Имена и характеры героев этой книги подлинные. Их сходство с любым живым или умершим существом — не случайность. Так задумал автор.

Это история обыкновенной собаки, которая очень много значила в жизни нашей семьи.

Она прожила с нами в семье одиннадцать лет. Жизнь собаки всегда слишком коротка. До сих пор мы грустим о ней, с любовью вспоминая ее преданность, умное выражение ее глаз и улыбку, прощая все проделки и шалости. Мы — кого она называет в этой книге своей семьей, надеемся, что ее жизнь с нами была счастливой.

Самая большая несправедливость по отношению к собаке — выбрать ее равнодушно, словно яблоки на рынке, и в результате сделать несчастной.

Друзья Хэддока, которые прочитают эту небольшую книгу, поймут, что это одновременно и память о собаке, и история нашей семьи. Они найдут в ней воспоминания лишь о реальных событиях. Пусть будут снисходительны к неумелости первых ее глав, ведь в них живет и действует щенок. Потом он повзрослеет, научится мыслить, почти как люди, и будет очень походить на них.

Эта книга написана собачьей лапой и от всего собачьего сердца.

Я, — говорит пес, — был счастлив на природе. Там можно было поваляться на траве, там были еда и питье, братья и сестры и бесконечная беготня в саду.

Ну а потом пришли какие-то люди. Меня поймали и посадили в деревянный ящик, который вдруг начал двигаться и трястись. Я сидел в темноте ни жив ни мертв. Послышалось тихое рычание: рядом был один из моих братьев. Его присутствие приободрило меня, но все же ехать в такой тесноте было не очень-то приятно. От нечего делать мы жевали солому, которой был покрыт пол нашей новой конуры.

Здесь нам пришлось провести не один час, но вдруг шум и тряска разом прекратились. Меня взяли за шкирку, вынесли на свежий воздух и опять положили на солому. В новом доме было, по крайней мере, светло. Через решетку я мог видеть прохожих. Это было чудесно, намного веселей, чем прежде! Брат все еще был со мной. Дальше все произошло так быстро, я даже не понял, что нас разлучают. Пришел какой-то человек, указал на меня пальцем, и вот уже меня переносят в более просторный дом, который сам едет. Это машина. Человек этот добр ко мне и даже иногда меня поглаживает, потому что я дрожу от страха. Мы с ним заходим в магазин, он оставляет меня на жестком деревянном полу (и здесь тоже нет травы, к которой я так привык). Какая-то дама стоит рядом и разглядывает меня… Если бы я знал, что это Она, то поприветствовал бы Ее из последних сил, но я так устал — признаться, меня укачало в машине. Вот меня берут на руки, причесывают, надевают зеленый ошейник, — все это они называют костюмом. При упоминании о костюме я пугаюсь, потому что едва ли могу представить себя в брюках.

Я долго буду помнить свой первый выход на улицу; до тех пор я бегал только по траве. После путешествия в ящике, куда меня упаковали словно вещь, я видел лишь машину моей хозяйки и Ее руки. Что ж, к такому способу передвижения привыкнуть совсем не трудно… Ковры в доме были ничем не хуже травы, и теплые солнечные блики то и дело соблазняли меня вздремнуть.

Утром я почувствовал некоторое неудобство, но как объяснить им, чего я хочу (нелегко псу, живущему в человеческом доме).

Как же поступают в таких случаях люди? Я долго крепился, но не удержался. Ах, какое безобразие! Под меня подложили бумагу. Меня ругали и (какой позор, даже неловко об этом говорить) ткнули во все это носом. Неожиданно я оказался на лестнице. Меня выставили за дверь, меня больше не любили.

Я хотел бежать, но за дверью зияла пустота. Я совершенно растерялся и одурел. Я не смел переступить с лапы на лапу. Она неожиданно оказалась рядом со мной и стала тянуть меня вниз, в эту пустоту. Поняв, что я в полном замешательстве, Она взяла меня за лапы, помогая спускаться: вот одна лапа опускается в яму, потом вторая — в следующую яму и снова и снова, и этому нет конца. Я вырвался на свежий воздух, обезумевший от крутого спуска и виражей, и стал носиться как сумасшедший. Она бегала за мной, и нам обоим было очень весело. Но оказывается, моя хозяйка что-то задумала: только я собрался снова прыгнуть, как меня что-то остановило. Я не понял, как это получилось, и, полузадушенный, присел от удивления. Снова бросился Ее догонять, но опять не смог бежать. Понятно, Она меня держит. Должно быть, меня воспитывают, и мне хотят внушить, что нельзя бегать на улице. Тогда я сел, но Она рассердилась! Как же все это трудно! Наконец, Она взяла меня на руки, и это избавило меня от дальнейших мучений.

Но воспитание на этом не кончилось, потом мне дали кусочек мяса, и как только я собрался его проглотить, он отпрыгнул. Я начал понимать: таким образом они объясняют мне, куда я должен идти. Хозяйка протягивала мне мясо, а Ее приятельница держала меня за ошейник. Люди так противоречивы!

По пути мы заходим в магазин; там я вырываюсь, чтобы осмотреться, но это вызывает переполох. Ладно, больше не буду. В другом магазине моя хозяйка, увлеченная выбором перчаток для мужа (ведь скоро Рождество), ненадолго забывает обо мне. А я бы тоже хотел посмотреть, повыбирать. Но ничего не поделаешь. Это уже не тот элегантный магазин, где было столько надушенных дам! А в этом магазинчике жарко и плохо пахнет. К счастью, меня начинает тошнить. Она замечает это, и обе мои дамы, бросив перчатки и продавцов, быстро вытаскивают меня на улицу. Свежий воздух приводит меня в чувство.

В жизни не видел большего количества обуви, чем на этом проспекте! Я вижу только ноги, которые быстро, ритмично поднимаются и опускаются. Весь город вышел на улицу, а я так устал! Я сажусь, и меня берут на руки. Все понятно: теперь, когда я устану, стоит только повторить все сначала. Мы возвращаемся домой. Кажется, завтра мы снова пойдем в магазин, но на этот раз, чтобы одеть меня, и в самом деле никто не выходит на улицу без пальто.

Решено: на улице слишком холодно, поэтому я не могу гулять раздетым. Она должна отвезти меня в магазин. С нами другая Ее знакомая; кажется, она тоже меня любит. Позже я узнаю, что у нее есть маленькая дочка, которая разделит со мной все прелести дачной жизни и полюбит меня так сильно, что разрешит играть со своим плюшевым мишкой. Снова повторяется лестничная комедия, но теперь-то я знаю, что делать. Лестница, двор, улица — и вот уже стало намного холодней, чем в доме. Я бегу сломя голову и чуть не врезаюсь в высокую стену. Приходится ждать, пока Она откроет ворота (скоро эта церемония станет для меня привычной). Во двор выходит старушка и гладит меня. Это консьержка. Я чувствую, что она меня тоже любит. Старушка дает мне маленький, белый и очень вкусный кусочек. Я его моментально съедаю, она достает другой, но моя хозяйка протестует: «Это вредно для собак, от сахара у них ухудшается зрение». Вот оно — второе слово из моего словаря — первым было мое имя, которое я теперь редко слышу. Вчера вечером мое семейство спорило на этот счет. В собачьих документах я называюсь «Хартур де ля Шавалери».

— Вы что, собираетесь так обращаться к нему на улице? Нельзя ли как-нибудь покороче?

— Можно придумать другое имя. Только по правилам в этом году оно должно начинаться на «X».

Тут я пугаюсь. Это самое «Ха» я однажды уже слышал в доме, где родился. Кухарка держала в руках что-то вроде большого ножа. «Ха!». — выдохнула она и отрубила голову утке, а та без головы прыгнула на пол и побежала через кухню. Кровь брызгала во все стороны, кухарка кричала: «Я ее так здорово стукнула топором, а она, вишь, не умерла!» Бедная утка была поймана и, я думаю, съедена. Но при звуке «ха» я холодею. Это — смерть, это — преступление, это — бедная утка, которую еще накануне я весело гонял вокруг пруда. Признаться, она действительно бегала медленнее, чем другие, потому что хромала на одну ногу, и все вокруг говорили: «Эта хромая утка закончит свою жизнь в кастрюле». Я ничуть не жалею, что вскоре навсегда расстался с домом, в котором так жестоко обращались с животными.

Вот почему я спрятался за кресло и, дрожа, прислушивался к разговору.

— Смотрите, он прячется. Опять что-то задумал, — сказал один из них.

— Нет, он хочет на улицу.

— Да он только что гулял. Ну давайте, надо же придумать ему имя. Посмотрим в словаре.

Чего они только не предлагали! Я даже уловил краем глаза что-то вроде «холестерина» и «хронометра». В общем, все какие-то непонятные слова, — ни одного имени, подходящего для собаки. Потом им вспомнился какой-то «господин X». Кажется, этот господин делал что-то очень хорошее для политики. Вроде бы старался помирить страны, которые друг с другом враждовали. И вроде бы он родился где-то на Севере. Наверное, северный холод замораживает мысли — недаром этому господину часто приходилось ездить в Африку, где, как я понял, солнце эти мысли снова оживляет. Много позже я узнал, что полное имя этого господина было намного сложнее и что он был убит во время одной из своих примиренческих поездок. Хорошо, что меня не назвали так же, как его.

И вдруг кто-то произнес: «Христофор». Это имя показалось мне изысканным, даже ласковым. Настоящее мужское имя. Но это имя — а я так им гордился — продержалось всего один день. Кончилось тем, что во время нашей второй прогулки Она позвала: «Христофор, ко мне!», несколько прохожих обернулось, глядя поверх моей головы. Вы угадали, они ожидали увидеть человека, и с удивлением пытались отыскать взглядом мужа или сына, которого призывают таким категоричным образом. Увидев меня, они рассмеялись. В тот же вечер было решено меня переименовать, и Мальчик, сидевший с журналом на коленях, воскликнул: «Назовем его Хэддок, помните, как звали капитана!»

Кажется, это герой истории, очень популярной среди детей и их родителей. В ней рассказывается о приключениях необыкновенного юноши Тинтина — журналиста, которому удаются самые невероятные дела. У него есть маленькая собачка, весьма симпатичная, хотя, право, ничего общего со мной. Она очень преданная и умная, но, оказывается, она здесь совершенно не при чем. Я-то думал, что меня назовут именем собачонки из книги. И это было мне совсем не по душе. Наткнувшись на открытый журнал (дети любят читать, лежа на ковре), я внимательно рассмотрел картинки и понял, что животное-то звали Милу, а Хэддоком был громадный человек, одетый в капитанскую форму. Ну, это же совсем другое дело! И я стал Хэддоком. Я повторял это имя про себя, стараясь получше его запомнить, но впредь оно звучало так часто, что забыть его было просто невозможно. Такое приятное и звучное имя. Пугавшее меня «ха» было всего лишь первой буквой имени. Оказывается, в каждом году выбирают определенную букву алфавита, и с этой буквы должно начинаться твое имя (если ты, конечно, щенок с родословной, то есть известны твоя порода, твои родители и происхождение, и у тебя есть паспорт). Однажды, еще до приезда в Париж, мне показали мой паспорт, но так близко поднесли к глазам, что я ничего не смог в нем разглядеть и лишь ткнулся носом в картон. Мне было очень неловко, что на этом странном документе остался след от моего носа. Но меня и не собирались ругать за это — даже, наоборот, погладили. Поскольку таким способом люди обычно благодарят животное, я решил, что совершил очень значительный поступок, оставив отпечатки на своем паспорте. Выходит, я почти как человек — у меня есть «документы».

Итак, этот день навсегда запечатлелся в моей памяти как день, когда меня впервые назвали Хэддоком.

Мое новое имя очень неплохо звучало. Взрослые, судя по всему, находили его милым, а радость детей, которым оно напоминало любимого героя, доставляла мне большое наслаждение. Я всегда любил детвору, и она отвечала мне тем же.

Обычно я выходил на улицу с теми, кто отправлялся из дома по делам. Как только в доме возникало оживление, я знал, что сейчас меня позовут и возьмут длинный и тонкий кусок кожи, который связывает нас на прогулке. На улице я обязан носить его — думаю, чтобы помогать им идти. Первое время я ходил позади хозяев и бросался за каждым новым запахом, поэтому им приходилось тянуть меня за собой. В пылу своей юной любознательности я и не подозревал, что кому-то это не нравится. Однажды утром на прогулке Она показала мне кусочек мяса. Я его обожаю. Это был подарок мясника (все мясники очень милы со мной, особенно тот, что продает конину). Я съел этот кусочек, и тут же появился другой, но уже чуть поодаль. Я понял: так меня заставляют идти вперед. Теперь я всегда иду впереди и тяну на поводке того, кто со мной гуляет. Однажды Она сказала, что если бы на ней были роликовые коньки, мы бы с ней мчались быстрее ветра.

Как я уже говорил, со мной выходят на улицу все по очереди, и у каждого свой маршрут. Но в магазины мы заходим с каждым. Продуктовые магазины — вот это сказка! Они чаруют и опьяняют меня. Представьте себе, что вы заходите туда и утыкаетесь носом в овощи, зелень, цветы и фрукты, разложенные на прилавке. Лавочник всегда был любезен со мной, поэтому однажды я набрался смелости и съел морковку. Все очень смеялись, и после этого меня каждый раз ожидала свежая морковка; я быстро сгрызал ее, стараясь всем своим видом показать, что ничего лучше в своей жизни не ел. Люди должны знать, что вам нравится, а что нет, если им известны ваши вкусы, то общение становится более приятным. Но однажды меня не пустили в мою любимую лавку, потому что вышел закон, запрещающий собакам совать свой нос в овощи (как это обычно делал я). Я не возражаю против элементарных правил гигиены, но только чем мой нос хуже носа дамы, которая обнюхивает клубнику или дыни и запускает свои пальцы в салат? Чтобы сгладить неприятное впечатление, продавцы вбили у дверей гвоздь для моего поводка. Оставаясь за дверью, я не скучал: я дружил со всеми завсегдатаями магазина, и они частенько останавливались поговорить со мной. Среди них были очень симпатичный пожилой американец и одна толстая дама. Остановившись на углу, чтобы поболтать с приятельницей, она часами загораживала собой тротуар. Каждый из них баловал меня то морковкой, то мясом, то сыром. Однажды, дожидаясь хозяйку у дверей кондитерской, я замахал хвостом при виде маленького мальчика. Он погладил меня, а в этот момент мой пушистый мягкий хвост задел по лицу его приятеля, который стоял сзади. От восторга тот завопил: «Скорей иди сюда, смотри какая метелка!», и они оба долго хохотали, усевшись около меня, а я продолжал махать хвостом, потому что эта игра мне самому ужасно нравилась.

Прошло немного времени, и я подрос. Теперь я умею ходить на поводке; это и впрямь очень удобный способ объяснить собаке, чего от нее хотят, — что-то вроде собачьей азбуки Морзе. Один пудель — его привязали рядом со мной возле колбасной — с седыми волосками (это вызывает у меня уважение) объяснял мне, что если ты чувствуешь, что ошейник вот-вот тебя задушит, то остановись и посмотри на хозяина, пытаясь угадать его намерения. Если ты не чувствуешь натяжения поводка, то можно мчаться без оглядки. Однажды моя хозяйка что-то уронила, и я решил, что Она со мной играет. Я поднял этот предмет, и тотчас все воскликнули: «Какая прелесть, он принес Вашу перчатку!» От испуга я разжал зубы, и Она взяла перчатку. Все вокруг говорили, что я сделал это специально. Вот так и сочиняются небылицы.

В начале своей жизни у этих добрых людей я совершил два путешествия: маленькое и большое. Что касается первого, то я провел его на руках у Жакот. Вы не знаете Жакот, вот кому следовало родиться собакой! Она понимает собак и любит их. Ей в отличие от остальных сразу стало ясно, что меня вот-вот стошнит. Как только автобус подпрыгнул на первом ухабе, она быстро попросила газету у сидящего сзади мужчины, а этот глупец все тянул время, стараясь завязать разговор: «Вам, девушка, политические или культурные новости?» и т. д. Мы тогда ехали в Торсей, в загородный дом, который мне пришлось охранять. Миссия моя оказалась необыкновенно забавной: я должен был лаять, как только во дворе появится незнакомец. Иногда я ошибался или делал вид, что ошибаюсь, чтобы меня погладили со словами: «Ну вот, ты меня уже не узнаешь». Это я-то не узнаю! У собак память не то что у людей.

