Как безумная, металась по своей убогой избушке крестьянка, испуганная словами сына. Она то хватала посуду и без всякой цели расставляла ее, то подбегала к своим сыновьям, обняв их, прижимала к себе, шепча молитвы. Слезы отчаяния лились из ее глаз. Девятилетний Ванюша тоже горько плакал, глядя на мать. Лишь Мартын угрюмо хмурил свои темные брови и крепко сжимал свои еще детские руки…
1.0 — создание файла
— Какая стужа!.. Какой ветер!.. И не видно, матушка, что весна на дворе!
Белокурая головка загорелого, голубоглазого мальчика, произнесшего эти слова, прильнула к запотевшему окну, и светлые глазенки его впились в полумрак ненастного апрельского вечера.
— Да, уж погода! А бедняга Мартын в такую погоду пасет свое стадо, — отозвалась еще не старая, но худая, измученного вида женщина с печальными глазами.
— Мартын работает за отца, матушка… С той поры, как отца увезли от нас, Мартын всякое дело делает, совсем как большой… А знаешь, матушка, — продолжал мальчик, — я хотел бы быть таким же, как он… Хотел бы помогать тебе, родная…
— Куда тебе! Ты совсем еще маленький у меня, — гладя рукою белокурую головенку сына, произнесла крестьянка. — Подожди, будет тебе столько же лет, как Мартыну, минет тринадцать, вот ты мне и поможешь, Ванюша.
И женщина прижала сынишку к груди.
На минуту в избе наступило молчание. Слышно было только, как на дворе шумела непогода, да сверчок трещал за печкой свою неугомонную песенку. И снова прозвучал, нарушая тишину, звонкий детский голосок:
— Верно, мы уж больше никогда не увидим нашего отца, матушка… Мне сказывали деревенские ребята, что его увезли далеко-далеко и посадили там в тюрьму. А другие говорят даже, что его убили…
— Нет… нет… не верь этому… этого не может быть. Бог милостивый не позволит, чтобы ваш отец невинно пострадал…
— А знаешь, матушка, говорят, отца увезли за то, будто он сказал, что мы, хотя и простые крестьяне, приходимся родней русской царице…
Едва только мальчик успел произнести последние слова, как мать, подбежавши к сыну и зажимая ему рот рукою, пугливо озираясь по сторонам, зашептала:
— Молчи, сынок… молчи, Ванюша… Ты только погубишь нас такими словами… Разве это можно, чтобы простые крестьяне приходились родственниками царице?.. Карл не мог этого сказать… Ведь этим он бы оскорбил русскую царицу… Нет, нет, боже сохрани сказать кому-нибудь об этом, сынок… Упаси господь! Схватят, засудят, в тюрьму посадят, казнят, то есть убьют попросту…
— Так почему же отца-то от нас увезли? — спросил опять мальчик. — Ведь он ни в чем не провинился?
— Не знаю, сынок мой, ничего не знаю, — прорыдала несчастная крестьянка. — Помню только, что год тому назад, в такой же весенний вечер, только не дождливый и ненастный, а светлый и теплый, приехали в наше село русские солдаты и, заявив, что они присланы сюда, к нам в Дагобен, по приказанию самой царицы, за вашим отцом, увезли его с собою…
— Как это страшно, матушка! — весь дрожа при одном воспоминании о случившемся, произнес Ваня.
— Да, ужасно, сынок!..
В это время кто-то сильно постучал в дверь. Мать и сын вздрогнули.
— Господи помилуй! Кто это может быть? — прошептала со страхом бедная женщина, отодвигая тяжелый дверной запор.
— Мартын! Ты! Но боже мой, что с тобою?.. — В горницу ворвался красивый черноглазый мальчик. Он был без шапки, и спутанные кудри его бились по стройным детским плечам. Кафтан распоясался и беспорядочно болтался на его сильной, рослой фигуре. Темные живые глаза горели от волнения. Бледное лицо носило следы тревоги…
— Матушка! Нам грозит новая беда… — вскричал он испуганным голосом. — Я пас помещичьих свиней на опушке леса вблизи нашего Дагобена… и вдруг… вижу, едет целый отряд солдат… Они направляются прямо в нашу деревню… Я хорошо разглядел их лица. Матушка! Я узнал их!.. Это те же солдаты, которые год тому назад увезли от нас отца… Они опять появились в Дагобене… Я не знаю зачем, но мне кажется… я предчувствую… что-то худое должно случиться с нами опять… Я бросился бежать без оглядки, оставив стадо у леса… Мне страшно за тебя и за Ваню, матушка… Солдаты, наверное, приехали за нами… Схватили отца, теперь нас схватят… Надо закрыть дверь, матушка, потушить огонь… Кто знает, может быть, Господь пронесет это несчастье и они проедут мимо нашего дома.
И, говоря это, черноглазый Мартын проворно закрыл дверь, потушил лучину и, чутко прислушиваясь, к тому, что делалось на улице, поминутно смотрел в окно.
Но за окном все было тихо. Весь Дагобен (такое название носила деревушка, где происходило описываемое событие), очевидно, спал уже крепким сном в этот поздний час. Ни шороха, ни звука…
Как безумная, металась по своей убогой избушке крестьянка, испуганная словами сына. Она то хватала посуду и без всякой цели расставляла ее, то подбегала к своим сыновьям, обняв их, прижимала к себе, шепча молитвы. Слезы отчаяния лились из ее глаз. Девятилетний Ванюша тоже горько плакал, глядя на мать. Лишь Мартын угрюмо хмурил свои темные брови и крепко сжимал свои еще детские руки.
И вдруг глаза его блеснули твердой решимостью.
— Не бойся, матушка! Я никому не позволю тебя обижать, — произнес он сурово, как взрослый. — Пусть Ваня ложится спать… да и ты тоже ложись… Я лягу у порога и защищу тебя, если явятся враги.
— Нет, нет! Не до сна сегодня, милый! — прошептала в ответ ему его несчастная мать. — Ведь каждую минуту сюда могут явиться солдаты…
Она не договорила… Ясно и гулко донесся до их слуха топот лошадиных копыт, разом нарушивший мертвую тишину дагобенской улицы.
— Господи боже! — в ужасе вскричала Мария. — Это они! Мы пропали, дети! Они сию минуту ворвутся к нам…
И она упала на колени посреди избы, крепко прижимая к груди своих сыновей. Слезы обильно струились по испуганному личику Ивана, в то время как Мартын, сжимая кулаки и сердито нахмурив брови, внимательно глядел на дверь… Этот смелый, отважный мальчик решил во что бы то ни стало защитить мать и брата от грозящей им опасности.
Между тем ясно послышались отдельные звуки, возгласы… Еще минута, другая, и сильный удар в дверь потряс ветхую избушку всю до основания.
— Эй, кто там? Открывай живее! — послышались голоса за порогом.
— Мы погибли! — прошептала в ужасе крестьянка, еще крепче прижимая к себе своих сыновей.
— Слышишь, отворяй скорее, — прокричал грубый голос за дверью, — а то мы разнесем вашу хату!
И снова посыпались удары один за другим. Ветхая дверь не выдержала, затрещала и тяжело рухнула на пол.
В ту же минуту шесть вооруженных солдат ворвались в горницу. Впереди всех находился сержант, начальник отряда.
— Ты Мария Скавронская? — обратился он к испуганной хозяйке.
Та хотела ответить и не могла. Страх, ужас, отчаяние сковали уста несчастной женщины. В ту же минуту черноглазый мальчик выскочил вперед, весь пылая гневом, крикнул сержанту:
— Не трогай мою мать, господин! Я никому не позволю ее обижать. Вы взяли от нас отца и думаете, что теперь матушка беззащитна? Нет, пока жив я — Мартын Скавронский, никто не посмеет обидеть ее!..
— Вот так защитник! — грубо расхохотался сержант. — Самого от земли едва видно, а туда же. Связать его… — коротко приказал он солдатам.
Двое из них бросились к мальчику, и вскоре Мартын был связан по рукам и ногам.
Остальные солдаты, исполняя приказание своего начальника, подошли к крестьянке и младшему ее сыну и, схватив их за руки, потащили вон из избы.
