
Дэнеш присел на корточки ближе к костру.
— Ты ждешь — меня?
— Ну, видно, тебя, если ты пришел, — пожал плечами Эртхиа.
— А зачем?
— А не знаю. Но если ты, — Эртхиа бросил значительный взгляд на шнуровку на груди Дэнеша, — если ты ашананшеди, то проводи меня в Аз-Захру, потому что у меня важнейшее дело к царю, а дороги я не знаю.
Дэнеш задумался на минуту.
— Ладно, — согласился он, — я провожу тебя в Аз-Захру, но потом. Один человек, который называл тебя своим другом, попал в беду. Поспешишь ли ты ему на помощь?
— Назови его имя, и, если ты ничего не напутал, я ни минуты не промедлю!
Дэнеш протянул на ладони перстень с крупным багровым камнем.
— Знаешь его?
Эртхиа наклонился, взял перстень, повертел его в пальцах.
— Удивительный камень! Такой царю пристал! Но кто бы мог носить его? Мне он и на мизинец мал. Разве ребенок или… Ты говоришь — называл другом? А не братом? А? Ну, что молчишь? Говори — это Акамие?
Эртхиа вскочил на ноги так порывисто, что Дэнешу ничего не оставалось, как вскочить следом — не ровен час, не удержится на карнизе пылкий царевич…
— Погоди-ка, — прищурился Эртхиа, — хоть и говорят, что все ашананшеди на одно лицо, но я тебя, кажется, узнал. Не ты ли привез мне послание от отца моего, да будет Судьба милостива к нему и на той стороне мира, послание, написанное рукой моего брата? И ты сомневаешься, что я брошусь к нему на помощь, даже если бы нас разделяли земли и воды и сами небеса?
— Нет, — ухмыльнулся ашананшеди, — твоя коса тому свидетельство. Но пойдешь ли ты против воли царя?
Эртхиа опустился на прежнее место и пригласил лазутчика:
— Сядь и объясни мне все толком, потому что до сих пор ты не прояснял, а только запутывал дело. Если ты знаешь, скажи, чем я могу помочь моему брату, а если не знаешь, скажи мне хотя бы где он, а уж я сам отыщу способ…
— Акамие здесь, в замке, принадлежавшем Тахину ан-Аравану, если ты слышал о таком. Теперь замок принадлежит повелителю Хайра, и поэтому я предполагаю — только предполагаю, — что Акамие находится здесь с ведома царя, если не по его приказу. Охрана при нем — десять евнухов, обученных владеть оружием, и до сегодняшнего вечера были еще двое ашананшеди. Сейчас их нет, и я хочу увезти Акамие отсюда, потому что знаю доподлинно, что Кав-Араван — тюрьма для него, и ему грозит худшее, если еще не случилось. Так пойдешь ты против воли царя?
— Не понимаю я! — всплеснул руками Эртхиа, — Разве ты не ашананшеди? Как ты сам можешь нарушить волю повелителя?
— Не могу. Но нарушу. Тебе достаточно знать, что если ты пойдешь в замок, то я иду с тобой, а если нет — пойду и без тебя.
— Ну нет! Я иду, но объясни мне, какая беда грозит Акамие.
— До рассвета время есть, и раньше нам не двинуться с этого места, потому что ты не пройдешь там, где прошел я. И то удивляюсь, как ты сюда-то забрался?
Эртхиа шумно втянул воздух с самым оскорбленнымвидом. Но усмехнулся, смущенно махнул рукой.
— И сам не знаю. Шел и вот — пришел. А ты уверен, что мы не опоздаем, если промедлим?
— Теперь — не опоздаем. Твой брат Эртхаана уже уехал, и все, что он сделал, уже сделано.
— Эртхаана? Что ему понадобилось в этих глухих горах?
— До рассвета у тебя есть время подумать об этом.
Вершины вспыхнули изломанной оранжевой чертой, и небо за ними из фиолетового стало сиреневым, а потом багровым, а потом золотистым. Тени съежились, из ущелья потянуло свежим ветерком. Вспугивая озябших ящериц, выползавших на плоские камни погреться в первых утренних лучах, Эртхиа спустился к дороге и там долго оправлял и отряхивал одежду, разминал ноги, поудобнее прилаживал суму за плечом, давая Дэнешу время выполнить все, о чем они сговорились. Не торопясь, он подошел к воротам, стукнул по ним кулаком и, недовольный, стал оглядываться. Ага, нашел подходящий камень, взвесил его на руке, ухватил ловчее и принялся колотить им в кованные ворота. Колотил он размеренно и усердно, показывая, что не намерен оставлять своего занятия, пока оно не принесет плодов. Нескоро, но все же его усердие было вознаграждено. С той стороны ворот свирепо потребовали, чтобы он шел прочь, кто бы он ни был, и не смел нарушать уединения того, кто приговорен к этому повелителем.
— Именем царя! — дерзко потребовал Эртхиа. — Открывай, или тебе несдобровать. Я царевич Эртхиа ан-Эртхабадр и желаю повидаться с моим братом, который здесь находится.
— Это запрещено. Есть ли у тебя письменное разрешение от повелителя? Если нет, ты напрасно проделал этот путь и зря теряешь время.
— Не тебе судить об этом, раб! — разгневался Эртхиа. — Открывай, кому говорю.
С той стороны послышались возбужденные переговоры — видно, привратник получил подкрепление. Похоже, теперь их было двое-трое, не больше, но, сколько бы их ни было, Эртхиа не беспокоился за их судьбу: она была предрешена. Затем последовал вопрос:
— Велика ли твоя свита, господин?
— Тебе хватит, сын гиены.
— Если велика, то она не сможет разместиться в замке…
— Я войду один!
— И это не позволено…
И так они препирались еще некоторое время, а потом с той стороны никто не ответил на очередную угрозу царевича и наступила тишина. Она была недолгой, ее нарушил лязг и скрежет отодвигаемого запора и разъяренные крики. Тяжелые ворота приоткрылись, Эртхиа протиснулся в щель как раз вовремя, чтобы принять участие в короткой схватке с остававшимися стражами, бежавшими от замка на выручку своим уже не нуждавшимся ни в какой помощи товарищам. Подхватив меч одного из убитых, Эртхиа ринулся в бой бок о бок с Дэнешем, из-за плеч которого, подобно крыльям, взметнулись два слегка изогнутых иссиня-черных клинка.
Акамие, разбуженный шумом — а уснул он только под утро, углаженный и убаюканный легкими пальцами и ласковым шепотом Айели, — выглянул в окно, гадая, какие перемены сулит внезапное вторжение.
Во дворе плясал смерч, окруженный мерцанием и вспышками разъяренных клинков, и мечи евнухов пытались и не могли достать его, а если один из них хоть на миг погружался в плещущую волну серого плаща, то путался и увязал в нем, и летел на камни, а его владелец уже валился под ноги своим товарищам, затрудняя им и без того нелегкую задачу. А чуть в стороне трое евнухов атаковали невысокого плечистого бойца, который с упоением рубил направо и налево, не давая им приблизиться к себе, но не упускал момента, чтобы стремительным выпадом уменьшить количество своих противников.
Едва Акамие успел вглядеться в пляшущий смерч, как полы плаща опали вокруг невзрачной фигуры ашананшеди, мечи спрятались в ножны за плечами, и Дэнеш, никто другой, поднял лицо и с тревогой окинул взглядом серую глыбу замка. Встретившись глазами с Акамие, он дернул за рукав своего союзника, еще вытиравшего меч об одежду поверженного врага. Тот разогнулся и тоже посмотрел наверх. Теперь Акамие узнал и его и не сразу понял, почему не узнал раньше. Это был Эртхиа, брат дорогой, только без косы. Акамие ни на миг не задался вопросом, почему Эртхиа постигло такое поношение и бесчестье. Это было все равно, и, что бы с ним ни случилось, Эртхиа оставался любимым и почитаемым братом и дорогим другом. И эти двое, самые дорогие, стояли внизу и улыбались, радуясь вместе с Акамие так внезапно нагрянувшему избавлению.
Акамие кинулся от окна и едва не сбил с ног Айели. Ничего не объясняя, он только выдохнул:
— Ну, все! — и, накинув на плечи полосатое покрывало, бросился вон из комнаты.
По лестнице он летел, не коснувшись рукой перил, и покрывало многоцветным облаком клубилось за ним. Так он и выпорхнул из дверей — прямо на шею протянувшему руки брату Эртхиа. Дэнеш стоял в стороне, сквозь сощуренные ресницы наблюдая за поднявшимся над вершинами солнцем. Но краем глаза он разглядел и счастливое лицо Акамие, по которому вчерашние слезы размазали черную и золотую краску, и наряд его: тонкие шальвары и сползшее на плиты цветное покрывало — и все; и оголенные руки без синяков или следов веревки, и что Эртхиа в восторге колотит его ладонями по спине, а ему не больно…
Дэнешу на миг показалось, что он понял. Но он успел и простить Акамие, и убедиться, что был неправ в своем подозрении, даже прежде, чем додумал до конца, будто Акамие уступил Эртхаане. Это ведь не избавило бы Акамие от расправы.
И, что важнее, в коротком взгляде, который Акамие бросил через плечо брата, не было вины и раскаяния, одна чистейшая радость и облегчение оттого, что беда миновала.
Когда братья вдоволь наобнимались и Эртхиа отер рукавом радостные слезы и на своем лице, и на лице Акамие, Дэнеш кашлянул, привлекая внимание. Теперь Эртхиа с готовностью обернулся к нему, а Акамие остался чуть поодаль, потупившись.
— Вот что, господа мои, — начал Дэнеш, обводя рукою двор, где вповалку лежал десяток тел. — Нам не следует задерживаться здесь, потому что солнце всходит и утро будет жарким, падаль быстро протухнет в такую погоду. А к вечеру будет гроза, и нам хорошо бы укрыться от ненастья. К тому же мы не знаем, куда, зачем и надолго ли увел Эртхаана собак-предателей, которые служат ему. По всему по этому — не ускорить ли нам сборы? Поспешим покинуть это место, а когда гроза вынудит нас прервать путь, остановимся и обсудим наши обстоятельства и намерения. Теперь я осмотрю лошадей, какие пойдут под седлом, какие — под вьюком, но мы заберем всех, чтобы не оставлять без опеки. Благородный Эртхиа не мог бы осмотреть кухню и кладовые, чтобы обеспечить нас припасами? В то время как слуга, что выглядывает из-за завесы на окне, лучше бы собрал необходимое для своего господина и помог ему переодеться в более подходящую его сану одежду.
Акамие смутился и сказал со сдерживаемой досадой:
— Другой здесь не найдешь, разве что в покоях Эртхааны, я же молю Судьбу избавить меня от этого.
— Разве в его сундуках не найдется ненадеванной одежды? — подсказал Эртхиа.
— Брат, меня будет всю жизнь мутить от запаха галийи, если я еще хоть раз вдохну ее от рубашки, принадлежащей Эртхаане. Что за беда? — добавил он уже с обидой, не глядя даже в ту сторону, где стоял Дэнеш. — Отсюда я готов уехать хоть и вовсе без одежды.
— И то правда, — успокоил Дэнеша Эртхиа, — Акамие — всадник хоть куда, а для того, чтобы люди нам вслед не оборачивались, придется тебе, брат, накинуть покрывало…
— Не привыкать! — бросил в сторону Акамие и пошел в замок. Эртхиа, вздохнув от огорчения, последовал за ним — искать кухню и кладовые.
Дэнеш вернулся к воротам, забрал метательные ножи, положившие конец перебранке евнухов с Эртхиа, и направился на конюшню — взнуздать и оседлать десяток лошадей. Он был задумчив: Акамие услышал упрек в его словах, и Дэнеш, припомнив, тоже его услышал и сожалел об этом.
Вскоре Эртхиа и Дэнеш устраивали на спинах ладных кормленых хайриши переметные сумы с припасами и оружием, собранным у мертвых (Дэнеш сказал: «Клинок без хозяина — смерть без присмотра»), закрепляли налучи и полные колчаны у передних лук седел, Эртхиа деловито сунул еще по пучку стрел за голенища, на что Дэнеш повел бровью с пониманием и уважением. Для Акамие и его слуги мужчины выбрали двух смирных кобыл, и Эртхиа с особым тщанием осмотрел их копыта и проверил подпруги.
Акамие и Айели вышли оба с головы до пят завернутые в одинаковые плотные покрывала, одинаково семеня, прошли через двор, обходя тела и приподнимая волочившуюся за ними ткань, чтобы и краешком не задеть мертвеца, и одинаково поклонились, приблизившись. Эртхиа с приоткрытым ртом переводил взгляд с одного на другого. Дэнеш стиснул зубы.
— Поспешим, — сказал он наконец, а сам пристально наблюдал, как двое под покрывалами подходят к лошадям и как будут садиться в седло. Но тут Эртхиа хлопнул себя ладонью по лбу.
— Брат! Старик наказывал тебе непременно взять с собой таблицы, которые я привез из Аттана.
Под покрывалами замерли, переглянувшись, сняли скрытые тканью руки с седел и, по-прежнему неразличимые, засеменили обратно. Складки колыхались и покачивались в такт шагам, скрадывая различия в осанке и походке.
— И вот еще что, — совершенно расстроился Эртхиа, — там, наверху, я обронил ценную и дорогую для меня вещь. Не подождете ли вы меня здесь, пока я за ней сбегаю?