Большое путешествие, в которое я отправился сразу после своего появления в семье, произошло после Рождества. Все праздники я болел какой-то собачьей болезнью. Многие собаки от нее умирают; мне повезло, и я выкарабкался. Мое здоровье шло на поправку, и ветеринар посоветовал, что лучше забрать меня из больницы, потому что там я буду чувствовать себя несчастным, а это вряд ли поможет моему выздоровлению. И мы поехали в От-Луар. Я был худой, как скелет. Мне все еще делали уколы; никогда не забуду звука, предшествующего этой процедуре. Она приходила на кухню, ставила на огонь кастрюлю. Вместо приятного запаха готовящейся еды раздавалось легкое интригующее позвякивание. В первый раз я подошел без опаски, не подозревая о том, что меня ждет. Мне дали круглый сухарик (я их обожаю), и вдруг я почувствовал, что Она сжимает пальцами кожу на моей шее и вонзает в нее твердую иглу. Тогда я не успел возмутиться, потому что несколько нежных голосов ворковали мне на ухо, уговаривая не волноваться. Нет, этот звук мне никогда не забыть. В следующий раз я уже спрятался под стол, но напрасно: меня все равно изловили. Потом это превратилось в своеобразную игру. Хочешь не хочешь, а уколы были необходимы, и пришлось их терпеть, но я каждый раз сопротивлялся и уступал, соглашаясь на сухарик. Во-первых, я их люблю, а во-вторых, мне кажется, людям необходимо соблюдать во всем определенный ритуал. Они считают, что один жест не имеет смысла без другого, и я уже привык ко всем этим церемониям, они помогают нам общаться.

Большое путешествие было очень занимательным. Я сидел позади, в деревянном кузове, обклеенном газетами.

По обе стороны от меня устроились наш Мальчик и его друг — высокий, худой и очень добрый. Время от времени машина останавливалась, и я выходил на дорогу, чтобы поразмять лапы. В первый раз я без оглядки бросился скакать по полям, но их ужас был так велик, что мне пришлось вернуться. Среди дня мы сделали остановку в доме, где было много собак и еще бродила какая-то зверушка поменьше, на четырех лапах, с длинным хвостом, круглой головой и короткой гладкой шерстью. Я доверчиво приблизился к этому существу, а оно потянулось, выставив передние лапы, а потом выгнуло спину и вздыбило шерсть. Я принял это за игру, сделал то же самое, но тотчас отпрыгнул, потому что Кот — с тех пор я хорошо помню это имя — зашипел, оскалил зубы и выпустил когти, стараясь нанести мне удар. Затем он ушел, торжественный и черный, а его пушистый хвост, плавно покачиваясь, проследовал за ним. У него был приятель из псов, тоже весь черный и при этом совершенно кудрявый. Они всегда действовали сообща. Например, Кот прыгал на дверную ручку, собака толкала мордой дверь, дверь открывалась, и они благополучно проходили туда, куда им было нужно. С этого дня я понял еще две истины: для взаимопонимания и взаимопомощи очень важно быть одного цвета со своим четвероногим другом. Не имея такого в своем доме, я решил сам научиться открывать двери и сделал это довольно быстро к великому восторгу моего семейства.

Я все еще был слаб и плохо ел. Она захватила с собой липовый отвар, полезный для нервов. Я пил его теплым из специальной миски. Теперь я понимаю, как был невыносим тогда. Я не хотел ничего слышать о супе с овощами, мясом и хлебом. Я признавал только ветчину, горбушки хлеба и бананы, которые любил и раньше. Но однажды мне дали банан, в который вложили таблетку. От этого его вкус сильно изменился; с тех пор я больше никогда не притрагивался к бананам. Не терплю насмешек.

Мы снова двинулись в путь и к ночи приехали в другой дом. Меня сразу окружили дети, которые ужинали на кухне. С ними было намного веселей, чем в столовой, где сидели взрослые. Один из них угостил меня костью; я схватил ее и собрался было с удовольствием поглодать под столом, но тут раздались душераздирающие вопли. Никаких костей щенку! Где его ветчина, где его сухарики?! Бедная бабушка была совершенно растеряна и говорила одной из своих невесток: «Спасибо, милая, что принесла объедки для собаки, но, кажется, она больна, и ей можно только ветчину и сухарики». Я был в смятении: дать гордый отпор, защищая кость, или ретироваться? Нет, с детьми хоть и шумно, но зато как-то спокойней.

Вечером обсуждался вопрос о том, ставить ли мой ящик на кухню, как в Париже. Эта тема вызвала бурные споры. Я не сразу понял, что все дело в газе, которым могут отравиться домашние животные, ведь они проводят всю свою жизнь на полу. Один шутник заметил, что в случае утечки газа моя смерть вовремя предупредила бы остальных об опасности. Я с облегчением убедился, что это замечание сильно шокировало членов моей семьи.

Я провел тяжелую ночь: мне было страшно, я ничего не узнавал вокруг. Я заскулил, и мальчики спустились ко мне. Они решили, что я хочу гулять, и вывели меня в сад. В лунном свете все стало совершенно белым. Мы шли по мягкому снежному ковру. Было холодно и сыро, но невероятно интересно: я впервые видел снег. Одно из окон распахнулось, Она появилась в нем и громко зашептала: «Вы с ума сошли! На улице же холодно! Быстро возвращайтесь!» Ее голос поставил все на свои места, потому что меня тотчас перенесли вместе с моим ящиком в комнату, где ночевали мальчики. Я лизнул каждого в знак благодарности. Они долго гадали — не захочу ли я забраться к ним в кровать, и, поскольку я не смог ничего объяснить, им пришло в голову отнести меня вместе с ящиком в соседнюю комнату, где спали Он и Она. Я бросился радостно облизывать всех и через минуту уже спал.

На следующий день в доме было много разговоров: я запачкал полы в коридоре; дедушка заметил следы в саду и испугался за свой салат (неужели салат растет под снегом?). Он даже собрался измерить ноги детей, чтобы узнать, кто из них выходил ночью в сад. Что касается моих следов, то их происхождение ни у кого сомнений не вызывало. К середине дня страсти улеглись, и, поговорив еще некоторое время о простуде и бронхитах, взрослые забыли об этой истории.

Я все еще был слишком худ, и мне надевали на прогулку свитер. Я его страстно ненавидел. Увидев на улице снег, я испугался, что на меня наденут не только свитер, но и сапоги. Такое тоже бывает. В магазине «Элегантный пес», куда мы с Ней зашли как-то раз, я своими глазами видел такую душераздирающую картину: бедный дрожащий желтый песик стоял на большом столе; на одной его лапе красовался бледно-голубой резиновый сапог. Он не смел наступить на нее и ковылял на трех лапах. Хозяйка уже успела купить ему голубой дождевик с капюшоном. Один из посетителей, глядя на него, сказал: «Карнавал да и только!». Бедняга сгорал со стыда. Все-таки мы живые существа, и у нас тоже есть гордость.

Кажется, до сапог дело не дошло. Что ж, наденем свитер и выйдем погулять. Прогулка по деревне оказалась сущим наказанием. В отличие от города, где на улицах с вами заговаривают редко и довольно сдержанно, здесь нам то и дело приходилось останавливаться посреди дороги и выслушивать соображения типа: «Вы что, выгуливаете здесь собаку? Так с ними здесь не гуляют, на это есть свой сад!» Видно, судьбе все же было угодно, чтобы я гулял в нашем саду. Тем хуже для дедушкиного салата.

Мальчишки, глядя на меня, кричали: «Смотрите, одетая собака!» А почему бы и нет? Наверное, я был первой собакой на поводке и в свитере, которую здесь видели. Мои деревенские собратья обычно бродят по улицам грязные и худые, все гонят и бьют их; наиболее же удачливые, как правило, сидят на цепи и сторожат сад. Из сострадания к этим беднягам я совершил возвышенный и самоотверженный поступок, который, к моему стыду, оказался совершенно неуместным.

Дело было так. На следующий день после памятной прогулки по деревенским улицам мне было разрешено бегать по саду. В саду меня привлекали разные запахи, но вдруг я резко остановился, почуяв запах своего собрата.

Я подошел к пустой опрокинутой бочке, от которой веяло чем-то знакомым и родным. На меня нахлынули воспоминания. Я вновь увидел рядом с собой сестер и братьев; там, на природе, мы иногда ночевали в таких же пустых бочках. Мысли эти погрузили меня в приятную меланхолию, я даже немного всплакнул. Все решили, что я расстроен, и стали меня гладить и увещевать. Я быстро забыл свою грусть, но запах этот мне не забыть никогда. Без сомнения, в саду, кроме меня, была еще какая-то собака. Под видом игры я несколько раз пробежал вокруг дома. Дедушка ругался, хотя я подозреваю, что салат все-таки не растет под снегом. Ничего похожего на собаку я не обнаружил. Но вблизи дома запах усиливался — особенно возле дырки в стене, возле самой земли. Перед обедом я заметил, что кто-то спускался за вином и оставил незапертой дверь в подвал. В предобеденной суете обо мне забыли, я воспользовался этим и, крадучись, пробрался вниз.

То, что я там увидел, удивило и возмутило меня. Возле двери был привязан мой собрат — грустный, бесцветный и безрадостный старый пес. У меня мороз пробежал по коже. Возможна ли такая несправедливость? Неужели правда, что на свете есть богатые и бедные? Как жестоко судьба распоряжается нами, делая одного членом обеспеченной семьи, а другого лишая всех радостей жизни! Как могли одни и те же люди любить и баловать меня и в то же время держать этого беднягу в холодном, мокром карцере? Меня уже вовсю разыскивали. Во дворе был колодец, и они все время боялись, что я в него провалюсь. Я только успел шепнуть на ухо ему: «Я тебя спасу, я тебя увезу с собой на машине!», — и побежал наверх.

Весь день я обдумывал план его освобождения: самое главное — незаметно довести его до машины. Эту часть плана было легко осуществить. Я знал, что приоткрыть дверь не составит труда, — надо только сильно толкнуть ее лапами, просунуть морду в образовавшуюся щель, — а там уже можно пролезть и самому. Перегрызть веревку тоже дело нехитрое, ведь у молодых собак зубы острые, не то что у моего престарелого друга. Оставалось осуществить первую часть плана — уговорить пса, поскольку старикам, чтобы на что-то решиться, нужно время. Вечером я быстро справился с едой. Мальчик не оставил это без внимания и заметил, что свежий воздух мне явно на пользу, и поэтому надо оставить меня здесь навсегда. К счастью, я понимал, что он шутит, не могут же заточить меня здесь на всю жизнь. Дедушка спустился вниз с тарелкой для узника. Потом все долго сидели за столом — ели, разговаривали. Я сделал вид, что, как обычно, направляюсь в коридор подремать и переварить пищу, а сам спустился в подвал. Бедный старикан, казалось, был совершенно безразличен к моему появлению. А я-то сгорал от желания служить ему! Вот приблизительно как проходил наш разговор:

— Я хочу помочь тебе. Что произошло, почему тебя держат на привязи? Люди здесь добрые, и я не понимаю, кто заставляет тебя сидеть в подвале, а не бегать на свободе?

— Если бы ты, глупышка, дал мне сказать, а не приставал с расспросами, я бы тебе объяснил, что твоя жалость меня раздражает. Можешь оставить ее при себе.

— Но ведь ты несчастен!

— Ты ничего не понимаешь в местных обычаях и нравах. У нас здесь не принято разгуливать по дому. Пусть это покажется тебе глупым, но нам так больше нравится. Мы как-то на охоте обсуждали этот вопрос со знакомыми собаками, и, поверь мне, пришли к единому мнению. У нас есть свой профсоюз, и мы подчиняемся его уставу. А главное правило, которому мы все следуем: «Каждая собака должна знать свое место». Мое место на охоте. Я живу только в те пьянящие дни, когда вместе с дедушкой и его друзьями отправляюсь на охоту. Мы часами бродим по лесам, и я подаю ему сигнал, что дичь рядом, а потом приношу ее. Тогда я чувствую себя необходимым. А все остальное время я живу ожиданием охоты. Старикан — хороший стрелок, он всегда попадает в цель. Мы возвращаемся домой гордые, всегда с добычей, и он рассказывает всем, что без меня ему было бы очень трудно. Эти бурные мгновения полностью истощают меня, поэтому до следующей охоты я предпочитаю сидеть на месте и набираться сил. Если хорошая погода, то я греюсь на солнышке возле пустой бочки, а если плохая — то мне хорошо и здесь, у теплого котла. Во время этой «спячки» я обдумываю план и стратегию своих будущих походов. Тебя смущает то, что я привязан? Для меня это так же естественно, как то, что я хожу на четырех лапах. Если я перестаю чувствовать вес цепи, значит, я на охоте; и тогда я бегу по следу, бегу до тех пор, пока не достигну своей цели.

— Но ведь пока ты не охотишься, можно было бы пожить в доме и отдыхать на коврах.

— Тогда мои когти и лапы станут мягкими и слабыми. Охотничья собака всегда должна быть в форме, это я тебе точно говорю.

— Я все-таки предпочитаю быть домашним псом.

— И ты предашь свою породу? Ведь твои предки были великими охотниками. С возрастом ты почувствуешь зов крови, но уже не сможешь ничего изменить из-за физической неподготовленности, и это доставит тебе много огорчений.

— Но пока я знаю только, что мне нравится, когда меня гладят. Никогда не променял бы свою жизнь на твою!

— Однажды ты переменишь свое мнение. И если тебе предложат жить за городом — соглашайся, даже если эта жизнь кажется тебе менее приятной. Твое тело окрепнет, ведь ты тоже из тех, кто должен жить на природе. А если ты об этом забудешь, то знай: ты в ответе перед своим потомством.

Я больше ничего не хотел слышать, я был в тоске, я чувствовал себя несчастным. И зачем нужно было лезть в этот подвал? Я понимал, что он прав, но никак не хотел в это верить. Я сделал последнюю попытку:

— Может, ты все-таки поедешь со мной в Париж? Мы бы иногда ездили за город, охотились бы там вместе?

— Нет. Очень мило с твоей стороны, что ты хочешь мне помочь, но я бы сильно скучал по дедушке и по охоте, которая из-за меня не состоится. Дедушка очень строгий, но если бы ты знал, как он добр. Я слышал, как он сегодня ругал вас и измерял следы, чтобы узнать, кто был в саду. Внуки смеются над ним, но втайне немного его побаиваются. Он прожил очень непростую жизнь. Когда ему было десять лет, на него с колокольни упал церковный колокол. Мальчик остался калекой. Страховку по болезни в то время не платили, и его матери, вдове, пришлось несладко. Он нашел в себе силы ни в чем не отставать от сверстников и, хотя из-за больного плеча больше года был прикован к постели, нагнал в учебе своих школьных товарищей. Он мог бы беззаботно жить и играть с другими мальчишками, но был беден. Мать умерла; у него не осталось никого, кроме старой тетки. И он пошел работать. Грустно, когда обстоятельства вынуждают умного и талантливого человека всю жизнь заниматься не тем, о чем мечтал. Но зато дедушка дал хорошее образование трем сыновьям, старший из которых — твой хозяин. А бабушка… Она нежна, добра и преданна, как и все бабушки. Меня она не очень-то жалует, причина этого скорее всего в излишней привязанности дедушки к его «грязным псам».