— Куда вы ведете нас? — прерывающимся голосом вскричала Мария, в то время как Мартын делал невероятные усилия, чтобы сорвать с рук туго охватывающие их веревки.
— Нам приказано доставить вас всех к начальнику здешнего края, князю Репнину, — ответил сержант. — А больше мы ничего не знаем… Говорят, сама царица велела, чтобы вы были доставлены к князю… Мы ослушаться не можем… Наше дело — исполнить приказ.
У крыльца стояла крытая кибитка. Они усадили маленькую семью и повезли по улице Дагобена, где было тихо и спокойно по-прежнему и никто не знал о беде, случившейся в эту ночь с бедной Марией Скавронской и ее двумя сыновьями.
Неделю спустя после того, как из маленькой деревушки Дагобен была увезена крестьянка с двумя сыновьями, в одной из пышных зал царского дворца в Петербурге происходил такой разговор:
— Ну, что? Ты исполнил, князь, мое приказание?
— Все исполнил, матушка-государыня… Уже сегодня утром, на заре, всех троих привезли к нам в Петербург. И как угодно было тебе, государыня, никто в Дагобене не знает, где они теперь…
— Спасибо, князь, спасибо!
Этот разговор происходил между императрицею Екатериною Алексеевною и главным ее министром и исполнителем ее приказаний, светлейшим князем Александром Даниловичем Меншиковым.
Это было много лет тому назад, вскоре после смерти императора Петра Великого. Незадолго до своей кончины царь заявил, что так как у него нет сына-наследника, который мог бы стать царем, то он желает, чтобы государством управляла после его кончины его возлюбленная супруга, царица Екатерина Алексеевна.
И желание царя было исполнено: после смерти Петра знатные вельможи провозгласили вдову царя русскою императрицею и решили, что она будет править государством.
— Ты знаешь, князь, — снова обратилась императрица к Меншикову, — что я давно уже хотела, чтобы мои родственники находились здесь, при мне… Тебе ведь известно, князь, что по рождению я такая же простая крестьянка, как и другие жители Дагобена… Там я родилась, там прошло мое раннее детство… В юные годы меня, по бедности отдали в семью лютеранского священника пастора Глюка. А когда русские войска заняли нашу Лифляндию, я с пастором попала в плен. Покойный мой великий супруг, царь Петр Алексеевич, отличил меня и сделал своею женою, сделал русскою царицею… Он мог выбрать себе в жены знатную принцессу, но предпочел меня и не посмотрел на то, что я родом простая крестьянка… И из крестьянки и пленницы я стала супругой государя. Став царицею, я не забыла, что у меня остались там, в деревне, бедные родственники. И вот я решила, чтобы они были привезены сюда… Но все это приходится делать тайком от людей, никто не должен пока знать, что у теперешней императрицы всероссийской есть родственники простые крестьяне… И так уже много люди болтают зря о моем происхождении… А если б их увезли открыто, весь Дагобен узнал бы, а за ними вся Лифляндия, а этого нельзя. Не хочу я этого… — заключила государыня, строго нахмурив свои черные брови.
— А теперь, — произнесла она после минутного раздумья, — прикажи, князь, дворцовому начальнику, чтобы он позаботился о наших пленниках… Пусть ничего не жалеет… Пусть нарядит их в роскошные платья и даст им полную свободу гулять по дворцу… Я увижусь с ними случайно, чтобы не испугать их как-нибудь… Ах князь! Радуется мое сердце… Ведь родные они мне, брата Карла жена и дети… Никого нет у меня ближе их на свете, князь!
На минуту глаза императрицы затуманились. Точно легкое облачко покрыло ее лицо. И вдруг снова оно озарилось чудной, ласковой улыбкой.
— Смотри же, князь, хорошенько распорядись насчет моих милых пленников, — произнесла государыня, протягивая князю руку для поцелуя. — Я хочу, чтобы роскошью невиданной и почетом окружили с этого дня и мальчиков, и их мать и чтобы воспитатели занялись ими, научили их, как надо вести себя в царском дворце и среди вельмож. Исполнишь это, Александр Данилович?
— Исполню, государыня, все в точности, согласно твоей воле, — почтительно кланяясь, ответил князь.
— И еще, — прибавила государыня, — скажи кому следует, что я обоих моих пленников решила сделать графами. Отныне они должны называться графами Скавронскими, а мать их — графинею. Понял, князь?
— Понял, государыня. Все будет исполнено, как ты приказать изволила, — и с новым низким поклоном светлейший князь Меншиков покинул кабинет императрицы.
— Нет! Что же это за пытка такая! Заперли в четырех стенах и морят нас, точно гусей на убой перед святками… Коли решили казнить, так уж пускай казнят, только бы скорее… А то нет сил сидеть здесь дольше, ожидать, — так сердитым голосом говорил двенадцатилетний Мартын Скавронский, бегая по большой светлой горнице, точно маленький львенок, запертый в клетку. Его мать сидела в углу на лавке, сложив руки.
С тех пор как ее с двумя ее сыновьями, увезли из Дагобена, она почти все время проводила в молитве, со страхом ожидая, что не сегодня завтра ее разлучат с ее детьми.
Из Дагобена всех троих повезли прямо в город Ригу, где начальник края, князь Репнин, велел их привести к себе.
— Вас зовут Мария Скавронская? — спросил он сухо.
— Да, — чуть слышно отвечала бедная крестьянка.
— А тебя — Мартын Скавронский? — спросил князь, обращаясь к старшему мальчику.
— Да, меня зовут Мартын Скавронский, а моего младшего брата — Иван Скавронский, и мы, — прибавил смело спрошенный, — никакой вины за собой не знаем и ни в чем не провинились… За что же нас увезли из Дагобена?
— Это вы узнаете в Петербурге, куда велела вас привезти сама императрица, — ответил князь Репнин. — Кстати, — прибавил он, — не помните ли, была у вашего отца сестра?
— Как же, была, только мы ее не помним… Она… — и Мартын хотел было еще что-то прибавить, но мать в испуге быстро подскочила к нему и закрыла ему рот рукою.
— Молчи, Мартын! — крикнула она. — Ты погубишь нас всех!..
Князь Репнин больше не расспрашивал. Он велел лишь в тот же день приготовить дорожную колымагу и приказал солдатам отвезти Марию Скавронскую и ее сыновей в Петербург под крепким караулом и по дороге не разговаривать с ними, не спрашивать их ни о чем.
Дорога длилась долго-долго, несмотря на то, что везде по пути уже знали, что по повелению самой царицы везут в Петербург каких-то крестьянских мальчиков и что сама императрица приказала, чтобы везли их как можно скорее.
Но вот они прибыли в Петербург. Их поместили в одной из отдаленных комнат дворца, поставив у дверей на страже чуть не целый десяток солдат.
Дни проходили за днями, но к ним никто не приходил, кроме старого, глухого привратника, приносившего им еду, и который на все вопросы отвечал: «Не слышу!»
С каждым днем сердце Марии Скавронской сжималось все более и более в страхе за участь ее детей, а голова была наполнена самыми тяжелыми и печальными мыслями. Бедная женщина уже решила, что не сегодня завтра и ее, и ее дорогих мальчиков поведут на казнь, хотя ровно никакой вины за собой не знала.
Как-то раз утром у дверей комнаты, в которой сидела Мария и ее сыновья, раздался легкий стук. Мария и ее младший сын вздрогнули и прижались друг к другу.
— Это уж, наверно, пришли за нами, чтобы вести нас на смерть! — сказал Мартын. — Но не бойся ничего, матушка. Мы с братом умрем, как честные, храбрые люди, — произнес он твердым голосом.
Дверь горницы, где находились оба мальчика и их мать, распахнулась, и, неслышно ступая по мягким коврам, вошел человек в нарядном, обшитом позументами немецком кафтане, в седом парике. У него было очень важное лицо. За ним двое людей, одетых точно так же, внесли огромный ящик и поставили его посреди комнаты.
При виде этих нарядных господ Мария Скавронская быстро встала со своего места и низко поклонилась им, по-крестьянски, в пояс. Сыновья ее последовали примеру матери. Каково же было их изумление, когда трое важных господ, выстроившись в ряд, отвесили и им в свою очередь такой низкий поклон, каким кланяются только очень знатным особам. Мария решила, что важные господа захотели посмеяться над бедными пленниками. Испуганная, она поклонилась еще ниже, чтобы как-нибудь умилостивить важных господ.
