Хлеб — это зло. Я прекратила есть хлеб. Это то же самое, что не есть вообще. Уже четыре дня. Моя подруга, очень худая актриса, говорит мне: «Диета — не метод избавления от живота». Как, почему? «Тут надо менять всю жизнь, — отвечает она. — Тебе нужен тестостерон». Пытаюсь представить себя, лишенную хлеба и накачанную тестостероном. Первое, что приходит на ум, — серийный убийца.

(Делает приседания) …семь, восемь, девять… Ив, дорогая, заходи, кисуля… девяносто девять, сто (заканчивает приседать). Я делаю все сразу. Десять приседаний на каждый снимок. Нравится тебе она (показывает на слайды)? С декабрьской обложки. «К рождественскому сезону мы чуточку поправляемся. И в отчаянии ждем праздничной сытости и веселья».

Восемьдесят лет, сто приседаний дважды в день. Я вешу 40 кг. Еще десять лет, и от меня ничего не останется. Но даже тогда я не буду ощущать себя красивой. Я смирилась с этим ужасным состоянием. Оно дисциплинирует и ведет к успеху.

Через «Космо» я могла помочь любой женщине.

Любой, кроме себя. Такая вот ирония. Проходи-проходи, Ив, устраивайся поудобнее. Дорогая, угощайся тыквенными семечками, они жареные. Энергия. Моя самая далекая вылазка в гастрономию. У меня никогда не было системы питания.

Мама меня никогда не видела. Вместо меня она видела угри. Она дважды в неделю водила меня к врачу на протяжении пяти лет. Он вскрывал, вычищал, выдавливал мое лицо. Увечил его. Облучал его рентгеном по пять минут за сеанс. Тогда про рентген еще многого не знали. Он полностью выжег нижний слой кожи с моего лица. После этих визитов мы с мамой ехали домой, и она плакала. Я тоже плакала. «Как я могу быть счастлива, Хелен? — спрашивала мама. — Твоя сестра сидит в инвалидном кресле с полиомиелитом. Твой отец умер. А ты, Хелен… у тебя угри». Когда мне было десять, моя подруга Элизабет сорвалась с дерева. Когда она упала, все начали суетиться вокруг нее. Я рассказала об этом маме. Она сказала: «Ну конечно, Элизабет красивая. Люди всегда суетятся вокруг красивых девочек. Поэтому тебе, именно тебе, понадобятся мозги».

(Снова приседает.) Ив, не пытайся себя переделать. Не надо (прекращает приседать). Переделаешь одно, испортится другое. Я подтягивала глаза в сорок. Думала, что этого вполне хватит. Ан нет. По второму разу подтянулась в пятьдесят шесть. Я сделала полную подтяжку в шестьдесят три. Вторую — в шестьдесят семь. Третью — в семьдесят три. Мне уже необходима следующая, но на лице не осталось кожи. Вчера у меня взяли жир из ягодицы и вкололи в щеки. Думаю, даже ты бы такое одобрила. Безотходное производство. Мой психоаналитик считает, что я делаю это все еще ради своей мамы. Клео умерла больше двадцати лет назад. Ты можешь себе представить, что я стараюсь для нее? У меня никогда не было дочери. Но если бы была, я бы каждую минуту ей говорила, что она красавица и очаровашка. Если бы она спросила: «Хелен…» — о господи, она бы не говорила «Хелен», она ведь не моя ассистентка. Если бы она спросила: «Мама, я такая же красивая, как Брук Шилдс?» — я бы сделала небольшую поправку. «У тебя не классическая красота, — сказала бы я. — Она свойственна только тебе, дорогая». Ив, вот для этого мне пришлось бы потренироваться. Единственное, что у маня получилось сразу, это секс. Здесь я как рыба в воде. Последний уикенд был отличным. Мы с мужем два дня подряд занимались сексом. Неплохо для восьмидесяти. Мой муж — мачо, и всегда был таким. Невероятно, но он считает меня красавицей, хотя, конечно, это не считается, ведь он меня любит (вдруг начинает хрустеть пальцами, переставлять предметы). Ив, у нас Рождество, а не благотворительный «капустник». Вперед. Я готова надеть стринги Миссис Санты.

Ив, называй вещи своими именами. Здесь не спа-курорт. Здесь тюрьма для толстяков. И ты здесь. Ты в жопе. Смирись с этим. Не знаю как ты, а я все время голодная. «Где мои Читос?!»