Ашананшеди покачал головой. Царевич, видно, успел забыть, как они оттуда спускались, а скорее, не придавал значения таким мелочам. Сунув руку за ворот безрукавки, он нащупал в одном из многочисленных внутренних кармашков и извлек костяной стерженек с резным навершием в виде сокола, скрестившего изогнутые крылья.
— Не это ли твое сокровище?
— Оно! — возликовал Эртхиа. — Хвала Судьбе, что ты так внимателен. Это ключ для подтягивания струн, старик подарил мне его на прощанье и обещал, что дарна, к которой он подойдет, и есть та, лучше которой не бывает. Как бы я искал ее, если бы не ты?
Дэнеш пожал плечами. Или царские дети навсегда остаются детьми? Или нет сейчас иной заботы, чем беспокоиться о натягивании струн да играть в прятки?
Но у Акамие, похоже, при упоминании о старике пропала охота к играм. Он выбежал первым, решительной походкой пересек двор, прижимая к груди сандаловый ларец. Лицо его по-прежнему было скрыто, но теперь не узнать его было невозможно. Семенивший следом невольник так ходить не умел. Акамие отдал ларец брату, сейчас же бережно устроившему его в переметной суме, а сам ловко уселся в седло. Дэнеш подошел и подержал стремя, помогая его слуге. Наконец тронулись.
Дэнеш привел их в просторную пещеру в стороне от дороги и объяснил, что прятаться не надо, можно разжечь костер и обсушиться, потому что пещера эта лазутчикам Эртхааны известна. Разразившийся ливень, правда, уничтожил все следы и промыл воздух, но остается еще внутреннее чутье, словом, если они захотят сюда наведаться просто на всякий случай, то темнота беглецов не укроет. Он же, Дэнеш, будет настороже, сядет ближе всех к выходу и спиной к костру. Следующим будет Эртхиа, а за ним, по другую сторону костра, — Айели и Акамие, оба в покрывалах. Таким образом, появляется возможность, что Акамие уцелеет.
С этими словами Дэнеш вынул из-под нависавшего камня пару вязанок хвороста и ногой подвинул их к Эртхиа. Акамие сказал:
— Я могу позаботиться о лошадях, — и Эртхиа удостоверил, что действительно может. Дэнеш испытующе поглядел на них обоих, кивнул и пошел к выходу — наблюдать за окрестностями. Айели помогал разбирать поклажу и доставать свертки и сосуды с едой и питьем.
Темнота сгустилась, гроза продолжала бушевать снаружи. Молнии вспыхивали белым огнем, и с ними вспыхивала водяная завеса у входа в пещеру. Следом оглушительные раскаты обрушивались с высоты и бились о склоны, от одного к другому. Айели зажмуривался и зажимал ладонями уши, но никто не видел этого. Акамие замирал и тут же виновато улыбался, но улыбка выходила неживая. Однако он продолжал говорить как ни в чем не бывало. Беглецы уже покончили с ужином и по очереди рассказывали о том, что произошло с каждым из них.
— …И эти слова его внушают мне тревогу и беспокойство, — говорил Акамие. — Он решил, что торжество его будет полным, когда он лишит меня всякой надежды не только на защиту от его посягательств, но и на то, что за его преступлением последует возмездие. Он, видно, из тех людей, которым власть, хоть бы и самого низкого сорта, дает наслаждение превыше всех других. Думаю, он давно вынашивал свои чудовищные замыслы, и не хочу считать, что одна моя непреклонность может стать причиной гибели Лакхаараа. Но ускорить ее…
— Так вот зачем ему понадобились те двое! Он либо убьет повелителя их руками, либо воспользуется ими для страховки. Ну, тогда мы можем не опасаться их возвращения.
И Дэнеш сел ближе к костру.
— Неужели ашананшеди могут совершить подобное, отклониться от своего направления, нарушить верность повелителю Хайра? — возмутился Эртхиа.
— Не называй их ашананшеди. Они недостойны носить это имя, и мой первейший долг — убить их, как только настигну. Отличительный признак ашананшеди — не ловкость и неуловимость, не способность беспрепятственно проникнуть в самые скрытые и неприступные места или неотвратимость гибели, которую они несут на острие своего клинка. Только верность делает ашананшеди тем, что он есть. Ничто иное.
Акамие искоса бросил на Дэнеша недоуменный взгляд. Тот невозмутимо ответил его сомнению:
— Если бы кто-то убил меня тогда, я признал бы его правоту. Несмотря даже на то, что господин Лакхаараа — мой молочный брат и я связан с ним особой клятвой. Я совершил преступление, когда выкрал тебя для моего господина, и ты видел, к чему это едва не привело.
Эртхиа, услыхав такие речи, прикусил палец от удивления. И горестный вздох раздался из-под покрывала, в котором скрывался Айели.
— Значит, нам необходимо со всей поспешностью направиться в Аз-Захру и там обвинить Эртхаану, — решил Эртхиа. — И это сделаешь ты, Акамие, а мы с Дэнешем будем свидетелями, поскольку Айели не может этого сделать — как невольник, тебе принадлежащий.
— Нет, Айели принадлежит не мне. Правда, что отец передал мне его, и Лакхаараа этого не оспаривал, но записи об этом сделано не было, и нет свидетелей. Айели по прежнему принадлежит нашему брату и повелителю. Только слабость Лакхаараа в его силе, и он умеет наносить раны, но еще не научился их исцелять. Его вина стоит между ним и теми, кто ему дорог. Мы возьмем Айели с собой, когда пойдем во дворец. Его судьба сплетена с моей, поэтому нам предпочтительнее не разлучаться, пока Судьба сама не развяжет этот узел.
— Я понимаю побуждения Эртхааны, — кривя губы, признал Эртхиа. — Но почему Лакхаараа вздумал сослать тебя так далеко и тем способствовал осуществлению его замыслов?
— Не иначе, он боялся повторения истории Тахина ан-Аравана.
— А что с ним случилось? Вот и ты, — Эртхиа повернулся к Дэнешу, — вчера упомянул его имя.
Акамие тоже повернулся к Дэнешу. Тот кивнул.
— Значит, ты не слышал о Тахине ан-Араване, которого сожгли в его замке? — переспросил Акамие.
— Нет, не слышал. Давно это случилось?
— Давно, и после смерти имя его было предано забвению, и запретили упоминать о нем.
— Отчего?
— Ну же, Эртхиа, за что сжигают огнем? Разве есть другое преступление, которое каралось бы так же?
Эртхиа приподнял брови и понимающе покивал.
— А как же ты знаешь о нем? У ашананшеди я не спрашиваю…
— Я провел немало времени, разворачивая свитки. Когда узнал, что Айели увлекается игрой на дарне, стал искать сочинения, посвященные этому инструменту. Я увидел, что на многих имя автора соскоблено. То же самое я видел и раньше на некоторых свитках со стихами — скажу тебе, что стихи были превосходные. Однажды мне попался свиток из очень старых, подписанный именем, которого я раньше не встречал. Это было рассуждение о преимуществах дарны перед другими инструментами, сопровождаемое стихотворными комментариями. Я тебе скажу, Эртхиа! Я спросил учителя Дадуни, чей это труд и почему, упражняясь в риторике, мы не использовали произведения этого автора как образец. Учитель смутился, сказал, что этот свиток сохранился по недосмотру, и отнял его у меня. Но ты знаешь учителя, он неспособен отказать, если просить его настойчиво, а главное — если просить знаний. Он рассказал. Тахин ан-Араван был прекраснейшим поэтом. Он знал многие песни и различные способы их исполнения, красиво писал и обладал разносторонним красноречием, владея изрядной долей и в искусстве спора. В его устах обычные слова становились известными пословицами и изречениями. А слава его как воина достигала небес. Но судьба его была печальна, а имя покрыто позором. Вот Лакхаараа и опасался, чтобы я не навлек такого же поношения на наш род.
— Отчего бы? — изумился Эртхиа. — Ты теперь свободен, твоя судьба совершенно переменилась, и тебе нет нужды…
— Эртхиа! — устало прервал его Акамие. — Я прошу тебя…
Эртхиа посмотрел на него и задумался.
— Айели уже спит, — ласково сказал Акамие. — Давайте сядем ближе к костру и я расскажу о том, как мне в руки попали записки самого Тахина ан-Аравана и что я узнал из них.
Эртхиа обрадовался.
— Удивительно, но я совершенно не хочу спать. Если Дэнеш не возражает, я охотно послушаю эту историю. Ты ведь прекрасный рассказчик, не хуже учителя Дадуни.
— Я не возражаю, — ответил Дэнеш. — Если это подлинные записки Тахина ан-Аравана, мне хотелось бы услышать об этом. Мы знаем его как изобретателя некоторых приемов для парных мечей, которые забыли в Хайре. Но у нас говорят, что если новое хорошо, то оно отнюдь не хуже старого. Я часто использую эти приемы — они подходят к стилю моего клана.
— Господин мой, — громким шепотом позвал Айели, — с твоего позволения, я не сплю. Можно ли и мне еще раз послушать эту историю? Обещаю, на этот раз я не буду плакать.
Акамие посерьезнел, как человек, приступающий к важному делу. Он подвинул тюк, на котором сидел, распрямил спину и, расправив складки одежды, торжественно сложил руки на коленях. И все тоже поспешно приняли соответствующие случаю позы: если история заслуживает внимания, значит, и рассказать ее подобает с почтением, подходящим стилем, и выслушать с должным выражением. Наконец все были готовы, и Акамие, ритмично покачиваясь и время от времени разводя руками, как это делал учитель Дадуни, начал.
— Так случилось, что имущество из Варин-Гидах прибыло намного позже, чем я ожидал. Лишенные книг и музыкальных инструментов, мы томились бездельем под строгим надзором наших стражей. Чтение классических стихов, которые мы могли вспомнить наизусть, и игра в камешки и шнурки приносили лишь малое облегчение. Изнывая от беспокойства и неизвестности, страшась новых капризов Судьбы и желая отвлечь и занять моего спутника, который еще более моего подвержен унынию, я затеял обследовать пустующие покои в заброшенной части замка. Мы провели за этим занятием много дней. Евнухи нам не препятствовали, лишь следовали за нами по пятам, пока не утомились.
Ничего стоящего мы не нашли, кроме изъеденных молью ковров, все еще поражавших яркими, свежими цветами и изысканным орнаментом. Также были там сваленные в одну кучу расколотые футляры для свитков, большей частью пустые или с обрывкамирукописей, по виду — весьма древних. Из тех отрывков, что мне удалось разобрать, я понял, что речь в них шла об искусстве стихосложения и игре на различных инструментах, многих из которых не знаем ни я, ни Айели, и даже названий их не слышали никогда.
Все было покрыто толстым слоем пыли, и мы немало подняли ее в воздух, непрестанно чихая и кашляя. Но рука Судьбы вела нас, и мы нашли то, что должно было найтись. Когда в одной из комнат евнух по нашей просьбе открыл заколоченные ставни, свет упал в угол и сквозняк, очень сильный, приподнял край ткани, в которую было завернуто нечто, и отряхнул с нее пыль. Это была очень дорогая парча, прекрасно сохранившаяся, покрывавшая сверток из плотного шелка. Любопытство равно обуревало нас, и мы наперебой кинулись разворачивать загадочный сверток.
Это была дарна, и надо было видеть наши лица, когда мы вынесли ее на свет. Без струн, без ключа для настройки, в пыли, просочившейся сквозь ткань за долгие годы, она не потеряла своего царственного вида. Сделанная из лучшего дерева, покрытая прозрачным, как родниковая вода, лаком, который лишь подчеркивал, не искажая, красоту узора на ее легком, невесомом корпусе самых восхитительных пропорций…
Айели, знаток и страстный любитель игры на дарне, ставящий дарну выше ута и ная по ее выразительности и благородству звучания, едва не плача сетовал, что мы не можем без наших струн и ключей, которые еще не прибыли, опробовать этот совершенный инструмент.
И вот, желая хоть отчасти насладиться ее совершенством, он нежно выбил пальцами ритм любимого нашего танца, ожидая, что дарна отзовется в силу самой своей природы и что звук, отраженный и усиленный стенками корпуса и пустотой внутри них, утолит нашу жажду… Но звук глухой и невнятный и странный шелест и шорох были ему ответом. Айели потряс дарну — и снова раздался шорох. Поднеся дарну ближе к окну и заглянув сквозь ее око внутрь, мы увидели узкие листы тонкого пергамента.
Не стану утомлять вас описанием того, сколько времени и усилий мы потратили, стараясь извлечь эти записи, притом не повредить ни пергамента, который крошился в пальцах, ни самой драгоценной дарны. Выслушайте только историю Тахина ан-Аравана такой, как я запомнил ее. Она не полна, потому что многие листы мне не удалось прочесть, другие рассыпались, едва я их касался. Ничего не прибавляя от себя, я повторю лишь то, что прочитал своими глазами и запомнил.
«…И многие из называвших меня острием желаний и пределом красоты отвернулись от меня и не желают показать, что были со мною знакомы. И те, кто клялся, что их душа — лишь перстень на моем пальце, и что равнодушие мое приведет их в могилу, и что жизнь отдать готовы за мою благосклонность — где они теперь? Кто из них, умолявших разделить с ними ложе, придет разделить со мной мой костер?