Однажды ночью на даче я проснулся от необъяснимого приступа страха. Я вскочил и разбудил всех. Она выскочила из постели и прибежала на мой лай. Я пытался объяснить ей, что снаружи подстерегает опасность. Мы отважно направились к двери, ведущей в сад; Она открыла ее, и я с лаем бросился к сливовому дереву. Оно было сплошь покрыто какими-то белыми бумажками, которые колыхались на ветру и неприятно шелестели. Я немного полаял, чтобы заставить их замолчать, и с чувством исполненного долга вернулся в дом. Она закрыла дверь, но мне удалось протереться в их спальню и улечься возле кровати: честно говоря, этот непрерывный шелест раздражал и пугал меня. Я не люблю того, чего не понимаю.

Мне нравится бывать на даче. Как только я вижу, что в машину заносят тюки, я сразу занимаю позицию возле двери: как бы меня не забыли дома. Один-то я туда не доберусь. Мы отправляемся в путь. Обычно меня сажают на заднее сиденье. Я уже достаточно подрос и дотягиваюсь до окна. Передо мной, как на экране, проплывают пейзажи, один лучше другого. Но есть на дороге одно место, которое мне совсем не нравится: это черный вонючий туннель. Ненавижу темноту. Я высовываю язык, я буквально лезу на стену, и в тот момент, когда я уже готов расстаться с жизнью, вдруг становится светло, окна открываются и жизнь возвращается ко мне.

Приезд на дачу — невероятно радостное событие. Как только машина въезжает во двор, я нацеливаюсь на открытое окно и, прыгая по головам и плечам, кое-как добираюсь до земли, падаю на траву. Больше часа, забыв обо всем на свете, я принюхиваюсь к знакомым и любимым запахам травы, земли, деревьев. А люди в это время занимаются привычными житейскими делами. И это хорошо, потому что я сам не в состоянии себя прокормить. Иногда я мечтаю о свободной, независимой жизни. Брести по полям куда глаза глядят, ночевать в лесу под кустом — что может быть приятней? Но чем я буду питаться? Попить воды из родника — это еще куда ни шло, это я могу, — но ведь надо сначала отыскать родник, а меня этому никто не учил. Скорее всего, я бы подходил к жилищам людей в надежде, что меня покормят. Но вдруг чужие люди не отпустят меня? И потом, я нуждаюсь в ласке. Бродяжничество и безделье иногда приятны, но скольким опасностям придется подвергать себя! Я стал слишком цивилизованным. Меня никогда не учили жить самостоятельно, так зачем же менять привычный ход вещей? Мы, собаки, не выбираем — мы принимаем тот образ жизни, который навязывают нам люди.

И вообще, мне нравится семейная жизнь. Но как быть, если кому-то из нас вдруг захочется обзавестись собственным семейным гнездом? Своего тепла нам бы не хватило — потребовалось бы отопление. Вести хозяйство тоже было бы нелегко. Я мечтаю о таком доме, который был бы мне по росту, и чтобы малыши приходили пожелать нам с женой доброго утра, и чтобы они во всем советовались со мной. По вечерам мы всей семьей собирались бы вокруг мисок, стоящих на кухонном полу. Можно было бы посадить фруктовые деревья, я бы ухаживал за ними, можно было бы… но все это только мечты, а я просто сошел с ума — не пора ли вернуться на землю и скромно признать, что мне совершенно не под силу организовать и содержать все это. Мы, собаки, должны жить с людьми и для людей. Они наши друзья, они нас любят и кормят, ухаживают за нами, когда мы больны. Любить их, охранять их, играть с ними — наша основная роль, мы созданы для того, чтобы всегда быть рядом. Что бы мы ни делали — охотились, охраняли дом или что-нибудь другое — мы с ними лишь для того, чтобы помогать им и радовать их.

Одна местная пожилая дама зашла узнать, как нам удалось уничтожить ряску на нашем пруду. Действительно, зелень полностью скрывала воду, и поэтому пришлось дважды удалять ее граблями, но каждый раз она снова появлялась. А в один прекрасный день исчезла, словно ее и не бывало. Моя хозяйка так и сказала старушке, что мы ничего особенного не предпринимали и все дело в погоде или сильных ветрах. Соседка не отставала, подозревая, что от нее скрывают правду. Что она хотела услышать? Например: «Вы знаете, накануне дня святого Иоанна надо три раза обойти вокруг пруда, осеняя его крестным знамением и окуривая травами». Потом Она очень сожалела, что не дала этот рецепт настойчивой соседушке. В ночь на святого Иоанна она обязательно обошла бы пруд трижды и в любом случае была бы нам только благодарна.

Надо сказать, что крестьяне очень суеверны. В местечке Берри крестьяне, например, уверяют ветеринара, что на дверях стойла больного животного таинственным образом появился крест. Врач совершенно в это не верит и продолжает лечить коров, но крест-то действительно там! И неизвестно, кто его нарисовал. Вообще, в провинции — невежественной и привлекательной — живет большое количество целителей.

Обычно я не верю в то, чего не понимаю, но, согласитесь сами, таинственное так притягательно. Вот почему я порой мечтаю о том, чтобы лапа какого-нибудь народного собачьего целителя прикоснулась ко мне, излечивая от моего единственного недуга — клещей.

Мне совершенно непонятно, почему люди из каждого выхода на улицу устраивают целую историю. Вы только подумайте, сколько раз в день они переодеваются! Один только Мальчик одет весь день в одно и то же. Утром он бегом спускается по лестнице и исчезает почти на весь день. В первый раз я решил, что он со мной играет, и бросился за ним. Как мне хотелось прогуляться ранним утром! Но он отказался взять меня с собой. Пришлось вернуться. Я поднялся наверх и с ужасом понял, что дверь захлопнулась, и я не могу ее открыть. Не смея лаять, я стал скрестись, и меня впустили. Я прилег, далеко выставив передние лапы и втянув плечи. Это приятное упражнение растягивает мне спину и расслабляет меня. Вздох, которым оно сопровождается, немедленно вызывает у окружающих желание пожалеть меня: «Не грусти, мы все тебя очень любим». Ну полное непонимание! Как им объяснить, что я выражаю недовольство или грусть только лаем? Если я переворачиваюсь на спину, они думают, что я чешусь, если я высовываю язык, — что хочу пить, хотя на самом деле мне просто так легче дышать. И если я потягиваюсь, как это делали когда-то и мои родители, то это всего-навсего упражнение, вроде йоги. Наш позвоночник всегда находится в горизонтальном положении и имеет свойство провисать — иногда надо давать ему отдохнуть. Люди считают, что мы ничего не понимаем и довольствуемся лишь сном, едой и питьем. Ах, если бы они могли понять, как мы мудры! Мы не учились в школе, у нас нет никакого образования, но мы подобны слепым, все чувства которых развиты сильней, чем у зрячих. Мы не можем говорить, но чувствуем очень многое. У нас нет рук, зато мы быстро бегаем…

У нас нет образования, но с самого рождения мы уже знаем то, что знали наши родители, которые получили эти знания от своих предков. Мы бессловесны и поэтому не можем никому передать науку, пришедшую к нам из глубины веков. Мы даже сами не догадываемся о том, насколько велико наше знание, и только в нужный момент инстинктивно находим единственно правильное решение. Нам не надо ходить в школу или работать для того, чтобы научиться этому. Независимые и беззаботные, мы всегда точно знаем, какую траву нужно есть и сколько воды необходимо выпить; мы знаем, что надо бегать, чтобы согреться, и что спать надо, свернувшись калачиком подальше от дверей и сквозняков. Все это может показаться детским лепетом по сравнению с кругозором человека, но нам хватает знаний на всю нашу недолгую жизнь.

То новое, что я узнаю каждый день, запоминается мне навсегда. У нас удивительная память. Именно поэтому даже много лет спустя я могу подробно описать все, что делали члены моей семьи в течение дня (если, конечно, я при этом присутствовал).

Я заметил, что распорядок дня у всех людей в городе приблизительно одинаков. Мужчины, например, покидают дом рано утром. Некоторых из них можно встретить в это время на улицах и в магазинах. Они возвращаются пообедать и почти сразу уходят вновь. Дом для них как гостиница. Они покидают его с важным видом, неся под мышкой папки, словно идут в школу. Они возвращаются озабоченные и усталые, часто с газетой в руке — с этим куском бумаги, который так отвратительно пахнет, что я даже близко к нему не подхожу. Собираясь в театр или ресторан, они переодеваются во все темное с длинными рукавами. Зимой костюм их еще более сложен: пальто, шляпа, перчатки, зонтик. Мне-то проще, моя шуба всегда при мне. Но вот в одежде женщин я совсем ничего не понимаю. Дома они всегда одеты во что-то длинное, на улице — в короткое, невзирая на погодные условия. Такое впечатление, что выбор одежды зависит не от погоды, а от их настроения. Но самое смешное, что вечером — даже зимой, даже если идет дождь или снег — они надевают легкие туфли и открытые платья! Правда, они еще носят меха. Когда я увидел одну из таких меховых накидок, то по запаху решил, что это живое существо, которое лежит на спине и не двигается. Потом я заподозрил, что это безжизненное тело одного из моих собратьев. Я долго обнюхивал его. Она с интересом ожидала моей реакции. Поскольку мои опасения не подтвердились, я быстро успокоился, и с тех пор всегда предпочитал меховые шубы любой другой одежде. От них веет псарней, где я родился, и вообще пахнет животными. Однажды Она оставила мою любимую шубу на кровати в спальне. Мне удалось проникнуть туда, когда все ушли. Я потянул ее за рукав, дрожа от волнения и боясь быть застигнутым врасплох. При малейшем звуке я прятался под кровать. Наконец рукав соскользнул на пол, за ним и вся шуба. Я забрался на нее и с закрытыми глазами, словно в раннем детстве, лежа возле матери, принялся лизать и сосать мех, вдыхая запах своего детства, запах родителей. Я впал в такое блаженное оцепенение, что даже не услышал, как кто-то спросил: «А где Хэддок? Что-то его давно не видно!» Меня стали искать, нашли и быстро выдворили из комнаты. Кажется, я «испортил вещь», и ее уже нельзя будет носить. Она преувеличивала: я же не грыз шубу, а лизал. Это лишь предлог, чтобы купить себе новую — я в этом уверен. Они не поняли, что если я и позволил себе немного похозяйничать в спальне, то сделал это вовсе не из вредности. Точно также я обнюхивал кресло, на котором в течение нескольких часов лежала горностаевая накидка. Но разве это можно объяснить?

Однажды вечером я поделился своими наблюдениями за привычками людей с одним псом, которого встретил на прогулке. Он сам видел, как люди устраивают что-то вроде собраний в своих домах. Они к ним долго готовятся, а к приходу гостей наряжаются. На этих собраниях они все вместе едят, а потом разговаривают, пьют разные напитки и играют в бумажки. Это очень забавно выглядит: каждый кладет на стол кусочек бумаги, а потом то один, то другой забирает все себе. У кого больше бумажек — тот и выиграл. Теперь я понимаю, почему они так медлят, прежде чем положить их на стол. Но я никак не возьму в толк, зачем они потом собирают свои бумажки и начинают все сначала. Мой знакомый рассказал о чудесных моментах, проведенных им во время таких встреч возле шуб, и о том, как, обнюхивая их, он пытался представить себе их историю. Он посоветовал мне заняться тем же. «Хорошая мысль, — подумал я, — скорей бы представился случай».

Утром, как я уже объяснял, мы с Вивиан выходили на прогулку. Я прислушивался к ее шагам на лестнице, и в тот момент, когда она открывала дверь, я уже был тут как тут. Она отлично знала, что я тороплюсь, поэтому мы оба бежали по лестнице сломя голову, не замечая консьержки, визит к которой откладывался на обратный путь. Возле выхода я ждал, когда Вивиан прицепит поводок к моему ошейнику, и мы выходили, вернее, я вытягивал ее наружу и тащил до первого автомобильного колеса. Чаще всего я лишь едва поднимал лапу и следовал дальше, если ничто не привлекало моего внимания. Это трудно объяснить, — боюсь, людям этого не понять, но представьте себе, что я приближаюсь к машине и вижу в ней свое отражение. Мне не нравится ее цвет или же посреди колеса блестит что-то вроде странного зеркала, которое искажает все до неузнаваемости; я пугаюсь самого себя и поскорей убегаю. Это не каприз, — просто от испуга все мои желания разом пропадают. Если что-то не нравится, то ведь лучше уйти, правда? Как бы мне хотелось рассказать обо всем, что я чувствую. Тогда бы меня подвели к машине приятного цвета, ну хотя бы красного — он мне все-таки ближе, чем, например, синий. Вот и круги внутри колеса бывают черными, и тогда они меня совсем не пугают, потому что я в них не отражаюсь.

Затем мы идем дальше, и под моими лапами проплывает асфальт уличных тротуаров. Я всегда стараюсь идти у обочины дороги, чтобы в случае необходимости поднять лапу на шину одного из стоящих вдоль нее автомобилей. Окажись «под рукой» дерево, я, конечно, предпочел бы его, но такое бывает только в ночные прогулки или за городом. Достигнув края тротуара, мы изменяем направление: необходимо как можно скорей перейти улицу и добраться до другого тротуара. По асфальту проезжает много машин, все они непрерывно движутся. Это вам не стоящие рядком автомобили, чьи шины только и ждут вас, — здесь все гораздо сложней, все так и норовят на вас наехать. Мне кажется, что, если бы мы замешкались хоть на минуту посреди дороги, ни одно из этих чудовищ даже не остановилось бы. А это уже не шутки. К тому же Вивиан все время подгоняет меня: «Быстрей, быстрей! Осторожно, они нас задавят!» Так что мои выводы таковы: с машинами можно дружить только тогда, когда они спокойно стоят вдоль тротуаров и дают мне возможность поливать их сколько угодно. Но они становятся злыми, если внутри сидит человек — даже тот, самый добрый, который, став пешеходом, всегда остановится погладить меня. Выводы о влиянии машины на поведение человека я сделал на основе личных наблюдений. Ну как не испугаться, если посреди улицы слышишь из окошка проезжающей машины: «Эй, психи, вам что, жить надоело!?» Но стоит водителю ступить на тротуар, грубое «Отвали с дороги, чертов пес!» превращается в умиленное «Сколько же лет этому красавцу?» Ничего не поделаешь — приходится быстренько «отвалить с дороги».

…Впереди лавка моего друга-мясника, булочная — и назад. Не стоит задерживаться, ведь меня ждет консьержка. Подходя к дому, Вивиан спускает меня с поводка. Теперь не надо тащить ее за собой, я делаю несколько прыжков и останавливаюсь лишь у входа. Я знаю, как открыть дверь, но пока еще не дотягиваюсь до кнопки, которая позволяет это сделать. С разбегу бросаюсь к двери консьержки. Она смеется, приговаривая: «Сумасшедший!», и позволяет мне запустить нос и лапы в буфет. Я нахожу сахар, получаю свой кусочек, проглатываю его и бегу дальше. Мы поднимаемся к себе на четвертый этаж, и оставшуюся часть утра я жду, когда Она соберется на улицу. Я уже давно заметил, что прежде чем пройти через спальню к выходу, Она всегда заходит в ванную комнату и оттуда доносится плеск воды. Однажды я услышал этот характерный звук и стал ждать, когда же меня позовут, но вскоре обнаружил, что в спальне никого нет. Охваченный ужасным подозрением, я бросился на лестницу, но там было пусто. Мной пренебрегли! И теперь, едва заслышав в ванной плеск воды, я лаю и царапаюсь в дверь, чтобы Она поняла: я все слышу и готов идти. Вы не поверите, но однажды я не услышал знакомого звука. Я обежал все комнаты; Ее нигде не было. Она просто-напросто сбежала от меня. Она думала, что меня так легко обмануть, но теперь-то я стал умнее: я просто сижу возле двери, и уж если Она захочет выйти из дома, то меня ей не миновать. Каждый раз, когда мне приходится вот так проявлять смекалку, мое семейство дружно аплодирует мне, восклицая: «Будь он не так умен, нам жилось бы спокойней!» (Не примите это за хвастовство, именно так они и говорят!)