Вчера в моей комнате засекли девчонку. Она припрятала кучу запрещенной жвачки: спрятала ее в оторванную голову своего плюшевого мишки. Она пыталась приделать ее на место, но не смогла. Вот дура. Она заслужила, пусть голодает.

Я не понимаю, кто сюда пускает худых девчонок. У тощих сучек нет ничего общего с этим лагерем. На их фоне все остальные кажутся жирными. Тощие сучки меня просто бесят (смотрит на свой обед). Как это можно называть обедом?

Тощие сучки не заслуживают своей фигуры. У них нет личности. Они всего лишь Тощие Сучки. Пытаются вызвать к себе жалость, а сами при этом могут поместиться в одном моем рукаве.

(Изображает тощих девиц.) «Ой, посмотрите, я в этом очень толстая? Ну посмотрите. Посмотрите же. Вот здесь. Пожалуйста, скажите, только честно».

Хочется свернуть их тощую шею. Ноют, волоча пушок, а на мне — мешок!

Жир такой мерзкий, пошлый, нет ничего вульгарнее жира. Если я захожу в обычный магазин, все вещи больших размеров находятся где-то в конце, как будто это порнография какая-нибудь. Я чувствую себя шлюхой, когда это меряю. А знак «Большие размеры» всегда просто огромен. Если я толстая, это же не значит, что я слепая.

Простите, вы собираетесь это есть? Если нет, может быть, отдадите мне? Ну… Оставить на потом.

Тощим сучкам не надо ни о чем просить, не надо особо стараться. Они и так худые. Толстушкам приходится вдвойне тяжелее. Нам приходится быть интересными. Толстушки шикарно делают минет. Разве нет, Ив? Нам нужно больше трудиться, чтобы удержать наших мужчин. Мы всегда глотаем.

Знаешь, Ив, прошлой ночью, когда вожатые уснули, мы, толстушки, решили похулиганить. Мы не стали надевать купальники и залезли в бассейн прямо так, толстые и голые. Прыгнули с вышки и подняли огромные волны. Даже стулья вдоль бассейна смыло. Это было так здорово! Мы танцевали «балет толстушек» в воде. Эдакое «Лебединое», блин, «озеро». Мы высовывали из воды свои пухлые пальчики и вскидывали ножки. Мы намного лучше смотримся голыми, чем в этих купальниках, сделанных специально для тощих сучек. Скажу тебе, в лунном свете мы шикарны — такие округлые, с формами. Мы прекрасно смотрелись (отстукивает ритм). А вот эти тощие сучки собрались к обеду и столпились вокруг ложечки обезжиренного йогурта и половинки орешка. Ив, я не знаю, почему я толстая. Я такая. Я толстая, я люблю еду. Ее вкус. Как она проникает в меня. Я ем с наслаждением. Я обожаю шведский стол. И я люблю есть дома. Ох, как мы там едим (отстукивает ритм). Я никогда так не скучала по маме. Я не смотрюсь толстой рядом с мамой. Мы все в семье большие. Не понимаю, почему меня заставляют вести себя так, будто я худышка. Волнуются. Все эти разговоры политиков о распространении ожирения. Лучше бы они беспокоились о распространении терроризма. Я голодаю. Дайте мне мамину домашнюю еду и ее мягкий утиный зад и увеличьте все это в несколько раз. Толстушки — очень хорошие люди. Ив, разве нет? И мы заслуживаем стать тощими сучками.

Я знаю, миссис Шварц, я знаю. Вам лучше быть осторожней. Всякое может случиться. В некоторых частях вашего тела и правда могут поселиться другие люди. Может, так они пытаются стать к вам ближе, если вы далеко друг от друга в реальной жизни. Возможно, они медленно отравляют вас. Я так и не поняла одного: они — захватчики или пришли по вашему приглашению.

Мы, пуэрториканцы, не похожи на евреев. Мы любим большие задницы, но смертельно боимся расползтись, зарасти салом. Заросла салом — тебе конец. Мы же не цыплята, нас на суп не пустишь. И это не сифилис. Можно принимать лекарства, чтобы он не добрался до твоего мозга. Но если ты однажды начала расползаться, ты сразу слетаешь с катушек. Отличные попки, отличные задницы, о да, — это совсем другое дело, в них вся ты. Тебе хочется ее выпятить, чтобы ее замечали, где бы ты ни находилась, особенно когда идешь по улице: «Привет, детка». Мы начинаем тренироваться еще подростками. Это как уроки вождения. Выпятить ее, покрутить, сверкнуть ей (тсс!) напоказ. Хочется, чтобы твоя попка была круглой, аппетитной, подтянутой. Если бы у меня была задница Джанет Джексон, я бы ходила спиной вперед.