Только дарна моя просит меня о последнем объятии, но я снял ее струны и выбросил ключ в пропасть, потому что голос ее услышал бы и на той стороне мира, и ранили бы меня ее жалобы. Как не жаловаться, попади она в руки человека неверного, а верного не встречал я среди живущих в мое время. А разбить ее не могу. Не отплачивал я и тем, кто был со мной жесток, как же подниму руку на единственную, чья скорбь обо мне будет искренней и долгой?
…Имени его я не назвал, потому что это дело было между ним и мной, и касается только нас двоих, и, если бы хотел он разделить мою участь, сам бы пришел и назвался судьям. Знаю, что он оставался в Аз-Захре еще и после того, как повелитель утвердил мой приговор.
Меня позвали в одно собрание, где был человек, образом которого восхищаются, взоры и качества которого любезны сердцам, чтобы познакомить меня с ним.
Говорили, что он приехал из такого-то города и здесь не было у него родных, но многие знали и помнили его со времен похода на Ассаниду, и был он среди них уважаем и почитался за образец мужества и воинской доблести. И всякое собрание, где он появлялся, сейчас же заполнялось, ивсе хотели сблизиться с ним и наслаждаться его дружбой. Словом, был он одним из прекраснейших людей по внешности и по свойствам, и подобного ему не было среди нас.
И я пришел, куда меня пригласили, и хозяин просил меня спеть. Я сказал: „Что же ты не предупредил меня заранее, я бы взял с собой то, что у меня есть!“ — „Пошлю слугу, и он принесет.“ Но я пошел сам и взял дарну, потому что и сам я участвовал в том походе, впервые покинув Кав-Араван для этого дела, а был я тогда совсем молод и не испытан еще любовью. И вспомнить те дела, а также спеть для человека, который в те дни был ликом славы и воплощением превосходства, было для меня и радостью и честью.
И я сел, и обнял дарну, и ударил по ней самыми лучшими движениями, и перебрал все лады, и вернулся к первому ладу, и сказал стихи. И здесь не привожу их, потому что многие знают, кому я их посвятил, и это может на него указать.
И он выслушал, и посмотрел на меня, и сказал: „Клянусь, эти стихи превосходно нанизаны!“ Больше ничего не говорил в тот вечер и скоро ушел.
После того прошел слух, и стало известно, и убедились все, что он болен. Мой друг был близок к нему, и часто посещал его, и я навещал больного вместе с ним. И однажды я сказал моему другу: „Мне ли не знать! Это сделалось с ним от любви, и видна причина его недуга в его лице и глазах.“ Но друг ответил: „Он из тех, кто совершенно не смущен любовью“.
И было в другой раз, что мой друг посетил его один и после сказал мне: „Ты был прав. Этот человек на краю могилы и приготовился стать третьим между прахом и камнями. И поэтому он открыл мне причину своей болезни, и она — в тебе“. — „Зачем ты говоришь мне об этом?“ — „Разве ты не стал задумчив и беспокоен с тех пор, как увидел его? И разве мы не знаем, что если ты увеличишь свое расположение к нему и станешь чаще посещать его, то не будет для тебя в этом беды?“
И я поступил по его совету. И была в этом немалая радость для меня, потому что я оправдался перед собой советом друга. Ведь я не хотел снова идти той же стезей, и утратить покой, и обрести заботу, и приблизить невзгоды. Но вид этого человека победил мой разум, и обезумело из-за него мое сердце.
А он не знал, что мой друг рассказал мне обо всем. И однажды я стал просить его, чтобы он разделил со мной свою печаль и тем ее уменьшил.
И со вздохом он сказал: „Хорошо, я расскажу тебе! Я стоял со своим отрядом у ворот Ассаниды, когда вступал в нее повелитель, и войска приходили туда со всех сторон толпами. И увидел я среди них юношу — не думал я, что красота имеет столь живой образ, пока не увидел его! И я спросил про него, и мне ответили: это такой-то, сын такого-то, из жителей такой-то местности в краю отдаленном от Аз-Захры, до которого не достанешь, — и потерял я надежду увидеть его после этого. И клянусь, любовь к нему не расстанется со мной, пока не приведет меня в могилу“. — „И не видел ты его с тех пор?“ — спросил я. И он ответил: „Увидел — и оттого возобновилась моя болезнь, и усилились беды, и я обречен на смерть, видя его каждый день“. — „Отчего же ты не откроешь ему своей любви? Может быть, в его руках средство исцелить тебя?“ — „Нет. О нем говорят, что он не оставлял примерного пути, не делал ничего запретного, не приближался к порицаемому и не совершал запрещенного дела, которое уменьшило бы его честь и мужество, — словом, человек из людей, себя сохраняющих“.
И от этих слов я обрадовался, что не распространились слухи обо мне, и не разнеслись сплетни, и что далеки от меня подозрения, несмотря на все дела, которым я предавался по молодости. Потому что не оправдаюсь в таких делах любовью, а если бы и пытался, то спросят: кто? — и позову, и никто не откликнется. Поистине, когда видишь, как враждуют после любви, и отворачиваются после близости, и ненавидят после влюбленности, как не понять, что любовь ведет к гибели скорой и явной. Если же кто наказан Судьбой, как я, то еще при рождении стоит оплакать его.
Но в ту пору страсть была сильна во мне, и я сказал: „Не любит Судьба, когда за нее решают и отвечают сами себе, не задав вопроса. Только звезды не отклоняются от своего пути, и тот, кто не пытался, не может говорить: ничего не вышло. Может быть, он уступит тебе, и вы оба будете довольны“.
Он разгневался и оскорбился моими словами, и возразил: „Разве не знаешь, как сказал сказавший: кто любил, и был воздержан, и умер, тот мученик. И не ставят ли всем в пример двоих мужей, которые полюбили друг друга и сошлись на этом, а потом разошлись, не допустив ничего порицаемого и запрещенного?“ И сказал я: „Не знаю таких, хвала им, а сам я не из них“.
И больше он со мною не спорил, и я с ним. И ни в чем ему не возразил, потому что нет покорности большей, чем покорность того, кто уступает в этом своей душе.
…Нередко разглашение случается из-за разговоров и разносящихся сплетен, когда совпадают они с пренебрежением к этому любящего, который согласен, чтобы его тайна объявилась, — либо из самодовольства и тщеславия, либо потому, что он достиг желаемого. И такие поступки часты. Другое из великих бедствий любви — соглядатай, и поистине это горячка неотвязная. И худший из них — тот, кто прежде был испытан любовью, а затем освободился от нее и стал врагом тому, кто может его упрекнуть. Или тот, кто не добился желаемого, и зависть уничтожает в нем все благородные свойства.
И я знаю, кто назвал мое имя и потребовал наказания и кто повторил свой донос перед судьями и в присутствии свидетелей. Но имени его не хочу называть в последние часы. Да не осквернится им пергамент, и калам, и чернила, и та, которой доверю мои записки.
И вышло так, что преступления мои сделались известными после сокрытия, что стал я предметом россказней, из-за которых наполнялись людьми собрания, и стало не скрыть того, что открылось всем. Я сам подтвердил все и не стал отрицать, только не назвал тех, кто был со мной. И если кто захочет узнать, в каких обстоятельствах я устоял и сохранил твердость, пусть осведомится у палачей. Ибо велико было в повелителе желание искоренить мерзость, и рвение судей, и сила их побуждения. И наказанию подлежат совершающий такое действие наравне с терпящим. Но в огонь пойду я один.
Единственное, о чем человек достойный может просить Судьбу, это чтобы она сделала прекрасными следы его жизни и приятными рассказы о нем. Но мне этого не суждено. О заслугах моих не мне говорить — а теперь и никто не скажет о них. Даже тот, кто был моим другом, отвел глаза и не захотел махнуть мне вслед рукой, когда меня увозили из Аз-Захры.
И скоро во дворе моего дома разожгут костер, и огонь будет последним, кто обнимет меня. И пепел мой будет развеян по ветру над ущельем, где покоится ключ от моей дарны.
Но если найдется человек верный и в любви и в дружбе, дай, Судьба, этот ключ в его руку. Больше мне не о чем просить Тебя.»
Акамие выдержал положенную паузу. Потом поднялся и подошел к Айели, сел с ним рядом, обнял его. Послышались сдавленные рыдания. Акамие гладил его по голове, а сам смотрел на Дэнеша, и Дэнеш смотрел на него.
— Что же дальше было, что стало с ней… с дарной? — едва не задыхаясь, прошептал Эртхиа. Акамие словно очнулся. Он прикрыл глаза, ловя упущенный ритм, и в прежнем стиле закончил свое повествование.
— Мы поместили ее в комнате, где проводили большую часть времени, как почетную гостью, на лучших подушках, укрыв самым нарядным покрывалом, и с лихорадочным нетерпением ожидали прибытия каравана с моим имуществом, и когда он наконец прибыл, кинулись разбирать вещи и торопили помогавших нам евнухов с одной целью: скорее добраться до ларцов, в которых хранились струны и ключи. И едва нашли их, бросив все в беспорядке, поспешили в комнату, где хранили наше сокровище. Каково же было наше горе, когда мы обнаружили, что ни один из ключей не подходит к ее колкам.
И тогда я сказал: в этом — рука Судьбы и возможность отблагодарить брата моего Эртхиа за все подарки, которыми он радовал меня в тяжелые и горькие дни моей жизни. Если Судьба даст нам возможность когда-нибудь встретиться, я преподнесу ему эту дарну, и пусть он найдет мастера, — а если ничего не изменится в моих обстоятельствах, у него будет больше возможностей для этого, нежели у меня, — мастера, который выточит ключ к единственной и непревзойденной по своему совершенству дарне. И пусть мой брат будет тем, в чьих руках эта дарна вновь обретет свой голос.
— Но ты ведь не оставил ее в Кав-Араване? — запоздало испугался Эртхиа.
— Нет, — смущенно улыбнулся Акамие. — Она здесь, с нами.
И он дал знак Айели, чтобы тот вынул из сумы объемистый сверток.
Извлеченная из многих слоев мягкой ткани, явилась при свете костра дарна, чей корпус был продолговат и округл, подобно не до конца развернувшемуся лепестку розы. Как капли росы, заиграли блики по светлому лаку над тонкими разводами, подобными тем, какие составляют края лепестков, скрученных в тугой бутон. Стройный гриф был легок и прям, и без струн она казалась нагой.
Эртхиа вынул из-за пазухи ключ и не дыша примерил его к колку. Наклонился и поцеловал сухое звонкое тело дарны.
Все молчали — каждый о своем — слишком долго, и сон одолел, и усталость победила. Устроившись на тюках и сумах, накрывшись взятыми в Кав-Араване покрывалами, они уснули. Айели свернулся комочком, по настоянию Акамие приоткрыв покрывало над лицом. В темноте его никто не разглядел бы. И не стал бы даже смотреть в его сторону. Айели и сам это понимал, но так уж он был воспитан. Акамие мог бы приказать, но только ласково уговаривал, и Айели согласился. Теперь он спал, отвернувшись от костра в глубину пещеры, и его дыхания не было слышно. Рядом лежал, небрежно набросив покрывало, Акамие. Эртхиа, запрокинув голову, легонько похрапывал. Правая рука его покоилась на рукояти меча, а левая прижимала к груди немую дарну.
Не дело это, решил Дэнеш. Если все же нагрянут те, другие, Эртхиа вскочит, выхватывая меч из ножен, а дарна? Ее просто затопчут. Он аккуратно вынул гриф из обмякших пальцев и вытянул дарну из-под локтя спящего. Эртхиа нахмурил брови и причмокнул во сне. Мягко, неслышно ступая, Дэнеш собрал куски ткани и снова тщательно завернул в них дарну. Наклонившись, чтобы уложить ее в суму, он почувствовал спиной взгляд. Не оставляя своего занятия, Дэнеш переменил ритм дыхания и освободил тело. Потом беспечно выпрямился и обернулся, готовый мгновенно сорваться с места, закрыть собой тех, кто уснул, доверившись ему, и, если удастся…
Никого не надо было убивать.
Это только Акамие, откинув с головы покрывало, пристально смотрел на Дэнеша. Дэнеш шагнул, присел возле него на корточки. Акамие сделал знак: отойдем. Дэнеш помог ему подняться и повел к выходу из пещеры.
Там было холодней. Дэнеш раскрыл края плаща и запахнул их на Акамие. Руки лазутчика сомкнулись на его спине. Акамие уперся лбом в плечо Дэнеша и молчал.
— Я сказал глупо, — признал Дэнеш.
— Забудь уже.
— Нет, я не должен был.
— Правда. Но это не имеет значения. Ты не хотел меня унизить. Ты просто ревновал.
— Как ты это понял? — удивился Дэнеш. — Я и то понял не сразу.
— Я хорошо знаю ревность. Лучше, чем любовь.
— Я буду беречь тебя.
— Ты знаешь, о чем говоришь?
— Я сумею. От того, что снаружи, и от того, что внутри, я буду беречь тебя. Ты больше не увидишь ее лица.
Акамие поднял голову и посмотрел в глаза Дэнешу. И кивнул.
Дэнеш освободил руку и вынул из-за пазухи перстень с красным камнем.
— Ты заберешь его?
— Не хотел бы. Но память не сбросишь со скалы.
— Я возьму его.
Акамие не возразил. Спросил о другом:
— Ты опять идешь против царской воли. Теперь — против воли Лакхаараа. Ты не мог сделать это из-за меня. Только из-за меня.