Днем я в основном езжу на машине. Я полюбил эти прогулки, мне нравится скорость, встречный ветер и еще то, что я от них совсем не устаю. Хозяева не забывают взять для меня что-нибудь вкусненькое. Сладости я люблю, но предпочитаю им свиные ушки, а в особенности рыбу. Но никто почему-то не принимает это во внимание. Ее машина мне особенно нравится, потому что там на крыше есть окно. Иногда я опираюсь передними лапами о Ее плечи и высовываю морду наружу. Это особенно приятно во время дождя, но, похоже, не всем нравится, когда он барабанит по голове, и, как только падает первая капля, окно захлопывается.

Однажды в воскресенье мы ехали по делам; я дышал воздухом, высунувшись в окошко машины. Время от времени мы останавливались. Приходится иногда пропускать пешеходов, и для этого придумана очень удобная система огней — то красный, то зеленый. Надо только разбираться в цветах, и тогда будешь знать, ехать тебе или остановиться. Как раз в тот момент, когда горел красный свет, нас остановил громкий свисток. Машина резко затормозила, и я провалился под сиденье. Подошел полицейский, что-то сказал Ей; Она показала ему какие-то бумаги и вместе с ними красную картонку с фотографией, которая на Нее совсем не была похожа. Что за глупая мысль раздавать свои фотографии направо и налево! К тому же у Нее есть намного более удачные портреты, например мой, — что на обложке этой книги. Чтобы полицейский мог выбрать лучший из портретов и сравнить его с оригиналом, я выглянул в окошко и продемонстрировал себя. Он протянул руку и (представляю, как Она была огорчена) вернул Ей бумаги и фотографии, говоря: «Какой красивый пес!» Я убрал голову из окна, и мы уехали. Может (но я не могу в это поверить), полицейский и остановил нас только для того, чтобы полюбоваться на меня?

Обычно после напряженного и утомительного путешествия по душному городу у меня пропадает всякое желание высовывать нос наружу, и я прячусь в глубине машины. Что поделаешь, нельзя же каждый день ездить в Булонский лес.

Мы с Ней возвращались домой, и, сделав обычную остановку возле консьержки, я мчался по лестнице навстречу Вивиан. Я долго приходил в себя, улегшись на кухне и пытаясь по запаху определить, что будет на обед. Последнюю, вечернюю, прогулку я любил больше всего. Вечером со мной выходил Мальчик. Мы оба были молоды и счастливы, и поэтому хорошо понимали друг друга. Как только за нами закрывались ворота, я мог делать все, что угодно, поднимать лапу на стены, деревья и машины… Свобода! Машин нет, кругом темнота, мы — властители ночи. Мы шли по самой середине улицы. Останавливались напротив одного и того же дома, возле которого невысокая девушка обычно гуляла с забавной таксой (имени этой таксы я сейчас уже не помню). На мой взгляд, пес этот был некрасивым и слишком маленьким, однако Мальчику он нравился. Девушка же была очень мила, но кокетлива, как все женщины. Когда мы ее не встречали, Мальчик огорчался, и тогда не имело смысла тянуть его дальше. Но рано или поздно раздавался скрип ворот и появлялась такса, которую девушка тянула за собой на поводке. Мы шли вместе. Однажды я предложил этому маленькому существу немного пробежаться и оставить хозяев наедине. Раз уж он не помогал хозяйке идти, то она спокойно могла бы его отпустить. То ли пес был слишком бестактен, то ли ничего не понимал в жизни, а может быть, девушка боялась его потерять, но он продолжал покорно плестись рядом с ними, не обращая на меня внимания. Не могу сказать, о чем говорили эти двое, потому что за первым же углом переходил на рысцу. Наконец-то можно было от души побегать и обследовать все деревья бульвара Инвалидов. Малыш, которого здесь тоже спускали с поводка, медленно ковылял рядом с хозяйкой на своих коротеньких лапках. Он был настолько мал, что даже небольшой камень или возвышение на тротуаре были существенным препятствием. А меня остановить может только что-нибудь высокое — дом, например. А вот машины у обочины не мешали ему, потому что он легко мог пройти под ними. В зеркалах колес, которые так меня раздражали, его узкая и длинная морда становилась похожей на уродливый самолет-истребитель, и это наполняло меня еще большим презрением.

Однажды Мальчик, устав дожидаться подружки, начал свистеть под окнами. Я был этим шокирован: я думал, что свистом зовут исключительно собак. Мы совсем запутаемся, если все станут друг другу свистеть. Она вышла, он перестал свистеть, и наша прогулка продолжалась, как обычно. Тогда я догадался, что это был условный сигнал. Он изобрел его, чтобы не выкрикивать на всю улицу ее имя (я, кстати, так его и не знаю). И тогда жильцы дома решат, что он зовет меня, а не ее. Здорово придумано! Потом этот трюк повторялся довольно часто.

Но однажды вечером окошко приоткрылось, и к нашим ногам упал листок бумаги. Мы подобрали его (я первый бросился за ним, решив, что это сахар: меня всегда здесь обычно угощали). Вообще-то. девушка была значительно лучше, чем ее собака. Мальчик, например, считает, что эту собаку неудобно гладить, потому что она слишком мала. Так вот, бумажку сразу же выхватили у меня из зубов. Записка была прочитана, после чего мы грустно удалились. «Она больше не придет, — сказал мне мой спутник, — ее не отпускают, потому что мы с тобой свистим. Теперь мы можем ее встретить только случайно». Я попытался его утешить как мог: начал носиться, как сумасшедший, чтобы ему пришлось меня догонять. Грусть постепенно прошла. Потом мы иногда встречали эту девушку, но тогда уже она была не единственной, с кем мы встречались. Были у нас и другие, столь же долговечные знакомства.

Ужасное ощущение — оказаться один на один с гигантом. Именно гигантом. Представьте себе встречу с кем-то вам подобным, — той же масти, четвероногим, с большим хвостом, вроде вашего. Этот кто-то издали кажется нормального роста, но вблизи оказывается гигантом. Мне пришлось задрать голову к небу, чтобы разглядеть его с ног до головы. Не надо объяснять, что от ужаса я просто прирос к земле, и это, конечно, не делает мне чести. Он соизволил наклониться, чтобы рассмотреть меня. Большие добрые глаза и влажные губы несколько успокоили меня. Но вот огромные зубы, укус которых я тут же себе представил, вызывали большие опасения. Если бы Он и Она не стояли рядом, я бы так и лежал, прижавшись к земле. Успокоившись, я, наконец, заметил нашего Мальчика, сидевшего верхом на животном. Его приятель, которого я тоже хорошо знал, сидел рядом на другом животном. Наверное, для людей такие прогулки — своего рода развлечение. По-моему, машины намного удобнее, и мне совершенно непонятно, зачем нам надо было приезжать на машине, чтобы затем бросить ее и бродить по полям. Но благодаря этой странной причуде я вновь мог подышать воздухом, напоенным ароматами трав, земли и деревьев. Что это была за прогулка! Мальчики ездили верхом на этих животных. Наверное, тяжело так сидеть. Я даже не представляю себя на их месте. Но больше всего достается Лошади — теперь я знаю имя гиганта. Только бы мне не вырасти таким большим, иначе придется катать их на спине. Мальчики слезли с лошадей и стали играть со мной. Хорошие ребята. Мальчика я хорошо знал и любил, а его друг нравился мне, потому что он всегда улыбался и у него были нежные руки. Они очень дружили и часто гуляли вместе. Наблюдая за их скачками, я заметил, что можно управлять лошадьми, заставляя их либо идти, либо стоять. Наверное, непросто сидеть верхом так высоко, успевать уклоняться от веток, да еще управлять животным. К чему такой риск, когда можно поехать на машине?

Приятель Мальчика приходил к нам довольно часто. Однажды на даче они взяли меня с собой на охоту, но мне это ужасно не понравилось, и я быстро сбежал домой и спрятался там под лестницей. Никто не видел, как я вернулся. Первым прибежал наш Мальчик; он громко звал меня, бегая вокруг дома, и когда я, неуверенно помахивая хвостом, вылез наконец из своего укрытия, он был просто вне себя. Он тут же бросился за своим другом, который тем временем прочесывал лес, разыскивая меня.

Неловко получилось! Кажется, я испортил им день. Но мне показалось, что они не сильно обиделись на меня. И потом надо же когда-нибудь выразить свое мнение. Я очень боюсь выстрелов и совершенно не понимаю их криков и указаний. Пусть развлекаются без меня. Я предпочитаю весело гонять по дому с друзьями, которых у меня предостаточно. Игра довольно простая: я на ходу хватаю что-нибудь из одежды, и тут же один из членов семейства бросается в погоню. Все смеются. И мне хорошо, и им весело — я ведь для того и живу в этом доме, чтобы никто не скучал.

Я часто думаю о друге нашего Мальчика. У нас о нем часто говорят, но с некоторых пор я его больше не вижу. Если он уехал, то огорчаться не стоит, ведь он рано или поздно вернется, а значит, придет и к нам домой. Мы видимся с его семьей, бываем у них дома, и тогда все вместе вспоминают о том, кого с нами нет, но говорят о нем слишком тихо и грустно. Мне кажется, тут кроется какая-то тайна. Я чувствую его присутствие, словно он одновременно и рядом, и далеко-далеко, как за облаками.

Я говорил о мяснике и бакалейщике, но мог бы еще рассказать и о часовщике, и о продавце книг — обо всех своих друзьях.

Когда я впервые пересек улицу Бабилон, чтобы зайти с хозяйкой в магазин драгоценностей, вход в него загораживал громадный пес. Он был добрый и безобидный, я подружился с ним. Его хозяин рассказал, что у него есть цыпленок, и этот пес с ним очень дружит. Представляю их рядом! Мне очень нравился этот старый верзила, и я изо всех сил тянул за поводок, спешил перейти улицу и поздороваться с ним. Но однажды он безо всякого предупреждения с лаем бросился на меня и чуть не укусил. Я остолбенел. Хозяин тут же схватил пса за ошейник и увел в магазин. Вернувшись, он объяснил, что его пес увидел во мне взрослого соперника, который способен отобрать у него лавры первенства. Не знаю, что он боялся потерять, кроме куска тротуара, на котором стоял, и не могу объяснить столь внезапную вспышку ревности. С тех пор мы проходили это место очень быстро и с опаской. Чуть дальше находился книжный магазин. Ни одного приятного запаха, особенно после несравненной мясной лавки, с которой ничто не может конкурировать… Книги меня интересуют только как упражнение для зубов: приятно иногда разодрать что-нибудь в клочья. А вот продавщица там была очаровательная. Она меня прекрасно знала, и я никогда не пропускал возможности выступить со своим коронным номером: сев у входа, подать ей лапу. Когда она жила в другой стране, у нее тоже было много собак. Еще через несколько шагов мы сворачивали на улицу Вано, где нас ожидала встреча с цветочницей, менее приятной женщиной. Что делать, если в ее лавке так пахло землей, что у меня появлялось желание поднять лапу? Да и потом, зачем же сажать у входа в лавку дерево, пусть даже и в кадке? Моя хозяйка пыталась выяснить это, но та ответила, что если я еще раз подниму лапу на ее дерево, то, хоть она и обожает меня до невозможности, все же выльет на меня ведро воды. Похоже было, что она шутит, но я решил больше не рисковать.

Он иногда подшучивал надо мной, и я часто не понимал как следует, что ему все-таки нужно. Обычно он говорил со мной по-французски, но иногда, видимо, вспомнив о том, что я по происхождению ирландец, — по-английски. Знал бы он, что интонация значит больше, чем любые слова, и что можно сказать «как ты мил» таким тоном, что это будет звучать как «ну и мерзкий же ты тип». Хотя, конечно, есть у меня определенный запас слов на французском языке: эти выражения вызывают приятные либо неприятные ощущения, в зависимости от ситуации, в которой они употребляются. Как-нибудь я вам о них расскажу.

Но сейчас мне хочется поведать вам о событии, важном для всей нашей семьи.

Я жил в семье уже год и часто присутствовал при чьих-нибудь отъездах и приездах, встречах и расставаниях. Но всегда члены моей семьи в конце концов оказывались вместе. Я безо всякого опасения наблюдал за тем, как они собирают чемоданы, садятся в машину, оставляют меня дома. Я заметил, что наступление хорошей погоды вызывает у людей сверхъестественную активность: они все суетятся и без конца говорят об отдыхе и путешествиях. Когда я впервые увидел, что по всему дому валяются большие коробки, в которые укладывают одежду и обувь, я не догадался, в чем дело. Я решил, что собираются продавать мебель. Но они уехали, взяв с собой коробки и оставив на месте мебель, меня и Вивиан, которая прибирала в доме и готовила еду для нас двоих. Теперь я гулял только с ней, жизнь наша была спокойной и грустной. Большая уборка оповещала меня о скором возвращении хозяев. Но каждый раз при виде знакомых коробок я начинал сомневаться: а не уедут ли они навсегда? Но присутствие Вивиан, которая всегда была так добра ко мне, вселяло в меня надежду. Однажды в их отсутствие в нашем доме работали маляры. Мне не нравится запах краски, но я был очень вдохновлен тем, что с их появлением в доме все пришло в движение. Передвигали мебель, перекрашивали стены, дом постепенно принимал новый облик. Я пребывал в полном восторге до того самого дня, когда решил понюхать большую банку с краской. Я задел ее лапами, и белая краска вылилась на пол; я отступил, чтобы не запачкать лапы, и опрокинул другую банку. Стараясь избавиться от неприятного запаха, я стал тереть морду лапами и еще больше запачкал ее. Просто катастрофа! Вивиан больше не разрешила мне заходить в комнаты, где работали маляры. Когда мои хозяева вернулись, на морде моей все еще были белые волоски. При виде бутылки с вонючей жидкостью, которая должна была вернуть мне мой натуральный цвет, я опрометью бросился прочь, и им пришлось отступить. Говорят, из-за этих белых шерстинок я стал похож на старика.

И все-таки невеселое это событие — отъезд. Ведь в коробки ни разу не укладывались мои пожитки: свитер, каучуковая кость и поводок. Я придумал план борьбы с этими чемоданами или как они там называются: попортить их все до одного, и тогда придет конец отъездам. Глупый, конечно, был план, но я в него так верил! Я стал грызть угол одного из них, помогая себе лапами. Это оказалось не так-то просто, и меня разоблачили. Рассерженный тем, что не могу остановить сборы, я схватил в зубы очень красивый красный туфель на тонком каблуке и в сердцах расправился с ним. Я надеялся, что хоть это задержит их. Угрызения совести меня не мучали, тем более что в шкафу оставался второй точно такой же туфель. У женщин всегда чрезмерное количество одежды, но ее грустный взгляд все же смутил меня: похоже, из двух туфель ей нужна была именно та, которую я сгрыз. И все равно они уехали. Зато когда в коридоре выстраивается вереница сумок и тюков, я точно знаю, что намечается поездка на дачу, и уж туда-то меня обязательно возьмут.

И вот однажды я увидел в дверях всего один небольшой чемодан. Размер, количество багажа и то, что сборы происходили в комнате Мальчика, ясно говорили о том, что уезжает именно он. Они сели в машину втроем, без меня, а через некоторое время вернулись вдвоем. Так я и думал. Я старался не отходить от них, потому что они были грустнее, чем обычно. А я-то решил, что Мальчик уехал на каникулы! Когда ребенок едет отдыхать — развлекаться, заниматься спортом, то родители бывают этому только рады. А эти двое явно не были склонны веселиться. После ужина они вдвоем вышли со мной погулять, и это тоже было непривычно для меня. В доме царила странная тишина, не предвещавшая ничего хорошего. Прошло несколько недель. Однажды в субботу мы на машине приехали в очень странное место. Большой дом был окружен садом. Я уже был воспитанным псом и знал, что не принято бегать где попало; наверное, поэтому они и решились взять меня с собой. Но что это? Бред какой-то! Пятьдесят мальчиков, и все как две капли воды похожи на нашего. Я рванулся к ним. И брюки, и ботинки — все вроде бы его. Но это был не он. Это еще что за дела? Недаром же родители взяли меня с собой: им не удалось отыскать его в толпе, но я-то здесь на что?