Люди в шитых кафтанах снова ответили новым поклоном и на этот раз еще более низким, таким низким, что их белые парики чуть-чуть что не коснулись пола.
Скавронская и ее сыновья стояли как громом пораженные. Они не знали, что подумать… Так издеваться над бедными пленниками! Это было ужасно! И, чтобы умилостивить своих мучителей, несчастная Мария начала отвешивать поклон за поклоном, все ниже и ниже, ни на минуту не останавливаясь, шепнув делать то же обоим сыновьям. Но, к ужасу крестьянки, вошедшие господа отвечали ей еще более низкими и почтительными поклонами.
Наконец Мария не выдержала.
— Добрые господа! — вскричала она голосом, в котором слышались рыдания. — Не издевайтесь надо мною, если в сердце вашем есть капля жалости ко мне и к моим несчастным сиротам. Если уже решено вести нас на казнь, то ведите нас, только не томите больше! Не смейтесь над нами, милостивые господа! — и она тяжело рухнула в ноги старшему из вельмож, как мысленно назвала людей в шитых кафтанах.
— На казнь!? Господь с тобою, матушка-графиня! — послышался над нею испуганный голос, и все трое людей в кафтанах со всех ног бросились поднимать ее с полу.
— Графиня? Какая графиня? — испуганно и растерянно прошептала Скавронская, оглядываясь во все стороны. — Где ты ее видишь, милостивый господин?
— Матушка, ваше сиятельство, вы-то сами и изволите быть графиней… а мы не господа, не извольте нас называть так… Мы только придворные лакеи и пришли по приказу его светлости князя Меншикова, служить их сиятельствам, молодым графчикам. К вам же сейчас явятся девушки-камеристки и проведут вас в ваши апартаменты! — сказал старший из людей, снова отвесив низкий поклон Скавронской.
На этот раз испуганная крестьянка даже не поклонилась ему в ответ. Страх на лице ее сменился самым крайним удивлением. Широко раскрытыми глазами смотрела она на троих странных господ в шитых золотом кафтанах и ничего не говорила.
В ту же минуту, как в сказке, появились две пышно одетые дамы, которые с глубокими реверансами и приседаниями подошли к Скавронской и почтительно поцеловали руку у растерявшейся вконец женщины.
— Ваше сиятельство! Не угодно ли следовать за нами? Мы покажем вам ваши апартаменты и оденем вас, как подобает вашему высокому званию.
И, взяв под руки совершенно растерявшуюся Скавронскую, дамы почтительно повели ее из горницы.
— А вы, ваши сиятельства, молодые графы, — обратился в то же время к Мартыну и его брату старший из лакеев, — извольте одеться в ваше парадное платье, присланное сюда его сиятельством господином обергофмейстером двора…
— Ба! Вот так штука, слышишь, Ваня? Вместо казни, да прямо в графы! — вскричал Мартын, разом оживившись, и запрыгал по горнице, хлопая в ладоши. — Это мне нравится! Ужасно нравится, признаюсь! Открывайте ж ваши сундуки, сударь, и показывайте нам, что за наряды вы принесли с собою!
И он так звонко ударил в ладоши под самое ухо лакея, что чуть было не оглушил последнего.
— А графчик-то, кажется, из веселых? — подмигнул один слуга другому.
— Он похож как две капли воды на матушку государыню, — шепотом отвечал тот.
Между тем из огромного ящика были вынуты два нарядных детских кафтана с дорогим золотым шитьем, немецкого покроя, какие носили в то время дети знатных вельмож, богатые шаровары, нарядные треуголки, шпаги и сапоги из тончайшей сафьяновой кожи. Ничего не было забыто; даже белые парики (которые в то время носили вельможи) лежали поверх пышных костюмов.
Вмиг оба мальчика преобразились. Из маленьких грязных крестьянских ребятишек они обратились в красивых нарядных куколок. Если бы мать увидела их сейчас, она едва ли бы узнала своих сыновей.
Оба мальчика были сами не свои от радости. Они поминутно ощупывали свои костюмы, дергали за кафтаны один другого и не могли в достаточной мере налюбоваться своим нарядом.
Когда одеванье приходило уже к концу, дверь приотворилась и в щель ее просунулась черномазая смешливая рожица старого сморщенного маленького человечка.
— Ба! Это что за обезьяна? — бесцеремонно тыкая чуть ли не в самое лицо вошедшего, спросил Мартын.
— Тише, ваше сиятельство… не извольте говорить так, — произнес испуганным голосом старший из слуг.
— Ты тоже лакей, что ли? — не унимался тот и, набравшись смелости, с самым непринужденным видом подошел к черномазому человеку.
— О! Но! Я учитель… Я танцмейстер цесаревны Елизабет Петровны! — закартавил тот. — Я пришла учить ваши сиятельства танцевальный премудрость…
— Учить танцам? Понимаю. Но почему же ты такой черный? — не унимался Мартын.
— Я итальянец! — ответил Мартыну маленький человечек во фраке.
— Итальянец?! — с удивлением переспросил тот. — А разве итальянцы все такие черномазые?
Лакеи, к которым Мартын обратился с последним вопросом, незаметно фыркнули, отвернувшись из приличия в сторону.
Иван дернул за руку брата.
— Тише, Мартенька, — прошептал он, — чего доброго, осерчают на нас и прогонят! И платье велят скинуть и отдать обратно. Долго ли до беды.
— Ну, уж платье не отдам! Дудки! Коли надели его на меня, так прощайтесь с ним! — весело вскричал Мартын. — Кто же тебя прислал учить нас? — обратился он к итальянцу.
— Мне сама императрица велела вас учить, господа маленькие графы, — ответил итальянец.
— А каким же ты будешь нас учить танцам, итальянец? — снова обратился мальчик к черномазому человечку.
— Я буду вас, мой маленький граф, учить не только танцам. Сначала я буду учить, как должны кланяться такие знатные господа, как маленькие графы, как надо ходить, как надо голову держать… — отвечал тот.
— Вот так штука! — весело расхохотался Мартын. — Да неужто я грудной ребенок, что меня учить ходить надо?… А кланяться я и без тебя умею. Вон спросите этих, — кивнул он в сторону лакеев, — я им так кланялся только что, что чуть голову себе не оторвал.
— Но… но не так кланялись, как надо, — залепетал снова танцмейстер.
— Как надо! Ишь ты, мудрость какая, подумаешь! Уж мы не вовсе деревенщина… понимаем, как кланяться-то… не дураки! — обиделся было мальчик.
И вдруг глаза его блеснули лукавством.
— А ну-ка, покажи, как кланяться надо по-вашему-то. Может, я и сумею! — весело и лукаво поблескивая глазами, обратился Мартын к итальянцу. Итальянец усиленно закивал головою в знак согласия и, отойдя назад, сделал прыжок и подпрыгнул в воздухе, как резиновый мячик, произведя в то же время какую-то необъяснимую гимнастику обеими ногами. Потом он весь изогнулся, как змея, и, касаясь шляпою самого пола, отвесил ловкий, вычурный поклон перед обоими мальчиками, разинувшими рот от изумления.
— Го-го-го-го! Ишь ты! Вот так штука! — захохотал раскатисто Мартын. — Го-го-го-го! Не могу больше! Го-го-го-го!! Лопну! Ей-богу же лопну! — Ой! ой! Уморил ты меня совсем, итальянец! — кричал он.
Слуги, глядя на веселого графчика, тоже едва удерживались от смеха.
И вдруг Мартын, вскочив на ноги, выбежал на середину комнаты. Вся его фигурка точно говорила: «Чем я хуже тебя в самом деле! Думаешь, не сумею? А вот сейчас покажу…»
Он приосанился, сделал серьезное лицо. Потом вытянулся, как стрела, сделал прыжок, изогнувшись в три погибели не хуже итальянца, задрыгал ногами. Но, к ужасу своему, Мартын не рассчитал движения и концом ноги угодил прямо в тощий живот итальянца.