— Теперь у меня есть оправдание. Эртхаана обманывает царя, и я раскрою этот обман. Когда я выезжал из Варин-Гидах, у меня оправдания не было. Думай что хочешь.
И Дэнеш отвернул лицо.
Когда они вошли в царский покой, то увидели двоих. Повелитель Лакхаараа и советник его Эртхаана сидели на подушках с чашами в руках. Столик между ними был уставлен яствами, на ковре теснились подушки.
Увидев Эртхиа, Лакхаараа вскочил на ноги и кинулся к нему так стремительно, что полы его одежды разлетелись и взвились по бокам. Эртхиа, сияя улыбкой, поспешил ему навстречу, и они обнялись.
— Все-таки ты жив, малыш! — воскликнул Лакхаараа, оглушительно хлопая его по спине. — Вот радостный день, эту радость ничто не затмит. А это что? — Лакхаараа кивнул в сторону двух закутанных в плотные покрывала фигур, робко остановившихся у порога. — Еще царевны?
Эртхиа замялся, приготовленные фразы не шли на язык. Лакхаараа воспользовался его замешательством, чтобы, не снимая руки с его плеча, подвести к столу.
— Присядь, выпей с нами, пока — как брат. У нас еще будет время поговорить, как государь с государем. Эх, Шаутара-охотник вернется только завтра! Тогда и попируем.
Эртхаана поднялся навстречу брату. Лица его никто не видел, пока он не выпустил Эртхиа из церемонных объятий.
Подали еще чашу, Лакхаараа сам налил в нее вина из высокого кувшина. Они выпили.
— Брат, — решился Эртхиа, — отошли музыкантов и слуг. Дело, которое у меня к тебе, не терпит ни посторонних ушей, ни промедления.
Лакхаараа коротко взглянул на него, кивнул. Едва он поднял руку, смолкла музыка, слуги, кланяясь, попятились к выходу, огибая стоявших у порога — тех, что под покрывалом.
— Эй! — окликнул Лакхаараа, — этих двоих проводите в крайний покой, принесите им еды и вина, и пусть главный евнух пришлет рабов позаботиться о них. Ты не возражаешь?
Эртхиа покачал головой.
— Пусть останутся здесь. Это и есть дело, которое привело меня в Хайр.
Тогда один из тех, что под покрывалом, выступил вперед и медленно приблизился к сидящим. Пока он шел, по лицу Эртхааны тенью прошло понимание. Но он откинул голову и улыбнулся, почти не скрывая торжества.
Когда плотная ткань с шорохом опала, откинутая решительной рукой, Лакхаараа снова поднялся на ноги. На мгновение он смутился, но тут же его брови тесно сошлись, гневным пламенем плеснул его взгляд и голос пророкотал:
— Как ты посмел ослушаться?!
— Спроси брата Эртхаану, — невозмутимо ответил Акамие. Лакхаараа вздрогнул и обернулся.
Эртхаана спокойно встретил его взгляд, встал, улыбаясь, и сказал:
— Тебе поздно, брат Лакхаараа, задавать вопросы, ибо услышать ответы ты уже не успеешь.
Лакхаараа озадаченно поднял брови, посмотрел на чашу, которую все еще держал в руке, снова поднял глаза на Эртхаану. Он ничего не сказал, но кровь отхлынула от его лица. Он медленно поставил чашу на стол.
Эртхиа вскочил на ноги и схватился за рукоять меча, но Эртхаана только рассмеялся:
— Что ты этим поправишь? Нашему брату остались считанные минуты, а Шаутара-охотник наслаждается своей последней охотой, тебе же хватит аттанского трона, когда я освобожу его от Аттанца. Ты будешь править в Аттане, но будешь править так, как я скажу. Ибо день и ночь в твоей тени будет скрываться ашананшеди. Неверное слово станет твоим последним словом. Так будет от этой минуты. Оглянись.
Эртхиа оглянулся, как завороженный. Заего спиной стоял, подняв слегка изогнутый клинок, ашананшеди с равнодушными глазами. Оцепенение, подобное тому, какое испытывает увидевший на своем теле скорпиона, сковало Эртхиа.
Эртхаана подошел к Акамие.
— Вот, ты сам приехал ко мне! — обернувшись к Эртхиа, он пояснил: — Этот раб, доставшийся мне по наследству, слишком возомнил о себе. Он плохо обучен. Я позабочусь о его воспитании. Он станет очень послушным рабом.
— Я — свободный, — сказал Акамие. — Ты дождешься скорее моей смерти, чем покорности.
— Да? — ласково улыбнулся Эртхаана. — А разве я стану спорить с моим рабом? Я просто возьму тебя силой — столько раз, сколько захочу. И твоя ненависть будет мне вином опьяняющим. А воспитанием можно заняться после.
Эртхаана обернулся и махнул рукой.
— Эй, Маэшти, уведи его!
Послышался шорох раздвигаемых ковров, и от стены отделился еще один в одежде ашананшеди. Но раньше, чем кто-нибудь успел разглядеть и понять, что его тело безжизненно валится, как от толчка, — тот, что стоял за спиной Эртхиа, выронил меч и схватился за лицо. Из пробитой глазницы торжествующе сверкнул тонкий черенок метательного ножа. Оба тела упали почти одновременно. Эртхиа рванул меч из ножен и шагнул к Эртхаане.
— Стой! — хрипло окликнул его Лакхаараа. — Это дело царя.
Он властно протянул руку. Эртхиа отдал ему меч. Лакхаараа взвесил его в руке, одобрительно кивнул.
— Это только ускорит твою смерть… — презрительно процедил Эртхаана.
— Ты царь, а не палач! — воскликнул Акамие. — Оставь свою честь незапятнанной… кровью брата.
Лакхаараа ничего не ответил.
— Давай, двигайся, Лакхаараа! — одобрил Эртхаана. — Чем быстрей бежит по жилам твоя кровь, тем быстрей она разносит яд. Мы с тобой умрем, а этот младший будет владеть им!
Эртхиа с криком кинулся на него, но не успел. Зеркально сверкнув, клинок описал широкую дугу. Акамие зажмурился и быстро отвернулся, зажав ладонью рот. Он слышал только глухой звук падения. Эртхиа, тяжело дыша, подошел и обнял его. И держал, пока Акамие не сумел справиться с крупной дрожью, сотрясавшей все тело.
— Вот и все, — удивленно сказал Лакхаараа. — Почему никто из нас не сделал этого раньше?
Лицо его осунулось, и было желто, как от кумина, и покрыто каплями пота. Одна за одной они скатывались по лицу, срывались с подбородка, а на их месте выступали новые.
— Может быть, тебе лучше лечь? — растерянно спросил Эртхиа. Лакхаараа не отвечал, он озирался, ища, обо что вытереть клинок. Шорох покрывал отвлек его.
От порога медленно приближался тот, о ком все забыли. Плотная ткань тянулась за ним по ковру, а впереди он лишь едва приподнял ее, так что даже кончика туфли было не разглядеть, пока он плавным шагом подходил к столику. Он наклонился, тонкая смуглая рука высунулась из складок, взяла чашу, не допитую Лакхаараа, и скрылась с ней. Потом вынырнула и аккуратно поставила пустую чашу на стол.
— Это ты, Айели? — спросил Лакхаараа.
— Я, господин.
Лакхаараа сдернул со стола скатерть и тщательно вытер клинок, прежде чем вернуть меч Эртхиа.
— Может быть, вы успеете спасти Шаутару. Я не надеюсь на это.
Он пошатнулся и оперся на плечо вставшего рядом Айели.
— Ты, мальчик… Позаботьтесь о том, чтобы никто не занял его места в моей гробнице. Теперь — оставьте нас.
По очереди Эртхиа и Акамие опустились на колени перед братом и поцеловали ему руку. Акамие первым, давясь слезами, кинулся прочь. Эртхиа вышел следом.
— И ты, Дэнеш, тоже… — прошептал Лакхаараа. — Твоя служба мне окончена.
Дэнеш выступил из тени и скользнул к двери. У порога он оглянулся, поклонился низко, так низко, как не кланялся никогда, и растаял в дверном проеме.
Шаутару они встретили на полдороге к Аз-Захре.
Акамие несколько раз оглянулся на мрачное лицо Дэнеша, пока молчаливая свита — конюхи, стремянные, псари, ловчие, загонщики, повара и музыканты — двигалась навстречу отряду дворцовой стражи и дюжине лучников, которую собрал предприимчивый Эртхиа. Их кони ступали медленно, и впереди — теперь и Акамие, и Эртхиа разглядели это — четверо пеших несли покрытые полосатой тканью носилки, а следом вели гнедого коня, которого Акамие сразу узнал: Шаутара ехал на нем, когда они вдвоем отправились на ту злосчастную охоту. Рядом с конем шел тот, что под покрывалом, или та, ведь под покрывалом не различишь.
— Мы должны были сообщить ему, что он теперь — царь и повелитель Хайра! — ужаснулся Акамие.
— А теперь нам остается проводить его до Аз-Захры… — уже и Эртхиа не скрывал слез. — В один день мы похороним троих братьев. Для этого я вернулся в Хайр?
Акамие подумал о тех, что уйдут с ними. Один из них последовал за своим господином добровольно, Акамие не знал, будет ли так в доме Шаутары, и сомневался, что найдется тот, кто по своей воле пойдет за Эртхааной. Но, так или иначе, их судьба уже совершилась.
Дэнеш, едва носилки приблизились, шепнул пару слов Эртхиа. Тот кивнул, и ашананшеди спрыгнул на землю. Подойдя к носилкам, он приоткинул ткань и тут же опустил ее.
— Проклятие Ашанана! Есть еще третий, — сообщил он царевичам. — Если мои господа позволят, я немедленно отправлюсь по его следу.
— Но как же мы без тебя? — спросил Эртхиа.
— Все ашананшеди Хайра в твоем распоряжении.
— Но где я их найду?
— Тебе не надо искать. Сядь на трон и позови.
— Кого мне звать? — потерял терпение Эртхиа. — Ты говоришь загадками. Может быть, Лакхаараа должен был открыть эту тайну своему наследнику, но он этого не сделал — и что теперь?
— Да, — сказал Дэнеш. — Он должен был сказать. Тогда скажу я. Когда сядешь на трон, позови Ашанана.
— Это имя того, кто придет? Он точно будет там?
— Нет, но это неважно, — терпеливо объяснил Дэнеш. — Позови его, и с этой минуты все лазутчики Хайра станут служить тебе. Таков обряд. Отпусти меня теперь — я теряю слишком много времени, а мы ведь не знаем в точности, сколько их еще осталось…
— Иди.
Прошли дни и ночи, усердно наполненные воплями и рыданиями, сетованиями и причитаниями на ночной половине и молчаливой скорбью по эту сторону плотных завес. Вельможи и советники, проводив повелителя и его братьев до их усыпальниц, разошлись по домам в разорванных одеждах, с запорошенными пылью и пеплом лицами.
На рассвете, в самом нарядном платье, с дарами и подношениями, они собрались перед воротами царского дворца, чтобы приветствовать нового царя Хайра. Но привратник не открыл ворот в урочный час. И царедворцы, сопровождаемые огромным количеством невольников, державших перед собой и над головами подносы с дарами, толпились у ворот, ожидая царской воли.
Больше всех волновался мудрейший и почтеннейший Ахми ан-Эриди. Он был первым советником и при царе Эртхабадре ан-Кири, и при сыне его Лакхаараа ан-Эртхабадре. Теперь не допустить бы ошибки, сделать бы все наилучшим образом, угодить новому царю, юному Эртхиа, дабы сохранить и упрочить свое положение. Живо вспомнилось мудрейшему Ахми то недоразумение в парадном зале аттанского дворца, когда так некстати он разошелся во мнениях с младшим из царевичей по поводу допустимости присутствия на пиру победителей того, что под покрывалом. Кто мог тогда предположить, что этих двоих свяжет дружба, ставшая предметом толков и недоумений во всем Хайре, но в то же время и приводимая в пример как образец верности и братской любви… И еще менее можно было ожидать, что младший, дальше всех стоявший от трона, займет его теперь. Не припомнит ли новый повелитель старому царедворцу ту нелепую ошибку, ту непростительную оплошность? Цари Хайра непостижимы в гневе и милости своей!
А вместе с почтеннейшим ан-Эриди волновались и остальные, будь то союзники и последователи его, разделявшие с ним ответственность и блага, выпадающие на долю человека, близкого к трону и к сидящему на троне; будь то и противники почтенного вельможи, ожидающие подходящего случая, чтобы обойти и оттеснить его от трона, ответственности и благ. И все сходились в одном: желательно и необходимо тщательно наблюдать за Ахми ан-Эриди, дабы не упустить счастливой минуты, повторить его действия, если они окажутся угодными повелителю, и, если вельможа будет обласкан — разделить его участь; или же вовремя принять меры, чтобы отмежеваться от него.
В тронном зале давно уже все было готово к приему. Только трон стоял незанятый. Старый верный Шала, держа на вытянутых руках темно-красное царское одеяние, ожидал, когда сможет накинуть его на плечи своему повелителю.
Эртхиа, осунувшийся, злой, как собака, сидел на подоконнике скрестив руки на груди и раскачивал ногой. Акамие, с покрасневшими глазами, удрученный и растерянный, сидел рядом с ним. Они препирались уже не первый час.