Но когда расползаешься, возникает второй зад — как второй подбородок, словно отрастает вторая пара бедер. Сало — оно сочится из тебя. Против твоей воли. На этом жизнь останавливается. Когда мужчины видят тебя такой, они представляют своих матерей. Они воображают бобы с рисом, измотанную жену и визжащих детей перед орущим телевизором, за который кредит выплачен только наполовину.

Нужно очень много трудиться, чтобы не расползтись после родов. Это как капля масла: если вовремя не убрать, растечется повсюду. Задушит все живое. Моя мама, злая волшебница, родила девять детей и ничуть не расплылась. «Свет мой, зеркальце, скажи, кто на свете всех милее и на голову больнее? Моя мама». Латиноамериканская девушка «Космо». Абсолютно красива: идеально шоколадная кожа, безупречная грудь, задница как у «мерседес-бенц». Я была самой страшной из детей — по крайней мере, она повторяла это снова и снова. Когда я была маленькой, она поворачивала меня спиной к зеркалу, и я стояла, как самосвал с откинутым кузовом. Она любила ткнуть кулаком в мое сало, как в желе. «Господи, Кармен, Кармен, она у тебя вся расползлась. Здесь. И здесь. Это плохо. Очень плохо, Кармен. Придется тебе поработать над талией и всем остальным, иначе никто тебя никогда не трахнет».

Я всегда носила бесформенные штаны и кофты — чехлы, как мы их называли. Часто, сидя на унитазе, я примерялась, как буду выглядеть, сидя верхом на мужчине. Ужасно. В чехле даже минет толком не сделаешь. Это не то же самое, что твой живот, Ив. Нет. Поэтому я выучила анти-сальные позиции. Есть такие позы, в которых бесформенность незаметна, при условии, что ты жестко следишь за положением тела, чтобы находиться под одним и тем же углом. Главное — держать сало в тени. Есть один особый трюк, я покажу тебе: все нужно собрать книзу, всю себя. Называется «Подбери сало». Подбираешь и втягиваешь. Подбираешь и втягиваешь. И поменьше двигаться, а не то все вывалится. Я применила этот приемчик, когда готовилась к своему первому половому акту. Секс протекал довольно гладко, хоть я и не могла пошевельнуться. Но потом мой парень здорово завелся и схватил меня за задницу. Я закричала. Он решил, что у меня порвалась девственная плева. Но на самом деле, когда он схватил меня за сало, оно поплыло у него в руке. Черт, теперь он бросит меня, как и говорила моя мама. У мамы были мужчины. А у меня нет. Но она заболела, подхватила СПИД. Она исчезала на глазах, а я зарастала жиром. Я плыла. Я была слишком унижена, чтобы куда-то ходить. Потом мама умерла. Сначала я ничего не почувствовала. А когда ехала из Бруклина с похорон, начала кричать. Не знаю, почему, но я кричала, кричала, кричала. Как будто речь шла о жизни и смерти. Все эти годы я просто хотела быть стройной и симпатичной, чтобы ты любила меня, мама. Почему ты даже не замечала меня? Теперь тебя нет. Каждый день я ездила на велосипеде по семь часов и плакала, плакала. Я стала ходить в бассейн, а волосы предоставила самим себе. Я их не сушила и не укладывала. Я перестала краситься, сидеть на диетах, мне было плевать. Неожиданно со мной стала происходить эта странная дрянь. Как будто я оказалась в какой-то запредельной бестелесной зоне. Мое сало стало таять. Как снег. Килограмм за килограммом. Как будто раньше я носила в себе свою мать и родила ее, когда она умерла. Я вытолкнула ее из себя. Потом я боялась, что она вернется.

Знаешь, Ив, мне понравилась эта группа. Может, я еще что-нибудь потом расскажу. Ладно?

Входи, Ив. Все нормально. Не беспокойся. Я привыкла к этому; просто немного побаливает. Иногда люди говорят, что их кто-то изменил, — не в прямом, в переносном смысле. Мой хирург действительно изменил меня, своими руками, своими инструментами, своим видением. Что-то удалил, что-то добавил. Я совсем не та, что была шесть лет назад.