Наконец, от одной группы отделилась пара знакомых ног, и я узнал его. Я подпрыгнул от счастья и ждал от него того же. Почему он не решался показать свою радость перед другими? Я часто замечал, что люди в обществе ведут себя по-другому, чем наедине. Мы сели в машину и поехали. В машине он, наконец, дал волю своим чувствам, и я узнал в нем прежнего Мальчика. Объятиям и поцелуям не было конца. Он объяснил мне, что дом, окруженный большим садом, — это школа, ставшая для него вторым домом. Он живет там с такими же ребятами, как он сам. Я подумал о том, как был счастлив когда-то рядом с братьями и сестрами. Мне, как никому, было понятно, почему он говорит об этом с такой радостью. Но есть еще и горечь расставаний. Не возьмешь же с собой в школу семью и собаку. Школа — это совершенно другой мир, в котором мальчики собираются группами и разговаривают только со своими, совершенно не замечая посторонних. Что-то вроде клуба, куда вхожи только посвященные. Если бы меня здесь оставили, я напоминал бы ему о доме. Но как одиноко было бы тогда родителям! Я не могу их бросить, потому что, когда Мальчика с ними нет, я частично заменяю им его.

Нелегкая у меня судьба: всего один год живу на свете, и уже столько проблем. Хорошо хотя бы, что ответственность за все лежит не на мне, а на других. Я всего лишь подчиняюсь, стараясь выполнять то, чего от меня ждут. В тот день мы пережили много счастливых моментов. Мальчик рассказывал о том, чем они занимаются в школе, как отдыхают, и особенно много о своих новых друзьях. Вы представляете, дети там живут в комнатах по трое, значит, у них всегда есть с кем поговорить. Это намного веселей, чем в одиночестве сидеть дома, — уж я-то знаю. Мне многое пришлось испытать, и поэтому я, хотя мне всего один год, намного мудрее, чем он в свои пятнадцать лет.

Я не знал только, что разлука наша продлится больше года и что воскресные свидания будут время от времени повторяться. Иногда Мальчик не мог уехать с нами, и тогда мы просто гуляли с ним в большом парке. Мне никогда не приходило в голову, что школа может чем-то напоминать тюрьму, потому что в отличие от тюрьмы двери ее всегда были открыты. Но однажды я услышал, как кто-то из ребят сказал; «Это настоящая западня. Через дверь не пройдешь — сразу заметят. Но сбежать можно, самое главное — перебраться ночью через брешь в стене. Тогда можно пойти в деревню попить кофе. Это запрещено, поэтому приходится подвергать себя большой опасности. Знаете, как интересно! И потом, в деревне кофе намного лучше». Я ничего не понимал. Зачем усложнять себе жизнь? Мне стало казаться, что Мальчик сильно изменился. Он часто говорил об очень серьезных вещах, например стоит ли лечить преступников или лучше сразу их убивать, или об опасных последствиях хождения по газонам (за это могли исключить из школы, и ученики рисковали потерять целый год). Я присутствовал при всех этих разговорах, часто засыпая на середине, и тогда мне снились газоны — запретные, но такие манящие. И все же поведение этих мальчиков мне до сих пор непонятно. Я знаю только одно: если я совершаю какую-нибудь глупость, мне тут же об этом сообщают. Если я ее повторяю, то добровольно нарываюсь на неприятности. Газоны я и сам люблю, они — моя единственная отрада и моя слабость, и тем не менее я понимаю, что, если бы все люди и собаки ходили по траве и мяли ее, она не была бы такой красивой. Но меня удивляет вот что: неужели школьная трава обладает такой ценностью, что может стать причиной немедленного исключения? В школе жил какой-то господин «Директор»; окна его кабинета как раз выходили во двор. Так вот мальчики называли его ослом, который любит попастись на этом газоне, и поэтому других туда не пускает. Ох, уж эта молодежь, вечно бы им над всеми подшучивать! Но иногда они серьезно обсуждали этот вопрос. Оказывается, потеря одного года грозит тем, что сразу после школы они не смогут продолжить учебу: всех мальчиков этого возраста ожидает служба в армии, хотят они этого или не хотят. Мне стали сниться кошмарные сны. В этих снах я бродил возле памятника солдату, стоящего на деревенской площади, и пытался разглядеть его лицо. И вдруг я понял, что у него лицо нашего Мальчика. Лучше бы мне приснилось, что он под звуки оркестра марширует среди красивых и отважных офицеров, которых я однажды в праздничный день видел на Елисейских полях. Но на самом деле они все надеются по возможности продлить беззаботную студенческую жизнь, в которой нет ничего, кроме учебы, спорта и полночных бесед на отвлеченные темы.

Воскресным вечером, после того как мы отвозили его в школу и оставались втроем, в нашем доме снова воцарялась тишина. Иногда мы ездили в лес, и я бегал, чтобы хоть как-то отвлечь их от тоскливых мыслей. Потом они отвозили меня домой и оставляли одного на кухне, а сами отправлялись в город. Я не винил их в том, что меня не брали с собой. Они могли и не догадываться, что, дожидаясь их возвращения, один в пустом доме, я неподвижно лежал на своей подстилке, терзаемый самыми мрачными мыслями. Легче было бы часами ждать в машине возле театра или ресторана, смотреть на прохожих и знать, что вот-вот двери откроются, они выйдут, и мы вместе поедем домой. Однажды они об этом все-таки догадались.

Если и существует на свете земной рай, милый собачьему сердцу, так это Шатофор. Прелестный уголок недалеко от Парижа. Я с первого взгляда почувствовал к нему необъяснимую симпатию. Там, вдали от городского чада, царили запахи, знакомые мне с детства, — те же, что и на даче, куда мы ездили по воскресеньям. Кроме того, в поместье было много животных, в особенности собак, и это придавало ему еще большую прелесть.

К нам вышли хозяева дома. Все были хорошо знакомы и поэтому расцеловались. Меня почему-то целовать не стали, зато измерили взглядом: «Худоват. Ну ничего, здешний воздух пойдет ему на пользу. Вы его надолго оставляете?» Я с ужасом прислушивался к разговору и смотрел на них во все глаза. В чем дело, я ведь не болен! К тому же, если пес заболевает, его отводят к специальному доктору. Я бывал у такого доктора. Мне делали уколы. Но этот дом вовсе не похож на больницу! Я был обеспокоен, но не слишком: симпатичные хозяева дома, которые без труда угадывали все мои желания, быстро завоевали мое расположение. Из их разговора я понял, что мое семейство собралось отправиться в путешествие и решило не оставлять меня дома, а доверить друзьям. Видимо, в доме снова затевался ремонт, и меня хотели удалить от банок с краской. Хорошо, я согласен остаться. Вернее, я останусь, если меня не будут заставлять проделывать те же фокусы, что в доме господина Лессура, куда меня отдавали учиться. Это было что-то вроде школы. Там меня заставляли работать. Я должен рассказать вам все, чтобы вы уловили разницу между Шатофором и местом, название которого мне бы очень хотелось забыть. Итак, прибыв туда, вы сразу утыкались носом в ограду, по которой, чтобы узники не могли сбежать, был пропущен электрический ток. Вы звонили в дверь, ждали, пока не зажжется зеленый огонек. После этого разрешалось входить. Меня долго осматривали, заполняли какие-то бумаги, подробно расспрашивали Ее обо мне, а затем сказали, что, мол, не волнуйтесь, ему будет у нас хорошо, и отпустили Ее домой одну. Я был еще очень молод — по-моему, мне было около девяти месяцев. Бокс, как они это называли, и тюрьма, как называл это я, закрыл за мной свои двери. Я оказался в маленьком-премаленьком дворике, пахнущем лекарствами. Посреди него одиноко стояла моя будка. Со всех сторон к решеткам подошли друзья — собаки. Я поспешил к ним, чтобы обо всем расспросить. Чего от меня хотят? Зачем меня заключили сюда? Я был уверен, что рано или поздно меня заберут домой: они уже несколько раз оставляли меня у знакомых и каждый раз возвращались за мной. Собаки объяснили мне, что живется им не так уж плохо, тем более что одновременно они получают очень нужные знания. За мной тоже скоро должен прийти человек, который начнет очень громко шуметь. Это для того, чтобы я привык к шуму и не подскакивал до потолка от каждого звука. Еще он будет учить меня сидеть и не шевелиться до тех пор, пока он не разрешит встать. Из их рассказа я узнал также, что будки содержались в чистоте и что кормили вполне сносно. Они посоветовали мне понаблюдать за другими животными, чтобы скоротать время. Действительно, там было на что посмотреть. В одной из клеток, вдали от всех, сидело громадное животное, походка которого напоминала кошачью. Люди приближались к нему с большими предосторожностями и обучали его всяким сложным штукам. Я с восхищением узнал, что это был наш царь зверей — лев. Он должен был уметь забираться на скалы и бросаться на врага, защищая человека, который, видимо, был членом его семьи. Еще его учили заходить в комнату, ложиться возле постели этого человека и никого не пускать в комнату. В один прекрасный день он так «хорошо» не пустил, что пришлось набросить на него большую сеть, чтобы он не разорвал вошедшего в клочья. Оказывается, он просто не понял, что хозяина пускать в комнату все-таки можно. Его хозяин, киноактер, отважно посадил его в свою машину и увез домой, говоря, что им нужно получше узнать друг друга, чтобы лев отличал его от остальных. Были там еще самонадеянный волкодав Рекс, которого готовили к киносъемкам, и две обезьяны, целыми днями висевшие на деревьях. Они обычно развлекались, забрасывая прохожих шишками. В общем, скучать мне не пришлось.

Настала моя очередь, за мной пришел учитель, и я поплелся за ним с видом новичка, представшего перед строгим судом «стариков». Когда я проходил мимо клеток моих новых знакомых, они лаяли, выражая этим свою симпатию. Дома меня заставляли сесть и дать лапу только для того, чтобы наградить конфеткой или пряником. Здесь никто не собирался меня баловать. Основным средством воздействия служили голос и жест. В общем, никакой компенсации за труды, только безвозмездная деятельность. Сначала учитель заставил меня сесть. Я знал, как это делается, и тут же подал лапу. Нет, это не то, моя просьба отклонена; я лег — не то, я снова сел, — и голос смягчился. Мы повторили упражнение; я все сделал как надо, но это настолько истощило мои силы, что я еле дошел до своего бокса и тут же рухнул на землю. «Ну как?» — спросили остальные. «Ерунда», — ответил я, небрежно зевая. Их восторженные взгляды были последним, что я увидел, прежде чем погрузиться в сон, из которого меня вывело только появление супа. Достаточно было немного полакать из миски, чтобы понять, что это за еда. Дома, когда я отказывался есть, всегда кто-нибудь меня упрашивал. Меня уговаривали, меня умоляли, за мной бегали по кухне, а я увертывался, и эта игра доставляла всем удовольствие. Здесь — никаких игр: раз тебе дали миску, значит, ешь без разговоров. Гордый своими школьными успехами, я решил проигнорировать еду. Я-то был уверен, что мне принесут другое блюдо, а они пришли… чтобы забрать миску, и мне пришлось заснуть голодным. На следующий день продолжались те же занятия, но к ним прибавились упражнения, сопровождаемые выстрелами. Видимо, меня готовили к охоте. Еще было такое упражнение: учитель уходил один, а я в это время должен был неподвижно лежать и бежать за ним только после его команды. Глупая игра, потому что рано или поздно мне все равно пришлось бы его догонять. Но в одном я все-таки одержал победу: после двух дней голодовки мне, наконец, принесли другую еду. Я сделал вид, что она мне не нравится, хотя от голода готов был броситься на нее и проглотить вместе с миской. Вскоре занятия кончились, и они приехали за мной. Им продемонстрировали, чему я научился. Чтобы доставить удовольствие учителю, я послушно повторил все его глупые упражнения. В машине они долго рассуждали о том, что надо будет обязательно по субботам заниматься со мной на даче. Посмотрим… Хотя и смотреть-то было не на что: как я и думал, их хватило всего на две субботы, а потом я потихоньку вернулся к своим прежним привычкам. От этой учебы у меня осталась только реакция на громкий голос и свисток. Я уже достаточно образован, и если меня снова отдадут в школу, я буду отравлять учителям жизнь до тех пор, пока меня не отпустят.

Но Шатофор — это совсем другое дело, мне там понравилось. Как только мы подъезжали к деревне, хвост мой от радости ходил ходуном, я выпрыгивал из машины и бежал в мой любимый бокс номер два, прекрасный бокс с видом на сад. Я пристраивался возле решетки, просовывал одну лапу сквозь прутья, вдыхал запах травы, и мне было хорошо. Еду мне приносили два раза в день, поскольку я был придирчив к пище и мне надо было поправляться. Морис и Констанс нас очень любили. У них были чудесные дети. Дом их всегда был доступен для собак. Нас запирали только на ночь, и поэтому всегда можно было зайти к ним в гости. Днем разрешалось свободно бегать по всей территории. Однажды привезли старого слепого пса. Вы мне не поверите, но он спал рядом с их кроватью, с той стороны, где Констанс! Морис жаловался, что даже ночью его жена спит, держа за лапу этого старого слепого пса. Бедняга мог ориентироваться только по запахам и, постоянно принюхиваясь ко всему, всюду следовал за Констанс. Мы все знали, что он болен и что во время процедур, которые проделывал с ним Доктор, она держала его за лапу и давала ему конфеты. Какой милый дом! Меня, часто туда отвозили, и все псы, которых я там встречал, были на этот счет единого со мной мнения. Еще там была обезьяна. Однажды она залезла на высокое дерево и громко кричала, стараясь вызвать у всех испуг. Чтобы заставить ее спуститься, пришлось применить хитрость и бананы. Констанс села под деревом и стала есть один банан, держа в руке другой. Когда обезьяна подкралась сзади, чтобы украсть его, наша приятельница схватила ее за руку и больше не отпускала. Ее хозяйка, не желавшая, чтобы она сидела в клетке, вскоре приехала за ней. Перед отъездом она надела на обезьяну брюки, кофту и шляпу. Обезьяна выглядела очень забавно и сама это понимала. Я думаю, что с тех пор она не раз пожалела о райском уголке Шатофор.

Вы, конечно, поняли, что это письмо было адресовано Мальчику, который служил в армии и время от времени навещал нас. Под небрежным тоном письма скрывалась грусть, вызванная серьезными переменами в моей жизни. Ведь с тех пор как умерла Тунка, мне, естественно, пришлось заниматься Диком, и для этого нас обоих поселили в одной конуре. Я понимал, что это необходимо, но мне было неприятно: да, я охотничий пес, но я никогда, повторяю, ни-ког-да не ночевал вне дома. Я не стал скулить и жаловаться, просто пошел в будку, лег и заснул.

Это событие еще раз напомнило мне о том, что я уже не ребенок. Когда у вас появляются дети, то вы становитесь родителями, а это очень ответственно и требует серьезности. Раз я уже взрослый, то о жизни в доме речи быть не может. Ладно, «они» еще увидят, на что я способен…

И я пустился в бега. В доме не было для меня подруги, и мне пришлось искать ее в других местах.

Бывают такие чудесные летние ночи, когда воздух напоен ароматами сена и жимолости. Люди редко умеют пользоваться этим чудом, но я-то знаю, как приятно бежать по свежей траве, заглушая лесные шорохи звуком своих шагов, как приятно вдыхать пьянящие запахи ночи, слушать, как под лапами поскрипывает мох, как шуршит потревоженная тобой трава, как сильно бьется твое сердце (а бьется оно потому, что, хоть я и чувствую себя властелином ночи, но с некоторыми животными мне все-таки не хотелось бы встречаться). Посвятив часть ночного времени любви (в темноте меня всегда ожидает какая-нибудь милая собачка), я брожу наугад, обегаю все окрестности и возвращаюсь утром, когда открываются ворота.

Я выхожу, когда хочу, у меня всюду свои потайные ходы, поэтому яростные попытки людей заткнуть дыры, которые я на следующий день снова проделываю в ограде, вызывают у меня смех. Весна, лето и осень — это периоды, когда я могу себе позволить сходить с ума. Зимой я становлюсь домоседом и спокойно греюсь в своей конуре.