— Отдай… — после недолгой передышки возобновил свою речь Эртхиа, — отдай, сказал он, понимаешь? Отдай — значит, отдай, а не оставь себе. Отдай этот свиток царю Хайра. Вот свиток, — тут Эртхиа махнул рукой в сторону трона, на котором рядом с короной Хайра и царским перстнем лежал свиток в резном футляре. — Вот свиток, а вот — ты, и больше мне его отдать некому.
— Но ты ведь уже и с Дэнешем говорил так, что было ясно: ты собираешься занять трон, — устало возразил Акамие.
— Да нет. Во-первых, я не хотел выяснять все это на ходу, в толпе слуг. Во-вторых, мне просто было все равно, ты же понимаешь, я любил Лакхаараа, я любил Шаутару и… В-третьих, я забыл про свиток, и не все сразу сообразил. А теперь мне ясно: я должен отдать свиток тебе. Я не буду царем в Хайре, потому что я буду царем в Аттане. Старик предсказал это совершенно определенно. Тебе ли я должен объяснять?
— Но Эртхиа, этого быть не может. Разве ты не понимаешь? Я, с ночной половины — царем Хайра!
— Ты такой же сын нашего отца, как я. Я всегда это говорил.
— Кто подчинится мне?
— Все. Ты разве не видишь: так хочет Судьба. Кто в Хайре пойдет против нее? Садись на трон и давай откроем ворота: уже пора. Все равно, кроме тебя, некому. Я уже принадлежу Аттану, и это всем очевидно. Других сыновей у нашего отца нет. Сыновья Лакхаараа могут наследовать трон только после тебя, и они еще малы. Ну же, Акамие!
— Царь с таким именем? — совершенно расстроился Акамие.
— Хвала Судьбе! Она и это предусмотрела. Да будет усладой Хайру твое правление!
С этими словами Эртхиа спрыгнул с подоконника и за руку стянул брата. Они подошли к трону, Эртхиа махнул рукой Шале. На плечи Акамие опустилась тяжелая темно-красная парча, поверх нее легло оплечье. Эртхиа снял с головы брата белый платок и прямо на растрепавшиеся волосы возложил сверкающую красными камнями тяжелую корону Хайра.
— Хочешь ты этого или не хочешь, но такова твоя судьба. Разве не высшая доблесть — всегда подчиняться ей? Не ты ли учил меня этому?
Перстень пришлось надеть на большой палец, и он свободно крутился. Акамие нервно усмехнулся. Камень в перстне был такой же — темно-красный, с яростным пламенем внутри.
— Давай, — встрепенулся Акамие, — давай посмотрим, что в свитке? Не должен ли я, прежде чем говорить со своими подданными, прочесть послание от… — у Акамие перехватило дыхание, он так и не решился произнести Ее имя.
— Думаешь? — Эртхиа был в нерешительности. Времени прошло много, но послание от Судьбы… Разве не из долины Аиберджит он принес его, разве не старик в пыльном сером плаще передал его царю?
— Загляни в него, только быстро. То есть брат мой и повелитель! — и Эртхиа поклонился.
Акамие посмотрел на него испуганно.
— Не надо. Да и не повелитель я тебе. Ты ведь принадлежишь Аттану.
— Пока я здесь, я служу тебе, дабы подать в этом пример всем твоим подданным, — Эртхиа взял свиток, вынул из футляра и с поклоном подал Акамие.
Акамие ловко развернул его и охнул.
— Что это, Эртхиа? Здесь ничего нет, кроме странных знаков. Это… это знаки из таблиц!
Так оно и было. Знаки были крупно выписаны красной краской и напротив каждого было приписано название буквы из хайрского алфавита. Акамие покачал головой.
— Это ключ. С помощью этого мы сможем прочитать таблицы. Но не сейчас.
— Вот видишь! — возликовал Эртхиа. — Таблицы — твои, значит, и свиток — тебе. Все сошлось.
— Если ты уверен, что мы все делаем правильно… Нет, с этой минуты мне придется решать самому.
Акамие постоял, опустив голову и прикусив губы. Вздохнул глубоко и распрямился.
— Да будет Судьба довольна нами. Прикажи открывать ворота. Я приму моих подданных.
Мудрейший и почтеннейший Ахми ан-Эриди опустился на колени раньше всех, не пройдя и половины расстояния от двери до ступеней трона, потому что у него подкосились ноги. Его примеру последовали и остальные.
— Какой голос! — ахнул Эртхиа, перебрав лады. Дарна отзывалась всей глубиной, рождая звуки то легкие, как плывущие в воздухе паутинки, то полновесные, как добрый удар меча, то тающие, как юный месяц в предрассветный час, то долгие, как эхо в горах.
— Какой голос! Мне не приходилось слышать ничего подобного.
— Это правда, Эртхиа, — согласился Акамие, оторвавшись от пергамента. Свиток из долины Аиберджит и аттанские таблицы были разложены перед ним на наклонном столике между ярко горевших светильников, и он старательно писал, заглядывая то в таблицы, то в свиток. — Только Айели ее не услышит. Он плакал бы сейчас, и я рад бы плакать, но уже не могу.
— Я сожалею. Но эту дарну, и правда, должно быть слышно на обеих сторонах мира. Может быть, он не плачет сейчас, а улыбается. И не он один. Как ты думаешь?
— Что мы можем знать?
Акамие обмакнул калам в чернильницу.
— Получается? — спросил Эртхиа, коснувшись струн, и дарна повторила его вопрос.
— Подожди, сейчас я закончу.
Когда он вывел последние строчки и отложил калам, Эртхиа прикрыл струны ладонью, обнял дарну и прислонился щекой к ее грифу.
— Читай!
Вот что прочел Акамие в аттанских таблицах:
И пришел тогда царь в землю Сирин, а называли жители той земли страну свою супругой бога, и у них был только один бог, а земля та была его супругой. И захватив их города, захотел царь видеть их царя пленником своим, а жен его — служанками своими, и дочерей — наложницами. Но у них не было царя, а правил ими сам их бог, а говорил им через жреца, избранного им из юношей той земли и носившего женские браслеты и серьги, и всю одежду женскую носившего. А бог приходил к нему и говорил что следует, и земля та подчинялась ему, как женщина — супругу.
А царь хотел видеть, кто правит ими, и воины нашли и привели ему жреца по имени Сирин, а языка не знали, и, видя его одежды и украшения, подумали: вот их царица, правящая ими, отведем ее к царю. А этот жрец носил женское в знак послушания.
А царь велел разрушать их города и не входил в них на ночлег, а поставил лагерем войско в широкой долине и шатер свой поставил в середине лагеря. И в шатер привели жреца по имени Сирин, и царь увидел его красоту и пожелал его, и, увидев, что он — отрок, не оставил своих желаний, и овладел им, как своиминаложниками во дворце своем.
И когда был с ним на ложе, слышал гром великий и сотрясение, и шум, и рокот, и вопли, и ржание коней. Но казалось ему, что от великой силы плоти своей, от великой радости слышит это.
Когда же покинул шатер свой, увидел, что пуста долина вокруг шатра, и шатер его один стоит в долине. И войска его нет, всадников, и коней, и шатров их, и колесниц между шатрами.
Пуста лежит перед ним долина, только обломки шестов опорных от шатров, только ось от колесницы и сломанные копья торчат из грязи, а все смыло. Один его шатер уцелел в долине. И потоки огибали его.
И бежал царь от своего шатра и от жреца по имени Сирин. Бежал из долины, в горы бежал царь и семь недель бродил в горах, и звери его не трогали, и на всякую жажду его находились источники, и на всякий голод — плоды.
И пришел в место пустынное, где трава росла по колено царю, и горы окружали то место. И в том месте увидел шатер красный с навершием золотым. И узнал…
И семь недель бродил по горам, и пришел…
И после семи недель увидел шатер свой, и Сирин, облаченный в радугу, стоял перед шатром и смотрел на царя.
И склонился царь Ашанан и сказал: какое воздаяние потребуешь за вину мою и за дело мое?
И сказал Сирин: не будет больше твоей страны, и будет моя, а твой народ будет служить мне, но никогда не войдет в долину мою, и имени моего не узнает, а будет служить царю, которого я дам моей земле, и назову мою страну — Хайр.
И слова его были понятны царю.
И по слову его стало.
Имя страны — Хайр.
И служит народ Ашанана царю хайардов.
И цари хайардов — дети детей Сирина.
Имя же долины — Аиберджит.
И ее нет.
— Так оно и было.
Акамие вздрогнул, Эртхиа вскочил на ноги.
Перед ними, удобно расположившись на пыльном коврике, сидел сам старик.
— Так оно все и случилось.
Акамие поднялся и низко поклонился старику.
— Я знаю, кто ты.
— А я знаю, кто ты, и выходит, что я знаю больше тебя. Но мы еще поговорим об этом. Подожди теперь немного, я попрощаюсь с твоим братом, потому что с ним мы видимся в последний раз.
— С Эртхиа что-то случится? Ты ведь обещал, что он будет жить долго?
— Это так, просто дальше он все сделает сам.
Старик поманил к себе Эртхиа и указал ему место на коврике рядом с собой.
— Ты уже не жалеешь, что тебе пришлось задержаться в Хайре?
— Я благодарю тебя! — пылко воскликнул Эртхиа. Покачав в руках дарну, он добавил: — И за это тоже.
— За это будешь благодарить не меня. Потом, значительно позже. Он тоже поблагодарит тебя, потому что голос дарны будет радовать его сердце. И, заметь, еще долго. Так что соизмеряй свои силы с длиной пути. Впрочем, ты справишься и без моих советов. Главным образом потому, что советов ты слышать не желаешь. Это правильно. Помни только одно: если дорога сворачивает в сторону и если это твоя дорога, не пытайся спрямить путь. Потом нельзя будет вернуться обратно и наверстать упущенное. Ты понимаешь меня?
— Да, — согласился Эртхиа, вспомнив их разговор в гроте и свое желание прямиком отправиться в Аттан. — Но как я узнаю, если ты мне не подскажешь?
— Смотри внимательно — и увидишь. Главное — помни об этом. Теперь ступай, собирайся. Тебе пора заняться своим царством.
Старик обернулся к Акамие.
— Разве ты не помнишь, что ты обещал Ханису?
Акамие пожал плечами.
— Ты сказал, что если встретишь Эртхиа, ты посоветуешь ему поторопиться.
— Это правда, Эртхиа! — вспомнил Акамие. — Там уже, наверное…
— Нет-нет! — остановил его старик. — Остальное он узнает в Аттане. Смотри же внимательно, Эртхиа, не пропусти поворота и не сбейся с пути. Прими еще один подарок на дорогу. Он укроет тебя и от жары и от холода, и от пыли и от дождя. Когда наденешь, не снимай. До конца пути не снимай. Его с тебя снимут.
Старик вынул из складок своей одежды серый сверток, встряхнул его и подал Эртхиа широкий плащ, такой же, какой был надет на нем самом, только новый.
— Он похож на плащ ашананшеди, — заметил Эртхиа.
— И они служат Судьбе, — улыбнулся старик.
— Но они не верят в Судьбу!
— Ну и что?
— Скажи мне, — попросил Акамие, — почему ашананшеди не верят ни в Судьбу, ни в долину Аиберджит? Даже клан Дэнеша, который живет на востоке, совсем рядом с долиной.
— Лазутчики верят только в то, что видели своими глазами. Им никогда не удавалось войти в долину.
— Лазутчикам?! — переспросил Эртхиа.
— Лазутчикам, — подтвердил старик.
— Почему же?
— Не судьба! — пожал плечами старик. — Ты ведь слышал написанное.
— А почему…
— Нет, — оборвал старик нетерпеливого, — ты не можешь знать все. Но можешь догадываться. Вот тебе и будет, о чем подумать по дороге. Тебе пора, торопись. Ты помнишь, что для каждого начала есть свое мгновение? Оно приближается — не пропусти его. Ступай.
Эртхиа кивнул, вздохнул, обнял брата.
— Как же он здесь один? — еще раз обратился к старику.
— Ты сам убеждал Акамие, что он справится. Считай, что твоими устами говорила Судьба. Отправляйся же! Ты поспешен в намерениях, но тебя бывает не сдвинуть с места.
Эртхиа смутился.
— Это правда, я люблю задавать вопросы и обо всем беспокоюсь. Прощай, Акамие. Спроси у этого доброго учителя, увидимся ли мы еще. Соседи видятся часто, только если они не правители соседних государств. Утешай меня в разлуке письмами, а я не премину отправить им навстречу свои. Да будет Судьба к тебе благосклонна и довольна тобой. За порой прощаний следует пора встреч. Судьба переменчива.
Акамие обнял и поцеловал его и пожелал счастливого пути. И пришла им пора расстаться.
— Ты предскажешь мне, что будет дальше? — спросил Акамие у старика, когда они остались одни.
— То же самое. Твоя жизнь.
— Это я знаю, — огорчился Акамие. — Это я знаю. Но как могло случиться, что я стал царем — а ты никогда не говорил мне, что это будет!
— И никогда не обещал, что скажу все…
— Да, это так, и я ведь не поверил бы тебе. Произошло невозможное!
— А разве я не называл тебя Отменяющим неизбежное, Возлюбленным случайностей, Делателем необходимого и Любимой игрушкой Судьбы? Что же тебя беспокоит теперь?