На самом деле, я пришла к нему после того, как другой врач неудачно поставил мне имплантанты. Моя левая грудь отвисла и казалась совсем безжизненной. Моего хирурга зовут Хэм, его имя с английского переводится «ветчина», он так и выглядит: лысый, толстый, коротышка-Хэм. Он был в ужасе от того, что наделал предыдущий врач, и, казалось, даже злился на меня. За то, что я якобы не в восторге от идеи сделать из этого тела как можно лучшее. Это задача Хэма. Он этим и занимается.

Не уверена, что имела достаточно оснований, чтобы хотя бы мечтать об идеальном теле. Это я к тому, что могу иногда выпить лишнего, или проваляться в постели до полудня, или пару деньков проходить с немытой головой.

Хэм все это изменил. Он очень строгий. Когда я пришла в себя после первой операции, он был рядом. Он был очень взволнован. Сфотографировал меня обнаженной в полный рост. Мне было не очень уютно. Вообще я немного стеснительная, и потом, я его совсем не знала. Все тело было в красных пометках, как тетрадь по правописанию у семиклассника. Я еще слабо стояла на ногах, но Хэм продолжал с энтузиазмом. «Твое тело — это карта, — сказал он. — Красными точками обозначены столицы красоты, которые нуждаются в реставрации». Это было шесть лет назад, и теперь вся я — творение Хэма. Мне проделали липосакцию на животе, ягодицах и бедрах. По три раза, пока не получилось так, как надо, хотя нет — сегодня бедра уже в четвертый раз. Теперь у меня новые соевые имплантанты, которые не твердеют, они приятные на ощупь. Специально для Хэма. Мы начали встречаться после того, как он сделал мне грудь помягче. Они его по-настоящему заводили. Спустя месяц после операции он проводил осмотр. Он очень профессионально ощупывал мою грудь. А потом что-то изменилось. Просто стало по-другому. Прежде чем я сообразила, что к чему, он уже был на кушетке и мы занимались сексом. Я представляю, как ему должно быть приятно заниматься любовью с той, которую он сам сотворил. От этого испытываешь реальное удовольствие. Ив, это здорово. Дважды во время секса пальцами и языком он находил места, которые нуждались в дальнейшем улучшении.

Хэм говорит, мол, хорошо, что мне только тридцать пять: мы успеем насладиться эффектом. Он предложил мне выйти за него замуж после того, как скорректировал мне губы. Мне кажется, пухлые губки сделали меня неотразимой. Мы женаты, два года. У некоторых есть кафе или книжные магазины; у нас — мое тело. Это наш маленький бизнес. Мы с Хэмом много шутим на эту тему, но у нас и правда все замечательно складывается. Я заняла первые места на нескольких крупных конкурсах красоты и получила приглашения от рекламщиков и редакторов журналов.

Но важнее всего то, что мое тело — отличная реклама для Хэма. Его бизнес здорово вырос.

Хэм мне очень предан. Он всегда такой милый, особенно когда я только просыпаюсь после операции. Он знает, как я этого боюсь. Особенно после того сердечного приступа. Это случилось на второй операции по имплантации груди. Сердце как будто остановилось. Мне было так жаль Хэма. Он только что изваял прекрасную грудь и должен был все испортить прямым массажем сердца. К счастью, он немного замешкался, и сердце само заработало.

Иногда я беспокоюсь: что произойдет, если во мне не останется ничего, что надо менять. Хэм испугается совершенства своего собственного творения? Больше всего меня пугает то, что он может просто потерять ко мне всякий интерес. Вот поэтому я втайне никогда не бросала есть мороженое.

Ив, есть что-то восхитительное в том, когда в твою плоть вставлен металл. Очень заметно. Не знаю никого, кто бы не заметил стальные бруски у меня в сосках. Ив, хочешь посмотреть? Возможно, это натолкнет тебя на мысль о том, чего хочешь ты. Мне нравится носить обтягивающую футболку, такую как сегодня. Люди реагируют как-то так: «Ого, а что это там?» Или, допустим, я на работе, в офисе, и никто о них не догадывается. Это озорно. Мои соски шепчут: «Я не такая уж и отличница, как вы думаете».

Для начала я хочу вставить тебе в пупок обычную серебряную пробку. Нет, лучше гвоздик с полудрагоценным камешком. Для твоего возраста это круто. Смотри, ты еще вернешься. Ты все себе проколешь, это затягивает. Некоторые смотрят на мою грудь с отвращением. Некоторые восхищаются. Некоторых она здорово заводит. Мне нравится любая реакция. Ну, давай же, неужели ты не хочешь попробовать?