Моя человеческая семья регулярно наезжает в дом. Тогда я, конечно, все время провожу с ними — для меня это самое радостное событие. Я отвык ночевать в доме, но прежде чем согласиться уйти к Дику, всегда для видимости заставляю их просить себя три раза (именно три, я умею считать). Я прохожу мимо них, намеренно опустив уши, потому что ничто мне так не нравится, как слышать слова: «Смотрите, как он не хочет от нас уходить! Спокойной ночи, старина!». С моей стороны это вовсе не лицемерие, потому что я до сих пор разрываюсь между желанием остаться и спать в «их комнате» и желанием вернуться к Дику, а может быть, умчаться куда глаза глядят. Трудно быть взрослым псом: люди редко задумываются над тем, что их год жизни равен нашим семи, и обращаются с нами, как с младенцами, а уж когда опомнятся — то сразу, как со стариками. Я часто сам не понимаю, кто я. Но каждый из нас должен быть благодарен людям за заботу и за то, что они выбрали именно его. Я никогда не забуду, как меня встретили в этой семье. Я постоянно убегаю и доставляю им массу хлопот, но иначе жить не могу. Единственное, что я могу обещать — это бежать так быстро, чтобы сторож не успел схватить меня за ошейник, ведь только так он сможет доказать факт моего бродяжничества. Я слышал, как об этом говорили дома. Что ж, раз так, буду бегать быстро. Этого злющего сторожа в фуражке я знаю, потому что он однажды приходил к нам ругаться. «Где, — кричал он, — этот здоровый рыжий пес? Я только что видел, как он несся по полю! Если его нет в доме, я составлю на вас акт!» Я же вернулся за секунду до этого и возлежал на диване, всем своим видом изображая, что меня оторвали от сна. Ему ничего не оставалось, как констатировать факт моего присутствия. Моя семья может мне доверять.

Большие неприятности у меня начались, когда я стал убегать и в дневное время. Было сделано все, чтобы отбить у меня охоту к прогулкам. Сначала затыкали дыры, которые я проделал под оградой, потом протянули колючую проволоку, но я через нее все-таки перелезал. Потом подвесили петарду, но я вовремя почувствовал опасность и пролез в другом месте. Меня стреножили, как скотину, но я освободился. Последнее изобретение состояло в том, что к моему ошейнику прикрепили шину, но я все равно перелез через ограду и разгуливал по полям с шиной на шее. Вид у меня, правда, был идиотский. Дик, увидев меня по другую сторону ограды, заскулил; меня заметили и долго надо мной смеялись. Я никогда не смогу измениться и преодолеть свое стремление к свободе, но у меня есть Дик…

В молодежи меня возмущает склонность к бездумному подражанию. Однажды Дик сбежал: то ли ворота оказались не заперты, то ли он прорыл ход под оградой (хотя вряд ли он на это способен, и, по-моему, думает, что преодолеть новое препятствие можно только при помощи лая). В тот день мы с семейством отдыхали возле хижины, стоящей вдали от дома, и вдруг я увидел Дика по другую сторону изгороди. Я стал его звать. Им пришлось брать лестницу, чтобы извлечь его оттуда. Он хорошо понял, как я на него сердит, потому что я набросился на него и провел с ним воспитательную работу, о которой он долго будет помнить. Больше он не убегал. Я думаю, что мне в детстве очень не хватало отца. Теперь и мужчина запросто может воспитывать детей — на этот счет полно литературы, всегда можно кое-что почитать, научиться. Но нам, собакам, недоступно «планирование семьи» и приходится самим решать, как воспитывать наших непрошенных детей. Нам помогает в этом только инстинкт. Взрослый пес может позволить себе многие вещи, такие, например, как побег, — потому что знает цену риска. Но молодой пес, прежде чем принимать самостоятельные решения, должен либо жениться, либо сходить на охоту — и то, и другое полностью меняет мировоззрение. После этого он становится взрослым, то есть разумным.

Вам случалось бывать в Париже в дни забастовок работников метро?

Сразу узнаешь много интересного. Сначала возникает ощущение праздника, хочется следовать за толпой людей, идущих в одном направлении. Их много, очень много. Подземный народ выплескивается на улицы. Подобно крысам, покидающим тонущий корабль, они все вышли наружу, счастливые тем, что могут подышать свежим воздухом. Как им повезло, что они могут, наконец, смотреть на небо, идти под деревьями, спокойно разговаривая, потому что нет необходимости перекрикивать шум метро. Ну и настрадались же они, бедные, ведь поезда метро так ужасны, когда они мчатся по мостам и когда они, словно желая захватить пространство, грудой металла вырываются из темных туннелей. «Куда идут все эти люди? — думал я. — Может быть, сегодня праздник или воскресенье?» Как я был наивен! Вы, наверное, догадались, что речь шла не об обычной прогулке: просто не работало метро. Люди, которые водят поезда метро, решили остановить их на время, чтобы немного поболтать со своим хозяином. То, что я принимал за развлечение, оказалось простой необходимостью. И все равно мне кажется, что в тот солнечный октябрьский день многие оценили всю прелесть ходьбы по улице — приятной и неторопливой, потому что куда торопиться, если твое опоздание оправдано. Хоть раз в жизни эти бедолаги, вынужденные перемещаться под землей среди шума и ужасных запахов и вечно зависимые от графиков движения, смогут спокойно погулять. Да здравствует забастовка!

Я хочу рассказать вам о птицах: бежевых, коричневых, красных, зеленых, голубых. О птицах, на которых охотятся, за которыми гоняются, которых любят или ненавидят, голоса которых слушают и записывают. О тех, которыми любуются. О вестниках весны или осени, дождя или бури. О них так много можно сказать. Когда я был еще совсем молодым, я встретил на бульваре небольшое животное как будто с такой же шерстью, как у меня, — но только более густой, приятного серого цвета. У него были маленькая головка и две миниатюрные лапки. Что это, результат несчастного случая или болезнь? Но вид у него был вполне жизнерадостный, он весело прыгал, и я решил, что природа не ошиблась, сделав его таким. Он был не один. Его окружала целая толпа таких же маленьких животных; они передвигались мелкими прыжками и подбирали с земли зернышки. Проехавшая мимо машина испугала странную компанию, которая неожиданно расправила крылья и взмыла в небо. Это были птицы. Я быстро научился узнавать их и гоняться за ними. Неожиданно подбежав к какой-нибудь беззаботной стайке, я с удовольствием наблюдал за тем, как они резко взлетают, наполняя небеса нежным шелестом крыльев. В первый раз я с опаской приблизился к ним, инстинкт заставил меня остановиться и замереть, как на охоте; я думал, что мое присутствие должно привлечь их внимание. Но вскоре я сообразил, что городские птицы ничего не боятся, и мое появление не может их вспугнуть. Значит, замирать не стоит — пустые хлопоты. Голоса предков обманули меня, или просто забыли мне сообщить, что бывают разные птицы. Некоторых можно заворожить, а некоторым все эти охотничьи штучки совершенно безразличны.

Все вокруг говорят, что собаки моей породы — хорошие охотники. Поэтому-то меня и отдавали в школу: хотели приучить к охоте. Я стараюсь соответствовать, но меня немного тяготит вид крови и необходимость помогать людям убивать. А вдруг им однажды придет в голову охотиться на собак при помощи птиц? У господина Лессура я слышал разные истории о соколах. Что-то непонятно, кто там играл роль дичи! Но раз уж я решил доверять своей семье, то мне не стоит волноваться; поживем, увидим. Честно говоря, я и не охотился ни разу по-настоящему. У меня слишком независимый характер.

В Париже я больше всего люблю Сену. Вернее, ее берега. Поскольку то, что находится между берегов, слишком уж грязно. Вода мне нравится за городом, и там я не пропускаю случая искупаться. После этого на меня, как правило, страшно кричат: я, видите ли, шлепаю по полу мокрыми лапами. Из тех рек воду можно даже пить. Однажды, лакая воду из пруда, я чуть не проглотил живую рыбку. А в Сену зайти невозможно — на нее лучше смотреть со стороны. Я подбегаю к парапету, кладу на него передние лапы и, стоя на задних, как человек, смотрю на проплывающие корабли. Наверное, приятно путешествовать на этих сверкающих, красивых и гордых кораблях. Флаги на корме колышатся от ветра, а с борта видны как на ладони все самые известные набережные и памятники города.

Должен признать, что прогулки по берегам Сены очень приятны «помойной» стороне моей натуры. Несколько раз мы прогуливались по тротуару, идущему вдоль самой воды. Я увидел там очень интересных людей: от них исходили самые разнообразные запахи. Вокруг них лежали остатки еды, которые были очень аппетитными на вид. Не знаю почему, но Она не разрешила мне приближаться к ним. Чего Она боялась?

Мне эти люди казались совершенно безобидными. Они вели себя очень независимо и ни от кого ничего не требовали. Но я считаю, что кто-то все же должен приносить им еду. В этом мы с ними похожи: нам тоже трудно было бы работать, например, где-нибудь в магазине или на заводе. А может, они выходят погулять для того, чтобы пообщаться с меньшими братьями, вроде меня? Не могу понять почему, но это кажется мне странным. Своего рода отклонением. Не служат ли они своего рода декорацией для реки? Интересно, им за это кто-нибудь платит? Ясно только одно: взгляды их туманны, и это наводит меня на мысль, что ум их дремлет. Может быть, именно по этой причине они и выглядят так безобидно. Но тогда мне их жаль: ведь им неизвестны ни радость, ни грусть, ни надежда, ни воспоминания. Я, например, храню в своих воспоминаниях все события прожитых дней, и это делает мою жизнь более насыщенной. А они даже и не стараются быть вежливыми с кем-то или благодарными кому-то. Я им не завидую. У меня хотя бы есть цель: пить, есть, спать — это само собой, но еще и благодарить, любить, развлекать, нравиться. Хочется отдавать что-то взамен.

Они — это дети, которые приезжают в наш загородный дом на Рождество. В этот праздник дом наполняется огнями, музыкой и шумом. Неожиданно посреди столовой вырастает дерево, и ночью все сидят за столом при свечах. Женщины вешают на дерево много блестящих, разноцветных, необыкновенно красивых (но очень невкусных, я их пробовал) вещей. Некоторые малыши при виде меня пугаются и убегают, но одна маленькая беленькая девочка все время возится со мной. Мы питаем одинаковую любовь к плюшевым мишкам. Она часто давала мне своего мишку, а я уносил его и прятал во дворе. Все начинали искать игрушку: видимо, хотели сделать мне приятное (хотя при желании я спокойно нашел бы ее сам). Вот еще одно проявление непонимания между мной и людьми: зачем они иногда так стараются угодить мне? Ведь я очень прост, несмотря на свой гордый и неприступный вид. Внешне я похож на благородного англичанина, хотя, на самом деле, насколько мне известно, — ирландских кровей.

Рождественские праздники — самое радостное из моих воспоминаний. Когда я, еще младенцем, впервые попал в этот дом, меня устроили возле батареи, в тепле, потому что я был болен. За мной ухаживали, беспрерывно измеряли температуру и вскрикивали от ужаса, опасаясь скорой моей кончины. У собак температура всегда выше, чем у людей, но им было трудно с этим смириться. Мне даже разрешалось лежать на диванах, и, надо признаться, я этим вовсю пользовался. Это было очень удобно, и я всегда находил способ втереться между спинкой дивана и спиной желавшего занять мое место. В результате человек сползал на пол и ему приходилось искать себе другое пристанище. Впоследствии, почувствовав, что у меня жар, я всегда старался залезть на кровать или диван, чтобы показать им, что я снова заболел. Представьте себе: меня не сразу понимали. Можно подумать, что к взрослому псу надо относиться иначе.

Но вернемся к моему первому Рождеству. Я вспоминаю, как удивился один гость, когда Она попросила его засечь по часам три минуты. Тот решил, что Она собралась варить яйца всмятку. А когда выяснилось, что ровно через три минуты необходимо вынуть у Хэддока градусник, он просто-напросто расхохотался. Хотя что в этом такого? Ради меня бегали и к Доктору, и к аптекарю, и вообще, чего только не делали.

Кажется, Рождество — очень благоприятный период для тех, кто любит получать подарки. Мне тогда подарили каучуковую кость (надо же было додуматься: намного приятней получить самую обыкновенную баранью ногу) и свитер. В свитере вид у меня был просто идиотский. Я с тоской вспоминал прогулки с Мальчиком, который позволял мне бегать по ночным пустынным улицам. Никакие свитера не были мне нужны тогда — холодно бывает только тем, кто вынужден чинно плестись, боясь получить нагоняй за своеволие. Я очень стеснялся этого свитера и всегда старался спрятаться, как только его вынимали из шкафа. Но самое ужасное ожидало меня в те дни, когда он был в стирке или его не могли найти. На меня надевали ужасную женскую кофту: просовывали передние лапы в рукава и, застегнув на спине молнию, обвязывали мой живот старым шарфом. Эти прогулки были для меня хуже наказания; я упирался и скулил и выходил на улицу, низко опустив голову, чтобы не быть узнанным. У первой же стены я делал свое дело и опрометью бежал назад, в дом, чтобы избежать позора.

В то Рождество я впервые увидел хула-хуп. Это такое цветное пластмассовое колесо. Один из детей бросал его, и оно непонятным образом без посторонней помощи возвращалось назад. Тот же ребенок должен был впрыгнуть в него, не дав ему дотронуться до земли. Это напоминало театр. Все дети крутили вокруг пояса по одному, а то и по нескольку хула-хупов. Я сразу почувствовал себя лучше и принялся скакать вокруг них. А на следующий день все они лежали в лежку, жалуясь на боли в пояснице. Неужели это я виноват? Я ходил от одного к другому, стараясь их приободрить, и чувствовал себя очень виноватым, потому что сам был здоров.

Но иголки дерева, стоящего в столовой, рано или поздно начинают опадать. Моя маленькая подружка очень грустна и не идет, как в предыдущие дни, кататься на велосипеде. Пока ее папа суетится вокруг машины, она медленно доедает свой завтрак. Сестры шепчут ей на ухо: «Не торопись!». «Я стараюсь», — отвечает она. Она так «старается», что проходит уйма времени, и родители решают остаться у нас до ужина. Она прибегает поделиться со мной этой радостной новостью. Но рано или поздно приходится уезжать. Когда стихает за поворотом шум их машины, в опустевшем доме воцаряется непривычная тишина. И все-таки мы проводим вчетвером еще один день. Затем мы возвращаемся в город, и к полудню я понимаю, что в доме нет никого, кроме меня и моей хозяйки, которая совсем не обращает на меня внимания. Мы могли бы поговорить, и обоим стало бы легче; я зеваю, потягиваюсь и подвываю. Ничего не поделаешь — Она даже не поворачивает головы в мою сторону, потому что очень занята: все пишет и пишет что-то на одинаковых белых карточках. Я кладу передние лапы Ей на ногу и придвигаюсь поближе. Мне нужна ласка, мне необходима поддержка. Может быть, Она знает, почему ушла радость и почему так быстро закончились дни свободы и счастья? Конечно, Она все знает и поэтому верит, что они вернутся. Я же понимаю только то, что холодная пустота пришла на смену теплу и радости и что мне еще неизвестно, сколько придется жить воспоминаниями о них. Как же мне быть: экономить свои воспоминания, маленькими кусочками пережевывая их вновь и вновь, чтобы по возможности продлить, или пережить все вновь, зная, что завтра может быть еще прекрасней, чем вчера. Наконец, Она обращается ко мне: «Не грусти, они еще вернутся, а пока что пойдем со мной, я дам тебе пирога…» Что еще остается мне в этой жизни, кроме маленьких радостей? Может, и Рождество повторится еще когда-нибудь.