Тот неистово взвизгнул и отпрянул назад. Мартын, уже не будучи в состоянии остановить прыжка, со всего размаха налетел на итальянца. Кудрявая вихрастая голова Мартына изо всей силы стукнулась о черномазую голову почтенного танцмейстера. И в ту же минуту и учитель, и ученик полетели кубарем прямо под ноги застывших на месте от неожиданности лакеев.
— Го-го! Го-го! Го-го!.. — хохотал Мартын. — Слабые же у тебя ноги, итальянец! — И в то же время усиленно потирал руками огромную шишку, разом успевшую вскочить у него на лбу. Точно такое же украшение появилось и на смуглом лице итальянца.
— Ой-ой!.. — простонал итальянец. — У вашего сиятельства, молодой граф, очень дурной манер! И я буду жаловаться самой царице, что маленький графчик большой проказник!
— Ты не сердись, итальянец, — спокойно сказал Мартын, все еще потирая шишку, — я это сделал не нарочно… Ведь когда я пас свиней в Дагобене, те не требовали от меня уменья ходить на цыпочках и прыгать выше головы… Зато они, свиньи-то, были в лучшем виде… толстые, жирные! Куда толще тебя! — ткнул он снова пальцем в тощую фигуру итальянца.
— О молодой граф, как вы плохо воспитаны! — произнес итальянец, с ужасом поднимая глаза к небу. — Нет, вы даже совсем невоспитаны… Разве можно так говорить: сравнивать благородного человека со свиньею! Пфуй! Пфуй! Вас надо непременно научить, как нужно себя вести и о чем говорить… Вы теперь должны забыть про ваши свиньи, потому что вы больше не простой крестьянский мальчик, а настоящий графчик…
— Ну, знаешь, итальянец, хоть ты меня и считаешь графчиком, а моих свиней ты не обижай, — ответил Мартын и прибавил: — Как-то раз один мальчуган в Дагобене начал смеяться над нашими свиньями, так я его…
— Ваше сиятельство! Ваше сиятельство, не угодно ли вам с братцем прогуляться по дворцу? — поторопился предложить Мартыну старый слуга, боясь навлечь на него еще больший гнев итальянца.
— Как, мы можем уйти отсюда? — обрадовался Мартын и, получив утвердительный ответ, быстро схватил за руку братишку. — Пойдем, Ваня, отыщем матушку и покажемся ей. Она, чай, и не узнает нас в таком наряде, — и он со всех ног выбежал из горницы, увлекая за собою младшего брата.
— Вот так палаты! — восклицали мальчики, проходя по богатым комнатам дворца.
Они шли, тесно прижавшись один к другому, с изумлением разглядывая всю эту невиданную ими до сих пор обстановку. Никогда им и во сне не снилась такая роскошь. Всюду ковры, картины, золотые кресла, бархатные диваны, люстры… Странно было одно: никто, кроме слуг, не попадался им навстречу; зато слуг они встречали теперь спокойно и, свыкнувшись вполне с их великолепным видом, не кланялись уже им, как прежде.
Так прошли они три дворцовые залы и вдруг в четвертой увидели приближающихся к ним двух прелестных, нарядно одетых мальчиков одного возраста с ними.
— Гляди-ка, какие красавчики! — сказал Мартын брату, указывая пальцем на обоих незнакомцев, которые находились теперь всего в двух или трех шагах от них.
Мальчики были роскошно одеты в пышные, яркие костюмы и пудреные парики точно так же, как и оба маленькие графчика.
— Славные ребята, не правда ли? — продолжал Мартын. — Хочешь, поиграем немного с ними?
— Хочу! — согласился немедленно Ваня, привыкнув во всем слушаться Мартына.
— Эй вы, белоголовые! Хотите играть с нами? — крикнул Мартын.
Он остановился в двух шагах от мальчиков, ожидая ответа. Те тоже остановились и глядели на маленьких мужичков-графов во все глаза.
Наступила продолжительная пауза.
— Да что вы, глухие, что ли? — еще громче закричал Мартын.
Новое молчание было ему ответом.
— Ты не кричи так на них! — произнес Иван брату на ухо. — Видишь, какие они важные господа и, должно быть, привыкли к более вежливому обращению. Попроси-ка их хорошенько…
— Твоя правда! — согласился Мартын. — Милостивые господа, не изволите ли поиграть с нами? — произнес он и низко поклонился, стараясь сделать поклон точно так же, как показывал ему итальянец, но это вышло у него порядочно-таки неуклюже.
Мальчики-незнакомцы ответили точно таким же неуклюжим поклоном, но опять-таки ни слова не сказали в ответ.
Мартын сердито почесал у себя за ухом. Один из мальчиков-незнакомцев точно так же почесал у себя за ухом.
— Вишь ты! Дразниться вздумали… кланяются-то как! — подтолкнул он брата. — Будто не умеют… Ишь ведь!..
— А может, и впрямь не умеют, Мартынушка… — заступился за мальчиков Ваня.
— Как же! Поверю я… Такие важные господа и чтобы не умели!.. Просто дразнятся, — проворчал Мартын, сделал сердитое лицо и большим пальцем левой руки пренебрежительно указал на незнакомых мальчиков.
Каково же было его изумление, когда старший из нарядных мальчиков-незнакомцев сделал такое же сердитое лицо, как и Мартын, и точно такой же жест пальцем.
Мартын вскипел.
— Ага! Да ты и впрямь смеешься, — произнес он, обращаясь к нарядному мальчику. — Ты думаешь, что мы простые мужики, так над нами можно смеяться. Нет, голубчик! Мы не позволим смеяться над нами, — и, окончательно выйдя из себя, Мартын, прежде чем Ваня остановил его, высунул язык насмешнику-незнакомцу.
Последний, к величайшему удивлению мальчиков, самым спокойнейшим образом ответил тем же, то есть, насколько было мочи, высунул язык и показал его Мартыну.
Тогда, не помня себя, Мартын бросил на пол шляпу, которую держал в руке, поднял кулаки и погрозил своему врагу.
И в тот же миг враг, бросив шляпу, погрозил точно так же Мартыну.
Это уже было слишком! Маленький мужичок-граф вышел из себя, оттолкнул брата, удерживавшего его всеми силами от драки, и со всех ног бросился на своего противника с поднятыми кулаками.
— Вот как! Ты вздумал еще меня передразнивать! — произнес он сердито. — Так вот тебе…
Дзинь! Дзинь! Дзинь! На пол полетели куски блестящего стекла…
Громкий, пронзительный крик вырвался из груди Мартына.
Как только осколки стекла посыпались на пол, нарядные мальчики-незнакомцы исчезли.
— Что такое, ваше сиятельство, здесь приключилось? — послышался в эту же минуту испуганный голос, и на пороге горницы появился старый слуга. — Ахти, беда! Вы разбили зеркало матушки-царицы!.. — вскричал он и в отчаянии схватился за голову.
— Это не я виноват, а вот те мальчики — начал быстро оправдываться Мартын. — Но где же гадкие мальчишки? Куда они девались?
Тут лакей сообразил, что мальчики, никогда раньше не видавшие в деревне зеркала, приняли свои изображения в большом зеркале за живых людей. Он объяснил это Мартыну и Ивану, которые, широко разинув рты, смотрели на лакея и в один голос спросили:
— А ты не врешь?
— Ха-ха-ха-ха! — послышался вдруг за ними веселый хохот, и, быстро обернувшись, оба мальчика увидели молоденькую девушку лет семнадцати, полную, краснощекую и такой красоты, что она показалась им ангелом, сошедшим с неба. Притом она была одета с такой роскошью, что ни в сказке сказать, ни пером описать… Такого платья, таких драгоценных уборов никогда еще в жизни не видывали дагобенские мальчики.
При виде девушки старый лакей отвесил низкий поклон и моментально, по одному знаку ее, скрылся за дверью.
Теперь девушка с любопытством разглядывала обоих мальчиков, все еще не переставая смеяться.
Наконец она замолкла. Быстрыми, легкими шагами она подошла к Мартыну и, положив ему руку на плечо, сказала:
— Что же ты не здороваешься со мною, черноглазый красавчик?
Но черноглазый красавчик, не говоря ни слова, поднял кулак и с самым серьезным видом погрозил им девушке.