— Все, — признался Акамие. — Я не знаю, что мне делать.
— Делай то, что нужно.
— Как?
— Так, как нужно. Ты был советником у своего отца и у брата. Ты вник в дела правления. Тебя окружают люди, многие из которых преданы трону Хайра, ты умеешь читать в душах, что тебя беспокоит?
— Я должен жениться? Ведь трону нужны наследники. И что делать мне — мне, не царю, но человеку? Я люблю. И ты знаешь закон. Как мне быть?
— Все будет, как будет. Ты стремишься перелистнуть страницу, не дочитав ее до конца. Не пытайся ответить на вопросы, которые тебе еще не задали. Как только ты ответишь на последний вопрос, кончится жизнь. Надеюсь, я успокоил тебя? Где-то неподалеку некий человек ждет, когда ты позовешь его. Предсказываю, что ты вернешь свободу его народу, но не ему самому. Довольно с тебя и такого предсказания, сынок.
— Так ты считаешь, что мне можно его любить?
— Я этого не говорил. А ты и не спрашивал моего разрешения. Помни, что ты, а не я — Нарушитель неотменимого, Избегающий неизбежного и Играющий с Судьбой.
— Кто же тогда ты?
— А ты знаешь.
— Тогда скажи мне, есть ли на самом деле долина Аиберджит?
— Есть. Она там, на востоке. Она вокруг тебя, где бы ты ни был. Она вокруг каждого. Ты должен понимать такие вещи. Сегодня один из ашананшеди войдет в долину Аиберджит — ты введешь его. Я позволяю. Это на прощание, потому что и с тобой я больше не увижусь. Всему приходит конец, и я устал.
— Ты… ты умрешь?
— Я этого не говорил — да и не знаю. Что такое смерть? Путь на ту сторону мира? Я достаточно знаю эту сторону. Пора заглянуть за завесу. Там увидимся. Прощай.
— Прощай, Сирин.
Но его уже не было.
Глухой ночью Акамие один пришел в тронный зал.
Подняв в руке светильник, он огляделся. Было пусто и тихо, а огонек был слишком мал, чтобы осветить стены и углы. Трон с навесом над ним возвышался подобно распахнутой пасти. Акамие поднялся по ступеням и сел на него. Светильник он держал перед лицом.
Было тихо, так тихо, не верилось, что кто-то откликнется и придет на зов. Но Акамие позвал.
— Ашанан… Ашанан!
В неосвещенной громаде зала он смог возвысить голос только до громкого шепота и сам удивился, как неуверенно и жалко это прозвучало. Вдохнув полную грудь воздуха, он решительно позвал в третий раз:
— Ашанан!
— Я здесь, — ответил спокойный голос рядом. Дэнешу пришлось подойти совсем близко, чтобы Акамие, ослепленный светом, смог различить его в темноте.
— Ты? Я рад, что это ты, — сказал Акамие, вздохнув.
— Да, я вернулся, и тебе нечего опасаться. Тех уже нет.
— Ты не удивляешься, что я сижу на этом троне? — спросил Акамие.
— Ашананшеди ничему не удивляются. Ты — царь, я это вижу. Что изменит мое удивление? Я служу тебе, как все ашананшеди Хайра.
— Что я должен сделать, чтобы вы больше не служили?
— Ты ничего не можешь сделать. Таково проклятие Ашанана, хоть никто не знает, за что оно пало на мой народ.
— Я снимаю его, — сказал Акамие. — Я снимаю его властью царя Хайра и именем Сирина.
И ничего не случилось. Ни грома, ни гула, ни содрогания.
Только лицо ашананшеди просветлело, и он склонился перед Акамие.
Только зал наполнился шорохами и шелестом плащей, дыханием и голосами. Защелкали кресала, посыпались искры, вспыхнул один светильник, другой… много! Все светильники тронного зала зажглись, осветив высокие остроконечные арки окон, ковры на стенах, ступенчатый потолок, расписанный крылатыми львами, парящими выше и выше, под ним — высокий трон в сверкании золота, камней и парчовых завес, Акамие в темно-красном царском облачении, сидящего на троне, перед ним — Дэнеша в призрачном плаще и по всему залу — ашананшеди со светильниками в руках.
Они пришли сюда, чтобы услышать первый зов нового царя, — все, кто успел. Это было необходимо, чтобы как можно больше их было свидетелями первого зова, чтобы затем они подтвердили это своим братьям по всему Хайру и за его пределами.
Они услышали разрешение от уз древнего проклятия и по тому, как дрогнула в них кровь и затрепетала душа, поняли, что оно — истинное.
Именем Сирина.
Один за другим они подходили к трону — Акамие встал, — бросали короткий взгляд на царя, низко кланялись и, задув светильник, уходили прочь. Акамие не успевал проследить за каждым, как они уходили, но ему казалось, что они растворялись в тенях у высокой двери зала и возле окон. Они уходили, оставляя погашенные светильники у подножия трона, их оставалось все меньше, они пропадали во мраке все быстрее, и тени снова сгустились в зале и темнота заполнила его.
Остался только один ашананшеди перед троном и последний светильник в руках царя.
— А ты почему не уходишь? — спросил Акамие.
— Смотри, мой светильник в твоих руках.
— Возьми его.
— Ты не можешь отдать его мне, если я не хочу забрать.
— Я не хочу отдавать.
Они вдвоем смотрели на огонь, чтобы не поднимать глаз друг на друга. Каждый знал о другом столько, что стеснялся быть уличенным в этом знании и одновременно радовался, что другой знает о нем столько же. Они слишком понимали друг друга, чтобы смотреть в глаза. Так человеку не надо смотреть на солнце, чтобы знать, что оно есть. Они вступали в страну вечного полудня.
— Они ушли не совсем, — заговорил Дэнеш, чтобы нарушить молчание, в котором они слишком ясно слышали друг друга — а такое надо говорить изредка и недолго. — Они станут служить тебе по собственной воле. И я с ними. Пока ты жив, ашананшеди будут служить Хайру. Что будет потом, никому…
— Это нас не касается, — прервал его Акамие.
Спустя некоторое время он спросил:
— Ты нарушишь закон?
Дэнеш внимательно посмотрел на него. Несомненно, он понял, о каком законе говорил Акамие. Но ответил не сразу.
— Ашананшеди никогда ему не подчинялись. Но это было скрыто от глаз хайардов.
— Значит, закон нарушу только я, — спокойно заметил Акамие.
— Ты не боишься того, что может быть?
— Это нас тоже не касается. Разве ты можешь по-другому?
Дэнеш покачал головой.
Эртхиа радостно было чувствовать сухое сильное тело коня, несущего его в ночь, в путь. Копыта выбивали частую глухую дробь, мышцы размеренно и сильно двигались под гладкой шкурой, дыхание было глубоким, свободным. Чудо, а не конь, птица, а не конь! И Эртхиа летел на нем навстречу своему царству.
Дэнеш встретил его у конюшни. Эртхиа разразился радостными восклицаниями, разглядев при свете своего фонаря усталое, но спокойное лицо ашананшеди.
— Откуда ты? Куда?
— Во дворец, — махнул рукой Дэнеш. — А ты — ты уходишь?
— Да. Мне пора. В мой Аттан.
Дэнеш кивнул. И прошел с ним несколько шагов по дорожке, а тени позади них стлались, как плащи, и сливались в одну. Они этого не видели, да и ладно.
— Подожди, — попросил Дэнеш, придержав Эртхиа за рукав. — Примет ли царь Аттана на прощание подарки от того, кто больше ему не слуга?
— От тебя — с радостью. Это честь! Мне не приходилось слышать, чтобы ашананшеди одаривали кого-нибудь.
— Если бы ты остался в Хайре царем, моя жизнь принадлежала бы тебе. Но это другое. Выйдем за ворота, — позвал Дэнеш.
И Эртхиа пошел за ним.
За воротами Дэнеш поднес к губам серебряный свисток и подул в него дважды, каждый раз по-разному наклоняя его. Эртхиа не услышал свиста, но вскоре раздался и приблизился глуховатый стук копыт и, один за другим, к Дэнешу подбежали два коня, похожие как близнецы, цвета пепла, цвета вечерних теней. Они недовольно косились на Эртхиа, хотя были уже знакомы с ним: когда беглецы из замка Кав-Араван спустились в горные леса, Дэнеш вызвал своих коней, которых оставлял там пастись на воле.
— Это настоящие бахаресай, — сказал Дэнеш. — Ты видишь?
— Вижу, — с неслабеющим восторгом признал Эртхиа. — Даже слепой понял бы это, услышав стук их копыт и их дыхание.
На спине одного коня лежало простое седло — стеганая подушка, отходившая далеко на круп, с крепкими кожаными подпругами, с чеканными стременами. Другой нес переметную суму. Их уздечки, поводья и вся сбруя была простой, без единого украшения, и того же цвета, что сами кони. Дэнеш подошел ко второму коню и, порывшись в суме, достал рубашку, такую, какие носят ашананшеди.
— Эту ткань делают из дикой травы, обжигающей, как огонь. Она растет в тенистых ущельях, поросших лесом, и достигает роста взрослого мужчины и более. Ее скоблят и колотят камнями, вымачивают и сушат, повторяя это много раз. Ее оставляют на полгода солнцу и ветру, дождю и снегу. После из волокон сплетают нешитые рубашки, которые ласкают кожу, прочны, легки, не рвутся и не намокают под дождем. Прими от меня — она пригодится тебе в дороге.
Эртхиа тут же сложил на землю всю свою ношу, развязал пояс, скинул кафтан и рубашку, которая была на нем, и облачился в подаренную Дэнешем. И поклонился ему с благодарностью:
— Истинны твои слова! Она ласкает, как рука матери.
Дэнеш обошел коня и достал из другой сумы две связки стрел и длинный лук.
— Он склеен из кедра, сосны, ивы и ясеня. Его натягивают правой рукой, и ты, может быть, не сразу поймешь его. Будь терпелив и настойчив — вы научитесь друг у друга.
У Эртхиа вспыхнули глаза, когда он принял лук из рук Дэнеша. Натянув тетиву, он провел по ней пальцем. Тетива была как каменная, но в ней жила гулкая песня. Дэнеш понимающе улыбнулся.
— Вот стрелы. На полный колчан и за голенище. Ты перенял это у кочевников?
— Да, — сказал Эртхиа. — Смотри-ка, оперение другое! По спирали…
— Она вращается в полете и пробивает воина в кольчуге, даже в чешуйчатой, насквозь.
Эртхиа присвистнул.
— Я поберегу эти стрелы для крайнего случая.
— Да.
Пока Эртхиа устраивал лук и стрелы в дорожной укладке, Дэнеш снял переметную суму с коня, кинув ее на спину другому, поправил седло и проверил подпруги. Потом обнял коня за шею и шептал ему на своем странном, отрывистом языке.
— Вот, — сказал он, обернувшись. — Я видел тебя и в бою, и в пути — я знаю тебя. Ты достоин этого коня, потому что ты знаешь цену дружбы. Я сказал ему — он будет тебе братом. Он может больше, чем другие кони, которых ты знал. Это конь ашананшеди. Он пройдет почти везде, где могу пройти я. Он разве летать не умеет, но ты в этом не раз усомнишься. Я не стану рассказывать тебе, что он может и как управлять им. Он сам подскажет тебе и откроет все — доверяй ему. Никого другого он к себе не подпустит и на десять шагов. Но тебе будет братом. Его имя — Руш, Мухортый. Возьми этот свисток.
— Как же так! — воскликнул Эртхиа. — Ты отдаешь мне своего коня? Коня ашананшеди?
— Я уже отдал.
В глазах Эртхиа стояли слезы. Он не смел отказаться и не решался протянуть руку к поводьям. Не будь Дэнеш тем, кто он есть, Эртхиа бросился бы ему на шею. Или на шею его коню. Своему коню.
— Так не бывает… — прошептал он. — А Руш согласится?
— Да бери же! — усмехнулся Дэнеш — и вдруг рассмеялся легко и звонко, неудержимо.
Эртхиа от неожиданности поперхнулся, закашлялся и сам не заметил, как тоже расхохотался во все горло. Они смеялись взахлеб, счастливо, необъяснимо. Поводья Руша перешли из руки Дэнеша в руку Эртхиа, Руш насторожил уши и чутко обнюхивал хайарда, словно желая подружиться с ним, и смирно стоял, пока в четыре руки на его спине устроили поклажу, а Эртхиа сел в седло и набросил на плечи серый плащ, подаренный стариком. Дэнеш, увидев плащ, зашелся в новом приступе хохота, и Эртхиа вторил ему, пока они не задохнулись и не принялись вытирать мокрые от пота и слез лица.
Тут Дэнеш опомнился, и отдал свисток, и научил Эртхиа звать Руша. Оба коня при этом прядали ушами и беспокойно озирались, пока у Эртхиа не получилось так, как надо.
— Теперь — пора! — радостно возвестил Эртхиа. — Я знаю, я чувствую, это то самое мгновение. Прими мою благодарность — и прощай.
— Прощай, до встречи! — махнул рукой Дэнеш, обнимая остававшегося с ним Ут-Шами.
Эртхиа едва шевельнул коленями — Руш прянул с места легко, как стриж бросается с крыши, на лету расправляя только в небе пригодные крылья.