В последнее время у меня начались неприятности, потому что моя семья решила, что мне лучше оставаться на даче, когда они уезжают в Париж. Из разговоров я сразу понял, что надо готовиться к худшему: к жизни без них. Я напряженно вслушивался, стараясь не пропустить ни слова. Речь шла о сторожах и садовниках. Садовников я знаю, это милейшие люди, одетые по-деревенски, пахнущие землей; их добрые руки часто гладили меня. В Париже я иногда встречал их на проспекте Бретей: жесты их всегда были размеренны и спокойны. Они работали, не ведая усталости, и поливали газоны из шланга для того, наверное, чтобы они лучше пахли. Однажды я рискнул пробежаться по мокрому газону — так надоел жесткий и грубый асфальт. Садовник прикрикнул на меня, но я его совсем не боялся. А вот при слове «сторож» я содрогаюсь: это погоня, это преследование, это резкий звук свистка и еще многое такое, к чему животные питают врожденную неприязнь.

Когда два этих слова были произнесены рядом со словом «Торсэй», я заволновался. Какая связь между загородным домом и сторожем с его свистком? С одним таким типом я уже успел познакомиться. Все называли его «Гвардеец». Его кличка вполне соответствовала его росту и характеру. Он часто преследовал меня, но ни разу не смог поймать и уличить в бродяжничестве. Я уже рассказывал о наших соревнованиях по бегу.

Садовника нашего зовут Альфредом. Имя это мало что говорит о нем самом. Один из дядюшек, большой шутник, называет его «Дедушка Ява». Он действительно очень стар. Когда, привлеченный запахом вскопанной земли, я не удержался от соблазна и разрыл его цветник, он ничуть не обиделся. Он даже сказал, что я помог ему взрыхлить землю. А я и не догадывался, что настолько умен: запросто могу заменить садовника. И решил продолжать в том же духе.

С некоторых пор я стал замечать перемены в нашем владении. В саду появился маленький домик для сторожей. У первых сторожей была маленькая собачка, к которой мне не разрешалось приближаться. Это были старые люди, не выносившие сквозняков. Честно говоря, моя постоянная беготня из дома в сад и обратно, отчего двери постоянно были открыты, ускорила их уход из домика. Потом появилась другая пара. В один прекрасный день, когда жена была у парикмахера, который жил в пяти километрах от нашего дома, муж ушел навсегда, оставив меня одного в доме. Уходя, он сказал мне: «Будь с ней поласковей, когда она вернется вечером. Я должен уйти. Не могу больше переносить эту однообразную жизнь. Я не люблю заниматься садоводством. Я люблю дорогу, я хочу уехать куда глаза глядят: у меня бродяжья душа. И зачем только я согласился приехать сюда? Я виноват перед ней, но больше не могу так жить.» Мой печальный взгляд, к сожалению, не остановил его. Когда женщина вернулась к ужину, она мимоходом погладила меня, а взгляд ее был прикован к белому конверту, лежавшему на столе. Она вынула из него адресованное ей письмо. Я подошел и положил голову ей на колени. Услышав, что она плачет, я горевал вместе с ней; мы тяжело пережили этот трудный момент. Мне было тем более трудно, так как она все не вспоминала, что меня надо покормить, а я стеснялся напомнить.

Дом снова опустел; я с радостью вернулся в Париж и пробыл там до тех пор, пока не появились новые сторожа и не открыли ставни. Я с ними хорошо ладил. У них были котята, которые играли с моим веером-хвостом. А потом пришли те, с кем я живу и по сей день.

Это они привели в дом мать моего сына, они и похоронили бедную старушку в нашем саду. Наверное, однажды и я присоединюсь к ней.

Я еще не рассказывал о чувствах, которые испытал, когда хозяева впервые уехали в город без меня. То воскресенье, на первый взгляд, ничем не отличалось от других. Только со мной все были ласковей, чем обычно, позволяли бегать по всему дому и не ругали за скомканные ковры (на них так здорово кататься по натертым полам, словно по речному льду в морозный день). Как только я учуял запах городской одежды, я уже не отходил от машины.

В воскресные вечера все было не так как обычно. Семья сидела у камина; они играли, смотрели телевизор. Когда я начинал зевать, меня отправляли в комнату, где находилась моя постель. Если меня будил непривычный шум, я быстро вскакивал и скребся в дверь (ее невозможно было открыть самому, так как на ней не было ни ручек, ни кнопок). Меня выпускали, и я ходил полусонный от одного к другому в надежде понять, что же происходит. Слова «быстро иди спать», спокойствие и тишина в доме успокаивали меня, и я возвращался к прерванным сновидениям. Но то воскресенье, которое изменило мою жизнь, не забуду никогда. Я сидел со сторожами на кухне, они гладили меня. Хозяева торжественно пожали им руки и вдруг, виновато взглянув на меня, все трое (Он, Она и Мальчик) выскочили за дверь. Я не мог понять, почему они убегают и зачем меня держат. Машина выехала со двора. Мужчины сидели впереди, а Она — на заднем сиденье. Они смотрели на меня, и, думаю, плакали. Знаете, когда глаза слишком уж блестят… Этот удар потряс меня, я долго стонал и скандалил. Я не верил, что увижу их когда-нибудь, хотя перед отъездом каждый из них сказал: «Мы тебя очень любим. Может быть, нам придется ненадолго расстаться, но мы обязательно вернемся». Но разве что-нибудь поймешь, если не можешь толком поговорить.

Что мне оставалось делать? Пришлось смириться, но я очень тосковал. Сторожа взяли меня в свой домик и разрешили спать в коридоре, около их спальни. Там было неплохо. Я оценил всю прелесть моей новой жизни, в которую ворвались лесные ароматы, трава и прогулки безо всякого поводка. Но наш дом был пуст, а домик сторожей — далеко не так уютен, как парижская квартира. Через некоторое время сторожиха стала чаще ходить в мой дом, и я ходил с ней. Она мыла полы, проветривала комнаты. Я очень боялся встретить там чужих людей. Я даже обошел все комнаты, но там никого не нашел. Я с наслаждением вдыхал знакомые запахи, но каждый раз приходилось покидать этот рай и возвращаться в домик сторожей. Однажды она, как обычно, впустила меня в дом и — о чудо! — стала готовить еду. Я с радостью принюхивался к ароматам, идущим от кастрюль. Она накрыла в столовой. Я сразу понял, что они скоро приедут, лег на траву возле ворот и стал ждать. С тех пор как только начинаются кухонные приготовления, я выбегаю во двор и жду, когда раздастся шум их машины. Они называют машину «богиней» за ее плавную, царственную «походку». Как только колеса «богини» заезжают на гравий, я бросаюсь навстречу, едва не сшибая с ног первого, кто выходит. Попутно я немного царапаю кузов; это от того, что совершенно теряю голову от безумного приступа радости. Я прыгаю, кладу лапы им на плечи, лижу всех подряд в лицо. Мы так счастливы, что видимся вновь. Но встреча наша будет недолгой, и я знаю, что в воскресенье вечером они снова оденутся в «городское», и «богиня» увезет их от меня, а я сразу же после ужина поплетусь спать, скрывая свою грусть. Если мне предлагают сахар или печенье — я отворачиваюсь: пусть не думают, что меня так легко утешить. Пусть едут, если это необходимо, а я снова буду их ждать.

Был и в моей жизни звездный час, и я немного погрелся в лучах славы. Представьте себе, какие чувства можно испытать, когда тебя награждают медалью.

Был объявлен конкурс на звание самой красивой собаки. Садовник предложил внести меня в списки участников. Они нерешительно заулыбались, но садовник настаивал, он был уверен, что я самый красивый, и поэтому непременно стану победителем. За эти добрые слова я лизнул ему руку. Больше об этом не говорили, но в одно прекрасное воскресенье меня стали готовить к конкурсу.

Меня причесали, приговаривая, что я самый красивый пес на свете. После этого все внимательно следили за тем, чтобы я не испачкался и не залез в пруд или в навоз — мои любимые дачные развлечения, — я даже предпочитаю их домашним коврам. Меня напоили и накормили. Они с ума сошли, я никогда не ем так рано! Мне надели новый ошейник: от него приятно пахло кожей, но он был слишком жестким. Меня опять похвалили и снова причесали. И вот мы с садовником сели в машину. Приехав в соседнюю деревню, Шатонеф-ан-Тимере, мы оставили у дороги машину и вышли на огромное поле: прекрасное тенистое место, трава, толпа людей и собак. Там записали мое имя и мой возраст, и мы отправились на указанный нам зеленый квадрат. Я сел. Какие-то люди беседовали с садовником, разглядывая меня. Меня даже погладили. «Это добрый знак, — подумал я, — я нравлюсь им больше других собак». Среди собак было несколько овчарок, маленькая забавная левретка — я еще вернусь к этой особе; боксеры, несколько кокер-спаниэлей, но ни одного сеттера. Я зевал от скуки, потому что не мог свободно распоряжаться собой. Было бы очень интересно поболтать с друзьями-собаками и расспросить их о том, как они живут. Я издалека увидел Мальчика и одну нашу знакомую, они разговаривали с садовником. Мальчик убежал, а мне было приказано остаться. Что за глупая игра? Если я самый красивый, так зачем морочить мне голову: не лучше ли сразу это объявить и отпустить всех по домам? Посреди поля стоял длинный стол, за которым сидело несколько господ. Взгляды их были строги и придирчивы. Владельцы собак по одному подходили к столу, показывали своих собак, заставляли их пробежаться. Ужас какой! Это что, экзамен? Неужели меня заставят отвечать? Я ничего не знаю! Мальчик прошелся со мной по полю, а затем предложил воды. У меня пересохло в горле, но я отказался пить незнакомую воду из незнакомой миски. Она подошла и взяла меня за поводок. Кажется, моя семья тоже будет отвечать на экзамене.

Наконец, один господин подошел к нам. Она погладила меня, и мы направились к этому подозрительному столу. Похоже, Она дрожала не меньше меня. Я почувствовал, что на мне лежит ответственность за честь семьи. Снова начались расспросы. Затем осмотрели мои зубы, лапы и ребра. Я был очень вежлив. Услышав знакомое «дай лапу», сразу же сел и выполнил приказание. Они засмеялись. Лед тронулся — я больше не волновался. Как мало надо, чтобы разрядить атмосферу. Они сказали: «Пусть немного пробежится». Я посмотрел на Нее, пытаясь понять, как именно надо бежать. Так, как я обычно бегаю по полям, сея панику в рядах членов моей семьи? Или я должен позвать с собой остальных собак? Я на мгновение представил себя вожаком целой армии собак. Я летел, как стрела, а они следовали за мной, послушные каждому моему движению. Очнувшись, я услышал, что Она приказывает мне бежать, но в голосе Ее, к несчастью, не было уверенности: Она-то знала, что я быстро бегаю только на свободе. И я потихоньку потрусил по краю поля, чувствуя себя ужасно неуклюжим из-за неудобного мне ошейника. Она бежала рядом, и вид у нас был довольно глупый. Но судьи сказали, что все в порядке и что я очень хорош. Соревнования только начались, и нас на два часа отпустили домой. Значит, испытания еще не кончились — надо будет присутствовать на присуждении призов. Я был разочарован. Дома я залез в самый темный угол и лежал, не двигаясь; я был совершенно без сил. А мое семейство окружило меня заботой и вниманием, расхваливая на все лады мою красоту, выдержку и ум.

Вечером мы снова вернулись на поле с садовником, его женой и нашей парижской горничной, маленькой симпатичной девушкой с Мартиники. Нам не пришлось долго ждать. Почти сразу объявили, что жюри приступило к обсуждению. Садовник пошел навести справки. Он узнал, что мнения разделились: один из господ за меня, а другому больше нравится левретка. Третий заявил, что надо снова посмотреть на нас обоих и решить, кому присудить самый главный приз, а кому не самый главный. Я гордо прошелся перед столом, уверенный в своем превосходстве. Но увы! Прелестная улыбающаяся молодая дама вывела левретку; она и получила первую медаль. Я получил вторую, но меня ничуть не удивил выбор этих господ, ведь в их обязанности входило поцеловать хозяйку левретки при вручении ей награды. Наш садовник был гладко выбрит, но далеко не так привлекателен, как она. Гордые своим трофеем, мы вернулись домой, где нас с волнением ожидало все семейство. Как только закончились расспросы, рассказы и объяснения, я убежал. Теперь, когда этот трудный день уже был позади, я мог, наконец, спокойно побегать вокруг дома и искупаться в пруду. Я вылез из пруда весь в земле и тине и долго катался по траве. Никогда еще я не бывал таким грязным, но, что самое удивительное, меня никто не ругал. Я решил не упускать возможности и провел остаток дня так, как мне хотелось. В тот же вечер мой диплом висел в рамке на стене. Всем гостям демонстрировали медаль, подробно рассказывая о моем успехе. В общем, ко мне пришла слава… Но вряд ли мне захочется пережить такое еще раз, — слишком тяжелый был день. Вот если бы я участвовал в бегах и меня показали бы по телевизору, я бы еще подумал… Я бы, конечно, пришел первым, и все бы мне аплодировали, как аплодируют победившим лошадям. Это бы мне подошло.

Живя с людьми, я запомнил много человеческих слов.

Сидеть — сопровождается легким нажатием на мой хребет и означает, что я должен поджать задние лапы и встать в позу фарфоровой или глиняной собачки, — такие иногда продаются на рынке.

Дай лапу — следует обычно за предыдущим словом и означает, что надо поднять переднюю правую лапу (чем хуже левая?) и ждать чего-нибудь вкусного. Если вам всего лишь пожали лапу (это называется лапопожатие?), ударьте недогадливого лапой по руке. Если люди в этот момент едят, вы непременно получите кусочек из их тарелки. Человеческая еда всегда приятней на вкус, чем наша, оттого что у них маленькие рты, и им надо есть меньше, но лучше.

Сахар — представьте себе маленький белый кусочек, от запаха которого у вас текут слюнки. Вкус его вы ощущаете всего несколько секунд, и сразу же хочется повторить все сначала. Они пытаются запутать меня, называя сахар «белым квадратом», как будто я не догадываюсь, о чем идет речь.

Гулять — связано с позвякиванием поводка (достаточно показать его мне, и я уже бегу к двери). Это магическое слово, самое лучшее из тех, что я знаю. Оно означает для меня относительную свободу на городских тротуарах и полную свободу в лесу, где я всегда скачу, как хочу.

Пальто — едва я вижу свитер (он-то и играет роль пальто), как я уже бегу прятаться. Я до последнего момента надеюсь выйти на прогулку без него. Но обычно это не удается, и тогда я ужасно стыжусь своего глупого вида. Я изобрел тактику борьбы с пальто: опускаете голову и полностью расслабляете лапы, и вряд ли его смогут на вас надеть. В противном случае сведите прогулку до минимума, все равно это лучше, чем быть посмешищем.

Готовился большой праздник. Говорили, что мое семейство собирается праздновать серебряную свадьбу. «Интересно, они действительно оденутся во все серебряное?», — подумал я. Я внимательно прислушивался ко всему, что происходит в доме. «Или это то самое серебро, которым в Пасху красили яйца?» Как весело тогда было! Я первый заметил эти блестящие шарики и бросился к ним, опережая детей. Я вовремя спохватился: пусть сами найдут сюрприз, к которому я их привел, как настоящий охотник.

Но теперь о празднике, к которому готовился весь наш дом. Оказалось, что новой свадьбы не будет. Они уже один раз женились, и это было двадцать пять лет назад! Просто к нам должны были приехать друзья, которых пригласили отпраздновать это событие. Где, интересно, в то время был я, которому всего девять лет? Вы знаете, что собаки стареют быстрее вас: за один ваш год, в котором всего четыре коротких времени года, мы сразу взрослеем на семь долгих лет. Такова наша жизнь.

Итак, в саду поставят палатку: будет очень много приглашенных. В этой палатке можно будет есть и пить, каждый выберет, что захочет: и это удовольствие называется или шведский стол, или буфет. Достаточно одного движения руки, чтобы из бочонка в углу полилось вино. На одном столе будут разложены мясо, сосиски и хлеб, на другом — пирожные, торты и фрукты. В глубине лужайки, возле сарайчика, где семейство часто отдыхает, будет блинная (громко сказано: просто одна из знакомых дам будет готовить там блинчики и раздавать их всем желающим). Другая дама будет раздавать мороженое, в общем этакий Дворец сладостей, где можно всем полакомиться, все попробовать и все полизать. Я весь трепетал, я участвовал во всех обсуждениях и, не имея возможности высказать свое мнение, только слушал да облизывался, заранее предвкушая удовольствие.