— Что ты грозишься, глупый мальчик? — еще громче, еще веселее смеясь, вскричала та.
Но с тем же серьезным видом, далеко, однако, не сердитым, Мартын опустил кулаки и вместо этого сделал девушке уморительнейшую гримасу.
Та так и покатилась со смеху.
— Да что с тобою? — захлебываясь от прилива обуявшего ее хохота, спросила она. — Что ты выкидываешь-то?
— Ну вот, отлично. Больше не буду, — не слушая ее насмешливого смеха, самым спокойным тоном отвечал Мартын. — Теперь я знаю: ты не из стекла, и не зеркальная, как те мальчишки… и не будешь передразнивать меня.
— Теперь здравствуй! — произнес он еще более серьезно и протянул руку веселой красавице.
На лице девушки заиграла милая, добродушная улыбка. Она снова засмеялась на слова Мартына, но тотчас же сдержалась и произнесла, ласково погладив его по щеке:
— На этот раз ты не ошибся. Я не зеркало. Твоя правда… Но не бойся, однако. Тебе не достанется. Я скажу государыне-царице, что сама разбила ее зеркало… А ты только будь умником вперед и смотри, не трогай здесь ничего руками и не шали. Слышишь?
— Слышу! — отвечал покорно Мартын. — Постараюсь не шалить и ничего не трогать… Но скажи, однако, кто ты и как тебя зовут?
— Зовут меня Лизой! А ты смотри, помни свое обещание! — погрозила ему лукаво девушка и исчезла за дверью.
И снова маленькие графчики остались одни.
Пойдем, посмотрим, что будет дальше, вон в той горнице! — шепнул Мартын брату, и, взявшись за руки, оба мальчика кинулись бегом в просторную светлую комнату, всю уставленную цветами в расписных горшках и кадушках. Посреди комнаты был сделан фонтан, который бил под самый потолок звонкою струею. На окнах стояли клетки с диковинными птицами с розовыми брюшками и зелеными хвостиками. Мальчики подошли было к одной из клеток, и вдруг Иван дико вскрикнул и в страхе закрыл лицо руками.
У двери горницы стоял страшный черный человек с ярко-красными губами, как-то смешно выпяченными вперед, широким, сплющенным носом и с белыми, сверкающими белками глаз, резко выделяющимися среди общей черноты лица и тела.
— Это, наверное, сам дьявол! Гляди! гляди, какой страшный! — шептал, весь дрожа с головы до ног, Ваня, в страхе прижимаясь к брату. Но тот уже во все глаза смотрел на черного человека, который стоял неподвижно, как статуя, и в свою очередь впивался взглядом в обоих мальчуганов.
Мартын смело сделал шаг вперед по направлению к черному человеку в то время, как Ваня, убежав в угол комнаты, оставался там ни жив ни мертв.
С минуту-другую Мартын стоял, не двигаясь, в нескольких шагах от черного человека и внимательно разглядывал невиданное им до сих пор зрелище. Вдруг Мартын весело расхохотался:
— Не бойся, Ваня, это не живой человек, а просто черная кукла… Знатная кукла, что и говорить! Подойди — погляди-ка!
— Ни за что не пойду! — послышался из угла испуганный дрожащий голосок. — Я боюсь.
— Да он и не движется… глядь-ка… Кукла как есть! Ах ты глупенький! — И, чтобы придать храбрости брату, Мартын подбежал к нему, схватил его за руку и потащил к черному человеку.
— А вот ты сейчас убедишься, что это просто кукла!.. — говорил он и в то же время, прежде чем Ваня успел сказать что-либо, подскочил к черному человеку и изо всех сил ущипнул его за ногу.
Черный человек ожил мгновенно. Короткий, резкий крик огласил комнату. Черная, словно вымазанная сажей, нога приподнялась и одним хорошим пинком поддала Мартына так, что тот сразу очутился в противоположном углу комнаты и растянулся во всю длину.
Лежа на полу, Мартын с глуповато-растерянной улыбкой смотрел во все глаза на черного человека и говорил с самым сконфуженным видом:
— А и впрямь живой… Живой и есть, коли лягается…
— Я говорил, я говорил тебе! А ты не слушал! — чуть не умирая со страха, лепетал ему, стуча зубами, младший брат. — Побежим-ка отсюда скорее, а то он, кто его знает, начнет лягаться снова. Только надо пробежать мимо так скоро, чтобы он не успел схватить нас…
И оба мальчика со страхом посмотрели в сторону черного человека. Но тот уже снова точно окаменел и не обращал на них ни малейшего внимания. Только черные, как угольки, и круглые, как вишни, зрачки ходили по белому полю глазного яблока, подобно часовому маятнику, да алые губы оттопырились еще больше в веселую насмешливую улыбку.
— Вишь ты, смотрит! — подталкивая Мартына, прошептал Ваня.
Ничего, не бойся! А мы все-таки пробежим! — также шепотом отвечал тот. — Только смотри, не зевай. Раз, два, три! — отсчитал Мартын.
— Три! — эхом повторил Ваня. — И, не чуя ног под собою, оба мальчика бросились во всю прыть мимо черного человека, перескочили порог и ворвались, как ураган, в следующую горницу.
— Чего вы испугались? — послышался за ними голос черного человека. — Я такой же человек, как вы, только кожа у меня черная, потому что я родился в стране, где солнце очень припекает. Я — арап государыни…
Но мальчики не слышали его слов и бежали без оглядки.
Отчаянный вопль и звон чего-то упавшего на пол остановил бежавших мальчиков. Перед ними предстало испуганное насмерть лицо старого камердинера. У ног последнего лежало опрокинутое блюдо. Все его содержимое валялось на полу, распространяя вокруг себя теплый пар и удивительно приятный запах.
— Что вы наделали, ваши сиятельства! — с отчаянием лепетал камердинер. — Вы изволили наскочить на меня и сбить меня с ног, пока я нес любимое жаркое государыни… И теперь его нет! Что мне делать! Что мне делать! Если б вы только знали, что ожидает меня за это!
Но мальчики и не слышали этих жалоб: они так и замерли от неожиданности перед лежащим у ног их куском дичи, распространяющим вокруг себя чудесный запах.
Особенно Мартыну пришелся по вкусу этот аппетитный запах. Он подмигнул брату и, прежде чем камердинер императрицы мог остановить его, бросился на пол по соседству с опрокинутым блюдом и принялся уплетать его с жадностью проголодавшегося волчонка.
Ах, что это была за странная картина!
Мартын подхватывал обеими руками горячие, обильно смоченные каким-то темным, необычайно вкусным соусом, куски жаркого и проворно отправлял их в рот.
Вскоре его нарядный кафтан, лицо и даже парик покрылись темными пятнами, которых он и не заметил, но которые придавали ему вид какой-то пестрой зверюшки.
Ваня, с завистью поглядывая на брата, с аппетитом уплетающего за обе щеки, долго крепился. Наконец не выдержал, и сам, бухнувшись подле него, стал поглощать не хуже Мартына вкусное жаркое.
Увлекшись своей работой, они и не заметили, как целая толпа лакеев окружила их и очнулись только тогда, когда громкий хохот раздался за их спинами. Один только старый камердинер, тот, который нес злосчастное блюдо с жарким, не смеялся и весь бледный от волнения с сокрушенным видом смотрел на размазанное на полу кушанье.
— А все-таки, ваши сиятельства, вы должны пожаловать к обеду. Так велела государыня, — говорил один из лакеев.
— Ну что ж, пойдем, если непременно хотят, чтобы мы еще покушали! — весело произнес Мартын.
Лакеи опять расхохотались.
Оба мальчика встали красные, перепачканные до неузнаваемости, но бесконечно довольные своим неожиданным угощением.
— Ваши сиятельства, господа графы, не угодно ли будет помыться и переодеться? — предложил братьям один из лакеев, едва удерживаясь от смеха при виде их запятнанных, перепачканных физиономий.
— Если новый костюм будет так же хорош, как этот, переодевайте нас сколько угодно, — отвечал спокойно Мартын, облизывая себе пальцы.
— Но надо торопиться, ваше сиятельство: скоро доложат, что пора обедать! — ввернул свое слово другой лакей.