Эртхиа вспомнил слова старика: «…и обретешь друга на всю жизнь». Эртхиа еще не чувствовал этого, но уже догадывался, что другом может стать не только тот, к кому сразу чувствуешь расположение. Акамие и Ханиса, а еще раньше — Аэши он выбрал сразу. Как сказал тот, кто сказал (может быть, его звали Тахином?), пара для души создана из нее же самой. И эту родственность, и эту общую, согласно трепещущую жилку Эртхиа с первого взгляда почувствовал в диком мальчишке-удо, в нежном брате и в пленном боге. Такого не было с Дэнешем. Но может быть, он создан из чего-то еще более скрытого и тайного, из тех теней души, которые стоят на страже ее чудовищ? И это сходство и родство не так легко разглядеть Эртхиа, любящему свет и не любящему заглядывать за границу тьмы?
Не в первый, ох, не в первый день пути, ближе к вечеру Руш вынес своего всадника к скоплению круглых юрт на берегу широкой реки Тирлинэ. Вокруг становища царила суматоха, которую Эртхиа без труда определили как праздничную. Ветер доносил веселые крики, смех, звон четырехструнных таров — и запах свежего, сочного жареного мяса, в изобилии наготовленного желтого плова и сладких ячменных лепешек.
— Ах, вот оно что! — сообразил Эртхиа, разглядев толпящихся на берегу, да и в воде плещущихся и пляшущих нарядно одетых людей. — Осень началась!
До осени удо не забивают скот и не купаются в реке. Если искупаться — накличешь грозу, а от нее в степи спасения нет. Часто молния бьет в одинокого всадника — разве можно подвергать путников опасности? Путник — он чей-то брат, или сын, или муж. Этот запрет соблюдается свято.
Но в первый день осени все купаются и едят свежее мясо, и это великий праздник перед осенней перекочевкой.
— Это и мой праздник, знаешь? — сообщил Эртхиа коню. — Поедем: искупаемся, попируем!
И Руш пустился во всю прыть.
Подъехав ближе, Эртхиа разглядел, что это становище рода Черной лисицы, и ему пришла в голову веселая мысль. Он достал платок и завязал им разгоряченное лицо по самые глаза.
Праздник был в разгаре. Как раз шло состязание певцов, игравших на тарах и выводивших немыслимые трели высокими голосами. Эртхиа спешился, взял дарну и направился прямо туда.
Гость есть гость, а на празднике гость — радость вдвойне, и мало ли почему люди прячут лица и одеты не по-нашему. Эртхиа поприветствовал окружающих на языке удо и по всем правилам, сообщил, что здоров и он сам, и его уважаемые родственники. Это были не праздные распросы: человек, приехавший издалека, мог принести с собой болезнь. Бывало, целые становища вымирали из-за гостя. Но Эртхиа весело и уважительно успокоил хозяев, и ему дали место в круге.
Он сел в середине, прижал дарну к груди. До покалывания в пальцах он любил ее стройное тело и звонкую душу. Дух захватывало при мысли, что судить его игру и пение будут не только замершие в предвкушении удовольствия кочевники, но и прежний владелец дарны — издалека, оттуда…
Эртхиа почтительно обнял дарну — и не устоял, и вспыхнула страсть, и растаял рассудок, и он ударил по струнам лучшими движениями, и перебрал все лады, и вернулся к первому ладу, и будто со стороны услышал свой голос — стрижа, бросившегося в полет…
Его приветствовали криками, окружили, хлопали по плечам, по спине, тормошили и гладили, и он обнимался со всеми, и благодарил, и кланялся, и хлопал по спине и по плечам. Только окаменевшее лицо одного молодого кочевника привело Эртхиа в чувство. Их взгляды на миг встретились — и тот вздрогнул, опустил глаза, быстро отвернулся. Уходя на край становища, где собирались состязаться всадники, Эртхиа не раз обернулся. Молодой кочевник следил за ним испуганными, остановившимися глазами.
На ровной площадке очертили круг — пятнадцать шагов в поперечнике. Всадники въезжали в него по двое и начинали теснить друг друга, не нанося ударов ни сопернику, ни его коню, лишь толкая его грудью своей лошади. Побеждал самый ловкий, лучше владеющий конем, умело выполняющий повороты и обманные движения и остающийся в конце один в круге. Тогда к нему въезжал новый соперник, и все повторялось сначала. Пыль стояла столбом, мужчины теснились у самого круга, выкликая имена всадников, вовремя уворачиваясь и подаваясь назад, женщины стояли поодаль, вытягиваясь на носках и подпрыгивая, чтобы лучше разглядеть, а дети носились, прыгали и вопили где попало: праздник! Эртхиа узнавал многих, внимательно следил за борьбой.
В конце концов в круге остался последний, победитель, тот самый молодой кочевник, который приглядывался к Эртхиа. Толпа взорвалась криками:
— Урмджин! Урмджин!
Эртхиа кричал тоже, но поднес к губам свисток, и очень скоро Руш аккуратно, но уверенно проложил к нему путь сквозь толпу.
Победитель еще красовался в круге, горяча коня, когда толпа расступилась и пропустила нового соперника. Увидев его, Урмджин побледнел, но отступать было невозможно.
Ах, как плясал и крутился, как уворачивался Руш, пропуская мимо самые сильные толчки, подставляя косо бок, и тут же, развернувшись на пятачке размером с платок, кидался вперед и толкал. Конь под Урмджином был силен, и ловок, и хорошо выучен, и, будь Эртхиа на Веселом, кто знает, как закончилась бы эта схватка. Эртхиа понимал это и сам. Недаром он всю дорогу учился понимать и направлять Руша, а также чувствовать моменты, когда конь не нуждается в его указаниях. Это был чудо, а не конь. Эртхиа нарочно покинул пределы Хайра не через Черные врата, а через соседний перевал — путь, нелегкий и в лучшее время года. Там он научился отпускать поводья и доверяться Рушу, оставлявшему далеко позади горных коз и серн, стремглав поднимавшемуся на почти отвесные склоны и не замедлявшему хода, спускаясь с них, находившему опору там, где, казалось, и ногу некуда поставить, — и перелетавшему пропасти с легкостью большекрылой птицы.
И Урмджинову коню было с ним не тягаться. А может, они поспорили бы еще, но всадник сам спрыгнул с коня, едва не попав под копыта Руша, упал на колени.
Эртхиа не был готов к такому. Он тоже спешился и подошел к Урмджину, не сознавая, как выглядит его завязанное пропылившимся платком, испачканное лицо с горящими глазами и нахмуренными бровями.
— Я одного знаю, кто так сидит в седле! — с суеверной дрожью в голосе воскликнул Урмджин. — Одного, кто так поет. Но он мертв. Не дух ли ты?
Озорная муха укусила Эртхиа под ребра — у него было достаточно времени, чтобы понять, и простить, и пожалеть несчастного Аэши. Времени, проведенного в долине Аиберджит, времени, которое ни вспомнить, ни забыть. Но муха есть муха — летит, куда не зовут, кусает, когда не просят.
— Дух, — важно ответил Эртхиа, кивая головой. И сорвал с лица платок.
Тишина пала вокруг. Только фыркали кони и смеялись бестолковые мальчишки.
И Аэши сказал со слезами на глазах:
— Если ты, мой господин, дух, то ты дух мщения. Я виноват, и я не прошу тебя о прощении, потому что и сам я никогда не прощу себя. Мой разум был помрачен, ревность и глупость пожрали мой мозг. Возьми мою никчемную жизнь и позволь мне служить моему господину в Небесной Степи!
Эртхиа онемел. Так, не говоря ни слова, он и кинулся к Аэши, и обнял его, и плакал вместе с ним, убеждая, что Аэши не причинил ему вреда, что все обратилось во благо, что он не дух, а живой и счастливый Эртхиа, и что больше всего он радуется этой встрече и тому, что может утешить своего верного друга.
Потом они торжественно окунулись в Тирлинэ и как побратимы-анды вместе сидели за праздничным угощением, рассказывая друг другу обо всем, что с ними было после той злосчастной свадебной ночи. Об одном просил Эртхиа: ничего не говорить ему о его семье.
Первым делом Эртхиа отправился на базар. У коновязи он кинул поводья на спину Рушу и сказал:
— Подожди меня здесь.
Руш, не вполне одобрявший нрав и повадки нового хозяина, ухватил его за ухо мягкими губами, мол, не очень там, и Эртхиа пришлось долго вытирать ухо краем головного платка. Он погрозил Рушу пальцем и ушел совершенно довольный.
На крикливом, деловитом, азартном и залихватски беспечном аттанском базаре Эртхиа поел пряного мяса, хрустящих шафранных хлебцов, смуглых сладких полосок вяленой дыни, медовых лепешечек, истекающей густым соком хурмы, напился обжигающе горького мурра и ледяной — до боли в зубах — воды, купил красивую пряжку и щегольски заколол ею плащ, купил платков, браслетов, серег и звонких подвесок, а заодно и забавных, весело расписанных глиняных игрушек и свистулек у разговорчивых бородатых купцов, насмотрелся вдоволь на их жен и дочерей, носивших многослойные шуршащие юбки, расшитые безрукавки, туго наполненные обильными прелестями, хитро закрученные повязки на головах и маленькие лицевые покрывала, не скрывавшие их огромных, похожих на черные маслины, глаз и густо насурьмленных бровей.
Потом, угостив Руша хурмой и финиками, позвал его с собой и пошел вверх по ступенчатым улицам между высоких желтых и голубоватых стен, над которыми виднелись буйные кроны тутовника, укрывавшего от посторонних глаз плоские крыши домов.
Вдоль улиц в желобах звенела вода, бегущая из множества источников наверху, из каменных колодцев в Доме Солнца. Воздвигнутый на огромной платформе из черного камня, дворец был виден с любого места в городе. Со всех сторон его окружали широкие ступени гигантской лестницы, и Эртхиа еще помнил, какой ценой давалась воинам Хайра каждая ступень. Плоскую крышу поддерживало множество колонн, грани крайних зеркально блестели на солнце, но в глубине между ними царил грозный мрак. Этот дворец больше походил на храм, хотя менее всего — на Храм в долине Аиберджит. Но в них было нечто общее: непостижимая тайна и сила, то, что вне человеческого разумения, но от этого не перестает существовать. Оно окатило Эртхиа волной неудержимой дрожи, неясным и нехорошим предчувствием, воспоминанием о том, что друг и жена, с которыми он так стремится встретиться, — совсем не то, что он сам, другие, не такие. Боги.
А он и забыл об этом, деля с ними превратности кочевой жизни и войны. Он думал только о своем царстве и радовался, что город так изменился с тех пор, как он его видел первый и единственный раз. Ему нравились горожане, и он радовался таким нарядным и понимающим толк в жизни подданным.
Было ли место в Аттане царю Эртхиа? На троне уже сидели боги.
Ладно, решил Эртхиа, чувствуя себя обманутым. Посмотрим, что из этого выйдет. Напрашиваться не буду.
Но дело было не в этом. Он чувствовал страх. Ему сказали идти, и он пошел. Тропа оборвалась над пропастью, но он должен сделать следующий шаг. Не повернуть обратно, не искать обходного пути — шагнуть прямо, в том самом направлении, в котором шел до сих пор.
Он не мог не войти во дворец. Хотя бы потому, что там находились его жены, а он был их мужем и защитником. Оставить женщин там, куда не решился войти сам? Это было невозможно.
Но страх, настоящий страх, подсекающий колени и ноющий в зубах, с которым не справиться, страх высоты, неведомый до сих пор, мешал сделать шаг.
— Я должен идти, — сказал он Рушу. — Что бы там ни было, я должен идти. К тому же мне советовали поторопиться.
И поднялся по ступеням, и прошел между колонн.
— Я — Эртхиа ан-Эртхабадр! — громко возвестил он в огромном пустом зале. Эхо схватило и подбросило его голос, заметалось с ним вверх и вниз, закружило, переиначивая и дразня. Эртхиа стиснул зубы. Узкие прорези в стенах от пола до потолка пропускали пласты света, наискось делившие зал. Эртхиа пошел вперед, то пропадая в тени, то маяча в полосах света. Это мелькание слепило глаза, а шорох шагов повторялся многократно со всех сторон, как будто идущий окружен был свитой, в молчании сопровождавшей его.
Когда он вышел из этого зала в другой, наполненный светом, как наполнен водой бассейн, потому что его не покрывала крыша, так и оказалось: по обе стороны от Эртхиа молча шли чернокожие аттанские рабы в пестрых повязках, с широкими золотыми кольцами, продетыми в носы. Эртхиа не дошел и до середины этого зала, как навстречу ему выбежал Ханис в светлых одеждах из лина, с тонким белым обручем на голове. Он улыбался.
— Ты! Наконец-то!
У Эртхиа отлегло от сердца.
Они обнялись как братья, и Ханис стремительно повел его в глубь дворца, не снимая руки с его плеча.
— Мы ждали тебя. Акамие рассказал нам, но это было так похоже на сказку! Только его уверенность и давала нам надежду. Неужели это ты?
— Как ты думаешь?
— Ты совсем не изменился!
— Ты тоже — это меня и удивляет. Я ожидал увидеть бога, а ты… ты совсем прежний, только одет по-другому. Ханис, Ханис, как я рад!
— Я и сам… Я так долго жил среди людей, что мне это понравилось. Не представляю, как я стал бы жить по-другому. Аттан слишком изменился, его боги повержены. Мне кажется, пришло время человека, и я стараюсь им быть. Ханнар спорит со мной…
— Ханнар? Это кто? — полюбопытствовал Эртхиа.