Было предусмотрено все, даже как составить приглашение, чтобы гости не заблудились в пути. Зачем? Если кто-нибудь потеряется, остальные должны радоваться: им больше достанется! На случай дождя подготовили плащи, на случай холода — все для костра, а на случай жары — палатку, где можно укрыться от солнца и поесть мороженое. Помещение для танцев украсили разноцветными лампочками и цветами, как деревенскую площадь в дни праздников. Я так активно участвовал во всех приготовлениях, что мог бы устроить праздник у вас дома, если, конечно, хотите.

Накануне торжественного дня вся семья приехала вместе с бабушкой, дедушкой, братьями и их женами. Погода обещала быть чудесной, и все занялись приготовлением столов и букетов. Почему женщины так суетятся? Он был совершенно спокоен, а значит, волноваться не стоило. Один из Его братьев залез в пруд якобы за тем, чтобы убрать старые листья кувшинок (по-моему, он просто захотел искупаться). Второй залез на дерево и стал вешать на него яблоки, чтобы всех разыграть. Но я-то знал, что это прошлогодние яблоки. Беготня между палаткой и домом не прекращалась, даже бабушке нашлось занятие — ей поручили срезать засохшие цветы. И только дедушка бродил по двору, не зная, чем себя занять. Праздничный день, радостный день…

Увы, я слишком рано обрадовался. Сегодня, когда горечь разочарования прошла, я могу, наконец, облегчить свою душу… Я ничего не видел, ничего не слышал, я ничего не могу рассказать вам о празднике, потому что меня на нем не было. Моя семья, которая так меня любит, сыграла со мной злую шутку. Незадолго до приезда гостей садовник позвал меня в машину, я пошел за ним, ничего не подозревая, и меня отвезли к знакомым, жившим недалеко от нас. Там было неплохо, но так грустно… Они боялись, что я буду плохо себя вести и напугаю детей. Как они были неправы! До сих пор я не могу простить им эту обиду.

Они снова уехали в путешествие. Грустное время, когда кажется, что от одного воскресенья до другого — целая вечность.

Вернувшись, они рассказали ужасную историю, происшедшую в каком-то Гонконге. Одна дама пришла в ресторан со своей собакой и попросила покормить животное. Она сказала об этом не слишком удачно: «Я хочу, чтобы мне его накормили». Дама села за столик и выбрала себе блюдо из меню. Собаку увели на кухню. Поев, клиентка заплатила по счету. Но собаку все не выводили, и дама начала волноваться. Она попросила вернуть ей животное, поблагодарив поваров за то, что ее собакой занимались, пока она ела рагу. После долгих объяснений с официантами она упала в обморок: оказывается, рагу, которым ее накормили, было сделано из ее собаки!

Целых два дня после этого рассказа я пребывал в расстроенных чувствах. Подумать только, ведь мое семейство никогда не покупало на улице даже булочек с горячими сосисками, которые называются на американский манер «hot dog». Во-первых, потому, что в переводе это означает «горячая собака», а во-вторых, потому, что это звучит почти как мое имя — Хэддок. Ни у кого из них язык не поворачивался сказать: «Я хочу поесть хот дога».

Я иногда подолгу не виделся с Мальчиком. Однажды в его отсутствие в нашем доме раздался телефонный звонок, он взволновал нашу семью и семью сторожей, которые всегда за нас очень переживали. Разговаривая с Мальчиком, Она произносила странные слова, которые почему-то казались мне знакомыми. Я вдруг вспомнил: иногда Мальчик шептал мне на ухо что-то похожее. Он говорил мне, что предки мои жили не во Франции, а в Ирландии. Заметив мое удивление, он объяснил, что Ирландия — это красивая страна, где много зеленой травы (я так ее люблю!) и много воды — ведь это остров. Солнца там, почти не бывает, и я его действительно не очень уважаю: в жаркие солнечные дни я всегда прячусь в прохладное укромное местечко под лестницей. Он рассказывал, а я начинал догадываться, откуда многие мои привычки и наклонности и отчего мой гордый вид производит на всех такое сильное впечатление. Все дело в том, что я родом издалека. Я всегда чувствовал себя не таким, как все. В довершение Мальчик сказал, что я должен понимать язык своих предков, и произнес несколько слов, которые, ей-богу, и впрямь показались мне знакомыми. Конечно, интонация и жесты очень мне помогли, но я все-таки горжусь тем, что, услышав «seat down» вместо «сидеть», прекрасно понял смысл приказа. В разговоре по телефону Она произносила слова, напоминавшие мне о задушевных беседах с Мальчиком. Звуки знакомой речи подсказали мне, что наш Мальчик в Ирландии. Потом речь зашла о Лондоне, и кто-то из присутствующих заметил, что это в Англии — совсем недалеко. Потом я заснул, утомленный размышлениями; я спал, и мне снились прекрасные зеленые луга и голубые озера Ирландии.

Однажды Мальчик вернулся. Он говорил только о самолетах и о каких-то ботинках. Потом он снова уехал. Мы с ним опять долго не виделись. Наблюдая за жизнью семьи, я за эти годы научился многое понимать. Из телефонного разговора я узнал, что Мальчик на этот раз находился еще дальше — в Америке. Там тоже разговаривают на языке моих предков. Еще я понял, что моя семья собирается его навестить.

В то время во Франции происходили какие-то важные события. Не могу сказать, что именно, но даже я чувствовал в атмосфере какие-то перемены. Повсюду царили волнение и надежда: по вечерам в каждом доме слушали радио и смотрели телевизор. Было много разговоров. Мои хозяева не приезжали несколько воскресений подряд. Наконец, они приехали. У них был очень озабоченный вид. Они много гуляли и смотрели на дом и на сад так, словно видели их в первый (или в последний) раз. Меня мучили нехорошие предчувствия, и я со страхом ждал дальнейших событий. Я ластился к ним, был даже излишне прилипчив, но меня не отталкивали. Следующий их визит не был таким тревожным. Они улыбались, словно, наконец, произошло долгожданное объяснение или было принято очень важное решение. Краем уха я услышал, что «пора покончить с беспорядком и заняться делом»… Я передаю все эти незнакомые слова, хотя уверен, что правильно понимаю их смысл. Сначала я решил, что у кого-то родился ребенок. Но когда одна из моих жен показывает мне новорожденного щенка, это не вызывает столько шума. Ну вот, теперь мне все понятно! Они собираются сажать клубнику. Таков результат всех этих шумных и непонятных разговоров. Решение правильное. Я люблю клубнику; это намного лучше, чем «кончать с беспорядком».

Все это надолго задержало «путешествие в Америку». После этого был новый телефонный звонок, и тогда я впервые услышал имя Кэрол. Потом оно часто упоминалось в разговорах. Таких имен у нас я не встречал: речь шла о подруге, с которой наш Мальчик познакомился в Америке.

Они уехали. Перед их поездкой было много суеты, во время нее — надежды и ожидания, а после — много рассказов. Судя по количеству привезенных ими кусочков мыла, они хорошо попутешествовали. Больше всего мне хотелось услышать все о Мальчике, имя которого часто упоминалось рядом с именем Кэрол.

Прошли теплые дни, пожелтели листья, солнце уходило раньше, и теперь уже садилось не за сараем, а за елками. Такие вот мелкие детали всегда помогают мне распознать время года и предвидеть изменение погоды. Не могу сказать, в какой именно стороне восходит солнце, потому что, как и люди, никогда не встаю рано. Но заходом этого светящегося шара я любуюсь почти каждый вечер. Иногда мне кажется, что я вижу его в последний раз. Для своих наблюдений я облюбовал склон, ведущий к пруду. Оттуда мне хорошо видно, как вместе с последними солнечными лучами, скользящими по воде, землю покидают свет и тепло.

Я говорил о том, что пожелтели листья. Я часто сидел под большой грушей и смотрел на солнце. Они перестали приезжать среди недели, но я знал, я чувствовал, что скоро наступит время охоты. Ружья были на даче. «Какой охотник без ружья? — думал я. — Приедут, куда им деться».

Однажды, поздно ночью, я услышал шум подъезжающей машины. На следующий день я увидел в доме Мальчика и Кэрол. У нее были длинные волосы и очень приятное лицо, но по этому еще рано было судить об остальном. О, чудо! Она меня не боялась и пыталась говорить со мной по-ирландски. Я сразу ее принял, хотя, когда она наклонялась, ее длинные волосы неприятно щекотали мне нос. Я видел, как они с Мальчиком гуляли, лазили по деревьям; иногда они брали меня с собой, и я был счастлив, потому что мы уходили далеко от изгородей и заборов. Они держались за руки. Наверное, он хотел ей показать все то, что любил сам. Только бы ей все это понравилось! А не то она увезет его с собой, и я уже никогда не смогу быть рядом с ними.

Прошла зима, и моя семья, к которой присоединилась Кэрол, стала приезжать намного чаще. Кэрол говорила, что ей очень нравится цвет моей шерсти и что ее семья тоже родом из Ирландии. Но ей не нравилось, что я бросаюсь на нее. Просто мне хотелось хоть раз лизнуть ее в лицо: у нее была такая чистая и белая кожа! Она все время говорила только на своем языке. Бывали воскресенья, когда они приезжали в хорошем настроении, а иногда были грустны. Я думал: «Пока Кэрол не говорит по-французски, нет уверенности, что она останется с нами навсегда и что все будут счастливы».

У меня часто бывают приступы удушья. Когда меня спускают с поводка, я бросаюсь вперед, забыв обо всем на свете. Моя семья не догадывается о том, какую ошибку совершила, поставив во дворе будку. Сначала я не обращал на нее внимания и обходил стороной. Но вскоре там поселили старую Тунку, и я остался с ней. К тому же садовники говорили, что я слишком велик для их коридора и что от меня плохо пахнет. Они меня страшно этим разозлили.

Почему меня не оставили на свободе? Знаю, знаю — я все время убегал. Но чем больше меня удерживали, тем сильней было мое желание броситься «в бега». Я надеялся, что они сдадутся. Если бы они все время жили в этом доме, я всегда был бы с ними рядом и не стремился бы уйти. Но я понимаю, что они не могли. Так же как я не мог бы после леса и зеленой травы вернуться к улицам и тротуарам: для меня это было бы смерти подобно.

О смерти я думаю часто, потому что чувствую себя старым и усталым.

В последнюю свою зиму я пережил очень много грустных перемен. Но в Рождество, как обычно, был радостный и теплый праздник, на который съехались все знакомые дети. Они уже не те малыши, что прежде: маленькая девочка, подруга моих прежних рождественских дней, уже не бегает и не играет со мной. Она все еще катается на велосипеде, но я чувствую, что мы стали менее близки. Она больше не приходит пошептаться со мной. Мы оба постарели. Но все же между нами осталось что-то неуловимое: когда она приезжает в наш дом, то и часа не может прожить без меня, и я с радостью отзываюсь на ее голос. Остальные меня тоже любят, но они никогда не давали это понять так явно.

В семье произошло много грустных и веселых событий. Я часто наблюдал за тем, как прогуливаются по саду Мальчик и Кэрол. Но потом они перестали приезжать. С весной вернулась и моя болезнь. В хорошую погоду все выходили гулять и, конечно, брали меня с собой. Обезумев от радости, я бросался вперед и бежал, пока не начинал задыхаться. И вот недавно мы пошли в лес с Ним и его другом (Она почему-то в то время совсем не ходила). Я по привычке срываюсь с места и бегу, но вдруг чувствую, что мне тяжело дышать. Мне кажется, что мои легкие слиплись и что я могу набрать воздух только носом; я кашляю и отплевываюсь, и мне становится лучше. Он терпеливо ждет, стоя рядом со мной, но я этого терпеть не могу. Меня гладят и уговаривают не волноваться, а я чувствую, что смешон. Куда ушло то время, когда земля с бешеной скоростью мелькала под моими лапами и я не успевал ничего разглядеть вокруг себя? Время от времени меня останавливал какой-нибудь запах, но тогда мне приходилось сделать несколько прыжков чтобы вернуться назад. Вот как быстро я бегал! А теперь я еле тащусь, задыхаясь в приступах кашля, от которого разрывается на части мое сердце.

Еще одно воскресенье. Чудесное солнечное воскресенье. Зеленая листва, друзья, много радости и веселья. Мы с Ней идем гулять. С самого начала Она предупреждает меня: «Я отпущу тебя в лесу, но, умоляю, не бегай слишком быстро! Ты опять будешь задыхаться. Иди помедленней, я не могу угнаться за тобой, у меня болят ноги».

Как только я перестаю чувствовать поводок, как только меня окружают лесные запахи, я, словно стрела, срываюсь с места. Я знаю, что это нехорошо по отношению к Ней, но ничего не могу с собой поделать. Она находит меня возле поворота на лесную тропинку; я кашляю и отплевываюсь, мне очень плохо. Забыв все обиды, Она гладит меня и повторяет одно и то же: «Успокойся, не нервничай, сейчас все пройдет». От прикосновения Ее рук силы возвращаются ко мне, а с ними возвращается жизнь. Моя грудь расправляется и понемногу начинает вбирать столь необходимый для меня воздух. Сердце перестает рваться из груди.

Мы проходим несколько шагов в полной тишине. Как мне хочется сказать Ей, что я чувствую себя старым и больным, что Доктор уже ничем не может мне помочь, что жизни моей скоро придет конец. Что я их всех очень люблю. Что я был счастлив с ними, хотя они ничего не понимают в воспитании собак. Что мне есть о чем вспомнить, и поэтому я могу без особой грусти расстаться с жизнью. Что я предпочитаю смерть жалкому существованию больного, который всем в тягость… Но я не могу ничего сказать. Если бы Она понимала… Пробегает заяц, и я, еще не осознав, что делаю, бросаюсь за ним. Мне удастся перебраться через изгородь, но я не могу вернуться назад. Она вынуждена сделать то же самое. Мне совестно: Ей тяжело двигаться из-за больных ног. Наконец, мы оказываемся по одну сторону изгороди. Мы идем вдоль леса по дороге, которую я очень люблю. Ее здесь привлекают цветы, а меня — пустой, еще не засеянный участок склона, по которому можно бегать, не испытывая угрызений совести. Вокруг меня нет ничего, кроме земли и неба: я поднимаюсь, поднимаюсь по склону, и мне кажется, что я вот-вот достигну черты, которая называется горизонтом. Но кончается склон, и опять нас разделяет расстояние, и это пространство снова надо преодолевать. В том и заключается секрет моих безудержных побегов, что мне всегда хочется добраться до горизонта и увидеть край земли. Это бессмысленно, я понимаю. Но каждая собака всю свою жизнь в душе остается немного щенком. В нашей жизни обязательно должна быть цель, пусть даже нелепая. И мы будем верить в нее до тех пор, пока будут силы верить, хотя потом сами же посмеемся над собой.

Мы возвращаемся домой, шатаясь от усталости. Я прямиком иду отдыхать в свою будку. Я к ней уже привык.

Мы с Диком бежим по полю. Жарко. Дик меня утомляет и немного раздражает. У меня опять начинается кашель, и я задыхаюсь больше, чем обычно. Дик, ну сделай же что-нибудь, не стой просто так. Я несправедлив. Он чувствует, что мне необходимо его присутствие и что уже нет смысла бежать за садовником: он рядом, и это самое главное. Ведь мне так плохо! Грудь мою свело, а сердце готово разорваться на части. Лапы подкашиваются, мне страшно, я падаю на землю и понимаю, что глаза мои закрываются в последний раз, унося с собой образ травы, а ноздри в последний раз вдыхают запах горячей земли; я чувствую, что Дик рядом со мной, но уже ничего не могу сделать…

Его нашли в траве, недалеко от дома. Дик сидел рядом и скулил. Его похоронили в саду, возле Тунки. Мы никогда не сможем его забыть.