Слушай, ты слишком женственная, совсем не лесби. Однажды заявив, что ты лесбиянка, ты всегда должна ей быть, обязана дать обещание всегда оставаться лесбиянкой. Метаться нельзя. Ни одна лесби не поверит тебе, если почувствует, что ты в их лагере мимоходом.

Когда я проколола соски, они стали живее. Стоит только покрутить штангу, и сосок тут же возбуждается. Сегодня мы разбудим твой животик, дадим ему вторую жизнь.

Мне прокалывала соски большая бородатая лесби с волосами по всему телу. Это было очень круто. Я подозревала, что она заводится от своей власти, от причинения мне боли. Она сделала все очень сексуально. Безумно эротично. Я предоставила ей полную власть. Начнем?

Не волнуйся, скорее всего, твое тело не воспримет происходящее как боль. Скорее будет пронзительное, сконцентрированное в одном месте ощущение. Сейчас будет очень сексуальная часть, подготовка. Сердце у тебя дико колотится. Ты уже почти готова мне подчиниться.

Пирсинг раскрывает разные стороны: женщины, лесбиянки. Эти металлические украшения открывают путь к переплетениям моей натуры. Никто, блин, не смеет указывать мне, какая я.

Послушай, когда люди будут замечать твой проколотый живот, они будут испытывать восторг или отвращение. Но, в любом случае, обещаю тебе это, они станут воспринимать твой живот всерьез.

Скажу честно, секс всегда был для меня нелегкой работой. Это из-за Гарри, моего мужа. Он старше меня. На двадцать лет. Даже чуть больше. Понимаете, я постоянно долго работаю рукой, ртом… стараюсь, стараюсь, чтобы Гарри стал, ну… тверже, еще тверже. Но неважно, сколько я… он никогда не бывает по-настоящему твердым. Твердокаменным. Это так утомительно. Изнуряюще. Это как есть лобстера: вынуть внутренности, расколоть и отделить панцирь, а потом достать крохотный кусочек мяса из его маленькой ляжки. И что же в итоге? Я всегда остаюсь голодной. Сначала было легче. Немного. Но однажды у него получилось набраться твердости, чтобы заделать мне ребенка, ну, вы понимаете. Мне сорок. Даже чуть больше. Она слишком растянута после родов и не может как следует сжать Гарри. В принципе, он никогда не был размером с… неважно. Я прочитала об этой процедуре в «Космо». Я сказала себе: Кэрол, Кэрол, есть лазерные лучи, которые могут сузить твою стареющую вагину. Восстановить. И я решилась. Хирургический центр находится прямо здесь, в Беверли Хиллз. Достаточно близко. Мы живем в Брентвуде.

Очень милый центр. Чистый, хорошо освещенный, весь в мраморе. Хотя в мраморе немного холодно. Я подумала, что пациентам наверняка хочется чего-то помягче, навроде кашемира. Но, с другой стороны, здесь не магазин одежды. Конечно нет, здесь хирургия. В окружении мрамора чувствуешь себя в безопасности. Мрамор говорит об успешности хирурга. Он такой милый. Так приятно ведет себя с пациентами. Он был со мной все время, этот доктор с говорящей фамилией Вайденер.[2] Представляете? Доктор Расширяющий, который сужает. Он показал мне пластиковый муляж вагины и начал объяснять процесс. Бла-бла-бла. Доктор, мне не нужны детали, понимаете? Вы сделаете мне укол, я проснусь уже прооперированной. Я стану туже. Вот и все, что мне надо знать. Я решила не говорить Гарри заранее. Будет ему сюрприз ко дню рождения. К юбилею. Говорю, что уезжаю в Паям Спрингс. Я на самом деле еду туда после операции вместе с его сестрой Шелли. Шелли привезла меня в центр. Мне кажется, ее поезд ушел. Она спросила: «Кэрол, Кэрол, что ты будешь делать, если врач случайно травмирует тебя лазером?» Мне трудно представить, как такое «случайно» может произойти. А потом я понимаю: она мне просто завидует. Не знаю, когда она последний раз занималась сексом. Мне кажется, у нее туда небольшой бочонок пролезет.