Ханис резко остановился.
— Женщины еще не знают, что ты пришел. Пойдем, мне надо многое сказать тебе. Пока они там занимаются… — Ханис замялся, махнул рукой. — И это тоже — я все расскажу тебе, прежде чем ты увидишься с ними.
Он взял Эртхиа за локоть и что-то приказал рабам.
Когда они вошли в просторную комнату с большими окнами, на столе уже стояли блюда и кувшины, кресла с высокими спинками были услужливо выдвинуты. Эртхиа шел к столу, не отрывая взгляда от озабоченного, совсем помрачневшего лица Ханиса, на котором и следа не осталось от недавней радости.
— Сядем. Подкрепись с дороги. Я много раз представлял себе этот разговор, и всегда по-разному, и все равно не знаю, какое начало лучше. Пока ты ешь, позволь мне сосредоточиться.
— Я не голоден, — не садясь, возразил Эртхиа, — и если ты хочешь сказать, что мое возвращение нежеланно, то не стоит заводить речь издалека и выбирать какие-то особенные слова. Только позволь мне забрать моих женщин, и я сейчас же уеду. Мне всегда найдется место в кочевьях рода Черной лисицы или в Хайре.
Ханис опустил голову.
— Ты все же сядь. Я хотел бы, чтобы ты остался в Аттане. Но то, что я тебе скажу, намного хуже, чем ты думаешь. Поэтому садись и дай мне объяснить все по порядку.
В его голосе было столько горечи, что Эртхиа послушался беспрекословно.
— Я сказал тебе, что Аттан изменился, — начал Ханис. — Изменилось все вокруг, изменились мы сами. Когда мы в первый раз смотрели друг на друга в этом дворце — ты помнишь, как это было, Эртхиа? — кто предсказал бы, что мы снова будем здесь, союзники и братья? Сегодня у меня не больше прав на трон Аттана, чем у тебя, — ведь только тебе и Акамие я обязан тем, что мог сражаться за свое царство. Время богов истекло. Я стал человеком. Знаешь ли ты, что это значит? Я поступал, как должен был поступать, а теперь мне стыдно за мои поступки. Стыдно перед собой. Но этот стыд был известен и богу Ханису. Я носил имя, которое носили до меня все цари Аттана. Я должен был передать это имя следующему царю. Мне стыдно, Эртхиа. Я сделал то, что должен был сделать, чтобы было, кому передать это имя. Мне стыдно перед тобой.
— Я не понимаю тебя! — удивился Эртхиа. — Каждое слово твое понятно. Но все вместе я не могу понять.
— Дай мне договорить.
Ханис закрыл лицо руками.
— Ханнар не сможет родить тебе детей.
— Ханнар? Кто такая эта Ханнар, которую ты упомянул уже дважды?
— Ханнар — твоя жена. Ты знаешь ее под именем Аханы, и это был первый обман. Она не моя сестра. Моя сестра погибла.
— Не твоя сестра? Ладно, что это меняет? Почему ты обманывал меня?
— Я только поддерживал ее обман. Вспомни, когда она появилась среди удо, никто не знал, что я жив. Она воспользовалась священным именем царицы, чтобы повести за собой людей.
— Но мне-то ты мог бы сказать? Какое мне дело до того, как ее зовут и кто она? Я взял бы ее в жены, будь она хоть дочерью золотаря!
Ханис рассмеялся.
— Ты уверен? Дочь золотаря ты не взял бы и в наложницы. Нет, не спорь. Теперь — может быть, но не тогда.
Эртхиа пожал плечами, но не стал возражать. Он не мог не признать, что Ханис прав. Возможно, прав.
— И потом, я был богом, а ты — человеком. Мне казалось, что я могу действовать, не считаясь с тобой. Нет, хуже. Мне казалось, что я считаюсь с тобой, но это было не так. Мне было стыдно перед тобой, но я полагал, что есть вещи более важные. Например, чтобы у меня был наследник.
— При чем здесь я? — развел руками Эртхиа. И не нашелся, что еще сказать.
— Ханнар не родит детей тебе. И мне не родит детей никто, кроме Ханнар.
— Ты хочешь сказать, что моя жена должна родить тебе наследника? — опешил Эртхиа. — Ханис, если бы это был не ты, я бы…
— Я говорю тебе: она родила мне наследника. Родила. Этот ребенок был зачат в ту ночь, когда Аэши убил тебя.
Эртхиа медленно встал.
— Я убью тебя, Ханис. Я убью тебя. Я не верю тебе. Я не знаю, зачем ты это говоришь, но это не может быть правдой. Я… я видел тебя и в бою, и в пути. Я знаю тебя, Ханис, ты не мог сделать этого.
Ханис встал тоже.
— Я знал, что ты не поверишь. Пойдем, ты спросишь ее сам.
Эртхиа отшвырнул ногой кресло.
— Я пойду. А ты жди меня здесь. Я сам буду говорить с моей женой.
Раб, посланный Ханисом, побежал впереди Эртхиа, указывая ему дорогу. У высокой двери он согнулся в поклоне, отступая в сторону, а двое других, стоявшие по бокам, раскрыли перед Эртхиа тяжелые створки.
На Эртхиа пахнуло ладаном и рутой. Кудрявые дымки вились над курильницами в углах комнаты, по стенам пестрели вышивкой дорогие ткани, а в середине, на уложенных в несколько слоев коврах, сидели три женщины в ярких платьях. Одна укачивала на руках дитя, а ее подружки, сидевшие спиной к Эртхиа, переговаривались шепотом, наклоняясь друг к другу. Эртхиа схватился рукой за косяк.
Та, что держала ребенка, подняла голову и округлила темные глаза. Другие, всполошившись, обернулись. С минуту Эртхиа молча смотрел на них, а они — на Эртхиа.
Первой опомнилась Атхафанама. Она вскочила, подбежала к брату и схватила его за руки.
— Дай мне скорее монетку! Заплати за радость, чтобы не сглазить!
Эртхиа сдернул пару перстней с пальцев, сунул ей в ладонь.
— Говори…
— У тебя сын, посмотри, — и она потащила его в комнату. Эртхиа пошел за ней с каменным лицом.
Рутэ поднялась, сияя, подала ему сына. Эртхиа неловко принял его на вытянутые руки. Ребенок тут же гневно заорал. Его лицо покраснело от натуги, он выворачивался из рук и выгибался, и бил ножками воздух. Эртхиа закусил губы, на лбу его выступил пот: он боялся выронить маленького, а взять покрепче не решался.
— Весь в отца! — довольно сообщила Атхафанама, ловко подхватив дитя из рук перепуганного Эртхиа.
Эртхиа опомнился, поймал пальцами маленькую ручку, подержал, улыбаясь. Повернулся к Рутэ, не зная, что сказать. Она припала к его груди и этим все решила: ему оставалось только обнять и благодарить. Когда же Рутэ сочла, что пока с нее довольно, Эртхиа оказался лицом к лицу с незнакомой красавицей, очень похожей на Атхафанаму, только ниже ростом и светлее лицом. Красавица поклонилась ему и смущенно потупила глаза, теребя переплетенные жемчугом косички.
— Что же ты, — шепнула неугомонная Атхафанама, — это же Дар-Ри-Джанакияра, дочь нашего дяди, твоя старшая жена.
— Хорошо… — медленно кивнул Эртхиа. — Это хорошо. Здравствуй, жена. А почему Ахана… Ханнар не с вами?
Дар-Ри-Джанакияра и Рутэ переглянулись, поджав губы, но уж Атхафанама не смолчала.
— Эта гордячка ведет себя так, словно она и ее отродье — не чета нам всем.
Эртхиа молниеносно развернулся и схватил ее за локти.
— Вот как? — прошептал он, глядя сестре в глаза. — Вот как! Пойдем-ка.
И он вытащил испуганную Атхафанаму за дверь и шикнул на рабов, чтобы убирались.
— Говори, ты-то что знаешь? — приступил Эртхиа к ней.
— Что я должна знать? — попыталась увильнуть Атхафанама, пряча глаза и стиснув пальцы.
— Не знала бы — не посмела бы назвать отродьем сына моей жены. Говори, а не то…
Атхафанама заплакала, закрыв лицо ладонями.
— Ненавижу, ненавижу ее. Она змея! Ханис не виноват — она сама пришла к нему в ту ночь, когда ты поехал за Рутэ. Не постыдилась даже того, что я спала в той же юрте! Знаешь, что она ему говорила? Что Аттану нужен наследник их солнечной крови, что Ханис должен это сделать, потому что у меня никогда не будет детей от него, а у нее самой — от тебя. Говорила даже, что пойдет за него, хоть и второй женой, все равно; раз у меня детей не будет, ее дети наследуют трон.
— Второй женой? За Ханиса? — почернел лицом Эртхиа. — А он?
Атхафанама замотала головой, замахала руками, в голос разрыдалась.
— Что мне до их трона! Мне бы Ханису сыночка родить, такого маленького, как у Рутэ… Только я тогда об этом не думала, глупая была. Мне бы тогда за косы ее из юрты выволочь, чтобы дорогу забыла… А я думала: пусть будет у Ханиса наследник, а тебе потом скажу, чтоб ты выгнал ее с позором, как распутную рабыню, чтобы камнями побил…
— Подожди! — оборвал ее Эртхиа. — Она за Ханиса собиралась. Что Ханис ей сказал?
— Да ты что, Ханиса не знаешь? — напустилась на него Атхафанама. — Чтобы он о таком хоть подумал… Он ночей не спит, мается, думает, я не знаю, а я все вижу. А этой — хоть бы что. Родила своего рыжего и ходит, подбородок задирает. Нас не подпускает, никому не показывает.
— Откуда ж ты знаешь, что рыжий?
Атхафанама всхлипнула, махнула рукой.
— Ханис сказал.
— Он знает, что ты знаешь?
Атхафанама закивала.
Эртхиа помял в пальцах край плаща.
— Веди меня к ней.
Он думал — убьет.
Ханнар сидела в кресле, покачиваясь, держала у груди младенца, и они были заняты извечным делом: младенец сосал, а Ханнар смотрела затуманенным взглядом.
И Эртхиа понял, почему Ханис устроил так, чтобы он сначала увидел своего сына. Ханис не просил пощады ни ей, ни своему ребенку. Но не сделать совсем ничего он не мог — и Эртхиа понял его. Теперь понял.
Ханнар подняла глаза и увидела хайарда. Она не ожидала, что Ханис позволит Эртхиа встретиться с ней наедине. Она и не верила в то, что он вернется. Ей стало страшно. Но она не пошевелилась, пока младенец не выпустил грудь.
Эртхиа увидел, что и с другой стороны на груди платье намокло от молока. Ему стало жалко ее, так жалко, что оставалось только повернуться и пройти по всем коридорам и залам обратно, между колонн, по ступеням, махнуть рукой Рушу и идти прочь из этого города.
Он потом заберет Рутэ и Дар-Ри-Джанакияру, он не может сейчас видеть женщин, он не может видеть детей. Только потому, что он и Ханис зачали детей в одну и ту же ночь, собственный сын не позволил Эртхиа отомстить. Но было выше его сил задержаться в этом городе еще хоть мгновение.
«Когда наденешь плащ, не снимай», — вспомнил он слова старика. Это был только поворот дороги? Ему — дальше? Эртхиа шел, потому что не мог остановиться, уходил, потому что не мог оставаться здесь. Где бы он мог остаться?
Куда теперь?
В Храм, сказать старику, что его пророчество не сбылось и хайард не станет царем в Аттане? Ради этого не стоило бы и коня седлать.
В Храм. Остаться в долине Аиберджит, как остался в ней царевич Кунрайо. Теперь Эртхиа понимал, почему у молодых жрецов такие скорбные лица. Он готов был стать одним из них. Плащ уже бился за его плечами, и он стремительными шагами, чуть не бегом, спускался по длинным ступенчатым улицам прочь, прочь от дворца, прочь отсюда, прочь ото всех.
Один друг убил его, а другой в ту же ночь спал с его женой, и сестра его знала об этом и не сделала ничего, и все думали о своих великих и не очень чистых целях… Никто не думал об Эртхиа.
Его как будто уже тогда не было среди них.
Все правильно. Ему среди них и не место.
«Не отплачивал я и тем, кто был со мной жесток». Теперь Эртхиа знал, как это делается. Надо просто уйти. И он уходил.
Ханнар, сунув ребенка в руки оторопевшей Атхафанамы, бросилась следом.
Она пробежала по всем коридорам и залам, по всем ступеням, по которым прошел он, не обращая внимания, что люди изумленно оборачиваются и качают головой вслед — вслед ей, последней аттанской богине. Она запыхалась, но догнала его, на лету поймала край плаща. Эртхиа обернулся. Краска бросилась ему в лицо; не останавливаясь, он дернул плащ. Ханнар держала обеими руками. Тогда он рванулся так, что ткань затрещала; что-то щелкнуло, пряжка отскочила и зазвенела на ступенях. Плащ остался в руках Ханнар.
Она снова догнала, схватила за руку. Эртхиа выдернул руку. Но остановился. Тогда Ханнар взяла его руку и прижалась к ней щекой. Эртхиа посмотрел ей в глаза.
И жизнь вздохнула — и продолжилась.