— О, что касается этого, то обедать я не хочу! Мы уже отлично закусили с братом! Не правда ли, Ваня? — подтолкнул брата Мартын.
Четверо лакеев почтительно взяли мальчиков под руки и повели в приготовленные для них апартаменты. Там обоих мужичков-графов вымыли, пообчистили и переодели в новое платье.
Мартын был очень доволен новым костюмом, а еще более — случайным пиршеством, наделавшим столько хлопот, но пришедшимся ему как нельзя более по вкусу.
— О, что за прелестные мальчики! Настоящие картинки! Как приятно иметь подле себя таких куколок! — раздавались льстивые восклицания в огромном обеденном зале, наполненном нарядною толпою статс-дам, придворных в золотом вышитых мундирах, в ту минуту, как оба вновь приодетые и принаряженные графчика появились на пороге.
В конце зала в большом кресле сидела полная темноглазая дама, возле которой с одной стороны стояла нарядная красивая девушка с веселым, приветливым лицом, а с другой — пышно разодетая в блестящее платье, делавшее ее неузнаваемой, бывшая дагобенская крестьянка Мария Скавронская.
Глаза красивой дамы с нетерпением обратились к двери. Толпа придворных раздвинулась, так что дама могла разглядеть две вновь появившихся фигурки.
— Славные у тебя детки, графинюшка! — обратилась она к стоявшей подле нее смущенной Марии Скавронской.
Несмотря на ласковое замечание полной дамы, Скавронская была очень взволнована. Вот-вот, казалось ей, придут сейчас за нею люди и, отняв от нее обоих мальчиков, прогонят ее из дворца и запрут в тюрьму. Поэтому-то она и переменилась в лице, когда полная дама похвалила ее деток, которых она сама едва узнавала теперь в двух богато и роскошно наряженных красавчиках.
В это время Мартын, растерявшийся было в первую минуту при виде такого блестящего общества, разом подтянулся.
«Не осрамиться бы теперь!» — мысленно произнес он, вспомнив о поклонах, которым учил его утром черномазый итальянец, и тут же решил воспользоваться его уроком. Он выпрямился, как стрела, потом изогнулся, точно желая переломиться надвое и что было сил подпрыгнул вперед.
Одна из близко стоявших дам пронзительно взвизгнула, так как Мартын, шлепнувшись во всю длину, растянулся плашмя на ее нарядном шлейфе… Шлейф трещал, грозя оторваться, а Мартын все запутывался и запутывался в нем среди целого облака кружев, лент и воланов.
Дама чуть не упала в обморок при виде того, как в разные стороны летели клочья ее кружев и лент… Двое придворных вельмож кинулись к ней на выручку и освободили ее наконец от барахтавшегося на подоле ее платья мужичка-графа.
Почувствовав себя на свободе, Мартын, нимало не сконфуженный своей первой неудачей, быстро оглянулся кругом и вдруг громко, радостно крикнул:
— Гляди-ка, Ваня! Вон стоит наша матушка!
И, со всех ног кинувшись к Скавронской (которую он только теперь узнал), он повис у нее на шее.
— Я узнал тебя! Я узнал тебя! — кричал он, оглушая всех близ стоявших своим звонким, сильным голосом. — Я сразу тебя узнал, матушка, несмотря на то, что ты в этом богатом наряде очень изменилась с тех пор, как я пас свиней в Дагобене!
— Тише! Тише, сынок! — прошептала в испуге Скавронская, услышав насмешливый шепот за своими плечами.
— Зачем тише? Почему тише? — ничуть не понижая своего голоса, прокричал Мартын. — Разве тут есть что-нибудь дурное, что я был свинопасом и кормил тебя с братом после того, как от нас увезли отца?
— Тут нет ничего дурного, малютка! — послышался ласковый голос полной дамы. — И только делает тебе честь, что ты своим трудом помогал твоим близким. Молодец!.. Когда императрица узнает об этом, она наградит тебя…
— Ах, нет! — искренно вырвалось из груди мальчика.
— Как нет? — нахмурив свои темные брови, спросила полная дама.
— Да за что же меня награждать? — ответил Мартын. — Я люблю матушку и Ваню и работал на них, потому что кто же прокормил бы их без меня? Значит, награждать меня не за что…
— Милый графчик, — сказала полная дама, — государыня настолько добра, что всегда награждает добрых, хороших людей.
— О, она вовсе не добрая! — вскричал Мартын с невольной горячностью. — Совсем она не добрая, а жестокая…
При этих словах Мартына ужас выразился на лицах всех присутствующих в комнате.
И не успел он докончить своей фразы, как вокруг воцарилась полная тишина… Замолкли нарядные дамы, замолкли вельможи, остановились, словно замерли на месте, лакеи, то и дело сновавшие позади гостей.
Мария Скавронская, бледная как смерть, бросилась к сыну, как бы заслоняя его от готового обрушиться удара.
И только один человек в этом, наполненном гостями, зале остался невозмутим. Красивая полная дама сохранила свою спокойную позу. Ее кроткое милое лицо казалось снисходительным по-прежнему. Глядя с улыбкой в юное энергичное личико Мартына, она спросила:
— Почему же ты находишь государыню недоброй? На каком основании ты называешь ее жестокой? Чем заслужила твое неудовольствие царица?
На одну минуту оживленное лицо Мартына приняло грустное, мрачное выражение.
— Царица велела увезти от нас нашего батюшку, разлучила его с нами, — произнес он печальным голосом, — хотя батюшка ни в чем не провинился… А разве она поступила бы так, если бы была добрая?
Лицо полной дамы нахмурилось. Долгим серьезным взглядом она посмотрела на стоявшего перед нею мальчика и задумчиво произнесла:
— Прежде чем осуждать кого-нибудь, мой милый, надо хорошенько узнать его… А ты ведь никогда и не видел еще государыни?
— Никогда не видел! — чистосердечно сознался Мартын.
— Ну вот, когда увидишь ее, то поймешь, что она далеко не такая злая, как ты о ней думаешь.
И, сказав это, она подала знак рукою.
В тот же миг из толпы придворных словно вынырнул высокий, видный вельможа с золотым жезлом в руках. Он ударил три раза об пол своею палицей и провозгласил на всю горницу:
— Кушать подано! По приглашению ее величества, государыни императрицы, приглашаю всех сесть за стол!
Нарядные барыни, с их не менее нарядными кавалерами встали в пары. Блестящий вельможа подошел к полной даме, и она об руку с ним двинулась к длинному столу, убранному с такой невиданной роскошью, что у Мартына и Вани голова пошла кругом.
Обоих маленьких графчиков посадили рядом, а по обе стороны от них поместились двое очень важных на вид сановников. Мария Скавронская очутилась далеко от своих сыновей, окруженная блестящей толпою придворных красавиц. Прямо против Мартына поместилась темноглазая дама, с которою он только что разговаривал перед обедом, а рядом с ней — красивая нарядная девушка, которую Мартын с Ваней не заметили в первую минуту появления их здесь.
Важный полный сановник, которого лакеи называли «его превосходительством, господином обергофмейстером двора», снова ударил своим жезлом об пол, и лакеи стали обносить обедавших различного рода кушаньями. В первую очередь подали всевозможные пироги и караваи. Нарядные кавалеры и дамы осторожно накладывали себе на тарелки дымящийся курник, расстегаи с дичью, подовые лепешки с начинкою и самым изящным образом, при помощи ножа и вилки, разрезали их и осторожно отправляли в рот. Каково же было их удивление, когда дошла очередь до Мартына и тот, нисколько не стесняясь, схватил с блюда прямо руками огромный кусок жирного пирога с начинкой и тяжело плюхнул его себе на тарелку, потом снова запустил руку в оставшиеся на блюде пироги, стащил другой кусок на тарелку к брату!
— Кушай, Ванюша! А то, пожалуй, отнимут! — произнес он, угощая самым радушным образом своего брата и тут же стал поспешно уписывать за обе щеки очевидно пришедшееся ему по вкусу кушанье.