Не знаю, почему, но я даже не нервничаю. Я просто все время думаю о том, как работаю, стараюсь, тружусь, думаю о том, насколько все будет лучше и — можете считать меня сумасшедшей — даже о том, что мы, возможно, сосредоточимся на мне и моих сексуальных желаниях. Я постоянно представляю себя чистой, опрятной, тугой. Мы начнем сначала, я и Гарри, начнем заново открывать для себя секс.

И вот прошло шесть недель после операции. Училась передвигать ноги, ходить, мочиться. Ну, не знаю. Я постоянно искала отговорки. Но никак не могла заняться с Гарри сексом. Я очень нервничала. Если честно, я трогала себя там и не могла найти дырку. Я была уверена, что Гарри ее тоже не найдет. Он никогда не был Христофором Колумбом. Поэтому я решила предупредить его. Я обрушила на него эту новость после ланча у Айви. Он очень разволновался. В последний раз я видела его таким во время бар-мицвы Этана.

Когда мы пришли домой, в нем как будто что-то переменилось. Он стал моложе, живее. Разорвал на мне одежду. Никогда не видела, чтобы Гарри так вел себя. Я даже не прикасалась к нему. Ни ртом, ни руками (делает характерные движения ртом). Он был готов. Мой Гарри. Нет, не совсем Гарри. Мой новый Супер Гарри. И вот он… ммм… его стало много. Он вошел в меня. Должна признать, это было очень, очень, очень больно. Но я не подала виду, так же, как это бывает в первый раз, когда терпишь, чтобы его не напугать, чтобы не пропала эрекция. Я была очень узкой, маленькой, прямо как девственница, как (переходит на шепот) ребенок. Я почти не дышала, настолько было больно. Гарри стал молодым и твердым, а моя упругость усилила трение, и он стал еще тверже. Это было ужасно, ужасно больно. Я даже заплакала. Но я смотрела в будущее и ради него терпела боль.

А теперь я снова измотана, но совсем по-другому. Гарри всегда готов, всегда начеку, как охотничий пес. Нос по ветру. Стоит ему только подумать о моей девственной вагине, и — бинго! Он готов продолжать до бесконечности. Я говорю ему: Гарри, Гарри, милый, мы сегодня уже трижды делали это. Но он не слышит меня. Иногда я думаю, что пора прикрыть лавочку. Повесить объявление. Ушла за покупками. Вернусь после показа «Прады». Я вручила ему новинку, как будто подарила часы последней модели. Но я уверена, когда ощущение новизны пропадет (потому что моя упругость, похоже, никуда не денется), в нем проснутся внимательность и нежность. А сейчас он как подросток. Он ощутил твердость. Позже он привыкнет. Это перестанет быть чем-то особенным, и он сможет уделить немного времени и мне.

Нина: Баста, Ив, баста. Ты выглядишь, как будто у тебя сейчас случится сердечный приступ. Никогда не думала, что ты настолько американка.

Ив: Извини, Нина, но не всем повезло так, как тебе. Откуда у тебя такое шикарное тело?

Нина: Бэлла, бэлла.[3] Все не так, как кажется. Ты уверена, что хочешь знать? Точно? Ну что ж, хорошо. Пойдем, выкурим по сигаретке. Попортим местную экологию (прикуривает сигарету). Я была очень худой девочкой. Плоской как доска, ровной, гладкой, положи что-нибудь — соскользнет. И очень быстрой. Я была быстрее любого мальчишки. Самой шустрой. Заводилой.

Однажды мы пошли купаться на дивную речку по соседству, я посмотрела вниз, на себя, и заметила, что там что-то растет. Прямо на грудной клетке. Я пыталась оттереть это. С каждым сантиметром я чувствовала, как приближается окончание моей свободы, моей жизни. Я ненавидела девочек. Они были такими глупыми. Никуда не лазали. Не проводили все время на улице. Не играли на кладбищах. Сисечки росли быстро. Как взрывная волна. И вдруг мама, которая обычно и не замечала меня, стала такой внимательной. Она велела мне носить лифчик. Я его ненавидела. Я попала в западню: этот лифчик, мама, которая постоянно меня трогала, сжимала, душила. Но хуже всего было то, как люди стали на меня смотреть. Никто больше не смотрел мне в глаза. Только на эти две огромные свисающие штуковины. Они были как рождественские огни, разрастающиеся и сверкающие. Я больше не могла быстро бегать, не могла никуда залезать. Я вдруг стала девушкой и перестала быть другом. Как же я была несчастна. Жизнь закончилась.