Сдержанный шепот и смех послышался кругом. Дамы закрылись салфетками, чтобы не было видно их смеющихся лиц. Но, нимало не смущаясь, Мартын продолжал есть, обеими руками хватая кушанье с тарелки, роняя жирные куски начинки и на свой нарядный камзол, и на роскошный кафтан рядом сидевшего с ним вельможи. При этом он так громко чавкал, причмокивая губами и прищелкивая языком от удовольствия, что заглушал разраставшийся с каждой минутой смех присутствующих. Изредка он обращался к брату с одной и той же фразой:
— Ешь, Ванюша! Ешь, не зевай!.. Ведь не часто попадают такие куски в желудок.
Наконец добрая половина пирога была съедена. Тогда, не смущаясь смехом окружающих, становившимся с каждой минутой все громче и слышнее, Мартын схватил с тарелки перепачканными в жиру пальцами остатки пирога и набил им оба кармана своего роскошного камзола.
— Это я оставлю на ужин. Ведь после такого обеда нам, наверное, ничего больше не дадут, — произнес он с самым довольным видом.
Здесь уже долго сдерживаемый смех присутствующих прорвался и перешел в открытый хохот. Смеялись нарядные дамы, смеялись пышно одетые степенные вельможи, смеялись лакеи…
Но громче, неистовее всех хохотала веселая, красивая девушка с чудными, как васильки, синими глазами. Ее густые белокурые локоны так и прыгали от смеха вокруг дышащего весельем раскрасневшегося личика.
Мартын услышал этот веселый, отнюдь не насмешливый, хохот, быстро взглянул в сторону смеющейся девушки и крикнул тем веселым криком, которым раньше сзывал свое стадо свиней в Дагобене:
— Ба! Лиза! Здравствуй, Лиза! Я тебя сразу узнал… Ты ведь та самая Лиза, которая обещала сказать царице, что разбила зеркало. Да?
И, недолго думая, он, быстро вскочивши на стул, перекинулся через стол, отделявший его от смеющейся красавицы, и, наскоро обтерев запачканные жиром пальцы о грудь своего шитого золотом бархатного камзола, протянул руку девушке.
От этого движения огромный кувшин с вином, стоявший по соседству с прибором Мартына, упал на скатерть, и вино, заключенное в нем, полилось по столу янтарной струей.
— Мартын! Что ты наделал! — в испуге зашептал Ваня, силясь посадить брата на место. — Сиди же ты смирно…
— Отстань, пожалуйста! — отвечал тот, досадливо отмахнувшись рукою. Желая оттолкнуть брата, Мартын задел сидевшего с ним рядом вельможу, зацепив рукою за волосы белого парика, который этот вельможа, как все важные сановники того времени, носил постоянно на голове. В одну секунду на грязном пальце мальчика повис надушенный изящный парик старого вельможи, а сам вельможа очутился перед блестящим обществом с совершенно голою и гладкою, как мяч, головою.
— Вот тебе раз! — произнес Мартын протяжно и со сконфуженным видом занял свое прежнее место. — Ей-богу же, сударь, не извольте гневаться… я не хотел вас обидеть! Впрочем, я сейчас все сам исправлю, — и, повернувшись к своему соседу, он в одно мгновение нахлобучил ему на голову парик по самые брови…
Но — о ужас! — парик очутился на голове вельможи задом наперед, так что его длинная косичка пришлась к самому носу старика и заболталась потешным хвостиком между двух раскрасневшихся щек рассерженного сановника.
Смех за столом усилился. Красавица-девушка упала прямо на стол своей золотистой головкой и громко хохотала, глядя на эту сцену.
Неизвестно, чем бы окончилось все, если бы внимание присутствовавших не было отвлечено новым неожиданным происшествием.
В то время как лакеи обносили обедавших второю очередью, состоящею из жареных лебедей и прочей птицы, перед блестящим, залитым в золото обер-гофмейстером появился трепещущий от страха старый камердинер.
— Где же любимое блюдо ее величества? — грозно насупившись, спросил гофмейстер старика, постукивая об пол своим гофмаршальским жезлом.
— Ваше сиятельство… виноват… случилось несчастье, ваше сиятельство… Я уронил блюдо с кушаньем! Простите, ваше сиятельство, виноват, — ни жив ни мертв лепетал камердинер, едва держась на ногах и трясясь всем телом.
— Что! Это еще что за выдумка! Уронил блюдо! Любимое кушанье государыни! — сурово произнес гофмейстер. — Это непростительная оплошность с твоей стороны. Это целое преступление! И ты будешь строго наказан за него. Знай, что тебя завтра же отрешат от должности, и тогда ты поймешь, что значит небрежно обращаться с кушаньями, изготовленными для ее императорского величества!
И сказав это тихим, но строгим голосом, гофмейстер отвернулся.
Несчастный камердинер затрясся всем телом. Он хотел просить о помиловании, но язык не повиновался ему, губы тряслись, как в лихорадке.
А кругом раздавалась веселая болтовня, звенел смех, сыпались шутки. Никто, казалось, не обращал внимания на эту сцену. Но это только так казалось.
Вдруг Мартын вскочил со своего места, обежал стол и, очутившись лицом к лицу с гофмейстером и несчастным камердинером, заговорил взволнованно и громко:
— Он не виноват! Ей-ей же, не виноват нисколько!.. Милостивый господин, выслушайте меня!.. В горнице мы с братом увидели черта. Ну, как есть черта, только что без рогов и без хвоста, и кинулись бежать от него. Черт же дал мне хорошего тумака… ну, и известное дело, напугал меня до полусмерти. Мы тогда подрали вон из горницы, а тут, как на грех, на пороге встретился этот, — и Мартын бесцеремонно ткнул пальцем в грудь несчастного камердинера, — с блюдом… ну, и того… Блюдо-то кувырком… на пол… плюх! И кушанье тоже… Пар только валит… Мы с Ваней не дураки тоже, вкус понимаем, и того… пообчистили малость. Уж больно вкусно было!.. Хвать да хвать кусок за куском, глядь, ничего и не осталось… Все здорово обчисти ли… а как — и не заметили даже… Виноват-то, значит, я, а он, слуга то есть, нисколько… Уж если кого наказывать, то меня наказывайте, сударь, а его помилуйте… Я его толкнул, блюдо из рук выбил и съел кушанье… потому не пропадать же ему в самом деле?!.
Лицо Мартына приняло такое сконфуженное и простодушное выражение, что нельзя было не рассмеяться, глядя на него.
Полная темноглазая дама, с любопытством следившая за всей этой сценой, весело рассмеялась. Следом за нею рассмеялись и все присутствующие. Особенно звенел серебристым колокольчиком голосок красавицы-девушки, назвавшей себя Лизой.
И сам Мартын весело расхохотался. Ему живо представилась та минута, когда они лежали с братом на полу возле дымящегося кушанья и, точно собачки, уплетали его за обе щеки, так, прямо с полу.
— А царицу вы таки оставили без жаркого? — произнесла полная дама, все еще не переставая смеяться.
— Не мы, а я один, так как только я виноват в этом! — вскричал Мартын, смело поблескивая своими красивыми глазами. — Ей-богу же, я один… Пускай так и передадут царице… У вас доброе, хорошее лицо, сударыня, — неожиданно произнес он, обращаясь к полной темноглазой даме, — и, верно, сердце у вас доброе. Попросите же государыню за несчастного слугу, чтобы она его не наказывала. Пусть меня одного накажут… Я один во всем виноват… А брат Ваня тоже нисколько не виноват! Он был со мною только, а блюдо не толкал… Ей-богу! Попросите за бедного слугу, сударыня!
— А ты думаешь, что недобрая царица простит его? — спросила, пристально глядя в лицо мальчика темноглазая женщина, и чуть-чуть улыбнулась.
— Мне кажется, что… что она простит, — отвечал Мартын, задумавшись на минуту. — Неужто она такая сердитая и строгая? — произнес он серьезным и недетским тоном. — Может быть, у этого человека есть дети, и царица, наверное, не захочет погубить несчастных детей бедного слуги, который опрокинул блюдо не по своей вине?
И умные черные глазки мальчика впились в лицо полной темноглазой женщины.
— Ты прав, мой мальчик! — произнесла та ласковым, кротким голосом. — Царица действительно добрая, и она докажет тебе это.