А потом появился Карло, мамин любовник. Он был красивый, яркий, богатый, умный. Такой сказочный, сумасшедший, такой веселый. Мама всегда держала меня в строгости. А с Карло я могла делать, что угодно. Помню, как я первый раз встретила его. Мы были на его лодке. Я хотела поплавать. Мама сказала: «Нет, Нина, у тебя нет купальника». Кстати, купальник я перестала носить именно из-за груди. Карло просто сгреб меня в охапку и выкинул в море. Это было здорово. С него начинались все приключения. Он многому меня научил, например, джазу. Я научилась слушать мелодию, следить за ней. Он водил меня в разные места. В музеи и на сумасшедшие итальянские фильмы. Но самое главное, я чувствовала, что Карло видит меня насквозь. Он считал, что я умная и веселая.

Однажды вечером — мне тогда было 14 — мама уехала рожать моего братика Франко. А Карло, его отец, предпочел остаться дома со мной. Мы, как обычно, читали стихи и ели пиццу. Потом начались невинные поцелуйчики. Было так приятно. И он продолжил. Я была парализована страхом и удовольствием. Никто раньше так ко мне не прикасался. Я просто не могла сказать нет. Я многое узнала про запах, про влагу. Он часами лизал меня. В ту ночь я обнаружила, что моя грудь может приносить удовольствие. Когда ее трогают. Облизывают. Теребят. Он сказал, что я теперь — его. Я была так счастлива, что он любил меня, что овладел мной.

Когда мама вернулась домой, ей было очень плохо, она была очень усталая. Ей сделали жуткое кесарево сечение, просто порвали на части. Я чувствовала себя виноватой перед мамой. Моя грудь начала считать себя виноватой. Два куска застывшей вины у меня на теле. Но это не останавливало нас с Карло.

Мама чувствовала, что что-то происходит. Она постоянно злилась на меня. Я винила во всем свою ужасную грудь. Она была в ответе за всё. Однажды, когда Карло довел мою грудь до изнеможения от удовольствия, мне стало плохо. И я осознала, что нужно делать. Я избавлюсь от них. Мама всегда их ненавидела, так что было очень легко ее уговорить. Она сделала мне подарок на шестнадцать лет. Потребовалось двадцать дней. Десять дней в клинике и десять в Швейцарии. Я снова видела свои ноги. Грудь исчезла. Баста. Остался огромный шрам. Но я снова могла играть, как мальчишка. Я перестала быть сексуальной женщиной, которую все хотят трахнуть. Я была уверена, что плоская я буду в безопасности от Карло и от моей страсти. Увы. Все продолжилось.

Красавица.

Самая красивая женщина в этой комнате.

Самая красивая женщина в этом мире.

Прикрой ноги, Изабелла.

Не надевай это, Изабелла.

Давай еще разок, Изабелла.

Красота. Подразумевается, что ты хочешь заняться любовью.

Я не протестую. Это недолго.

Пара минут, и я продолжу свою жизнь.

Это как искупать моих собачек.

Они замирают, когда я их намыливаю.

Они полностью, неестественно замирают. А когда я все заканчиваю, они отряхиваются и убегают.

Я стою, замерев, как мои собачки.

Я не считаю себя частью всего этого.

Нет. Это моя красота, это она здесь главная.

Я не выглядела на фотографиях покорно.

Я знаю, как выглядеть уверенной.

Я знаю, в чем обаяние сильных женщин, которые делают, что хотят. Кало, Маньяни, Каллас.

Я могу изобразить это на фотографиях. Но компании это никогда не требовалось.

Они держали меня до тех пор, пока я не стала сильнее, чем их крем, который делает женщин лучше.

Звезда — это крем, а не Изабелла Росселини.

Они прислали мне огромное количество цветов на сорок лет.

Я поняла, что умерла.

Они сказали: «Изабелла, будь благодарна. Будь благодарна, что так долго оставалась в этом бизнесе».

Я не возражала.

Подразумевалось, что я согласна.

Они попросили меня быть разумной.

Шумиха, сказали они, разрушит мою карьеру.

Но они сами ее разрушили.

Я не протестовала. Я не понимала, что стала частью всего этого.

Конечно, все началось с моей красоты, красоты, которая все это создала.

Поэтому позвольте мне сейчас высказаться.

Мне было сорок.

Я была на пике карьеры.

Я знала, кто я такая.

Женщины хотели именно этого больше, чем помаду, или тени, или крем.

Меня уволили, потому что я была сильной.

Мне велели молчать.

А я говорю. Я говорю.

Леа: Мое тело? Люблю ли я свое тело? Люблю ли я свое тело? Мое тело. Мое тело. Я обожаю свое тело. Бог сотворил это тело. Бог дал мне это тело. Мое тело. Мое тело. О боже, я обожаю свое тело. Мои пальцы, посмотри на мои пальцы. Я люблю ногти на руках, мои маленькие полумесяцы. Мои кисти, кисти, они порхают в воздухе, поднимаются и падают, перетекают в предплечья, такие сильные, они могут носить тяжести. Я люблю свои руки. А ноги, ноги мои длинные, мы, масаи, высокие, я быстрая, мои ноги могут обвить и удержать мужчину. Грудь… Грудь, посмотри сама, она все еще такая округлая, полная, красивая.

Ив: Леа, подожди. Я не знаю, как это. Но хочу чувствовать так же, как ты. Хочу любить свое тело. Хочу перестать ненавидеть свой живот.

Леа: А что с ним не так?

Ив: Он круглый. А когда-то был плоским.

Леа: Это твой живот. Он должен быть виден. Ив, посмотри на дерево. Ты видишь то дерево? А сейчас посмотри на это дерево (показывает на другое дерево). Тебе нравится то дерево? Ты можешь ненавидеть это дерево, потому что оно не такое, как предыдущее?

Ты можешь сказать, что это дерево некрасивое, потому что оно не похоже на другие деревья? Мы все деревья. Ты дерево. Я дерево. Ты должна полюбить свое тело, Ив. Должна полюбить свое дерево. Полюби свое дерево.

Простите, милочка. Это наша дорожка. Вы здесь уже четыре дня, нужно делиться. Вы не очень хорошо выглядите. Может быть, пустите кого-нибудь из нас? Спасибо. Моя лучшая подруга, Нееру, зовет меня жади. Жади — это жир. Это потому, что я толстая. Это Нееру заставила меня прийти в зал «Санрайз». Я хожу сюда десять лет, и я все еще жади. Но зато я спортивная, энергичная. Это Нееру рассказала мне об этой ужасной дорожке. Сначала я думала, что это прибор для выпечки. Нет, сказала она, эта дорожка, которая ведет девчонок-жади в интересные места. Вот что я тебе скажу, дорожка и правда держит меня в тонусе. Я беру с собой плеер, потому что ситар не дает нужного ритма. Мне нравится певец Принс. Ну хорошо, Кавита, хорошо, теперь ты. Не надо быть такой врединой. Знаешь, Ив, иногда тут случается настоящая шагомания. На прошлой неделе было много шума. Вот она, Кавита, она такая же, как ты, часами бегает, не остановишь. Очередь из злых жади ждала ее. Под конец одна из самых настоящих жади, она даже не может коснуться пальцев ног, просто встала на дорожку вместе с Кавитой. «Я пойду вместе с тобой до моста Ховра», — сказала она. Они цеплялись друг за друга, как утопающие за соломинку. Шагомания. Кавита вообще от рук отбилась. Она очень-очень худая. А все из-за того, что Мисс Индия стала Мисс Вселенной, а потом и Мисс Мира. Теперь все девочки хотят быть Тощими Индийскими Мисс Мира. Но я слышала, что когда Мисс Индии выиграла Мисс Мира, она дико хотела есть. Она устала есть роти[5] и проростки. Этот пышный бизнес, основанный на красоте, становится уродливее день ото дня. Все девочки выглядят пациентками тубдиспансера. Когда я была молодой, никто не брал замуж худых девочек. Худые девочки росли в семьях, которые голодали. Ив, посмотри на меня. Не будь моего жади, как бы я носила сари? Почитай Камасутру. Индийские женщины очень, очень пышные и изгибистые. Я считаю себя очень красивой. Я люблю свои щеки (сжимает свои щеки), мои ямочки, вот они. Кумар, мой муж, называет их «семечки улыбки». Он радуется и иногда просто хватает меня вот за это место. Он очень беспокоился, когда я начала ходить в зал. Он говорил: «Прия, Прия, твой жади — это моя страна. Я знаю ее очертания и рельефы. Стоит тебе растерять свой жади, я стану несчастным беженцем». Не волнуйся, Кумар. Не волнуйся. Идеальное тело? Нет такого, Ив. В идеальности нет радости. Радость есть в стремлении к идеалу. А если ты уже идеальна, считай, что мертва. Вернее, не так. Беру свои слова обратно. Я идеальна. Идеальная жади.