И, обратившись к камердинеру, она добавила громко:
— Будь спокоен, старина, я прощаю тебя.
Камердинер выпрямился, словно вырос, и, в одну минуту очутившись у ног темноглазой женщины, произнес, рыдая:
— Ваше императорское величество! Сохранит вас Господь! Подай вам за вашу доброту, матушка-государыня! Награди вас Бог, царица!
Мартын вздрогнул, в свою очередь насторожился и во все глаза уставился на красивую даму, находившуюся в двух шагах перед ним.
И вдруг по лицу его пробежала нерешительная, растерянная улыбка.
— Значит, вы и есть царица, сударыня? — прошептал он, растерявшись от неожиданности.
— Да, та недобрая царица, которая взяла от вас отца, мои милые дети, и которая возвратит вам его снова! — произнес в ответ милый, ласковый голос.
— Что? — воскликнул Мартын не своим голосом. — Значит, наш батюшка жив! Значит, не погубили его?!
Вместо ответа полная дама громко ударила в ладоши и, обращаясь к подбежавшему лакею, сказала:
— Пригласите сюда графа Карла Скавронского.
Лакей низко поклонился и направился в другую комнату. Спустя несколько минут двери широко распахнулись, и высокий человек в богатом, расшитом золотом камзоле вошел скорой походкой в залу.
— Батюшка! — вскричал Мартын, пристально взглянув на вошедшего, и со всех ног кинулся ему навстречу.
— Дети мои дорогие, жена! Вы здесь! О, как я счастлив! — воскликнул высокий человек.
— Карл, муж мой!.. — послышался отчаянный возглас Марии Скавронской. И в ту же минуту Карл Скавронский прижал к груди жену и обоих сыновей, бросившихся в его объятья.
Восклицания, слезы, радостные крики, поцелуи — все смешалось, слилось в один сплошной радостный гул.
Со слезами на глазах следили присутствующие за этой трогательной сценой встречи отца со своей семьей после долгой разлуки.
Сама государыня встала из-за стола и, взволнованная, смотрела то на своего брата Карла, то на племянников, повисших на шее отца.
Когда первый порыв радости прошел, Мартын, еще раз поцеловав отца, со счастливым, сияющим лицом подошел к государыне.
— Я ошибся, — произнес он тихо и сконфуженно. — Не сердись на меня, милая, добрая царица. Ты добрее, нежели я ожидал. Теперь я знаю: ты взяла от нас батюшку, бедного, усталого, измученного от работы, с тем чтобы вернуть его нам знатным и богатым. Ты — добрая государыня, и мне очень жаль, что я о тебе раньше думал совсем иначе.
И, прежде чем кто-либо смог остановить Мартына, он быстро обнял обеими руками за шею императрицу Екатерину Алексеевну и звонко поцеловал ее в обе щеки, заставив всех присутствующих ахнуть от смущения.
Эта неожиданная ласка тронула государыню, как и все поведение смелого, славного мальчика. Никто еще не осмеливался говорить так с нею — могущественной русской императрицей. Ей только льстили и угождали кругом. Поэтому искреннее, бескорыстное обращение маленького племянника крайне растрогало ее.
— Брат Карл! У тебя славные дети, — сказала она, ласково кивая осчастливленному Скавронскому.
Тот только низко поклонился своей благодетельнице.
— А меня ты не хочешь так поцеловать, как матушку-царицу? — неожиданно раздался смеющийся голос за плечами Мартына.
Тот живо обернулся. Перед ним стояла красавица-девушка, которая назвала себя Лизой.
— Охотно, если ты скажешь, кто ты? — спокойно отвечал Мартын, во все глаза глядя на нее.
— Я принцесса Елизавета Петровна, дочь царицы и твоя двоюродная сестра, — произнесла улыбкой девушка.
— Как, двоюродная сестрица?! — воскликнул с удивлением Мартын.
— Очень просто, — весело ответила принцесса, — ведь твой отец приходится родным братом моей матушке, государыне-императрице Екатерине Алексеевне. Я, значит, его племянница и твоя двоюродная сестра. Государыня потому и велела привезти вашего отца и вас сюда и сделала вас всех графами, что вы наши близкие родственники.
Мартын постоял несколько минут в недоумении, засунув палец в рот, потом спросил, недоверчиво скосив один глаз:
— А это все правда? Ты не насмехаешься над нами?
— Конечно, правда, — подтвердила принцесса, — и отныне вы все будете жить здесь, в Петербурге, и я буду часто-часто с вами встречаться. Государыня уже велела нанять для вас учителей, которые будут учить вас, потому что графы Скавронские должны быть образованными и умными людьми. Понимаешь?
— Как не понять! Все понимаю! — ответил Мартын. — А только как-то странно все это: неделю тому назад я свиней пас, а теперь вдруг в графы попал, да еще в родственники самой государыни…
— Так велела царица, — улыбаясь ответила принцесса, — и так как мы теперь родственники, то я охотно поцелую моего маленького двоюродного брата!
И, говоря это, она крепко обняла Мартына.
— Надеюсь, что ты не сожалеешь, что у тебя теперь двоюродная сестрица? — заметила она вслед за тем.
— Нет! Нет! Я так рад, так рад, что ты моя двоюродная сестрица, что и сказать не умею! — закричал весело мальчик. — Ты очень, очень красивая! И к тому же такая добрая…
— Если ты находишь, что я такая добрая, то скажи какую-нибудь просьбу, которую я могла бы исполнить для тебя, — ответила смеясь принцесса. — Может быть, мне удастся тогда и на самом деле доказать, что я добрая…
Мартын задумался.
— А вот, — сказал он вдруг, — раз ты такая добрая, то попроси императрицу, чтоб она сделала еще одно хорошее дело и потребовала бы сюда к нам Пулю… тогда я буду уже совсем счастлив…
— Кто эта Пуля? Вероятно, это маленькая девочка, с которой ты играл в деревне? — поинтересовалась принцесса.
— О нет, совсем не девочка. Пуля — это свинья, самая красивая свинья, которую мне приходилось пасти в Дагобене! Ах, какая она была красавица, если бы вы знали! — поблескивая глазами и обводя ими круг присутствующих, восторженно проговорил мальчик. — Если б я мог, я бы перетащил ее сюда из Дагобена… Но этого нельзя… Пуля — чужая свинья… помещичья…
— А мы ее все-таки перетащим… — весело отозвалась императрица, которая слышала весь этот разговор. — Ты славный мальчуган, и я бы хотела порадовать тебя чем-нибудь.
— О, я и так счастлив бесконечно!.. Ты, государыня, вернула нам батюшку. Дай бог тебе счастья за это!
И Мартын вперил благодарный взгляд в лицо Екатерины.
— Ну, а Пулю мы все-таки купим у твоего помещика, — с ласковой улыбкой произнесла императрица.
— А ежели он не согласится?..
— Согласится… — уверенно ответила императрица. — Согласится, если мы скажем ему, что так желает сама государыня.
И она снова обняла и поцеловала сияющего от счастья Мартына.
Прошла неделя, другая, третья.
Мартын и Ваня переселились в дом, подаренный их родителям императрицей, недалеко от дворца, на берегу Невы.
В этом доме началось образование и воспитание маленьких графов. Там к ним стали приходить учителя, которые учили их всему тому, что требовалось знать детям важнейших сановников. Одновременно с этим обоих мальчиков записали в полк, как это делалось в те далекие времена.
Мартын и Ваня учились усердно, прилежно, особенно Мартын, оказавшийся очень способным к науке. Сама государыня часто приезжала справляться об успехах племянников. Нередко посещала своих двоюродных братьев и принцесса Елизавета.
А годы шли… Оба мальчика подрастали и постепенно превращались во взрослых людей. Из Мартына вышел, согласно желанию его тетки-государыни, видный сановник, генерал-аншеф и гофмейстер двора. Но императрицы Екатерины уже не было в живых в то время.
Государыня умерла, но чувство любви и благодарности к ней осталось навеки в сердце молодого графа Мартына Скавронского. Он постоянно вспоминал свою благодетельницу, носил на груди ее портрет и часто рассказывал о том, как великодушная и добрая государыня осчастливила бедную крестьянскую семью своих родственников.